Доктор Андрей Курпатов

Машина мышления. Заставь себя думать. В 2 томах

Моим замечательным сотрудникам

Лаборатории нейронаук

и поведения человека

книга для интеллектуального меньшинства

абсолютно не рекомендована тем, кто готов по любому поводу оскорбиться

Книга первая

Предисловие

«Хорошо физикам, — не без сарказма замечает выдающийся исследователь разума Майкл Газзанига, незаслуженно обойдённый вниманием Нобелевского комитета, — прохожие, по крайней мере, не ведут себя так, будто бы разобрались в теории струн».

И в самом деле, мы же обладаем психикой, так что логично предположить, что разбираемся в психологии — мы же ею пользуемся, в конце концов! А ещё мы всё время о чём-то думаем, и, согласитесь, глупо звучало бы утверждение, что мы не умеем этого делать.

Но я всё-таки решусь на эту глупость.

Любой мало-мальски компетентный специалист в области психологии скажет вам, что психология — это тёмный лес. Мышление же, если относиться к нему серьёзно и с должным почтением, — и вовсе затерянный мир, специалистов по которому не найти.

Да, есть философы, которые пытаются о нём думать, а есть, например, нейрофизиологи, которые пытаются разглядеть его в мозге. Но пока две части этого недостроенного моста лишь беспомощно тянутся друг к другу, нависая над тёмной бездной мышления.

Хотел бы я сказать, что наука уже разобралась с этой проблемой и нам осталось лишь прильнуть к этому прекрасному источнику знаний о мышлении. Но наукообразное описание феномена, а такие и правда встречаются, ещё не есть его научное понимание. Отнюдь.

Если наука не даёт нам конкретных инструментов работы с исследуемым феноменом (а в случае мышления это именно так), то пока это ещё не наука, а в лучшем случае первый, как говорят в таких случаях, подход к снаряду.

Да, психологи завидуют физикам, которым определённо легче рассказывать о своих открытиях, даже если они жалуются, что законы квантовой механики или, например, туже теорию струн трудно объяснить.

Проблема учёного, занимающегося вопросами мозга, психики и мышления, в том, что эти феномены кажутся нам понятными. Мозг мы считаем своим органом, наши переживания — психикой, а в своих интеллектуальных способностях и вовсе никто не сомневается, включая олигофренов и тех, у кого Альцгеймер.

Однако же правда в том, что это не у нас есть мозг, а мы есть у своего мозга. Психика — это не психические переживания, а работа нейронных сетей, которая лишь «звучит» для нас какими-то чувствами и эмоциями. Что же до мышления, то это, судя по всему, и вовсе процесс, от нас почти не зависящий.

Всё это трудно принять и, честно говоря, просто вообразить. Ну как так — я есть у своего мозга? Понятно, что, может быть, где-то мною эмоции управляют, но не разум. Однако же думаю я сам, «своей головой».

Да, практически всё, что науке достоверно известно о мозге, психике и мышлении, по сути контринтуитивно — то есть, если вам что-то кажется, будьте уверены, что реальность точно не такова.

В «Красной таблетке» я уже приводил эту цитату великого физика Нильса Бора: «Если вы не пришли в ужас, изучая квантовую механику, вы ничего в ней не поняли». И всё дело как раз в этой самой контринтуитивности.

Квантовую реальность можно «рассчитать», но её невозможно представить, вообразить — получаются бессмысленные парадоксы, хорошо известные широкой публике благодаря, например, хрестоматийному коту Шрёдингера.

С мозгом, психикой и мышлением то же самое. Мы можем разложить их на тысячи кусочков, рассмотреть каждый из них в отдельности, но понять, как элементы этого пазла складываются воедино и умудряются так слаженно работать, создавая нас, наши переживания и мысли, — это дело, как кажется, почти гиблое.

Но мы не будем сдаваться, мы попробуем…

Эта книга, по задумке, должна решить несколько задач.

Во-первых, я собираюсь рассказать о том, как наш мозг создаёт нашу с вами психическую деятельность. Мы обсудим, как он думает в нас, создавая при этом нас самих и наше сознание.

Понимаю, насколько трудно принять тот факт, что мы являемся лишь продуктом работы нервных клеток, а эта их работа не зависит ни от наших представлений о самих себе, ни от нашего сознания. Но надеюсь, что эта книга рассеет всякие сомнения на этот счёт, если они у кого-то ещё есть.

Во-вторых, мы обсудим принципы, которые позволяют описать то, как наш мозг собирает интеллектуальные объекты, — то есть то, что является образами и мыслями. Мы также посмотрим, как знание этих принципов помогает работать с инструментом мышления «факт-карты».

Современная компьютерная наука черпает вдохновение в нейрофизиологии и нейробиологии: создавая искусственный интеллект, мы подсматриваем за тем, как работает интеллект естественный, чтобы затем воспроизвести эти же принципы преобразования информации на железе.

Затем, получив искусственный аналог интеллекта, мы получаем возможность проверить, насколько были верны наши предположения о механизмах работы мозга. Тут нам в самом деле открываются огромные исследовательские перспективы, которые мы и обсудим.

В-третьих, мы узнаем о трёх парах «зеркал» в нашем мозге, о том механизме, благодаря которому «разговор» в нашей голове, эта бесконечная работа мысли, никогда не заканчивается.

Александр Сергеевич Пушкин говорил, как известно: «На свете счастья нет, но есть покой и воля!» Однако же нам предстоит поправить великого поэта: по поводу «счастья» — не знаю, даже как психотерапевт не могу сказать однозначно, это вопрос весьма субъективный, но вот «покой и воля» — это точно не то, на что мы можем рассчитывать.

В-четвертых, мы разберём ещё один, совершенно новый инструмент мышления — «распаковка смысла», — направленный на улучшение коммуникации, трансляции смыслов, которыми мы обмениваемся в рамках своего общения.

«Факт-карты» — инструмент, который помогает нам выйти из тупика, найти возможности решения задачи. Инструмент мышления «векторное кольцо», основанный на трёх способах сборки интеллектуальных объектов, позволяет нам увидеть ситуацию (пространство знаний) во всём объёме и полноте её внутренних взаимосвязей.

Инструмент «Распаковка смысла» позволяет нам понять, что сообщает нам другой человек (автор, проект, произведение искусства), даже если он сам не в полной мере осознаёт суть и смысл своего сообщения.

Так выглядит краткий план. Два первых пункта мы обсудим в рамках первой части книги, а два вторых — уже, соответственно, во втором её томе.

Да, к сожалению, я не уместился в привычный формат. Когда я брался за эту работу, я не до конца осознавал, насколько сложными и трудноизъяснимыми окажутся поставленные в ней вопросы.

В этом есть, конечно, определённая ирония — то, что, как кажется, ты можешь высказать буквально в двух словах, при появлении другого сознания, которому ты пытаешься соответствующий смысл сообщить, превращается в бесконечное и весьма рискованное жонглирование образами и метафорами.

Впрочем, именно об этом и сама эта книга — о производстве и трансляции смыслов. Поэтому, сколь бы объёмной она ни вышла, я очень надеюсь, что она всё-таки покажется вам достаточно интересной и послужит хорошим практическим пособием в освоении инструментов мышления.

Надеюсь также, что сама работа с содержанием этой книги станет для вас неплохой практикой мышления. Ведь, как я уже сказал, заложенные в ней смыслы контринтуитивны и потому головоломны. Но именно так всегда и сообщает о себе всё по-настоящему новое и интересное.

Что ж, приступим к делу. Я приглашаю вас в путешествие, где само обсуждение механизмов мышления должно, на что я надеюсь, стать его практикой.

Вместо введения: даймон Сократа

Кто хочет сдвинуть мир, пусть сдвинет себя.

Сократ

Погожий весенний день. 399 год до нашей эры, древние Афины.

Величественный Парфенон, ещё совсем недавно отстроенный Фидием, сияет множеством ярких цветов на вершине Акрополя.

Под скалистыми стенами священной горы раскинулась огромная площадь — агора, что по-гречески значит «собирать», «созывать».

Здесь проходит вся городская жизнь — светская, торговая, общественная, политическая: лавки, таверны, святилища, театральные подмостки, площадки для атлетических соревнований, места для интеллектуальных баталий…

Здесь же, в небольшом амфитеатре, расположен и демократический суд Афин.

Пять сотен человек, избранные на сегодня судьями, занимают свои места на каменных скамьях. Им предстоит выслушать обвинения и судить величайшего философа всех времён — Сократа.

Впрочем, кем для этих судей является Сократ? Просто семидесятилетний старик, о котором чего только не говорили…

Жизнь Сократа

По слухам, Дельфийский оракул назвал Сократа «мудрейшим из людей», но происхождения тот был вполне обычного — младший сын скульптора и повитухи, не получивший наследства и определённый в фармаки.

В архаичные времена, чтобы спасти город от эпидемии, голода или другой напасти, фармаков приносили в жертву богам. Теперь же это условная роль «жреца здравия афинского государства без содержания».

И хотя всю свою жизнь он как никто другой служил здравию афинского государства, именно сегодня в изначальном определении юного Сократа в фармаки видится что-то пророческое… Но пока подождём с этим.

Жизнь Сократа внешне ничем особенно не примечательна. Он был женат на Ксантиппе, которая славилась дурным характером, и имел от неё нескольких сыновей.

Впрочем, его истинными сыновьями были его ученики — целая плеяда философов, имена которых мы теперь знаем наизусть — Платон (учитель Аристотеля), Антисфен (наставник Диогена), Федон, Критон, — череда мудрецов, наследовавших Сократу на протяжении двух с лишним тысяч лет.

Когда-то Сократ прославился своими подвигами как воин, сражаясь под Потидеей, при Делии и Амфиполе. Ходили легенды, как в одном из боёв он в одиночку разбил неприятельскую фалангу и спас от верной гибели своего раненого ученика — полководца Алкивиада.

В мирное время, впрочем, Сократ никогда не покидал Афин. Его основным занятием были беседы с горожанами — он вёл с ними разговоры об образе жизни, о верованиях, о справедливости и благе, о последствиях принятых решений…

Сократ учил думать, мыслить, рефлексировать — «заботиться о себе», «познавая самого себя».

Да, Сократ был остёр на язык, особенно если дело касалось человеческой глупости. Так что, конечно, не все афиняне были благосклонны к Сократу.

Например, драматург Аристофан написал пьесу «Облака», в которой из ревности вывел Сократа главным отрицательным персонажем.

Аристофан распекал Сократа за софистику (хотя софистом тот никогда не был) и обвинял его в тлетворном влиянии наумы молодых людей, которые решаются думать тогда, когда им следует просто слушаться.

Пьеса, поставленная ещё за четверть века до описываемых событий, поначалу не имела зрительского успеха, но Аристофан очень ею гордился. И неудивительно, ведь в ней содержался настоящий политический жест!

Именно в «Облаках» впервые был выведен тот негативный публичный образ Сократа — лжеца и самодура, растлителя и пустобрёха, — который теперь, на предстоящем сегодня суде, и в самом деле вменяется философу в вину.

Народная любовь, как известно, переменчива, но лучшие люди Афин всегда ценили философа. Так, например, Сократ был близким другом великого Перикла — одного из отцов-основателей афинской демократии, полководца и государственного деятеля.

В своё время именно стараниями Перикла Афины получили свой флот, победили Спарту в Пелопонесской войне, а Акрополь обрёл тот свой величественный вид, который все мы так хорошо знаем.

Сократ не предавал своих друзей — ни в их славные годы, ни во времена жестоких гонений. Когда Перикл и его жена Аспасия попали в немилость у афинян, Сократ смело и решительно защищал их на суде.

Философ не был ярым поборником демократии — он считал, что полисом должны управлять мудрые и достойные люди, а не жребий.

Но когда в Афинах воцарилась диктатура Тридцати тиранов, Сократ не поддержал её и отказался выполнять преступные приказы.

Вообще-то такое поведение каралось смертью… Но тираны не решились казнить Сократа и позволили мудрецу жить так, как он пожелает.

Мы же возвращаемся в 399 год прошлой эры. Сейчас судьбу Сократа будут решать не просвещённые тираны, а простые афиняне, выполняя тем самым свой «гражданский долг».

Обвинения против Сократа выдвинуты оратором Ликоном, зарабатывавшим составлением речей для своих заказчиков, а также владельцем кожевенных мастерских и влиятельным функционером демократической партии — Анитом.

Третий обвинитель — Мелет, молодой и честолюбивый, но весьма посредственный трагический поэт, чьё имя давно бы забылось, если бы не участие Мелета в процессе над Сократом.

Эта троица и сформулировала, как говорят в таких случаях, «запрос определённых слоёв общества»: Сократ обвинялся в том, что не признаёт афинских богов и вводит других, новых, а также ему вменялось «развращение молодёжи».

По поводу последнего пункта нужно сразу оговориться, дабы избежать кривотолков, связанных с современным пониманием «развращения молодёжи», — речь шла о ментальном, так сказать, «развращении», а не о половом.

Сократ и в самом деле учил молодых людей мыслить критически и подвергать сомнению всякое утверждение, пока оно не разъяснено и не доказано.

Впрочем, сегодня его будут судить «простые люди» — в подавляющем своём большинстве неграмотные, религиозные, не слишком искушённые в политике, — простые афиняне, которым волею жребия предстоит принять это поистине историческое решение.

Так что «интеллектуальный разврат» отошёл в обличительных речах обвинителей на второй план. Они сконцентрировались на введении Сократом «новых богов».

Что же это были за «новые боги», о которых вроде как говорил Сократ?

Честно говоря, про отрицание афинских богов обвинители бессовестно лгали. Сократ относился к традиционным божествам с должным почтением, чему нашлась масса свидетелей.

Но он и в самом деле говорил о некоем своём собственном божестве — «гении», «даймоне», который являлся ему в виде внутреннего предощущения, голоса — как знамение, нисходящее свыше.

«Началось это у меня с детства, — говорит Сократ, — вдруг какой-то голос, который всякий раз отклоняет меня от того, что я бываю намерен делать, а склонять меня к чему-то никогда не склоняет».

Сократ всегда следовал этому своему «внутреннему голосу».

Например, один из его учеников, Аристипп, сам став учителем, получал за свою работу немалые деньги. Разбогатев, он решил, что было бы справедливо отдавать часть заработанных средств Сократу.

Сократ же никогда не брал денег со своих учеников и, вообще говоря, был очень беден. Так что и от финансовой помощи Аристиппа он тоже отказался, сославшись на того самого даймона.

Часто Сократ упоминал даймона, когда пытался предупредить своих друзей от совершения ими каких-то необдуманных поступков или просто от рискованных затей.

Далеко не всегда они прислушивались к мудрецу, и в этих случаях неизменно происходило что-то трагическое — гибель, поражение, чьё-то предательство…

В Платоновском диалоге «Феаг» Сократ называет даймона своим опекуном и добавляет, что защита даймона распространяется и на тех людей, с кем философ постоянно общается.

То есть даймон Сократа оберегал не только его самого, но и тех, о ком думал и заботился сам Сократ.

Конечно, Сократ — фигура в чём-то мифологическая. Поэтому мы не можем утверждать что-либо наверняка. Но давайте взглянем на то, что очевидцы рассказывали о моментах его глубокой задумчивости — состояниях «одержимости» этим самым его «даймоном».

Вот, например, история, которую описывает Платон в своём знаменитом диалоге «Пир»:

«Как-то утром он о чем-то задумался и, погрузившись в свои мысли, застыл на месте, и, так как дело у него не шло на лад, он не прекращал своих поисков и всё стоял и стоял.

Наступил уже полдень, и люди, которым это бросалось в глаза, удивленно говорили друг другу, что Сократ с самого утра стоит на одном месте и о чём-то раздумывает.

Наконец, вечером, уже поужинав, некоторые ионийцы — дело было летом — вынесли свои подстилки на воздух, чтобы поспать в прохладе и заодно понаблюдать за Сократом, будет ли он стоять на том же месте и ночью.

И оказалось, что он простоял там до рассвета и до восхода солнца, а потом, помолившись солнцу, ушёл».

Свидетелем подобной глубокой задумчивости Сократа был, например, и Аристодем.

Как-то вместе они отправились на обед к общему товарищу — Агафону. Сократ же находился в какой-то рассеянности и по дороге куда-то пропал.

Аристодем с Агафоном, обнаружив пропажу Сократа, послали раба искать его. Тот нашёл философа безмолвно стоящим в сенях соседнего дома. Раб попытался позвать его, но Сократ не откликался.

«Такая уж была у него привычка, — пишет о Сократе Платон, — отойдёт куда-нибудь в сторону и станет там».

Все эти примеры напоминают множество знаменитых историй про рассеянность великих учёных — того же Альберта Эйнштейна, например, который мог выйти из дома и забыть, куда собирался. Или, придя домой, стоять у двери— в той самой «глубокой задумчивости».

Казусы с Эйнштейном случались даже после посещения уборной — великий учёный мог попросту забыть застегнуть ширинку на штанах. Впрочем, Эльза, зная все эти «повадки» своего кузена и мужа, неизменно приходила ему на помощь.

Если мы приглядимся чуть внимательнее, то заметим, что подобные интеллектуальные трансы — явление, по крайней мере в случае безусловно выдающихся личностей, абсолютно естественное, если не сказать — обычное.

Были свои «даймоны» и у «короля математиков» — Карла Фридриха Гаусса, у блистательного Германа фон Гельмгольца и у гениального Анри Пуанкаре.

Впрочем, у каждого они принимали свою форму — Пуанкаре, например, как, кстати, и Карл Маркс, часами ходил из одного угла своего кабинета в другой. Другие, напротив, замирали в почти летаргической задумчивости.

Но что же случилось с внутренним голосом Сократа в этот роковой для него день суда? Почему он не предупредил его о трагических последствиях? Почему не убедил Сократа изменить свою позицию? Почему не предложил покаяться?

«Со мной, мужи судьи, случилось что-то удивительное, — признался Сократ прямо на суде. — Тот вещий голос, который я слышал постоянно и который останавливал меня даже в самых неважных случаях, сегодня молчит во мне.

Он не остановил меня ни утром, когда я выходил из дому, ни в то время, когда я входил в суд, ни во время всей речи. Прежде, когда я что-нибудь говорил, мой гений частенько говорил мне остановиться, решить дело иначе.

Но в этот раз он молчит. Как это понимать? А вот я вам скажу: похоже, в самом деле, что всё это произошло к моему благу, а смерть — вовсе не то зло, которого мне следовало бы бояться».

Смерть Сократа

В афинском суде надлежало каяться и просить о снисхождении — таково было общее правило тогдашней юриспруденции. Но Сократ не только не просил своих судей о снисхождении, но и, наоборот, вёл себя вызывающе — всё говорил как есть, как думал, включая и правду о своих обвинителях.

Так что результат голосования по его делу был вполне закономерен: «виновен» 280 голосами против 221.

Далее Сократ должен был сам избрать себе наказание. Выбор был небольшим, но он был — или штраф, или изгнание из Афин, или смерть.

И Сократ выбрал… Как вы думаете, что именно? Бесплатный обед в пританее — в здании на городской площади, где за общественный счёт могли перекусить должностные лица и почётные граждане Афин.

Полез, как говорят в таких случаях, на рожон.

Забавно, не находите? Кого ещё по нынешним меркам можно было бы назвать почётным гражданином Афин, если не Сократа? То есть снова были правы и сам Сократ, и его даймон.

Но суд, оскорблённый этим предложением, как вы догадываетесь, постановил иначе: Сократ был приговорён к смертной казни — на сей раз 360 голосами против 141. Приговор окончательный, без права обжалования.

Правда в том, что Сократ мог вовсе не являться на суд — он не был арестован, и у него была возможность покинуть город заранее.

Кстати, именно на это изначально, как говорят, и рассчитывали его обвинители — беглый Сократ был бы для них куда большей победой, чем любой другой вариант.

Кроме того, и это логично, Сократ мог воспользоваться профессиональным защитником — в конце концов, можно было бы не унижаться самому, не оправдываться, а отдать это на откуп человеку, который зарабатывал этим на хлеб.

Но Сократ отказался и от этой помощи, и от помощи своих многочисленных и влиятельных друзей, которые были готовы на всё, лишь бы избавить Сократа от предстоящего ему унижения, а тем более — смерти.

Семье — Ксантиппе с детьми — Сократ строго-настрого наказал оставаться дома во время суда и ни при каких обстоятельствах не просить за него, тогда как крики женской мольбы и плач детей — это то, что всегда безотказно работало в афинском суде.

Наконец, Сократу совсем не стоило дергать кота за усы, требуя себе бесплатные обеды. Это по всем меркам было уже слишком. Причём ему настойчиво предлагался штраф, к тому же с возможностью постепенной его оплаты.

Но Сократ был непреклонен: бежать — значит признать вину, защищаться в суде — значит признать вину, просить о снисхождении — значит признать вину. А он был невиновен, потому что всё, в чём его обвиняли, служило людям и являлось благом.

Ученики и друзья Сократа были в отчаянии, их сердца разрывались от горя. Они приготовили план побега из тюрьмы и неделями уговаривали Сократа воспользоваться этим шансом. Но, разумеется, он отказался.

Сократ провёл в заточении месяц, ничуть не раскаявшись в своём решении. И когда афинский корабль, ходивший на остров Делос с дарами Аполлону, вернулся обратно, из-за чего смертные казни были временно отменены, спокойно и с достоинством принял цикуту, навсегда покинув этот мир. Думаю, что всё это звучит как-то странно. Ну правда, зачем человеку сознательно идти на смерть? Что за непреклонность и упрямство?!

Да и как вообще можно было довести этот суд, основанный на очевидном навете, до таких крайних последствий? Почему вообще Сократ так отстаивает своего «даймона» и так ему верит?

Притом что мы знаем: этот «даймон» наделе — даже не «голос» в его голове, а нечто «похожее на голос».

То есть это не какая-то болезненная слуховая галлюцинация. Да и вряд ли бы психическое расстройство предлагало Сократу правильные решения на протяжении всей его жизни до этого самого, рокового момента…

А смогли бы вы отказаться от решений такого голоса или предать его? Или просто допустить, что он лишь наваждение и глупость?

Сократ жил в мире, который нам своим нынешним — христианско-секулярным — умом не понять.

Это был мир, в котором богам приносились жертвы, где их присутствие ощущалось людьми физически — в дуновении ветра, в раскатах грома, в морских волнах. Афиняне жили среди своих богов.

Как в таком случае ещё было Сократу трактовать этот звучащий в нём голос его мысли?

Да, он назвал работу машины своего мышления «даймоном» — мудрым и божественным, каким, надо сказать, и стал для всей нашей будущей цивилизации гений Сократа.

Не удивляет меня и то, что голос его мышления замолчал перед судом.

К этому моменту уже все решения были приняты: каждое слово, каждый жест, каждый поступок, совершённый Сократом с момента его выхода на сцену афинского суда и до последнего глотка цикуты, был выверенным шагом в Вечность.

Сократ никогда не создавал текстов, он лишь общался с другими людьми. И мы знаем о нём именно от этих людей, для которых он стал героем, иконой и великой жертвой, и во многом именно благодаря своему поведению на суде и после него.

Умри Сократ тихой смертью обычного античного мыслителя, может быть, мы бы никогда и не узнали о его существовании, о той философии, которую он создал, о том философском методе, который он изобрёл.

Шок, ужас и трепет учеников, последователей, да и просто неравнодушных людей — всё это стало результатом работы величайшей машины мышления, заключённой в черепной коробке Сократа.

Это был последний, но мощнейший аккорд, благодаря которому его машина мышления сохранила себя в веках — в книгах, диалогах, сказаниях, в нашем с вами сегодняшнем разговоре.

Так молчал ли «даймон» Сократа в то судное утро, когда только отстроенный Фидием Парфенон сиял множеством ярких цветов на вершине Акрополя?

Нет, он не молчал. Он просто всё уже сказал…

Образ сократовского «даймона» хорош тем, что он схватывает главную особенность этих интеллектуальных трансов: человек, находящийся в подобном состоянии, как будто бы не принадлежит себе.

Он ощущает, что мысли завладевают им как бы извне, словно бы по воле какой-то могущественной силы — схватывают и держат его.

Как будто бы это не он думает, а что-то само собой думается в нём. Словно какая-то машина колотит деталями — там, внутри его черепной коробки.

Именно этой «машине» — машине нашего мышления — и посвящена книга, которую вы держите в руках. Мне очевидно, что эта машина есть у каждого из нас. Но умеем ли мы ею управлять?..

Обнаружить эту машину мышления в себе, понять, как она может разгоняться до скоростей, способных парализовать Сократа и Эйнштейна, и научиться управлять ею — вот наша задача.

Быть может, я нахожусь в плену искажённой реальности — всё-таки мышление о мышлении составляет важнейшую часть моей жизни, — но, думая о судьбе Сократа, я полностью уверен в том, что машина мышления — это лучшее, что есть в нас.

И уж точно — самое прекрасное, что в нас есть.

Глава первая

Нейрофизиология даймона

Наука строится из фактов,

как дом строится из кирпичей;

но сумма фактов не есть наука,

так же как груда кирпичей не есть ещё дом.

Анри Пуанкаре

В научной литературе известная всем нам «задумчивость» без конкретного, осознаваемого повода получила название «состояние блуждания».

«Блуждание» свойственно всем. Однако у мудрецов, оно, судя по всему, может быть доведено до какого-то чрезвычайного, крайнего предела.

Благодаря знаменитому исследованию психологов Мэтью Киллингсворта и Даниэля Гилберта мы знаем, что в среднем человек проводит в «блуждании», в этой специфической «задумчивости ни о чём», почти половину своей жизни^1.

Грубо говоря, мы постоянно как бы вываливаемся из реальности и «думаем о чём-то своём».

Причём происходит это спонтанно, непреднамеренно. Просто наш мозг решает, что ему надо о чём-то подумать — осмыслить, так сказать, полученную информацию или какой-то важный вопрос, — и мы погружаемся в своего рода прострацию.

Нам ведь только кажется, что мы постоянно чем-то сознательно заняты. Это иллюзия. На самом деле многие вещи мы делаем на автомате, автопилоте и просто по привычке, что не требует от нашего мозга большой сознательной вовлечённости и концентрации внимания.

Когда же ему не надо сосредотачиваться на внешних раздражителях и задачах, он позволяет себе подумать о наших внутренних проблемах.

Для этих целей он и включает «дефолт-систему мозга», описанную в 2001 году профессором Маркусом Рейчелом из Вашингтонского университета в Сент-Луисе^2.

Дефолт-система мозга включает в себя медиальную префронтальную кору, заднюю поясную кору, предклинье, угловую извилину теменной доли (рис. 1).

Рис. 1. Основные зоны коры головного мозга, входящие в его дефолт-систему.

Эта базовая нейронная сеть, как мы теперь знаем, эволюционно призвана, кроме прочего, отвечать за наши социальные связи. В книге «Чертоги разума» я как раз и рассказывал о том, как мы смогли приспособить этот, изначально «социальный», функционал нашей дефолт-системы к решению разнообразных жизненных и даже глубоко абстрактных, научных задач.

Здесь же мы поговорим о том, как такое возможно, что дефолт-система, которая работает фактически на подсознательном уровне, способна производить мысли, поражающие своей здравостью, красотой и рациональностью.

С другой стороны, понять бессознательную (подсознательную, неосознанную) деятельность нашего мозга, не учитывая то, что происходит на сознательном уровне, было бы достаточно странно. Оба этих процесса тесно взаимосвязаны, и теперь мы даже знаем, как именно.

Всего существует три базовых нейронных сети, и дефолт-система мозга (или, как её ещё называют, система пассивной работы мозга) лишь одна из них, хотя и самая масштабная.

Две другие базовые нейронные сети, о которых мы ещё будем говорить в этой книге, — это «сеть выявления значимости» и «центральная исполнительная сеть»[1].

Каждая из них отвечает за определённый, так скажем, режим работы нашего мозга.

Так, например, «сеть выявления значимости» выполняет функции мониторинга значимости сигналов. Причём она учитывает как те значимые раздражители, которые воздействуют на организм извне, так и те, что поступают из внутренней среды организма.

Проще говоря, эта базовая нейронная сеть позволяет нам ориентироваться в окружающем мире, выявляя в происходящем актуальные для нас события. Особенно эта сеть активна, если стимулы внезапны — то есть что-то вдруг резко меняется, и мы тут же, так сказать, собираемся.

Эта сеть включает в себя переднюю область островка, дорсальную переднюю поясную кору, а также три подкорковые структуры — вентральное полосатое тело, черную субстанцию и вентральную область покрышки.

«Центральная исполнительная сеть», как следует из её названия, обеспечивает когнитивный контроль деятельности человека, включая потребление сложной когнитивной информации.

Так называемая оперативная, или рабочая, память, а также «подвижный интеллект» — это как раз функция центральной исполнительной сети. Она включает в себя дорсолатеральную префронтальную кору, заднюю теменную кору в области интрапариетальной борозды.

Согласно недавним данным, центральная исполнительная сеть может быть разделена как минимум на 18 самостоятельных подобластей, каждая из которых имеет свой определённый функционал^3.

Итак, у нас три «базовые нейронные сети»:

1) одна позволяет нам ориентироваться в окружающем нас пространстве и ощущать собственное внутреннее состояние (сеть выявления значимости);

2) другая отвечает за сознательную работу, принятие решений в обстоятельствах, определённых сетью выявления значимости (это центральная исполнительная сеть);

3) а где-то под капотом, так сказать, этой сознательной и осознанной деятельности скрывается наша подсознательная, соответственно, интеллектуальная работа, обусловленная дефолт-системой мозга — тот самый сократовский «даймон».

В 2010 году двое стэнфордских профессоров Винод Мелон и Лучина Уддин опубликовали в научном журнале «Функции структур мозга» исторически важную, можно сказать, статью «Важность, переключение, внимание и контроль: сетевая функция островка», где описали взаимодействие этих трёх базовых нейронных сетей^4.

В книге «Красная таблетка — 2» я уже рассказывал, что если у нас с вами и есть некая «самость», наше личностное «я» — то это в основе своей функция островковой доли (или, как ее ещё называют, островка Рейля): маленькой, спрятавшейся между подкоркой и основными корковыми областями, такой, как я там написал, «недодоли».

Собственно, эта недодоля, как показали Мелон и Уддин, и является своего рода центральным реле — своеобразным переключением трёх базовых нейронных сетей, трёх разных режимов работы мозга:

1) активного внимания;

2) сознательной интеллектуальной деятельности

3) и подсознательного анализа.

Вот так взаимодействие этих сетей — или «теория тройной сетевой функции» — выглядит на схеме, представленной в более поздней работе чешских исследователей под руководством Терезы Нековаровой (рис. 2)5.

Рис. 2. Схематичное изображение отношений сети выявления значимости (salience network), центральной исполнительной сети (central executive network) и дефолт-системы мозга (default mode network).

Согласно этой модели, передняя часть островка, принадлежащая к сети выявления значимости, активизирует центральную исполнительную сеть, чтобы мы как можно быстрее пришли в активное состояние и могли принять быстрое решение.

Одновременно с этим активизация этой части островка (и, соответственно, сети выявления значимости) подавляет деятельность дефолт-системы мозга, что вполне логично, если учесть, что нам в момент ощутимых изменений ситуации нужно не «блуждать» где-то, а активно действовать.

Что ж, с этими отношениями нам и нужно прежде всего разобраться.

Перегрузка сетей

Умственная работа, ведущая к впечатлениям, предчувствиям и многим решениям, обычно происходит незаметно.

Даниэль Канеман

Оказавшись в состоянии «блуждания», мы задумываемся — то есть продумываем какие-то внутренние, актуальные для нас жизненные задачи. При этом нам самим, как правило, трудно даже сказать, о чём же именно думает в этот момент наш мозг.

Если нас спросить в этот момент: «О чём задумался?» — мы почувствуем себя неловко и даже чуть встревоженно.

Вернувшись, так сказать, в реальность, мы оглянемся по сторонам и скажем — «да ни о чём», «о разном», «о всякой ерунде».

И в самом деле, в состоянии «блуждания» до нашего сознания долетают лишь обрывки каких-то мыслей, ассоциаций и воспоминаний. Словно что-то «варится» в нас на каком-то более глубоком, подсознательном уровне, но сознанием мы ощущаем лишь «запах» с этой «кухни».

Нам может казаться, что в «блуждании» нам в голову приходят лишь какие-то случайные ассоциации, но это не так. Эта иллюзия возникает по той простой причине, что мы, а точнее наше сознание, просто не видим всей этой нашей внутренней картины целиком.

КОНКУРЕНЦИЯ БАЗОВЫХ НЕЙРОННЫХ СЕТЕЙ

Как так получается, что мы можем не знать, о чём мы в данный момент думаем? Чтобы понять, почему так происходит, обратимся к исследованиям группы учёных из Стэнфордского университета под руководством Эшли Чен.

В специальном эксперименте с использованием транскраниальной магнитной стимуляции ими было доказано, что дефолт-система мозга является по сути антагонистом двух других базовых нейронных сетей — центральной исполнительной сети и сети выявления значимости.

В своём эксперименте Эшли Чен использовала специальную магнитную катушку, чтобы транскра-ниально (то есть не вскрывая испытуемым череп) стимулировать или подавлять активность центральной исполнительной сети и сети выявления значимости ко всему прочему (рис. 3).

Когда возникающее от устройства транскраниальной стимуляции поле активизировало области коры мозга, входящие в центральную исполнительную сеть и сеть выявления значимости, активность дефолт-системы снижалась.

И наоборот, когда активность этих же областей мозга искусственно подавлялась, дефолт-система поднимала, так сказать, голову и заставляла испытуемых «блуждать».

Как мы с вами уже знаем, центральная исполнительная сеть — это нейронная сеть сознательной, осознанной интеллектуальной активности.

То есть в норме она активизируется всякий раз, когда в мозге нет готового автоматизма, а поэтому нам приходится включиться в задачу, осознать её, целенаправленно поискать варианты её решения.

Рис. 3. В столбце А представлена теоретическая модель отношений между центральной исполнительной сетью (CEN), сетью выявления значимости (SN) и дефолт-системой мозга (DMN). В столбце В представлены результаты инструментальной активизации областей, входящих в CEN и SN. В столбце С — результат подавления (ингибирования) активности в CEN и SN областях. В нижнем ряду — D и E- представлены области мозга, активность которых изменялась и замерялась во время исследования^6.

Если я спрошу вас: «Сколько будет дважды два?», то вы, скорее всего, на автомате ответите мне — четыре. Но если я попрошу вас: «Высчитайте, пожалуйста, квадратный корень из 35», то вы, вероятно, напряжётесь и приметесь сознательно искать решение — что такое корень, как он извлекается и т. д.

Это и есть сознательная, целенаправленная деятельность, которая обеспечивается работой центральной исполнительной сети.

Помогает ей в этом, как мы помним, сеть выявления значимости, та самая, что заставит вас осмотреться вокруг в поисках бумажки и карандаша, чтобы облегчить вам решение задачи. Впрочем, если бы не она, вы бы даже не приняли меня с моим вопросом в расчёт.

Вот что значит сети-антагонисты: в нормальных человеческих мозгах работа дефолт-системы мозга чередуется с работой центральной исполнительной сети и сети выявления значимости — вы или осознаёте какую-то конкретную задачу и решаете её сознательно, или находитесь в состоянии «блуждания», когда в вас думает ваша дефолт-система.

Когда дефолт-система забирает нас в свои «блуждания», наше сознание в каком-то смысле просто выключается. Оно словно бы смещается на периферию нашего внимания, тогда как само наше внимание смотрится куда-то в глубину нас самих.

Временами работающая там — в глубине, так сказать, — дефолт-система сообщает сознанию (центральной исполнительной сети) какие-то промежуточные результаты своей интеллектуальной деятельности, но в основном это лишь какие-то обрывки мыслей.

Однако же время от времени мы и в самом деле слышим свою дефолт-систему, когда переживаем что-то вроде «инсайта» — мы вдруг что-то предельно ясно осознаём, вдруг у нас появляется некое новое видение, прозрение.

Подобно Архимеду, мы вскрикиваем: «Эврика!» Впрочем, случается это с нами не так уж часто. Бывает, на пробежке или во время какого-нибудь нехитрого ручного труда (я, например, использую для этих целей вязание), к нам, конечно, приходят какие-то неплохие мысли-инсайты.

Впрочем, не будем сравнивать себя с Архимедом или тем же Анри Пуанкаре, под авторством которого вышло более тысячи научных работ, посвящённых топологии, теории дифференциальных уравнений, автоморфным функциям, интегральным уравнениям, неевклидовой геометрии, небесной механике, физике, теориям вероятности и чисел. Эврика на эврике!

Да, в таком сравнении наши «инсайты» выглядят, мягко говоря, бедновато. Нетрудно и комплекс неполноценности таким образом заработать…

Возможно ли, что мозг наших рассеянных, захваченных «даймоном» мудрецов работает каким-то другим, особым образом? Вы удивитесь, но это и в самом деле так.

Благодаря исследованиям команды Роджера Бети из Пенсильванского университета, опубликованным в 2014 году, стало известно, что у людей с достоверно более креативными мозгами и так называемым дивергентным мышлением[2] отмечается странная аномалия…

Оказывается, что в их мозгах могут одновременно включаться и те области коры, которые отвечают за «дефолт-режим», и те отделы, которые отвечают за работу центральной исполнительной сети.

То есть получается, что эти мозги способны сочетать в себе и бессознательное, и целенаправленное мышление: по сути, они вынуждают своё бессознательное работать по заданию, которое ему даёт сознание.

Ну и правда, на это способны далеко не все из нас!

Большинство нормальных людей в состоянии «блуждания» страдают от «умственной жвачки» — им в голову «лезут всякие глупости», вспоминаются, словно без всякого умысла, какие-то события и ситуации.

Заставить же себя думать над какой-то сложной интеллектуальной задачей, глубоко погружаться в предмет исследования, создавать что-то по-настоящему новое и необычное — это нормальному человеку и в самом деле непросто.

То есть мозг обычных людей, как правило, живёт по каким-то своим правилам, по своему распорядку, не согласовываясь с тем, что человек, может быть, и хотел бы от своих мозгов на сознательном уровне.

Не исключено, что такой человек даже говорит себе: «Надо подумать о чём-нибудь важном и значимом!»

Но поскольку существенно повлиять на деятельность своего мозга он не может, после нескольких секунд концентрации на этом вопросе он возвращается к глупостям и иррациональностям, которые подбрасывает ему его дефолт-система, гуляющая сама по себе.

Особенно, кстати сказать, эта самовольность дефолт-системы тяжело переживается человеком, страдающим тревожным или депрессивным расстройством.

Тревожные и депрессивные мысли, как мы теперь знаем, производятся именно нашей дефолт-системой.

Психиатры используют даже такой термин — «наплыв мыслей», когда на уровне сознания (центральной исполнительной сети) человек не может сопротивляться своим депрессивным или тревожным мыслям.

Подобные мысли буквально звучат в человеке, охваченном паникой. Они возникают словно бы сами по себе — эхом работающей дефолт-системы, поражённой болезнью.

Также сами собой у пациентов с депрессиями могут возникать мысли о бессмысленности жизни, собственной никчёмности, самоубийстве.

Но психические заболевания — это не что-то волшебное, и в мозге ничего не происходит само собой и просто так. Так что в пациенте просто говорит злой «даймон» его больной дефолт-системы.

Но вернёмся от обычных людей и психических расстройств к нашим рассеянным мудрецам…

Попробуем представить себе, что случится с человеком, если его мозг отказывается быть нормальным и решает комбинировать разные режимы своей работы, которые у обычных людей работают попеременно.

Ну, как минимум его мозг напряжётся больше обычного. Посмотрите на рис. 4.

Рис. 4. Мозг в трёх разных состояниях:

1) активность дефолт-системы мозга,

2) активность центральной исполнительной сети,

3) активность мозга у испытуемых Роджера Бети^7.

На рисунке вы видите мозг в трёх разных состояниях:

в первом случае мозг человека находится в дефолт-режиме — то есть сам человек ощущает что-то вроде блуждания по закоулкам своего внутреннего мира;

во втором случае мы видим работу центральной исполнительной сети — человек целенаправленно решает какую-то осознанную им задачу;

• наконец, третье изображение мозга взято мною как раз из упомянутой работы Роджера Бети — это мозг человека, обладающего высокой креативностью и выраженной способностью к дивергентному мышлению.

В последнем случае мы видим, прямо скажем, фантастическую активность мозга талантливого человека. Мощь его оборотов так велика, что заставляет включиться в решение задачи сразу несколько базовых систем — по крайней мере дефолт-систему и центральную исполнительную сеть.

Вполне возможно, что, засунь мы в аппарат фМРТ думающий мозг Сократа, Эйнштейна или Пуанкаре, картина была бы ещё более впечатляющей, нежели даже у очень одарённых подопытных Пенсильванского университета!

«ДУМАЙ МЕДЛЕННО» НА ОГРОМНОЙ СКОРОСТИ…

Можно ли заметить по человеку, что его мозг перешёл в этот удивительный режим высокой интеллектуальной нагрузки и начал городить такой вот креативный огород?

Давайте вспомним замечательную книгу нобелевского лауреата Даниэля Канемана «Думай медленно… Решай быстро».

В ней Канеман описывает два понятия — «Система 1» и «Система 2», которые отвечают в нас за соответственно быстрое и медленное мышление.

При этом он оговаривается, что, когда рассказывает о своих «Системах», речь не идёт о какой-то нейрофизиологии, конкретных функциях мозга и его строении — это скорее некие гипотетические, эмпирически выведенные им состояния мозга.

Но как бы там ни было, если мы посмотрим на описание физических проявлений «Системы 2», которое даёт Канеман, трудно не провести некоторых аналогий…

«Обычно идти и одновременно думать, — пишет в своей книге Даниэль Канеман, — легко и приятно, но в экстремальных ситуациях эти действия, похоже, соперничают за ограниченные ресурсы "Системы 2"».

Это подтверждается простым экспериментом. Гуляя с другом, попросите его немедленно вычислить в уме произведение 23 и 78. Он почти наверняка остановится.

Лично я во время прогулки могу думать, но не могу выполнять умственную работу, которая сильно нагружает кратковременную память. Если мне нужно построить сложную цепочку аргументов за ограниченное время, я предпочту не двигаться и при этом сидеть, а не стоять (выделено мной. — А. К.)».

О чём это нам говорит? Когда человек выполняет хоть сколько-нибудь сложную интеллектуальную работу, требующую от него активации архивной памяти, находящейся в задней части его мозга, и сознательной деятельности, которая обеспечивается лобными долями, ему фактически не хватает ресурсов на обеспечение даже полноценной двигательной активности.

Да, физически гулять — идти, бежать трусцой, катиться на велосипеде — и одновременно ментально «блуждать» — это у большинства из нас, я думаю, получается на ура.

Но стоит нам только сделать своё «блуждание» целенаправленным (что означает вовлечение в работу мозга центральной исполнительной сети) и начать продумывать какую-то серьёзную проблему, пусть даже отчасти и на подсознательном уровне, совершать сложные двигательные акты нам становится, мягко говоря, не с руки.

Впрочем, в этом нет ничего удивительного, поскольку за функцию движения в головном мозге человека в той или иной степени отвечают почти две трети нейронов. Поэтому двигательная активность, особенно нетривиальная, сама по себе вовлекает в работу значительные области мозга.

А тут ещё две, в норме — конкурирующие друг с другом, базовые нейронные сети подключаются: дефолт-система мозга и центральная исполнительная сеть. Конечно, мозгу приходится выбирать, на что потратить свои силы. В конце концов, он же биологический объект, а не какой-то там суперкомпьютер.

Разве не бывало у вас такого, что вы, думая о чём-то как бы подсознательно, отправляетесь в соседнюю комнату или на кухню и понимаете вдруг, что не помните, зачем сюда пришли?

Уверен, нечто подобное случалось с каждым. И вот механика этого «забывания».

Ваша дефолт-система крутит какую-то сложную для вас задачу или проблемную ситуацию. Актуальность задачи заставляет мозг максимально возбудить огромную нейронную сеть для её просчёта. Но вдруг включается, прорывается в сознание какая-то сторонняя мысль — что надо, например, пойти на кухню и включить чайник.

Однако само ваше движение на кухню съедает тот резерв интеллектуальной деятельности вашего мозга, который только что использовался сознанием.

В результате вы пришли на кухню, продолжая думать на подсознательном уровне о том, что по той или иной причине сильно заботит ваш мозг, оглядываетесь по сторонам, включаете центральную исполнительную сеть, а она и сама уже не в курсе!

Ну ничего удивительного — ведь её же так резко вырубили включением соответствующих двигательных зон мозга, необходимых для перемещения в квартире. Так что сознательная задача просто вывалились из оперативной памяти, которая к этому моменту и так уже была перегружена.

Остановленное время

Самое прекрасное, что мы можем испытать, — это ощущение тайны.

Она источник всего подлинного искусства и науки.

Альберт Эйнштейн

Что ж, я снова мысленно возвращаюсь к Сократу, замершему в сенях соседнего дома. К Эйнштейну, который дошёл до своего дома, но настолько интеллектуально занял свой мозг, что просто не в силах подумать о том, что надо достать ключи или хотя бы позвонить в дверь. Домой же он пришёл, в конце-то концов!

Величайшая степень погруженности и сосредоточенности, буквально парализующая всякую прочую деятельность! Ещё какие-то автоматизмы срабатывают, потому что не требуют больших интеллектуальных затрат. Но в общем и целом все имеющиеся ресурсы брошены на решение задачи, на её по сути подсознательное, но целенаправленное продумывание.

Согласитесь — вот это интеллектуальная мощь!

Но нет, не бойтесь, я не предлагаю всем желающим использовать по максимуму свой интеллектуальный ресурс замереть перед входом в собственную квартиру или сутками напролёт, подобно Сократу, смотреть куда-то вдаль ничего не видящим взором.

Не в этом дело, да и простого замирания будет, мягко говоря, для интеллектуальных прорывов недостаточно.

Необходимо научиться разгонять свою машину мышления до таких скоростей в заданной области, по актуальной задаче, чтобы на другую деятельность у вашего мозга просто ресурсов не оставалось. Ведь в этом случае ясно, что вы используете весь свой интеллектуальный потенциал.

Наш мозг — машина, думающая сама по себе, и едет наше мышление тем быстрее, чем больше задействовано в этом направлении ресурсов мозга.

Проблема (и задача) лишь в том, чтобы направить движение этой машины в нужном направлении, то есть умудриться включить дефолт-систему и центральную исполнительную сеть совместно, хотя эволюционно они к этому совершенно не расположены.

БЕССОЗНАТЕЛЬНОЕ МЫШЛЕНИЕ, 80-й ЛЕВЕЛ

Вот как этот опыт «включения» описывает выдающийся математик и мыслитель Анри Пуанкаре в своей знаменитой работе «Математическое творчество», которая была написана ещё в начале прошлого века:

«В течение двух недель я старался доказать, что невозможна никакая функция, которая была бы подобна тем, которым я впоследствии дал название фуксовых функций. <…>

Каждый день я усаживался за свой рабочий стол, проводил за ним один-два часа, перебирал большое число комбинаций и не приходил ни к какому результату.

Но однажды вечером я выпил, вопреки своему обыкновению, чашку чёрного кофе; я не мог заснуть; идеи возникали во множестве; мне казалось, что я чувствую, как они сталкиваются между собой, пока наконец две из них, как бы сцепившись друг с другом, не образовали устойчивого соединения.

Наутро я установил существование класса функций Фукса, а именно тех, которые получаются из гипергеометрического ряда; мне оставалось лишь сформулировать результаты, что отняло у меня всего несколько часов…

В эту пору я покинул Кан, где я тогда жил, чтобы принять участие в геологической экскурсии, организованной Горным институтом.

Среди дорожных перипетий я забыл о своих математических работах; по прибытии в Кутанс мы взяли омнибус для прогулки; и вот в тот момент, когда я заносил ногу на ступеньку омнибуса, мне пришла в голову идея — хотя мои предыдущие мысли не имели с нею ничего общего, — что те преобразования, которыми я воспользовался для определения фуксовых функций, тождественны с преобразованиями неевклидовой геометрии.

Я не проверил этой идеи; для этого я не имел времени, так как, едва усевшись в омнибус, я возобновил начатый разговор, тем не менее я сразу почувствовал полную уверенность в правильности идеи. Возвратясь в Кан, я сделал проверку; идея оказалась правильной»8.

Достаточно объёмный получился фрагмент, но насколько он показательный!

Сначала многократные попытки решить задачу «сознательно»: Пуанкаре усаживает себя за рабочий стол и перебирает множество вариантов, ни один из которых, впрочем, не подходит.

Затем случайность — он на ночь выпивает кофе, который, судя по всему, приводит его в несколько «изменённое состояние сознания». Его центральная исполнительная сеть и дефолт-система мозга начинают работать одновременно…

Пуанкаре описывает переживания этой ночи так, словно бы его охватило как-то безумие — будто бы он оказался лишь пассивным свидетелем работы собственной мысли.

Он рассказывает о своих вроде бы идеях как о сущностях, самостоятельно действующих в его голове: «идеи возникали», «сталкивались друг с другом», «две сцепились между собой».

То есть задача была поставлена сознательно (центральной исполнительной сетью), а думалась она уже подсознательно — с помощью дефолт-системы мозга, которая и превратила самосознание Анри (работающая центральная исполнительная сеть) в пассивного наблюдателя интеллектуальной работы собственного мозга.

Из этого состояния он перешёл в сон, а во сне сознание, мягко говоря, не так активно, как в бодрствующем состоянии. Однако, когда дремлет сознание, мозг вовсе не спит, а, напротив, активно продолжает работать.

Именно во сне мозг доводит, так сказать, до ума — интегрирует и перераспределяет — интеллектуальные объекты, наши мысли и инсайты, появившиеся в нём во время бодрствования.

В этом, кстати, нетрудно убедиться, если сравнить активность бодрствующего мозга, с одной стороны, и мозга, находящего в знаменитой REM-фазе сна, зафиксированную с помощью позитронноэмиссионной томографии (ПЭТ), с другой^9. Взгляните на рис. 5.

Рис. 5. Активность мозга человека, находящегося в разных состояниях сна и бодрствования, зафиксированная с помощью ПЭТ.

Итак, Пуанкаре просыпается утром с почти готовым решением — садится за стол и осуществляет необходимые расчёты.

В процессе у него возникает ещё несколько предположений (их описание в представленной цитате я пропустил — детали этого математического исследования не играют для нас здесь существенной роли).

Но ему надо ехать — он переключается на дела бытовые, собирается, едет, общается со своими товарищами.

Кажется, что всё, задачка выполнена, а развития последующих идей стоит ждать уже в другой раз, может быть, с очередной ночной чашкой кофе.

Однако же что происходит?.. Пуанкаре садится в омнибус: «Когда я заносил ногу на ступеньку омнибуса, мне пришла в голову идея — хотя мои предыдущие мысли не имели с нею ничего общего».

Ему в голову сама по себе приходит совершенно оригинальная мысль! Причём связанная вообще с другим разделом математики!

Проще говоря, Пуанкаре сначала максимально завёл, разогнал свой мозг — потратив на это несколько дней. В какой-то момент его мозг даже дошёл до состояния своеобразного перегрева — так, что даже сам Пуанкаре не ощущал себя более хозяином в собственной голове.

Этот этап работы позволил ему существенно продвинуться и закрыть специфический интеллектуальный гештальт.

Однако само это решение — «установление существования класса функций Фукса» — оказалось на деле лишь промежуточным, потому что сама задача потенциально встраивалась в куда более мощный и объёмный контекст (неевклидова геометрия), над которым Пуанкаре много и тяжело трудился.

Поэтому, расслабившись за бытовыми делами, но на самом деле не прекратив мысленно «блуждать», он позволил своей дефолт-системе найти это совершенно оригинальное и нестандартное решение — соотнести преобразование фуксовых функций с преобразованиями в неевклидовой геометрии, которое пока не давалось ему, так скажем, в лоб — одним только сознательным напряжением.

Вот как Пуанкаре заканчивает эту свою достаточно объёмную, содержащую множество примеров, статью:

«Излагая выше некоторые мои личные наблюдения, я рассказал между прочим об одной бессонной ночи, когда я работал как будто помимо своей воли; подобные случаи бывают нередко, и для этого нет необходимости в том, чтобы нормальная мозговая деятельность была вызвана каким-нибудь физическим возбудителем, как то имело место в описанном мною случае.

И вот в таких случаях кажется, будто сам присутствуешь при своей собственной бессознательной работе, которая, таким образом, оказалась отчасти доступной перевозбуждённому сознанию, но нисколько вследствие этого не изменила своей природе.

Тогда отдаёшь себе в общих чертах отчёт о том, что различает оба механизма или, если вам угодно, методы работы обоих "я"».

И в самом деле, Анри Пуанкаре пишет в своей работе о «подсознательном "я"» и «сознательном "я"», буквально предвидя открытие дефолт-системы мозга и центральной исполнительной сети.

Именно в их взаимодействии, которое может даже приводить наш мозг в состояние своего рода «изменённого сознания», Пуанкаре видит проявление высшей интеллектуальности человека.

По сути, Анри Пуанкаре говорит: когда вы доводите напряжение своего интеллектуального аппарата до максимума, когда у вас одновременно работает и сознательное, и бессознательное мышление, вы можете чувствовать себя как бы непричастным к той интеллектуальной деятельности, которая происходит в вашей голове.

Если у гениев это и в самом деле так, может быть, Сократ и правда слышал «что-то вроде голоса» в своей голове? Голос машины своего мышления…

ИНТЕНЦИОНАЛЬНОСТЬ — НАРУЖУ ИЛИ ВНУТРЬ?

Философы любят объяснять простое сложным образом. У многих это вызывает недоумение, многих раздражает, на большинство же — навевает скуку.

Вообще говоря, это противоречит здравому смыслу — если нечто можно объяснить просто, зачем городить огород?

Всё дело в том, что наряду с такими вещами, которые и в самом деле можно объяснить, не прибегая к сложным умопостроениям, существуют и такие, объяснить которые практически невозможно.

К сожалению, большая часть психических феноменов относятся именно к этой — последней — группе: они необъяснимы, а точнее, неизъяснимы.

Как, например, объяснить такую вещь, как «сознание»? Или что такое, например, наше чувство прекрасного — как его определить, измерить, соотнести с чем-то другим?

Внутри самих себя нам вроде бы всё понятно: сознание — это когда я что-то сознаю, о чём-то думаю, а чувство прекрасного — это когда я испытываю чувство прекрасного…

Звучит логично, но на самом деле это чистой воды тавтология, поскольку ничего нового к изначальному слову я фактически не добавил: «сознание — когда сознаю», «чувство прекрасного — когда испытываю чувство прекрасного».

Вот по этим причинам философы и пытаются выдумать какие-то интеллектуальные инструменты — новые понятия, которые позволили бы им схватить эту несхватываемую, ускользающую от нашего действительного, а не кажущегося понимания реальность.

К числу таких слов, например, относится понятие «квалиа». Это производное от латинского слова qualitas, которое означает — свойство чего-то, его качество.

Аналитические философы выдумали термин «квалиа», чтобы обозначать им то, как вещи выглядят для нас — то есть для каждого из нас в отдельности.

Вот вы смотрите, например, на яблоко, и оно для вас какое-то — в вас есть некое ощущение этого яблока, в котором переплетены чувства цвета, формы, текстуры, вкуса, запаха.

Это ощущение яблока вами индивидуально, так это яблоко ощущаете вы и никто другой — это и значит «квалиа».

Возможно, что кто-то другой ощущает это яблоко так же, как и вы, но мы же не знаем этого. Более того, мы даже не можем это как-то проверить, это абсолютно невозможно, и благодаря понятию «квалиа» мы на этот факт указываем.

Гипотетически — если у вас и у этого другого человека одинаковое количество рецепторов на сетчатке глаза, на коже, в носу, на языке, и т. д., и т. п., идентично их расположение, состояние, одинаковое с вами устройство соответствующих сенсорных анализаторов в коре головного мозга, да и сам мозг точно такой же, до единой связи между нейронами, до их полного физико-химического состояния, — то вы будете иметь с этим человеком одинаковые «квалиа».

Проблема в том, что это и будете вы — причём вы нынешний, здесь и сейчас. Вот затем, чтобы это сказать, философам и понадобился термин «квалиа».

Впрочем, если мы не можем определить индивидуальные ощущения и указываем на это понятием «квалиа», возможно, мы сможем определить хотя бы феномен «сознания» — уж тут-то можно было бы, как кажется, как-то выкрутиться…

К сожалению, нет, не получится. За тысячелетия философам так и не удалось с этим справиться — «сознание» так и остаётся понятием без сколь-либо внятного определения.

Да, в толковых и философских словарях вы найдете разные определения «сознания», но всё это фиктивные определения, потому что каждый читающий такие определения будет вкладывать в них свой смысл, своё понимание «сознания», своё, можно сказать, «квалиа» «сознания».

Так что и в этом случае философы идут на ту же самую уловку — создают понятие, которое пытается сказать о том, о чём сказать нельзя[3].

Это мудрёное понятие — «интенциональность». В своё время оно было введено в научный обиход австрийским философом и психологом Францем Бретано, а затем получило своё развитие в феноменологии и аналитической философии^10.

Честно говоря, с ним — с понятием «интенциональности» — ещё больше сложностей, чем с «квалиа». Но магическую философскую функцию оно всё-таки как-то выполняет.

Понятие «интенциональность» имеет долгую историю, и произошло оно от латинского слова intentio, что значит «намерение», «интенция».

Так вот, считается, что наше сознание всегда на что-то направлено, то есть — обладает свойством интенциональности.

Как писал сам Франц Бретано в своей «Психологии с эмпирической точки зрения» (хотя какой уж тут эмпиризм!), «каждый ментальный феномен заключает в себе нечто как объект, хотя для каждого ментального феномена это происходит по-разному. В представлении нечто представляется, в суждении — утверждается или отрицается, в любви — любится, в ненависти ненавидится, в желании желается и так далее».

О чём тут идёт речь?

• Во-первых, о том, что всякое нечто, нами сознаваемое (представляемое, мыслимое, любимое и ненавидимое), является чем-то, что обладает содержанием и представляет собой объект сознания.

• Во-вторых, о том, что наше сознание направлено на этот объект (представляемый, мыслимый, любимый и ненавидимый) — мы сознаём данный объект.

Иными словами, когда философы используют слово «интенциональность», они (по крайней мере, большинство из них) указывают таким образом на то, что сознание — это некое психическое действие с неким объектом.

Вопрос в том — что такое этот объект?

Предполагается (большинством философов), что это некий объект, находящийся вне нас, то есть — некая физическая реальность, которую мы сознаём внутри себя. И тут уже у меня возникают вопросы к этим философам…

Вполне естественно думать, что наше внимание имеет направленность вовне — мы, грубо говоря, смотрим куда-то. Но правда в том, что не мы смотрим куда-то, а что-то смотрится в нас.

Это не мы испускаем магические «лучи зрения» вовне, а фотоны света, отскакивая, так сказать, от предметов, залетают нам в глаза. Точно так же и звуковые волны влетают нам в уши, а не мы слушаем что-то.

Проще говоря, мы не можем не смотреть, если наши глаза открыты и здоровы, не можем не слышать, если с ушами у нас всё в порядке. И этот перечень можно продолжать дальше — со вкусами, запахами, тактильными ощущениями.

Да, нам кажется, что мы направляем своё внимание на объекты, но на самом деле мы своего рода датчик, который воспринимает то, что эти объекты ему сообщают.

Вроде бы мы вольны воспринимать то, что хотим, и не воспринимать то, чего не желаем. Но вольны ли?

Полагаю, что большинство философов ответят на этот вопрос положительно, но, боюсь, это лишь будет свидетельствовать об их недостаточной информированности в области нейрофизиологии.

Как мы с вами уже знаем, у нас есть три режима работы мозга, которые обеспечиваются преимущественной активностью от трёх базовых нейронных сетей.

Две из них, можно было бы так сказать, связаны с тем самым интенциональным (направленным вовне) вниманием — это сеть выявления значимости и центральная исполнительная сеть.

Третья же — дефолт-система мозга — напротив, направлена не вовне, а как бы внутрь нас самих. Состояние «блуждания» можно было бы определить как «самопогруженность», и это определение было бы даже точнее — ведь, когда включается дефолт-система мозга, наши мысли захватывают и утягивают нас на глубину неосознаваемого.

Вспомните этот вопрос — «О чём задумался?».

Когда вы его слышите, вы словно бы выныриваете откуда-то из себя:

• дефолт-система тормозится;

• включается сеть выявления значимости — вы обнаруживаете своего собеседника;

• а затем для ответа на этот вопрос вы используете центральную исполнительную сеть.

Но как вы «вынырнете» из себя, если вас ничто снаружи не позовёт? Ни звук, ни свет, ни физическое ощущение? Свободная воля? То есть некое желание-пожелание — то самое «намерение»…. интенция?

А какая сеть её породит, произведёт? Откуда она возникнет? Святой дух? Божественный гений — даймон?

Да, вам может так показаться, как это и казалось Сократу. Но на самом деле эту интенцию произведёт дефолт-система вашего мозга. То есть ваша действительная интенция возникнет из неосознанного!

В основе нашей биологической сущности — базовые эволюционные потребности (в самосохранении, в социальности, в половом инстинкте), которые реализуются в соответствии с моделью реальности, созданной нашим мозгом: мозг как-то представляет себе мир и возможности реализации своих биологических потребностей в нём.

Модель реальности создаётся в нашем мозге за счёт внешних данных, которые, можно сказать, «окликают» нас через сетчатку глаза, рецепторы внутреннего уха, тактильную чувствительность и т. д., активизируя режим работы мозга, обеспеченный сетью выявления значимости.

Мы обрабатываем эти данные на подсознательном уровне, генерируя посредством дефолт-системы мозга гипотезы (чувства, понимания, решения), которые потом могут оцениваться или, точнее, авторизовываться центральной исполнительной сетью. Именно этот акт авторизации и есть то, что мы ощущаем как своё сознание.

Так где же тут интенциональность — намерение и направленность?

Даже наши потребности нельзя назвать в полной мере интенциональными, потому что они разворачиваются и преломляются не во внешнем мире, а в нашей внутренней его модели — зачастую весьма странной, искажённой относительно реального положения дел, причудливой.

Что уж говорить о «сознании»…

Самозарождение мысли

Кто в себе не носит хаоса, тот никогда не породит звезды.

Фридрих Ницше

Конечно, это контринтуитивно, но правда состоит в том, что наша с вами голова думает, так сказать, сама по себе. Впрочем, мы являемся этому живыми свидетелями…

Вспомните, как мы описываем свой собственный мыслительный процесс. Зачастую мы говорим (и проговариваемся): «И тут мне в голову пришла мысль, радующая своей оригинальностью и новизной!»

Правильно я понимаю, что она где-то ходила-бродила во вне — по улицам, набережным, проспектам и переулкам, как та «большая крокодила» Чуковского или «старуха с клюкой» Булгакова, — а тут вдруг нате вам — и заявилась?

Когда же нам надо что-то объяснить другому человеку, мы частенько используем подобную формулу: «В связи с этим мне на ум приходит такой пример…»

И ведь правда же — он именно «приходит»! Но откуда это, интересно узнать? Опять-таки существовал где-то этот пример в параллельной реальности, а тут вдруг решил прийти-перейти в нашу?

Впрочем и тот же пример, и сама мысль могут ведь и не «приходить»: «Мне в голову ничего не идёт!»

Ну казалось бы — ну придумай что-нибудь, раз такое дело! А «оно не придумывается».

И именно так — не «я не придумаю», а «оно не придумывается».

То есть должно вроде бы «само собой» придумываться — «по щучьему веленью, по моему хотенью»… Ан нет! Сижу, пыжусь, пыжусь, а никакого проку!

Но вдруг — раз! — по прошествии 23 минут (это в среднем, если верить исследованиям Глории Марк) пошла мысль…11

Ну не безумие, на ваш взгляд?

Или вот, испытывая выраженный стресс, допустим, из-за какого-то конфликта или тягостного переживания, мы, например, чистосердечно признаёмся: «Я не могу отогнать от себя эту мысль!», «Я просто не могу перестать об этом думать!», «Эти мысли сводят меня с ума!»

Но чьи это мысли, простите? И почему бы не думать о том, о чём и в самом деле хочешь думать? Ну, при условии, конечно, если ты сам управляешь этим процессом…

Тогда, по идее, проблем возникнуть не должно. Но они возникают, причём доводя людей до психиатрических клиник и суицидов.

Так что трудно на самом деле не заметить, что мы не управляем своим мыслительным процессом, что он идёт в нас независимо от нас, сам по себе.

Но почему же мы отказываемся думать, что дело обстоит именно таким образом? То есть сами расписываемся в этом, а затем утверждаем обратное.

Всё дело в той самой контринтуитивности. Уж так мы устроены — считаем, что у всякого события есть причина, а если это событие происходит в нас, то мы и есть причина этого события.

Более того, если мы и впрямь начнём думать, что наши мысли нам не принадлежат, это будет свидетельствовать о тяжёлом психическом расстройстве!

То есть допускать эту ошибку — приписывать себе, своей личности (а не своему мозгу) собственные мысли — это нормально! Хотя и неправильно.

ПРИЧИНА И СЛЕДСТВИЕ

Тут мне на ум, вы удивитесь, приходит замечательный пример!

Дело было в далёком 1827 году. Признанный ботаник, хранитель ботанического отделения Британского музея, почётный член Лондонского королевского общества, получивший, кстати, только что и звание почётного члена Петербургской академии наук, Роберт Броун (точнее — Браун) смотрел в окуляр микроскопа и недоумевал…

Он в очередной раз собрал пыльцу со своих растений и, как в прежние разы, с чрезвычайной аккуратностью разместил её в капельке жидкости на предметном стекле своего микроскопа. Всё, что называется, по инструкции, но наваждение не улетучивалось.

Вот уже битый час в ярко освещённом поле прибора частицы пыльцы продолжали безудержно двигаться — туда-сюда, одни быстрее, другие медленнее!

А какие траектории! Одни частицы беспорядочно меняли направление, словно бы бросаясь из стороны в сторону, другие — степенные, размеренные — медленно дрейфовали в жидкости.

«Они что, живые?!» — именно такой была первая реакция Роберта Броуна на обнаруженный им эффект «броуновского движения».

Но только Броуна озарила эта счастливая мысль и подумалось о лаврах величайшего из первооткрывателей, как научная дисциплина и академическая выучка заставили его провести дополнительный следственный эксперимент.

Очевидно, что глина — неживая материя, она мертва. Что если провернуть тот же трюк и посмотреть на поведение частиц глины под микроскопом?

Если они не будут двигаться на предметном стекле — а как ещё может быть? — то никто не сможет усомниться в том, что Броун сделал выдающееся открытие.

Ну, дальнейшую историю вы все, я полагаю, знаете: частицы глины так же бесновались в капле жидкости, как и частицы пыльцы.

«Броуновское тело» двигалось не потому, что имело свою «волю», и не потому, что оно было «живо», а как раз наоборот.

В чём действительная причина движения его «тела», Броун так и не узнал, а само его открытие в скором времени практически забылось.

Славу Роберту Броуну вернул Альберт Эйнштейн. Именно в его статье 1905 года была сформулирована молекулярно-кинетическая теория, позволяющая количественно описать феномен броуновского движения^12.

«Броуновское тело» лишь кажется живым, потому что живым нам кажется всё, что движется вопреки действию гравитации и прочих видимых нами сил.

Однако мы же можем и не видеть действующие силы, как в случае с пыльцой Броуна.

Беспорядочное движение микроскопических броуновских частиц обусловлено, как теперь всем хорошо известно, тепловым движением молекул жидкости или газа, в среде которых они находятся (рис. 6).

Рис. 6. Воздействие невидимых глазу под микроскопом частиц среды на броуновское тело.

Траектория движения броуновского тела под этими воздействиями.

Мы не видим эти молекулы, не видим эти атомы, мы видим лишь следствие их движения, которое механически передаётся «броуновскому телу». И у нас возникает иллюзия, что «тело» Броуна движется само по себе.

Ничего не напоминает эта аналогия? Да, очень даже.

И в самом деле, мы не видим тех «сил», которые орудуют в нашем мозге. Мы видим лишь их следствие — движение собственной мысли. Возникает ли она спонтанно, сама по себе? Потому что мы взяли и создали, удумали её?

Нет, конечно. Контролируем ли этот процесс?..

Тут опять не будет однозначного ответа. Точнее, он есть, но его опять-таки сложно понять — слишком специфичен этот «контроль». Поэтому давайте я снова вернусь к той же метафоре.

Сколь бы примитивным ни казался феномен «броуновского движения» — вроде бы в школе его изучают, и что ещё о нём думать? — в реальной жизни всё куда сложнее.

Броуновское движение частицы в вязкой среде относится к так называемым немарковским, то есть случайным, процессам. Впрочем, особенность немарковских процессов (в отличие от марковских) в том, что они случайны, но лишь до определённого момента.

По этой причине немарковский процесс ещё называют «случайным процессом с памятью», где под «памятью» понимается то состояние, которое система уже приобрела в своём прошлом.

Проще говоря, сначала на какой-то объект и впрямь оказываются случайные воздействия, что и определяет его «бытие» (например, какую-то траекторию движения в жидкости или газе).

Но постепенно эти случайные воздействия приводят к тому, что у объекта появляется как бы собственное движение, которое уже само по себе начинает влиять на внешние, воздействующие на него факторы.

В случае броуновского движения так всё и происходит: тело, двигаясь в вязкой среде, увлекает за собой частицы, находящиеся в окружающей его среде, а потому их влияние на броуновское тело меняется под воздействием самого этого тела.

То есть характер движения среды, в которой находится броуновское тело, начинает зависеть от того, как до этого — в прошлом — двигалось броуновское тело под воздействием этой среды. Круг отношений как бы замыкается, превращаясь во взаимо-взаимовлияние.

Если представить себе чисто случайный процесс — марковский, — то он будет в определённом смысле линейным, отражающим состояние среды, в которой находится объект.

Однако в случае немарковского процесса возникают, так скажем, эксцессы (рис. 7).

Что ж, эта аналогия вполне подходит для того, чтобы описать «самозарождение» наших с вами мыслей, каждая из которых является таким своего рода эксцессом. Представим себе…

Рис. 7. Появление «эксцессов» на кривой немарковской динамики.

Некий квант информации, находящийся в среде других квантов информации в нашем мозге, испытывает на себе их воздействие. Это воздействие, по сути, случайно — в какой среде он обнаружился, та среда на него и влияет.

Однако под этим воздействием он приобретает некое направление «движения»: объединяется с другими квантами информации, увеличивая таким образом свой объём и удельный, так скажем, вес (возникает более объёмная нейронная сеть).

«Утяжеляясь» («ускоряясь») таким образом, возникающая нейронная сеть начинает влиять на то, как ведут себя ещё какие-то кванты информации в мозге, другие нейронные сети.

Расширяется, с другой стороны, и область воздействующей на данную нейронную сеть среды. Да и она сама сильнее воздействует на среду, которая активнее реагирует, откликается на нейронную сеть, порождённую нашим изначальным квантом.

И в какой-то момент «нам в голову приходит мысль»!

Так что появление именно этой мысли вовсе не случайно. Однако же механизмы её формирования были, технически говоря, случайными, но, с другой стороны, обусловленными предыдущей историей и данного интеллектуального процесса, и данного мозга.

Да, в нашем мировосприятии есть ошибочное представление о том, что мы с вами — это наше сознание, а наш мозг — это просто какое-то желе, безмолвно почивающее в черепной коробке.

В действительности же всё с точностью до наоборот: мы — это наш мозг, а наше сознание — лишь нечто, выхваченное слабым лучом нашего внимания в этом самом «желе», то есть в нас подлинных, настоящих.

Но и там, в этом нашем с вами мозге, мысли родятся не по волшебству, не сами по себе, не потому, что «он так подумал» или «мы так подумали».

Нет, это в определённом смысле стохастический — случайный и вероятностный процесс со множеством «эксцессов» в виде отдельных образов, чувств, представлений.

Будучи осознанными нами, все эти «эксцессы» обретают больший вес и большее влияние в системе. Но само по себе это осознание, в свою очередь, тот же самый процесс, что и появление вышеупомянутых «эксцессов».

Такими «эксцессами» при расчёте данных, имеющихся в нашем мозге, мы и мыслим: множество внешних воздействий, большое количество нейронных активностей, их конкуренция за доступ к сознанию, усиление отдельных «эксцессов» с помощью номинации (называния) и последующего осознания — и вот уже машина нашего мышления вроде как движется сама по себе, производя мысли.

Но неужели же машина такой сложности способна работать сама по себе?..

КРАСОТА ОСМЫСЛЕННОЙ СЛУЧАЙНОСТИ

Не знаю, как вас, но меня всегда впечатляло изящество теории эволюции.

Это и в самом деле удивительно: по сути, Чарльз Дарвин предлагает нам один-единственный принцип — принцип «естественного отбора»[4], — который способен ответить буквально на любой вопрос эволюционного многообразия.

Креационисты, считающие, что столь сложный и прекрасный мир, как наш, возможен лишь потому, что его создал Кто-то бесконечно мудрый и всеведущий, приводят этот довод в качестве аргумента: мир прекрасен, поэтому его непременно должен был Кто-то создать.

Но ирония состоит в том, что чем более прекрасным и многогранным, сложным и разнообразным является мир, тем меньше шансов, что его создало какое-то существо! Чем сложнее и причудливее система, тем, естественно, меньше шансов у любого возможного демиурга.

Вспомнил я об этом, поскольку, говоря о работе дефолт-системы мозга и о том, как она порождает идеи, нельзя не сказать об «эволюционной эпистемологии» и так называемой селекционистской теории человеческого творчества выдающегося американского психолога Дональда Кэмпбелла.

В 1960 году он сформулировал принцип blind variation and selective retention (BVSR) — или, по-русски, «слепая вариация и избирательное удержание», — который описывает работу не только эволюции, но и любой кибернетической системы, включая культуру, и, как выясняется, даже работу нашего мышления^13.

Суть принципа проста — чем больше в системе возникает вариаций, тем больше шансов, что какая-то из них окажется для неё удачной, а сама эта «удача» обусловит сохранение этой вариации в системе.

Остальные же, менее удачные, вариации будут естественным образом элиминированы — выбракованы, удалены.

Концепция творчества, основанная на «слепой вариации и избирательном удержании», образована тремя составляющими:

1) принцип слепой вариации (или изменения), который обосновывается хорошо известной «бритвой Оккама» — случайные мутации, рекомбинации и стечения обстоятельства куда проще объясняют сложность системы, чем какой-то отдельный «демиург»,

2) принцип асимметричных переходов заключается в том, что любая система так или иначе стремится к равновесию, поэтому те изменения, которые к нему ведут, предпочтительнее тех, что ведут к обратному результату,

3) принцип удержания, по сути, говорит нам следующее — если вы достигли равновесия, стабильности, то вы в этой стабильности и будете пребывать (этот принцип, конечно, несколько тавтологичен, но при этом логически непротиворечив).

Итак, представим себе теперь интеллектуальный или даже творческий процесс, протекающий в нашем мозге самостоятельно — без какого-то «демиурга», думающего в нём от первого, так сказать, лица: простая, случайная по сути комбинация элементов (интеллектуальных объектов).

Одни элементы связываются с другими по принципу ассоциации (последние же представляют собой существующие нейронные связи) — какие-то сходные черты, выбранные случайно, позволяют мозгу соотнести одни интеллектуальные объекты с другими, потом с третьими и т. д., что приводит его к какому-то решению — такой-то «мысли».

Но тут, понятное дело, возникает вопрос — а зачем, собственно, эти мысли думаются и связываются друг с другом?

Ответ будет достаточно обескураживающим вопросом — «а зачем эволюция создала человека» или «зачем броуновское тело движется на предметном стекле».

Низачем. Просто есть некая энергия, которая стремится к более стабильному состоянию, создавая на пути своего рассеивания новые и новые «сложности» («эксцессы»), которые, в свою очередь, приводят в движение следующие, вновь поступающие в систему потоки энергии.

Причём с мозгом тут и вовсе не должно возникать вопросов:

• с одной стороны, он сам выполняет эволюционную функцию — то есть несёт в себе соответствующие инстинкты-потребности,

• с другой стороны, его деятельность, побуждённая этими инстинктами-потребностями, определяется той самой немарковской динамикой — возникают «эксцессы», которые или решают поставленные потребностями задачи, или нет.

Проще говоря, в нас возникают определённые потребности, которые необходимо удовлетворить, для этого мы должны найти соответствующее решение, а чтобы его найти, мозг рекомбинирует имеющиеся у него знания, создавая таким образом новые, которые, если они приведут к удовлетворению соответствующей потребности, будут удержаны (сохранятся в памяти), а если они оказались неудачными и ничего не выгорело — канут в Лету, то есть произойдёт их селекция.

Понимаю, что всё это может выглядеть как абстрактная теория (а впрочем, так и есть), но — о чудо! — эта абстрактная теория, судя по всему, вполне согласуется с принципами работы нашей нежно любимой дефолт-системы.

Всё это сначала было достаточно подробно описано в научных работах профессора департамента психологии Калифорнийского университета в Дэвисе — Дина Кита Саймонтона^14, а затем сопоставлено с исследованиями дефолт-системы научной группой Университета Нью-Мексико в Альбукерке под руководством профессора Рекса Юнга^15.

Каков результат? Все принципы — «слепой вариации», «асимметричных переходов» и «удержания» — прекрасно работают на уровне ключевых центров дефолт-системы мозга.

Мышление, равно как и творчество, предполагает создание чего-то нового и в каком-то смысле полезного, востребованного. И в этом принципе, как мы понимаем, вся суть эволюционного процесса.

Так что нет ничего странного в том, что Дональд Кэмпбелл, формулируя принцип «слепой вариации и выборочного удержания», считал его универсальным как для биологической эволюции, так и для творческой, продолжающей в каком-то смысле первую.

И в том и в другом случае — и в случае биологической эволюции, и в творческом процессе — необходима дивергенция.

Причём первую мы видим невооружённым взглядом, а вторая, как доказывают исследователи, реализуется в рамках любого мозгового штурма или вообще при решении любой творческой задачи.

И да, это срабатывает. Сталкиваясь с новой задачей, мы должны придумать идеи, варианты её решения, и чем нетривиальнее оказывается наш заход на проблему, тем зачастую изящнее оказывается и итоговое решение.

Впрочем, чьи-то мозги делают этот большой охват возможных вариаций — закидывают невод максимально широко, демонстрируют дивергентное мышление, а чьи-то, напротив, ходят по протоптанным дорожкам уже готовых автоматизмов.

Признаюсь, я и сам, столкнувшись с настолько простым и незамысловатым объяснением творчества, да ещё и без всеведущего творческого демиурга в «душе гения», вероятно, ощутил бы некоторое сомнение.

Но именно действительный гений и не оставляет этому сомнению никаких шансов…

Возвращаемся к «Математическому творчеству» Анри Пуанкаре, где он уподобляет единичные интеллектуальные объекты отдельным «атомам» вещества, их взаимодействие — рекомбинациям, а творчество — выбору (удержанию) тех рекомбинаций, которые соответствуют рационально-обоснованным требованиям:

«Несомненно, что комбинации, приходящие на ум в виде внезапного озарения после длительной бессознательной работы, обычно полезны и глубоки. <…>

Но наша воля выбрала их не случайным образом, цель была определена; выбранные атомы были не первые попавшиеся, а те, от которых разумно ожидать искомого решения (выделено мной. — А. К.).

Атомы, приведённые в движение, начинают испытывать соударения и образовывать сочетания друг с другом или с теми атомами, которые ранее были неподвижны и были задеты при их движении.

Я ещё раз прошу у вас извинения за грубость сравнения, но я не знаю другого способа для того, чтобы объяснить свою мысль»16.

Эту статью Анри Пуанкаре написал в 1908 году, за четыре года до своей смерти.

И потребовалось ещё полвека, чтобы Дональд Кэмпбелл формализовал уже представленные в ней принципы творческой (мыслительной) работы.

И ещё полвека, чтобы нейробиологическая команда Рекса Юнга показала, как эти принципы «вариации и удержания» работают в нашей с вами дефолт-системе мозга — без всякого специального мыслящего «демиурга».

Глава вторая

Дух из машины

Нейроны не знают, для чего нужны те данные, которые они принимают и передают.

Элиэзер Штернберг

Посадите маму с годовалым младенцем перед простынёй, которая будет играть роль ширмы, и проведите следственный эксперимент…

Допустим, показываем ребёнку банку с красной краской и белую салфетку. Затем прячем банку с салфеткой за нашей импровизированной ширмой и достаём красную салфетку.

Как реагирует ребёнок — хоть в полгода, хоть в год? Нормально, спокойно. Ведь всё логично.

Теперь повторяем первую часть этой антрепризы, а из-за ширмы достаём не красную, а синюю салфетку. Что произойдёт?

На лице ребёнка — тревога, удивление, непонимание. Нелогично.

Следующий предмет — арбуз. В одном случае мы будем демонстрировать его ребёнку вместе с ножом, а в другом — вместе с книгой. Но и в том и в другом случае мы достанем из-за ширмы две половинки арбуза…

Да, даже если ребёнку полгода, он не удивится, что острый и вытянутый предмет вместе с арбузом может дать две половинки арбуза.

Но вот книга не может разделить арбуз пополам — это удивительно, странно, нелогично.

Наконец, усложним эксперимент… Возьмём банку с красной краской и зелёное яблоко, покажем их ребёнку и спрячем за ширмой. Через пару секунд достаём красное яблоко.

Какая будет реакция? Ну, такое… В целом, а почему нет? Норм.

Но дальше — фокус-покус: красная краска и зелёное яблоко исчезают за простыней, а появляются из-за неё два зелёных яблока. Как вам такое?.. Вот это шок. Такого не может быть.

Иными словами, младенцы (да что уж греха таить — и шимпанзе тоже) имеют в каком-то смысле врождённые знания о множестве физических законов и даже, как его называют учёные, чувство числа.

Подобных исследований в детской психологии проводилось огромное множество. Например, профессор Иллинойсского университета Рене Байаржон ставила своих подопытных четырёхмесячных младенцев перед такой задачей.

Мама вместе с ребёнком располагалась перед небольшой сценой, и они наблюдали за представлением…17

Декорация, расположенная на сцене, представляла собой наклонную горку с рельсами, по которым скатывался игрушечный вагон. При этом посередине сцены стояла небольшая квадратная ширма, которая скрывала происходящее на сцене в этом месте.

То есть видел ребёнок следующее: вагон выкатывается из левой кулисы, в середине сцены пропадает за ширмой, а потом выкатывается из-за неё и удаляется в правую кулису. В общем, всё логично.

Есть, правда, одно но — с той стороны от сцены спрятан помощник экспериментатора.

Помощник может снять движущийся вагон с рельс, пока он находится за ширмой. Тогда получается, что вагон, который до этого беспрепятственно перемещался по сцене, исчезая за ширмой, пропадает навсегда. Это удивительно — ширму поднимают, а там рельсы и ничего больше.

Или другой вариант, куда более сложный: вагон беспрепятственно преодолевает расстояние от одной кулисы до другой, но, когда поднимается ширма, оказывается, что на рельсах стоит большой куб.

Ребёнок недоумевает — как так? Неужели вагон проехал сквозь куб?! Не может быть!

Учёным же остаётся лишь зафиксировать добытый в эксперименте факт — ребёнок, хоть и обладает мистическим мышлением, не верит в невозможное с точки зрения физики.

Несмотря на поразительность этого факта, в целом в этом, наверное, нет ничего удивительного. В конце концов, наши предки на протяжении миллионов лет эволюции жили в мире, где действовали определённые физические законы, и делать мозг, который бы предполагал возможность других физических законов, эволюции было, прямо скажем, не с руки.

Точно таким же — природным — знанием является и наше знание о «живом» и «неживом».

Младенец и шимпанзе вряд ли смогут вам объяснить, чем живое отличается от неживого, но они точно это знают.

Секрет в тех же самых законах физики — неживое их не нарушает, оно инертно и не проявляет активности, а живое делает это постоянно.

Живое вопреки силе земного притяжения тянется вверх, ползёт в гору, встаёт, опираясь на конечности, произвольно взлетает, и т. д., и т. п.

Кроме того, оно реагирует на сигналы, а не на силы, что, как вы понимаете, крайне существенно.

И всему этому ребёнку не надо обучаться, это, по сути, встроенная в нас от рождения программа. И согласно этой же программе, всё живое имеет «душу»…

Об этом со всей очевидностью свидетельствуют, с одной стороны, долгие периоды человеческой истории, прошедшие под знаменем анимизма, тотемизма, шаманизма и прочих верований подобного рода.

А с другой стороны, это доказывает и наш собственный опыт, когда мы относимся к любому животному как к самостоятельному волевому агенту, который, как мы полагаем, способен испытывать чувства и даже как-то мыслить.

Домашние питомцы кажутся нам умными, сообразительными и даже понимающими. И хотя мы в целом все в здравом уме и стараемся сильно их внутренний мир не психологизировать, но от этого наваждения очень трудно избавиться: «Они ведь живые!»

А что это значит «живое»?

Нам могут казаться «одушевлёнными» даже роботы, особенно если их делает знаменитая Boston Dynamics. Но это и неудивительно, ведь они перемещаются в пространстве так, словно законы физики им не писаны.

Но является ли это доказательством «жизни»? Разумеется, нет.

Так что наш с вами интуитивный, эволюционно сформированный в нас детектор «живости» на самом деле не так уж и хорош. С «жизнью» всё куда сложнее, чем кажется годовалому ребёнку или взрослому, имеющему привычку здороваться с роботом.

Мой палец является живым? Вроде как да. А отдельно от меня? Нет. С ногой то же самое…

А на аппарате искусственного кровообращения я, например, буду жив, но без сердца. Наконец, даже в случае смерти коры головного мозга я могу быть вполне себе «живым», хоть и слегка вегетативным.

Если же мы заглянем ещё глубже в «живое» (чего, разумеется, наш эволюционный предок не делал, да и не смог бы сделать), мы обнаружим, что там — в глубине «жизни» — жизненность вообще не то, что мы о ней думаем. И она, прямо скажем, весьма контринтуитивна.

Так, например, у нас нет внутреннего центра управления организмом.

Наш организм состоит из отдельных систем и органов, которые живут, так сказать, по своим правилам, согласовывая свою деятельность друг с другом посредством прямой и обратной связи.

Но это закон работы любой системы, не обязательно «живой».

При этом внутри «живого» все процессы происходят в строгом соответствии с физическими и химическими законами. Сама жизнь начинается с молекулы ДНК, которая производит другие молекулы, а те, в свою очередь, — следующие.

Но в какой момент, на каком этапе этой цепочки начинается «произвольная активность», «неинерционность» и сама «жизнь»?

А могу ли я быть «живым» без окружающей меня среды? Нет.

А могу ли я быть «живым» без других «животных», обитающих, в частности, в моем кишечнике и на коже? Нет.

То есть это всё — тоже «часть» моей «жизни»?

Всё это весьма непростые вопросы, на которые нет однозначного ответа. Неслучайно над ними ломали и до сих пор ломают голову выдающиеся мыслители — Умберто Матурана и Франциско Варела, Бруно Латур и Ричард Докинз, Стюарт Кауфман и Дэвид Чалмерс.

Но мы не пойдём тут в сторону, а остановимся и зафиксируем, что «жизнь» — это, образно говоря, не «кто», а «что», система отношений между элементами системы.

И, как вы, наверное, догадываетесь, этот принцип работает на любом уровне организации «живого». И мозг не исключение: он не «кто», он «что» — система отношений между элементами системы.

Мозг из муравьёв

Наши эксперименты показывают, что «язык» муравьёв достаточно пластичен и отнюдь не примитивен.

Муравьи могут складывать и вычитать небольшие числа.

Жанна Ильинична Резникова

Нет, наверное, ничего более тривиального, чем рассказывать о работе мозга, используя метафору муравейника. Но что поделать — это и впрямь самая удачная метафора.

Где ещё вы отыщете такой сложный организм (читай — муравейник), состоящий из такого количества самостоятельных, отдельных клеток (читай — муравьёв)?[5]

И в самом деле, интеллект даже самого выдающегося муравья не может быть примечательным. Хотя бы потому, что его нервная система состоит всего лишь из полумиллиона нейронов. По сравнению с нашими миллиардами — просто смешно!

Однако то, на что способны муравьи, действуя сообща, действительно потрясает.

Прежде всего это, конечно, их жилища, которые имеют сложнейшую архитектуру. Но при этом ни у одного муравья в голове нет ни общего замысла сооружения, ни представления о своей роли в команде строителей. Они как-то сами собой понимают, что им делать и как.

Муравьи успешно занимаются «животноводством» — разводят тлей. И это не метафора: они свою тлю защищают от вредителей и других насекомых, переносят её на подходящие участки, строят для тли навесы, защищающие её от солнца, на зиму прячут тлей-самок в муравейник.

И всё это ради медвяной пади, богатой углеводами, которую выделяет тля во время «дойки».

Ещё они умеют делать «заготовки на зиму»: собирают и хранят в сухих хранилищах семена трав, а если случается потоп по время дождя — выносят их на свежий воздух, сушат и убирают обратно.

Перед едой они измельчают семена в муку, а смешанная со слюной муравьёв-кормильцев, она используется для питания личинок.

Об этих чудесах сложного муравьиного поведения можно говорить ещё долго. Но вот, наверное, последний пример, который лично меня почему-то трогает до глубины души.

С наступлением весны очухавшиеся от спячки муравьи вылезают на солнце, нагреваются под его лучами, а затем забираются внутрь муравейника и согревают его своими телами.

Как это трогательно, с одной стороны, и какая, с другой стороны, читается в этом невероятная интеллектуальная мощь природы!

Целенаправленная, системная, невероятно организованная работа миллионов маленьких существ, притом что абсолютно очевидно, что каждое из них — лишь бессмысленный винтик этой огромной машины.

И невольно задаёшься вопросом — как же она может ехать без водителя? Где руководитель? Где тот, кто думает за всех этих малышей?!

Не менее поразителен, впрочем, и жизненный путь муравейника…

Он начинается с того, что в каком-то другом муравейнике из яиц вылупляются самки и самцы, готовые к продолжению рода. Они имеют крылья и разлетаются в разные стороны для спаривания.

После оплодотворения самцы-папы умирают, а самки, получившие за раз сперматозоиды на 20 лет непрерывного деторождения, отыскивают место для новой колонии.

Найдя его, самка отгрызает себе крылья (на собственный прокорм) и начинает откладывать яйца.

Для неё наступают голодные времена, но как только из личинок появятся первые муравьи, они тут же примутся ухаживать и за самкой, и за новыми личинками.

Появившиеся на свет муравьи специализируются, распределяются, так сказать, по командам. Кто-то становится воином-захватчиком, кто-то строителем, кто-то санитаром, добытчиком, разведчиком, охранником, нянькой-сиделкой, пастухами или доильщиками, транспортировщиками, хранителями нектара…

Рис. 7. Внешние различия между муравьями в зависимости от их роли и функции.

Идут годы, пока наконец королева-мать не исчерпает свой ресурс деторождения, после чего и завершится история данного конкретного муравейника. Смерть.

Всё это, как нетрудно заметить, напоминает жизнь нашего с вами мозга. Он появляется из стволовой клетки, которая продолжает делиться, пока не будет сформировано необходимое мозгу количество нейронов.

Каждый из них, по сути, муравей — специализированный, выполняющий определённую функцию элемент целостной системы.

Нейрон — сам по себе ничтожный и бессмысленный, — во взаимосвязи с другими нейронами создаёт невероятной сложности систему, не перестающую восхищать умы учёных (рис. 8).

Рис. 8. Муравьи и нейрон как единичные элементы (А) и создаваемая ими структура (Б).

Устройство муравейника и проводящих путей центральной нервной системы.

СПЕЦИАЛИЗАЦИЯ НЕЙРОНОВ

Все нейроны, как и все муравьи, внешне очень похожи друг на друга. Они обладают телом (сомой), от которого отходят отростки — аксон и множество дендритов, а те, в свою очередь, коммуницируют с другими нейронами через синапсы.

В общем и целом процесс нервной передачи выглядит следующим образом: дендриты собирают информацию от других нейронов, в теле нейрона возникает некий ответ, который отправляется по аксону другим нейронам (или мышцам и железам).

Впрочем, тут всё не так просто. По морфологии нейроны бывают разные (рис. 9):

униполярные, у которых есть только одно удлинение сомы, которое выполняет как функцию ввода, так и функцию вывода информации,

биполярные и псевдоуниполярные нейроны имеют соответственно два цитоплазматических расширения — один отросток действует как дендрит (на вход), а другой — как аксон (на выход),

• и многополярные нейроны, которые имеют большое количество входных дендритов и один аксон (таких нейронов в головном мозге подавляющее большинство).

Рис. 9. Различное морфологическое строение нейронов.

Тут, надо сказать, происходит первое разделение, потому что кроме нейронов в нашей голове живут ещё и клетки глии (или глиальные клетки). Причём их в разы больше, чем нейронов.

Раньше функцией глии пренебрегали. Сейчас же стало понятно, что она принимает достаточно активное участие в работе мозга.

Глия способна регулировать активность тех или иных нейронных ансамблей, выделяя в соответствующий момент нейроактивные химические вещества.

Глия также участвует в формировании долгосрочной памяти. Клетки микроглии, например, выполняют в мозге иммунную функцию. А ещё есть эпендимальные клетки глии, олигодендроциты, астроциты и т. д. Но на них мы останавливаться не будем.

У нас есть специализированные сенсорные нейроны, которые обеспечивают мозгу получение информации из внешней среды. Есть моторные нейроны, которые отдают команды мышцам, включая не только скелетную мускулатуру, но и гладкие мышцы внутренних органов.

Интернейронами называют нейроны, которые взаимодействуют только с другими нейронами, но не с сенсорными рецепторами и не с мышечными волокнами.

Другой важный признак нейрона — его возбуждающая или ингибирующая функция. Возбуждающие нейроны подталкивают другой нейрон к возникновению потенциала действия. Ингибирующий нейрон, напротив, тормозит возбуждение соседа.

Сюда же примыкают так называемые модулирующие нейроны, которые не оказывают возбуждающего или тормозного воздействия на другой нейрон. У них вообще нет передающего сигнала, они лишь модулируют реакцию другой клетки на основной нейромедиатор.

По самим нейромедиаторам нейроны тоже отличаются. Есть серотонинергические нейроны, < дофаминергические, ГАМКергические, глутаматергические, холинергические…

На этом, пожалуй, можно было бы остановиться, хотя это, прямо скажем, не конец.

Нейробиологи и анатомы выделяют множество подтипов нейронов — по месту их локализации, по специфической функции, по гистологическим особенностям, которые, конечно, тоже не случайны и говорят о специализации нейронов (например, рис. 10).

Рис. 10. Различные формы мулътиполярных нейронов коры головного мозга.

Уверен, что о многих таких «специальных» нейронах вы уже где-то слышали:

зеркальные нейроны — клетки моторной коры, которые возбуждаются и при выполнении какого-то действия, и при наблюдении за тем, как аналогичное действие выполняет другое животное,

пирамидальные нейроны, которые и в самом деле похожи на пирамидки, из них самые большие — клетки Беца — находятся в V слое коры, откуда идут длинным аксоном прямо к спинному мозгу,

веретенообразные нейроны — крупные клетки, находящиеся в строго определённых зонах мозга и способствующие, судя по всему, быстрой передаче сигнала по мозгу больших размеров — поэтому обнаруживаются у человека и гоминид, а также у горбатых китов, кашалотов, дельфинов, белух и слонов,

зернистые, или гранулярные, нейроны — наоборот, клетки очень маленьких размеров (есть мозжечковые, а есть, например, в VI слое коры, где они отвечают за связь с таламусом),

клетки Пуркинье, которые находятся в мозжечке и в отличие от других нейронов созревают достаточно долго, из-за чего маленькие дети выглядят зачастую такими неуклюжими,

клетки ретикулярной формации, характеризующиеся спонтанной электрической активностью, выполняющие функцию внутренней динамо-машины нашего мозга.

Список можно и продолжить, но для того, чтобы увидеть схожесть между специализацией клеток в мозге и муравьёв в муравейнике, этого вполне достаточно: нейроны разных групп так же выполняют в мозге разные функции, как и муравьи разных муравьиных каст в своём огромном семействе.

Это важно понимать, потому что, когда мы говорим о машине мышления, нам придётся упрощать логику работы мозга до ограниченного числа принципов.

В конце концов, каждый нейрон — это просто нейрон, как и каждый муравей в муравейнике — просто муравей, мало чем, по сути, отличающийся от других.

Но не надо забывать, что в действительности мозг как биологический объект намного-намного сложнее, чем просто 87 миллиардов сцепленных друг с другом нервных клеток.

Может быть, самое в этом сопоставлении муравейника с мозгом трогательное и даже забавное — химическая связь, которая используется в коммуникации как между нейронами, так и между муравьями.

В случае человеческого мозга химическими веществами, обеспечивающими контакт между клетками, являются нейромедиаторы: ГАМК, глутамат, глицин, норадреналин, ацетилхолин, дофамин, серотонин и десятки других.

У каждого из них свои функции и свои, так скажем, психологические эффекты.

Муравьи общаются между собой с помощью специфических феромонов: какие-то служат для сородичей сигналом тревоги, другие заставляют их чистить муравейник или побуждают к каким-то ещё действиям, причём самым разным — где-то собраться, подключиться к ухаживанию за королевой и её потомством и т. д.

Наблюдая за слаженными коллективными действиями муравьёв, и правда трудно отделаться от мысли, что они умеют друг с другом разговаривать.

Это и в самом деле происходит, причём есть в этом какое-то удивительное сродство с «общением» наших нейронов друг с другом (рис. 11).

Рис. 11. Химическая передача в синапсе и при взаимодействии между муравьями.

Рассмотрим хотя бы один пример. Обнаружив что-то съедобное, муравей-разведчик устремляется к дому, оставляя за собой химический след из выделений специальных желёз.

Теперь ему не надо показывать собратьям дорогу к пище, они найдут её сами — по запаху с помощью своих антенн-усиков.

Впрочем, выделяемое сигнальное вещество достаточно быстро улетучивается, чтобы следы не путались друг с другом, что важно.

И вот первое математическое обстоятельство: количество выделяемого муравьём экстракта железы напрямую коррелирует с размером добычи (если она большая, то выделений больше, если нет — меньше).

Таким образом, количество муравьёв, привлечённых соответствующим запахом, тоже разнится: к большой добыче отправится большая команда, а к маленькой — только единицы.

Прибавьте сюда ещё и привлечённых запахом муравьёв: они будут оставлять химические следы, которые дадут знать другим муравьям — кончилось лакомство или ещё можно успеть поучаствовать в охоте.

Однако в коммуникации важна не только химия, но и частота взаимодействия между муравьями. Согласитесь, трудно понять, как эти бестолковые, в сущности, существа умудряются не растеряться в лесу… Учитывая соотношение масштабов, мы бы с вами мгновенно заблудились!

Тут уже начинается и вовсе высшая математика…

Чем ближе к муравейнику, тем, понятное дело, чаще муравьи одного семейства наталкиваются друг на друга. С другой стороны, чем дальше муравей удаляется от муравейника, тем — чисто математически — количество его контактов с соплеменниками уменьшается.

Соответственно, учитывая эту математическую вероятность, конкретный муравей всегда знает, насколько далеко он от своей основной группы, от муравейника.

Как только он замечает, что его случайных контактов с соплеменниками стало непозволительно мало, он может успеть вернуться к группе по своему же собственному химическому следу.

Конечно, нейроны в нашем мозге взаимодействуют чуть иначе, но принципы очень похожи:

• количество нейромедиаторов является для нейрона критерием активности, которую он произведёт, и кроме того, выделение большого количества соответствующих нейромедиаторов способствует вовлечению в решение данной задачи ещё большего количества нейронов;

• синхронный ритм разрядов групп нейронов, создающий специфические ЭЭГ-волны (альфа, бета, тета, дельта, гамма), является эффективным инструментом коллективной работы нейронов, по сути — они таким образом подзаводят друг друга и настраиваются на одну, так сказать, волну.

Но всё-таки самое главное в «муравьиной метафоре» мозга — это пример удивительной биологической самоорганизации системы, не имеющей единого центра управления. Системы, кажущейся разумной, но без демиурга, которому бы этот разум принадлежал. Просто умная система…

Время разума

Для эффективного поведения необходимо получать информацию посредством какого-нибудь процесса обратной связи, сообщающего о достижении цели.

Пётр Кузьмич Анохин

В 2014 году профессор теоретической физики, знаменитый популяризатор науки Митио Каку опубликовал книгу с амбициозным названием «Будущее разума. Научный способ понять, улучшить и расширить возможности разума».

В ней он сформулировал «пространственно-временную теорию сознания», суть которой заключается в том, что сознание представляет собой процесс создания моделей мира с использованием множества обратных связей по разным параметрам.

Что такое обратная связь? Митио Каку приводит простую и достаточно изящную, на мой вкус, аналогию — кондиционер с термостатом.

Он работает, пока не достигнута определённая температура, и останавливается, получив обратную связь, что это произошло. Ну и конечно, включается вновь, когда получает обратную связь о том, что температура перестала отвечать заданной.

Впрочем, обратная связь — это механизм существования всех «живых» систем, причём самого разного уровня.

Эволюционная теория Чарльза Дарвина стоит на этом фундаменте «обратной связи»: если мутация способствует выживанию вида, то она сохраняется, если нет — выбраковывается вместе с носителем.

Любая экосистема — например, количество бактерий разного типа в вашем кишечнике — определяется обратными связями между их колониями. Наконец, жизнь любого организма — это бездна обратных связей.

Муравейник — это пример и своего рода организма, и экосистемы.

Он не живёт, как когда-то Советский Союз, в «плановой экономике», где производство тех или иных товаров определялось решениями коммунистической партии и специальным органом управления — Госпланом СССР.

Нет, его деятельность подчиняется, как говорили реформаторы 90-х, «невидимой руке рынка». Каждый муравей лишь реагирует на конкретные сигналы, значительная часть которых — это обратные связи, отклик окружающей среды на действия самого муравья.

Системе под названием «муравейник» не нужен план, не нужен ему и талантливый управленец. Ему достаточно обратной связи, сообщающей ему: он «жив» и «жить будет».

Если же обратные связи сообщают муравьям, что что-то пошло не так, они экстренно предпринимают меры, призванные вернуть ситуацию в то состояние, когда их муравейник «жив» и «жив будет».

Объясняя свою теорию, Митио Каку сформулировал положение о разных «уровнях сознания». Согласно этому принципу, от того, какие обратные связи создаёт организм, зависит и то, на каком «уровне сознания» он находится.

Так, например, рептилии способны отслеживать своё текущее положение в пространстве — это «первый уровень сознания» по Митио Каку.

Млекопитающие способны принимать во внимание и реагировать на поведение сородичей, что, как считает Митио Каку, свидетельствует о том, что у них уже «второй уровень сознания».

Наконец, человек, «который, — как пишет Каку, — единственный в царстве животных понимает концепцию "завтра”», то есть моделирует окружающий его мир не только в пространстве и социальных связях, но и во времени, — это уже «третий уровень сознания», наивысший (пока его, конечно, не превзойдёт искусственный интеллект).

«Пространственно-временная теория» физика Митио Каку, безусловно, достаточно интересна. Однако же странным образом маэстро не учитывает того факта, что функция «обратной связи» сама по себе является временной.

Человек, потерявший вследствие черепномозговой травмы или болезни способность представлять своё «завтра», не лишается сознания. По крайней мере, того сознания, каким мы все его себе представляем.

Мыслит такой пациент, конечно, не лучшим образом, но это не вопрос «сознания» как такового.

Так что если время и имеет значение для «уровня сознания», то именно в рамках петли обратной связи: любое действие живого существа (или системы как таковой) приводит к изменениям во внешней среде, информация о которых, если организм может её считать, моделирует его последующие действия.

Циклы обратной связи способны определять саму логику существования организма: для кондиционера с термостатом необходимо лишь электричество на «входе» и окружающая среда на «выходе», а всё остальное сделает обратная связь.

«Генетически» заданная температура — это цель, к которой перманентно стремится система термостата. Но системе можно задать и другие изначальные цели, стремление к которым в условиях меняющей среды неизбежно приведёт систему в движение.

И в этом смысле Митио Каку, конечно, прав — чем больше и разнообразнее будут петли обратной связи конкретной системы, тем более разумной и осмысленной мы будем её считать.

То есть принцип, в сущности, прост, как всё гениальное, он, можно сказать, почти механический. Но в случае живых систем он, конечно, существенно модернизируется дополнительными, так скажем, опциями.

В своё время, значительно раньше Митио Каку и даже опережая в чём-то основателя кибернетики Норберта Винера, наш выдающийся соотечественник Пётр Кузьмич Анохин показал, насколько сложной может быть эта система…

ЖИВОЙ ТЕРМОСТАТ

В книге «Красная таблетка — 2», в главе «Как захотеть?», я уже рассказывал о том, что такое «акцептор результата действия» Петра Кузьмича Анохина, и даже описывал принцип его действия18.

Поэтому здесь я лишь очень кратко коснусь этого вопроса, чтобы показать, насколько может усложняться принцип обратной связи в живых системах (оставаясь, впрочем, всё той же обратной связью).

Посмотрите на рис. 12, где изображена схема «функциональной системы», разработанная Петром Кузьмичом.

Рис. 12. Функциональная система по П. К. Анохину.

Если посмотреть только на правую половину схемы, то мы видим классическую петлю обратной связи:

• цель, которой нужно достичь (акцептор результата действия);

• действие для достижения этой цели (программа действий);

• результат действия;

• оценка результата действия (насколько параметры поставленной цели достигнуты);

• следующее, модифицированное действие, если искомая цель не достигнута.

То есть с этой частью всё просто — как с тем самым кондиционером. Ситуацию усложняет левая сторона схемы.

По идее, цель может быть запрограммирована генетически — например, системы нашего организма настроены таким образом, чтобы температура тела равнялась 36,6 градуса по Цельсию.

В этом случае всё понятно — множество факторов, множество петель обратной связи и как результат — стабильная температура тела.

Однако нам эта система не кажется «умной» (что, конечно, несправедливость вышей пробы!). И лишь потому, что 36,6 °C — это не мы выдумали, а природа.

Умной мы считаем систему, которая, как нам кажется, ставит перед собой цели самостоятельно. Но давайте внимательнее присмотримся к той самой левой стороне схемы «функциональной системы». <

Здесь вроде бы речь идёт о процессе формирования «цели» (или «акцептора результата действия», или, как говорил сам Пётр Кузьмич, — «потребного будущего»):

• состояние среды (обстановочная афферентация и пусковой стимул);

• восприятие среды организмом;

• оценка ситуации в среде с точки зрения «памяти» (прошлого опыта) и актуальных потребностей (мотивация);

• принятие решения о необходимости действовать (мышление);

• формирование цели (план и программа действий).

Всё, как кажется, предельно логично: состояние среды, оценка ситуации, формирование цели и план, как действовать, чтобы её достичь.

Но сам ли организм ставит себе цели? Возникает стойкое ощущение, что да. Более того, конкретные цели он и в самом деле ставит себе сам.

Но вот одна загвоздка: не будь в этой системе потребностей, заложенных как раз «генетически» (или потребностей, сформированных на их основе), эта машина не сдвинулась бы с места.

Более того, она бы даже была не способна оценить состояние среды.

Иными словами, схема Петра Кузьмича Анохина, описывающая сложные организмы (функциональные системы), на самом деле ничем не отличается от общей формулы петли обратной связи.

То, что некая система кажется нам «разумной», «сложной» или «живой», ещё не значит, что она обогатилась каким-то чудесным элементом, вдохнувшим в неё «жизнь», «дух», «сознание» или ещё что-то в этом роде.

Нет, то, что у нас возникает такое ощущение, свидетельствует ни о чём другом, как о нашей ограниченности, интеллектуальной бедности — система так сложна, что мы не в силах её понять.

И естественно, не понимая её, мы начинаем приписывать этой системе мистические свойства, как когда-то наши предки приписывали их своим тотемам, шаманским фетишам и природным стихиям.

Если бы мы могли увидеть все петли обратной связи, усложнённые многоуровневой иерархией системы, мы, можете быть уверены, не обнаружили бы ни в жизни, ни в сознании ничего из ряда вон выходящего.

В просто организованной системе обратные связи работают в одном времени со средой: ситуация — оценка — решение — действие. И они нам понятны, поскольку наша обыденная жизнь протекает именно в таком — линейном — времени.

А в таких сложных системах, как биологический организм или, например, наш мозг, время имеет множество дополнительных измерений.

Как так? Откуда там берётся такое дополнительное… «нелинейное» время?

Можно попытаться объяснить это таким образом… Чем сложнее система, тем больше в ней подпроцессов, каждый из которых и сам в определённом смысле является полноценным процессом. И для каких-то процессов «ситуация» — это уже «решение» или «действие», а «оценка» — «ситуация» или «действие» и т. д.

Вот и получается, что одновременно происходит множество накладывающихся друг на друга процессов, создающих специфическую плотность нелинейного времени. И разумеется, это очень сложно понять мозгам, которые созданы для существования в мире линейного времени.

Впрочем, об одной существенной инновации, которую подарило нам это усложнение систем, нельзя не сказать отдельно. Возвращаясь к левой части анохинской схемы, мы видим здесь такую опцию, как «память».

Да, разумеется, память не самостийна, не имеет ни своей воли, ни права выбора. То, что сохраняется, удерживается в ней, определяется теми потребностями, которые двигают, направляют систему в целом.

Однако после того, как память сформировалась, она сама по себе может стать своего рода новой плоскостью соприкосновения со средой. И этот факт стал предметом самого глубокого изучения в современной нейробиологии.

В своё время и Пётр Кузьмич писал об «опережающем отражении» — то есть о способности мозга предсказывать будущее. Но сейчас этот феномен приобрёл ещё больший вес и статус в академической науке, получив новое название «предиктивное кодирование».

Одними из первых за пределами нашей страны с этим эффектом столкнулись когнитивные психологи-Джеймс Макклелланд, который работал тогда в Гарвардском университете, и Дэвид Рамелхарт из Калифорнийского университета в Сан-Диего.

Они показывали своим испытуемым существующие и несуществующие слова и следили за тем, сколько им потребуется времени на то, чтобы опознать в них конкретные буквы19.

Выяснилось, что, глядя на существующее слово (например, «взбудоражить»), мы быстрее находим нужную букву, нежели в несуществующем (например, «идскутнрудал»).

То есть наш мозг заранее предсказывает, есть нужная буква в ряду других или нет, если мы знаем это слово.

Или вот ещё один пример предиктивного кодирования на уровне знаков. Попробуйте прочитать вот этот текст:

94НН03 С006Щ3НN3 П0К4ЗЫ8437, К4КN3 У9N8N73ЛЬНЫ3 83ЩN М0Ж37 93Л47Ь Н4Ш Р4ЗУМ! 8П3Ч47ЛЯЮЩN3 83ЩN! СН4Ч4Л4 Э70 6ЫЛ0 7РУ9Н0, Н0 С3ЙЧ4С, Н4 Э70Й С7Р0К3, 84Ш Р4ЗУМ ЧN7437 Э70 4870М47NЧ3СКN, Н3 З49УМЫ84ЯСЬ 06 Э70М. Г0Р9NСЬ. ЛNШЬ 0ПР393Л3ННЫ3 ЛЮ9N М0ГУ7 ПР0ЧN747Ь Э70[6].

На первый взгляд выглядит как абсолютная абракадабра, но мозг достаточно быстро адаптируется к задаче и начинает считывать не те знаки, которые фактически набраны на странице, а те, которые должны были бы, по идее, там быть, чтобы текст получился осмысленным.

Конечно, 9 не очень похоже на букву Д, 4 — на А, 3 — на Е, 6 — на Б, а 7 — на Т.

Но что-то общее в них, согласитесь, есть. И если вы знаете, что перед вами текст, а не математическая формула, мозг быстро перестраивается и начинает видеть то, что должно быть написано согласно его ожиданиям, а не то, что он и в самом деле видит.

Теперь давайте представим себе ситуации, в которых, полагаю, каждый из вас когда-то оказывался. Они позволят нам убедиться в том, как механизм предиктивного кодирования может в буквальном смысле менять восприятие нами реальности.

Допустим, вы находитесь на улице или где-то в большом здании и замечаете на значительном удалении от себя знакомого вам человека. Вы испытываете какие-то чувства — приятные, если рады его увидеть, или, например, тревогу, если не хотите с ним пересекаться.

Но вдруг вам начинает казаться, что это не тот человек. Вы снова приглядываетесь — нет, тот! Или всё-таки показалось, не тот?

При этом сам человек, на которого мы смотрим, в эти моменты словно бы меняет свой облик в вашем восприятии — он то похож на вашего знакомого, то нет.

Вот предиктивное кодирование: мозг помнит, как должен выглядеть ваш знакомый, и он как бы подсказывает вам нужную визуализацию.

Если же перед вами незнакомец, то ваш мозг его не помнит и вынужден ориентироваться только на внешние данные, что тут же делает человека непохожим на вашего знакомого.

Другой пример — из моего личного опыта, пережитого только что. Впрочем, не сомневаюсь, что вы сталкиваетесь с чем-то подобным по нескольку раз на дню, но даже не замечаете этого.

В задумчивости я ходил по квартире и в какой-то момент обнаружил себя на кухне. Там, практически на автомате, я заглянул в холодильник, размышляя, видимо, над тем, стоит ли мне перекусить или нет.

Подвигал содержимое, ничто меня не заинтересовало, я захлопнул дверцу и направился к дверному проёму.

Но там меня вдруг словно что-то остановило. Можно даже сказать — одёрнуло. Что произошло?..

И тут меня начинает догонять произошедшее: дверца холодильника закрылась уже секунду назад, но только сейчас я понял/услышал, что не прозвучало того характерного тихого хлопка, который обычно сопровождает его нормальное закрытие.

Жду ли я этого звука, закрывая холодильник?

Нет, конечно. Я даже не вспомнил бы, что такой есть, если бы меня о нём спросили. Однако мой мозг это помнит, это для него часть динамического стереотипа моего взаимодействия с холодильником.

То есть мозг предиктивно кодирует — ожидает, что дверца закроется со специфическим звуковым сопровождением.

В этот раз я был в задумчивости, быстро отвернулся от холодильника и, честно говоря, думать о нём толком не думал. Для меня холодильник закрыт. По крайней мере, необходимое движение рукой я для этого сделал.

Но мой мозг имел предиктивное ожидание характерного звука, и для него холодильник остался незакрытым. Именно это и остановило меня в проходе.

Непрозвучавший звук догнал меня через эту паузу: я услышал, что не услышал его. Динамический стереотип не закрылся, мозг поднял тревогу и вернул меня к дверце, чтобы я привёл содержимое холодильника в порядок и дверца могла закрыться как надо.

То есть, по сути, тот же фокус: я нахожусь в уверенности, что закрыл холодильник, но предиктивное кодирование вносит поправки в моё представление о реальности, корректируя его.

Нечто подобное может случаться, конечно, не только с холодильником, но и с дверным замком, который вы, как вам показалось, закрыли, а потом вдруг с чувством недоумения и дискомфорта обнаруживаете, что осталась ещё пара пропущенных вами поворотов ключа.

Или с краном горячей воды, когда из него вдруг льётся холодная: мозг предиктивно кодировал одно, реальность оказалась другой, и ошибка результата возвращает вас на один, а то и два хода назад.

Вы отдёргиваете руку, проверяете, какой кран открыт, осознаёте, что что-то произошло с водоснабжением вашей квартиры.

Очевидно, впрочем, что мы замечаем только те случаи предиктивного кодирования, когда мы допускаем какую-то ошибку или сталкиваемся с каким-то исключением, чрезвычайной ситуацией.

Но процесс предиктивного кодирования всего и вся производится нашим мозгом постоянно, неустанно. Просто мы осознаём его лишь в случаях, когда что-то, как говорится, идёт не так.

Или вот такая ситуация: вы находитесь на работе, допустим, в офисе своей компании, и вдруг видите в коридоре своего товарища, с которым вы связаны, например, соседством — он ваш сосед по даче, а к вашей работе он не имеет никакого отношения.

«Что ты тут делаешь?!» — в недоумении спросите вы. «А ты?..» — спросит он.

«Как что? Я тут работаю…» — ответите вы, неуверенно оглядываясь по сторонам.

«Вот как! А я пришёл сделку оформить…» — выдохнет ваш сосед, начиная постепенно привыкать к мысли, что вас можно встретить не только на даче, но и в офисе компании, где, как оказывается, вы работаете.

Вы, в свою очередь, тоже от состояния крайнего недоумения постепенно перейдёте к состоянию умиротворения и даже, не исключено, порадуетесь возможности помочь своему хорошему знакомому в его делах.

Но откуда взялось это сильное недоумение в момент описанной встречи?

Посмотрим ещё раз на левую часть схемы функциональной системы на рис. 12, где значится: «обстановочная афферентация» и «пусковой стимул».

В последнем примере обстановочная афферентация — это ваша работа в одном случае и ваша дача — в другом.

А теперь подумайте: какова вероятность встретить вашего соседа (пусковой стимул) в своём офисе и какова вероятность встретить его на даче?

Очевидно, что встретиться с соседом по даче вполне естественно в обстановочной афферентации вашего дачного посёлка, а вот обнаружить его в обстановочной афферентации вашей работы — это событие, несмотря на свою тривиальность, лично для вас уже из ряда вон выходящее, нетипичное как минимум.

То есть наш мозг, ориентируясь на обстановочную афферентацию (в одном случае — дача, в другом случае — ваш рабочий офис), считает какие-то пусковые стимулы более релевантными для неё, а какие-то — менее.

Ведь точно так же, если ваш коллега по работе (пусковой стимул) вдруг появится в обстановочной афферентации вашего дачного посёлка, это опять-таки приведёт ваш мозг в некоторое замешательство, потому что подобное событие трудно, а то и невозможно было предсказать.

Вот это «трудно было предсказать, что» и есть результат предиктивного кодирования.

Мозг постоянно рассчитывает вероятности будущих событий с учётом актуальной ситуации (обстановочной афферентации) и предсказывает будущее — то есть предиктивно его кодирует («опережающе отражает»).

Если прогноз, сделанный нашим мозгом, оправдывается, то ему и нет нужды особенно напрягаться — он работает на автоматизмах, особенно даже не вовлекаясь в процесс.

О чём тут задумываться, если «всё как обычно», «типично», «рутинно»?

Однако же, если вы сталкиваетесь с пусковым стимулом, который нетипичен для данной обстановочной афферентации, срабатывает сигнал тревоги, и вы судорожно пытаетесь понять, как вам действовать в этой непривычной для вас ситуации. И тут мозг включается на все сто.

То есть если наш прогноз не оправдывается, это повергает нас в стресс, что включает целый комплекс адаптационных механизмов, о чём, собственно, и говорил Иван Петрович Павлов, учитель Петра Кузьмича Анохина, рассказывая о феномене динамической стереотипии.

ВЕРОЯТНАЯ ВЕРОЯТНОСТЬ

Томас Байес, пресвитерианский священник и сын пресвитерианского священника, кроме богословия, освоил в Эдинбургском университете ещё и логику, что стало, судя по всему, закладным камнем всем нам известной теперь теории вероятности.

В 1764 году, уже после смерти Байеса, в «Трудах Лондонского королевского общества» была опубликована его работа «Эссе о решении проблем в теории случайных событий», которая рассказывала о «теореме Байеса»20.

Работу, кстати сказать, обнаружил в архиве Байеса его друг — Ричард Прайс. Обнаружил — и вписал тем самым байесовское имя в историю (впрочем, как и своё собственное).

Теорема Байеса в этом эссе определяет вероятность наступления события в условиях, когда на основе наблюдений известна лишь некоторая информация о событиях.

То есть мы знаем, что было такое-то количество наблюдений (замеров) и такое-то количество попаданий (событий), и из этого можем высчитать, какова вероятность того, что при следующем наблюдении искомое событие будет иметь место.

Энное количество раз я закрывал холодильник в своей кухне, и, видимо, такое же количество раз за этим следовал тихий хлопок. Количество замеров, произведённых моим мозгом, и соответствующих совпадений делает этот хлопок обязательным элементом ситуации, а его вероятность — практически стопроцентной.

Если всё максимально упростить, то теорема Байеса утверждает: вероятность какого-либо события — это то же самое, что и частота наступления этого события, где частота — это количество измерений.

Таким образом, если разделить число известных случаев события на общее количество измерений, мы получим вероятность события.

Феномен предиктивного кодирования — это и есть механизм предсказания вероятности будущих событий, который с математической точки зрения описывается как раз вариационными байесовскими методами.

Последние учитывают и поступающие данные, и скрытые переменные с различными потенциальными вариантами отношений между ними. То есть это уже многоуровневая байесовская модель, которая позволяет аппроксимировать расчёт вероятностей до конкретных предсказаний.

Над этой темой, если вы захотите разбираться в ней более детально, работают Карл Фристон и Саша Ондобака из Университетского колледжа Лондона, Анил Сет из Университета Сассекса, а также канадка Лиза Фельдман Барретт из Северо-Восточного университета в Бостоне и Кайл Симмонс из Университета Оклахомы.

А упоминаю я обо всём этом только потому, что возможность подобной математизации имеет чрезвычайно большое методологическое значение…

Фактически мы видим, что в основе психической функции предиктивного кодирования лежит не «мысль», как мы привыкли её понимать, а алгоритм.

Так что нет ничего удивительного в том, что предиктивное кодирование определяется сейчас уже как универсальный механизм адаптации множества различных систем к средам, в которых они могут оказаться.

Клетка биологического организма с помощью предиктивного кодирования предсказывает поступление веществ из межклеточной среды и заранее готовится к этому, продуцируя необходимые для такого случае белки.

Нейроны зрительной коры прогнозируют то, что внешняя среда покажет им в ближайшее мгновение. На высоком когнитивном уровне мы точно так же постоянно прогнозируем то, что ещё не произошло, но с большой вероятностью может случиться.

Или вот посмотрим, как этот механизм работает на уровне конкретного нейрона.

Допустим, у нас есть нейрон В, который возбуждается от нейрона А и передаёт соответствующий сигнал нейрону С.

Допустим, что нейрон В привык, что нейрон А возбуждает его сотней синапсов. Соответственно, активация ста синапсов на нейроне А создаёт потенциал действия, который передаётся по цепи нейрону С.

В результате, согласно принципу предиктивного кодирования, нейрон С предсказывает, что получит привычный для него потенциал действия от нейрона А, и живёт с этим счастливым ощущением предопределённости.

Но в один прекрасный момент нейрон А передаёт нейрону В слабый сигнал, в результате чего достаточного потенциала действия не возникает и нейрон С вообще не получает никакого сигнала.

В другой прекрасный момент нейрон А перевозбуждается и перевозбуждает нейрон В, а С получает сигнал, который совершенно не ожидал получить.

Итак, вот она, реальная жизнь, полная неопределённости и вероятностей.

Нейрон С, желая справиться с возможной ошибкой, начинает готовиться к неопределённости: он экспрессирует больше рецепторов для захвата нейромедиаторов или, наоборот, уменьшает их количество, изменяет число ионных каналов на своей мембране (об этом мы поговорим чуть позже), отращивает или, наоборот, элиминирует шипики, налаживает контакты с другими нейронами, чтобы перераспределять полученный потенциал, и т. д., и т. п.

Если нейрон не сумеет адаптироваться и не сможет эффективно играть в эту «угадайку», то мы получим ошибку, которая может даже привести к психическому недугу. Впрочем, с нейроном А и с нейроном В происходит то же самое…

Мы с вами рассмотрели взаимодействие лишь одного нейрона с двумя другими, оставив в стороне все прочие его взаимосвязи. Для протокола и для полноты картины: таких нейронов в мозге 87 миллиардов, каждый из них связан тысячами синапсов с тысячами других нейронов.

Теперь представьте себе этот граф… Впрочем, нет. Даже не пытайтесь!

И вот ещё одна важная вещь, которую нам следует отметить, чтобы окончательно утвердить приоритет отечественной науки в вопросе «предиктивного кодирования».

Давайте ещё раз взглянем на схему функциональной системы по Петру Кузьмичу Анохину. Посмотрим опять-таки на её левую часть. Не замечаете здесь две плоскости ввода информации? Их и в самом деле две:

1) извне на организм действует внешняя среда — обстановочная афферентация и пусковой стимул, и с этим вроде бы всё понятно,

2) но есть ещё и второй источник ввода данных, внутренний, — это «память», собственно, она, в самом широком понимании этого слова, и отвечает за предиктивное кодирование.

В самом деле, «память» (то или иное внутреннее знание системы) — как и внешняя среда, — источник данных для системы. Можно даже назвать её «ментальной афферентацией», которая создаёт во мне ожидание тех или иных событий.

Поэтому предиктивность — это, по сути, имплицитная функция системы.

Другое дело, что эта предиктивность может быть:

• пассивной — система всегда готова к какому-то определённому сигналу (событию) какого-то свойства и качества,

• и активной — система целенаправленно производит расчёт вероятности того или иного сигнала (события).

Если сигнал (событие) и состояние системы комплементарны друг другу, то система реагирует согласно заданной программе.

Если сигнал как-то отличается от предзаданного (предполагаемого системой), системе нужна уже другая программа, которая собирается из элементов существующих в системе программ.

Разумеется, на такую пересборку необходимо время, и тут-то как раз выручает вероятностное предиктивное кодирование:

• мозг на ближних, так сказать, подступах держит программы, которые, согласно расчётам, подходят более вероятному стимулу (ситуации);

• а на дальних — программы, подходящие для стимулов (ситуаций), которые тоже возможны, но менее вероятны (эти программы актуализируются, но не так активно и не настолько полно).

Таким образом, наш мозг несёт в себе множество программ, но держит на полной изготовке программу под наиболее вероятный, по его расчётам, сигнал.

Менее вероятные программы актуализируются им пропорционально рассчитанной для них вероятности.

Получая первую информацию о сигнале, мозг дорассчитывает вероятность того, с каким сигналом (ситуацией) ему придётся иметь дело в этот раз. И как только прогноз достигает определённого уровня достоверности, включает соответствующую ему программу, не дожидаясь полной информации о стимуле (ситуации).

Именно таким образом происходит победа над временем. Если бы природа не придумала «опережающее отражение» (предиктивное кодирование), то мы бы всегда запаздывали, отвечая на стимул (сигнал, событие).

Пока этот стимул полностью получишь, пока детально обработаешь и интерпретируешь, пока решишь, как на него реагировать, пока актуализируешь соответствующие структуры, тебя уже и нет — съели.

Очевидно, что революция благоприятствовала тем мозгам, которые совершенствовались в предиктивном кодировании и работали, так скажем, на опережение.

Да, мы можем ошибиться в своём предсказании, но, как говорят мудрые врачи неопытным медикам, «то, что случается чаще, случается чаще».

И правда, если у вас разболелась голова, то, скорее всего, у вас просто разболелась голова. Хотя, конечно, есть какая-то минимальная вероятность, что это симптом рака головного мозга.

С другой стороны, эта предиктивность играет с нами иногда злую шутку.

Представьте, что вы собрались посмотреть в зеркало. Кого там ожидают увидеть кортикальные колонки вашей зрительной коры?

Разумеется, вас — стопроцентная вероятность. Но вот нюанс — они увидят то ваше лицо, которое они помнят.

В самом деле, зачем тратить силы, чтобы всякий раз заново пересчитывать, прорисовать и дорабатывать образ вашего лица — там же никаких радикальных изменений не ожидается, правильно?.. Правильно.

Теперь представьте это: вы смотритесь в зеркало здесь и сейчас, а видите в нём не своё актуальное отражение (если брать его в целом, а не конкретный прыщик или порез), но программу.

Стоит вам только направить свой взгляд на зеркало — визуализация вашего лица, которая была прописана загодя, будет диктовать вам то, что вы будете видеть.

Если воспользоваться языком программирования, то это реализация процесса «сверху вниз» — когда программа более высокого уровня, можно сказать, диктует программам более низкого уровня, что они должны делать (что воспринимать, как реагировать и т. д.). Это и есть сущность предиктивного кодирования.

Да, система, работающая «снизу вверх», будет точнее, поскольку в данном случае программы, имеющие непосредственный контакт с реальностью, сообщат о том, что они видят, а программам более высокого уровня придётся как-то перестраиваться под эти данные.

Но реализация принципа «снизу вверх», как вы понимаете, занимает куда больше времени и сил, чем принципа «сверху вниз».

Поскольку в дикой природе и время реакции, и трата сил — это критерии зачастую определяющие, принцип «сверху вниз», как правило, выигрывает.

Однако это не значит, что верхнеуровневые программы не меняются. Хоть и постепенно, отсроченно, они должны модифицироваться, чтобы не потерять связь с реальностью полностью.

Поэтому принцип «снизу вверх» тоже работает в системе, но не в моменты, когда от нас требуется немедленная реакция (тут как раз срабатывают шаблоны), а когда мозг перерассчитывает свои модели с учётом обратных связей.

И вот в чём злая шутка, если вернуться к нашему отражению в зеркале…

Так как вероятность увидеть своё лицо, глядя в зеркало, равна 100 %, наш мозг не стремится постоянно пересчитывать свой прогноз и пользуется тем, что был создан когда-то.

И, глядя в зеркало, мы видим своё отражение, которому в среднем год, а то и два. Поэтому, если вам перевалило за сорок, практически каждый из вас считает, что выглядит лучше своих одногодков.

То есть из-за предельно высокой вероятности данной ситуации — увидеть своё лицо, глядя в зеркало, — системе нет нужды активно использовать принцип «снизу вверх», всё же полностью предсказуемо (ну, кроме тех самых порезов и прыщиков, разумеется).

Поэтому модель нашего лица в коре нашего же мозга меньше подвержена уточнениям и корректировкам. А глядя на него «сверху вниз», мы видим то, каким оно было, а не то, каким оно является сейчас.

С одной стороны, обидно, наверное, осознавать, что ты выглядишь старше, чем привык о себе думать. Но, с другой стороны, если забыть об этом факте, в самом зеркале, согласитесь, обнаруживается буквально психотерапевтический эффект.

Чудны дела твои, Мозг!

Невозможное возможно

Человеку, исследующему истину, необходимо хоть один раз в жизни усомниться во всех вещах.

Рене Декарт

Муравьиная королева хуже английской: и не царствует, и не правит. Она только бесконечно рожает…

Самоопределение муравьёв — какая программа в нём включится (разведчика, охранника или няньки) — определяется генетически: кто на что оказывается более годным.

В муравейнике нет ни центра власти, ни, как бы сказали бизнес-коучи, миссии. Есть лишь ограниченный набор потребностей и средства их реализации — то есть поведенческие программы конкретных муравьёв, подготовленные эволюцией и подстраивающиеся под условия среды.

Предложи нам сделать ставку на такое «общество», мы бы, разумеется, отказались. Однако же его «примитивность» не помешала ста миллионам лет героической муравьиной истории, ознаменовавшейся колонизации всего мира (Антарктиду в счёт не берём).

Я уж не говорю про численность: несмотря на микроскопические размеры муравьёв, их общая масса сопоставима с массой всего человечества[7].

То есть никакой «души», никакого «разума», никакой «вершины эволюции» и «венца творенья», а такой грандиозный репродуктивный успех! В чём же тут хитрость?

Хитрость в отсутствии хитрости.

Упомянутые поведенческие программы у конкретных муравьёв (и, к слову, у конкретных нейронов) достаточно чёткие. А вот насколько они будут реализовываться — это определяется количеством вовлечённых в процесс нейронов… Ох, нет, извините, муравьёв! Постараюсь больше не сбиваться.

Итак, количество вовлечённых в конкретную деятельность муравьёв зависит от влияния ряда внешних факторов: их поведенческие программы могут запускаться температурными условиями, влажностью, количеством созревающих личинок, запасами пищи, и т. д., и т. п. Всё это прямые внешние влияния на поведенческие программы.

Кроме того, конечно, на муравьёв воздействуют сигнальные вещества, выделяемые другими муравьями. Пока одни муравьи заняты одними делами, другие заняты другими (что естественно, потому что в них, как мы уже знаем, заложены разные поведенческие программы).

Впрочем, о достигнутых результатах в рамках своей деятельности они, конечно, сигнализируют друг другу, что влияет на поведение тех и других.

Таким образом, поведение конкретного муравья определяется, с одной стороны, его собственной поведенческой программой, с другой — той информацией на химической основе, которую ему передают муравьи, занимающиеся в этот момент какими-то другими делами.

Теперь давайте проведём мысленный эксперимент и представим себе это пространственно…

Допустим, у нас муравейник в 200 тысяч муравьёв. Немного, конечно, ведь в среднем в муравейнике порядка 2 миллионов особей, но я взял это число намеренно, хотя и чисто символически — из тех соображений, что совокупное количество нейронов у муравьёв такого муравейника будет примерно равно количеству нейронов нашего с вами мозга.

Итак, каждый муравей занят своим делом — от королевы, которая производит потомство, до последнего солдата, охраняющего рубежи или запасы своей родины.

Рабочие муравьи разных специальностей исследуют территорию на предмет пищи (разведчики), разделывают и переносят эту пищу в муравейник (охотники), разводят тлю, мелют семена, ухаживают за королевой, и т. д., и т. п.

Между всеми муравьями действует сложная система коммуникации, позволяющая организовывать отдельные группы муравьёв под определённые задачи.

Внешние факторы — температура, количество пищи, влажность и т. д. — определяют ту муравьиную активность, которая оказывается более предпочтительной в сложившихся условиях.

То есть есть некая территория, на которой происходит охота, собирательство и ведётся сельское хозяйство. Пища усваивается в центре — в самом муравейнике, и там же формируются запасы на будущее (на зиму, например).

Муравейник как целостный организм растёт — количество муравьёв увеличивается, сам «дом» тоже разрастается.

На зиму организм муравейника территориально сжимается — все муравьи возвращаются «домой» и впадают в спячку. По пришествии тёплого времени года муравейник снова возвращается к своей обычной деятельности.

Муравьи возвращаются к своим привычным муравьиным делам, обеспечивающим дальнейший рост и выживание этого целостного организма.

Теперь вопрос: является ли деятельность муравейника целенаправленной и целесообразной в рамках его — биологических — задач?

Мне кажется, вполне.

Можно ли сказать, что он рационально и даже в каком-то смысле разумно подходит к решению своих жизненных задач?

Можно так сказать.

Наконец, является ли он живой системой?

Безусловно.

Итак, перед нами живой организм, рационально и целесообразно решающий поставленные перед ним природой задачи, действуя предельно целенаправленно.

Никого не напоминает? Нас, например?

Но позвольте, а где же «дух» в этой машине?

При этом, согласитесь, всё происходит так, как и в нашей с вами жизни. Причём как на уровне индивидуума, так и на уровне всего человечества, расселившегося по континентам (Антарктиду в счёт не берём) и недавно обогнавшего муравьёв по совокупной живой массе…

Да, всё точно так же. А никакого нет, простите, руководства и центра силы!

Руководящий центр, центр силы и центр принятия решений — это лишь психологическая иллюзия. И в случае отдельно взятого мозга, и в случае конкретной человеческой «личности», и тем более если смотреть на человечество в целом всякая наша деятельность является результатом сложения множества сил, где мы — лишь точка, через которую эти силы проходят.

Всё это лишь разные подвиды «муравейников».

ФИЛОСОФИЯ В РАСТЕРЯННОСТИ

Проблема сознания, мышления, чувствования постоянно оказывалась в центре философии и философских споров.

Как нечто физическое (тело), находящееся здесь и сейчас, может охватывать своим сознанием прошлое и будущее?

Как оно может чувствовать, если это всего лишь тело, а мы знаем, как оно выглядит на столе патологоанатома?

Эти вопросы ставили в тупик многие великие умы.

Возможно, самой знаменитой иллюстрацией этого тупика является мысленный эксперимент блистательного философа, математика, учёного Готфрида Вильгельма Лейбница, предложенный им в 1714 году в работе «Монадология»:

«…Если мы вообразим себе машину, устройство которой производит мысль, чувство и восприятия, в увеличенном виде с сохранением тех же отношений, так что можно будет входить в неё, как в мельницу.

Предположив это, мы при осмотре её не найдём ничего внутри неё, кроме частей, толкающих одна другую, и никогда не найдём ничего такого, чем бы можно было бы объяснить восприятие»21 (рис. 13).

Рис. 13. Готфрид Вильгельм Лейбниц и его «бессмысленная» мельница.

Да, думающая машина кажется какой-то полной ерундой — Лейбниц прав.

И уж ему ли этого не знать, учитывая, что именно он создал в 1673 году механический арифмометр — первый настоящий калькулятор из цилиндра, разнообразных ручек и шестерёнок, который позволял выполнять операции сложения, вычитания, умножения, деления и даже извлечения корней и возведения в степень.

Итак, откуда может возникнуть «дух» в машине?

Да ниоткуда. Нужно чудо!

Первым паранаучное объяснение «духу» в нашем мозге изобрёл выдающийся французский философ XVII века и мультипрофессионал — математик, физик, физиолог и бравый вояка Рене Декарт[8].

Впрочем, чем бы он там ни занимался, большинству из нас он известен своей сакраментальной фразой «Cogito ergo sum», что буквально означает — «я мыслю — следовательно, я есть».

Основная идея этой формулы такова: сам факт моего осознания собственной мысли (любого моего психологического чувствования) означает, что есть этот мыслящий (чувствующий), чьё мышление я осознаю, а значит, есть он, то есть я. Следовательно — ура, мы существуем!

Красиво, ничего не скажешь. Но тут, как вы могли заметить, появляется и мыслящий, и тот, кто за этим мыслящим следит… А этот соглядатай в таком случае кто?

В общем, ситуация усложнилась. Но Декарт ограничился лишь указанием того сакрального места в нашем материальном мозге, где он контачит с духом.

Должна же быть какая-то область контакта между душой и телом, правильно?

Отрежь у вас ногу — вы сами никуда не денетесь, отрежь хоть все конечности — вы остаётесь, хотя количество вашего тела уже существенно уменьшилось! Так где же в нас с вами седалище души?

Аристотель считал, что орган души — сердце, а носителем души является органическая пневма крови (что бы это ни значило).

Декарт же решительно назвал седалищем «души» единственную известную ему непарную структуру мозга — шишковидную железу, или эпифиз (рис. 14).

Рис. 14. Гравюра, иллюстрирующая изыскания Рене Декарта, с демонстрацией шишковидной железы.

На самом деле, как мы теперь знаем, эта железа отвечает за выработку серотонина и мелатонина, обеспечивающих регуляцию циклов сна и бодрствования. То есть никакого божественного присутствия. К великому, признаюсь, и моему тоже — сожалению.

Впрочем, в предположении Декарта всё-таки что-то есть…

Информация о свете, которую мы воспринимаем глазом, через множество переходов по мозговым структурам и в самом деле докатывается до эпифиза, который, узнав про свет, начинает вырабатывать серотонин, и в результате мы бодримся.

Если же вокруг нас становится темно, то серотонин в эпифизе начинает перерабатываться в мелатонин, и мы засыпаем. Но как только в шишковидное образование снова придёт информация о свете, железа начнёт восстанавливать серотонин.

В общем, со светом в каком-то смысле шишковидная железа и в самом деле находится в контакте. Однако это точно не тот Божественный Свет, о котором грезил Картезий.

Представить себе, что «мельница» или «муравейник» может думать (переживать, представлять, чувствовать), казалось философам невозможным. Предельный абсурд!

Уверен, впрочем, что так кажется не только мудрейшим людям прошлого, но и подавляющему большинству моих читателей. Куда легче списать всё на какой-нибудь загадочный эпифиз…

Вы эпифиз видели? Если нет — посмотрите. И всё на этом. Через него наш дух наблюдает за всем, что мы думаем, понимаем, чувствуем, в общем — над чем рефлексируем. Это же так логично!

И разве задались вы естественным вопросом, который должен был возникнуть у вас, когда вы смотрели знаменитый эпизод «Людей в чёрном», где герой Уилла Смита обнаруживает в голове инопланетянина другого инопланетянина?

Нет, не задались? А следовало бы, потому что, если чьей-то головой управляет существо со своей головой, то и в его голове, по идее, тоже должен быть кто-то, кто управляет тем, кто управляет управляемым, — правильно?

В голове инопланетянина — инопланетянин, у которого в голове свой инопланетянин, который, по нисходящей, управляется инопланетянами всё меньшего и меньшего калибра… Один, и ещё один, и ещё, и до бесконечности — нескончаемая матрёшка.

Эту дурную бесконечность в 1991 году системно разоблачил в своей знаменитой книге «Объяснённое сознание» выдающийся философ современности Дэниел Деннет.

Он чётко формулирует эту проблему: если мы с вами на самом деле маленький человечек внутри «картезианского театра», где нам показываются наши собственные мысли, переживания, воспоминания, то что за человечек сидит уже в нашей голове?

Посмотрите на рис. 15, как художник визуализирует «картезианский театр» Картезия — Деннета.

Деннет сокрушается: «Убедительный образ "картезианского театра" продолжает давать знать о себе — как у дилетантов, так и у научных сотрудников — даже после того, как этот призрачный дуализм был осуждён и изгнан».

Впрочем, в отличие от Деннета, меня это совершенно не удивляет. Наоборот, мы и не можем мыслить по-другому!

Рис. 15. «Картезианский театр».

Действительное положение дел, то, как дела обстоят на самом деле, — это чистейший бред и безумие с точки зрения нашего бытового сознания.

Пытаясь представить реальность такой, какова она в действительности, мы чувствуем, как почва уходит у нас из-под ног!

Вы понимаете, что эта книга и вы сами, покоящиеся, как кажется, на месте, где я вас с этим рассуждением застал, на самом деле несётесь сейчас с огромной скоростью вокруг земной оси, вокруг солнечной оси, вокруг оси нашей галактики?

Вряд ли вы это чувствуете или способны ощутить траекторию этого — вашего — движения. Но это так.

А понимаете ли вы, что книга, которую вы держите, или даже вы сами — предельно пустотный волновой объект?

Если вас с книжкой сжать как следует в чёрной дыре, то оставшееся от вас «мокрое место» нельзя будет рассмотреть даже под микроскопом — столько в вас пустоты!

Ну нет, конечно, так вы тоже о себе не думаете. Вы думаете, что в вас много лишнего (ну, большинство из нас так думает), а вовсе не что мы слишком пусты.

Реальность контринтуитивна, а значит, и непредставима. Поэтому если мы что-то не можем себе представить — это ещё не значит, что этого нет.

Это, конечно, не значит, что всё, что мы не можем представить, существует, но об этом тут и речи не идёт.

Как же найти выход из этой бессмыслицы? Что ж, мы, мне кажется, подошли к самому важному вопросу: когда мы говорим о «муравейнике» или «мельнице», что мы имеем в виду, утверждая, что они «не могут думать» (чувствовать, переживать и т. д.)?

О чём мы, собственно, говорим?

НЕВОЗМОЖНАЯ ПРОБЛЕМА СОЗНАНИЯ

В далёком уже 1995 году австралийский философ Дэвид Чалмерс опубликовал статью «Лицом к проблеме сознания»22, а уже через год развил представленную в ней идею о «трудной проблеме сознания» в книге «Сознательный разум».

Чалмерс предложил разделить все проблемы сознания на две категории — множество «лёгких» и одну «трудную».

«Лёгкие» проблемы, по Чалмерсу, это те, что можно исследовать естественно-научным путём — благодаря чему, например, мы (наш мозг) можем способны воспринимать то, что мы воспринимаем, как мы интегрируем информацию, как узнаём о своих психических состояниях, фокусируем внимание и т. д.

Эти проблемы являются «лёгкими», потому что в конечном счёте для их решения нужно просто указать механизм, который способен выполнять соответствующую функцию.

И пусть пока многие «лёгкие проблемы сознания» далеки от своего разрешения — учёные пока не открыли соответствующие механизмы, с философской точки зрения они решаемы, а потому и не так интересны.

«Трудная проблема сознания» — это нечто другое, и она единственная в своём роде. По сути, это вопрос о том, как физическая система (мозг) способна порождать субъективный опыт. Грубо говоря, почему мозг порождает сознание и как именно он это делает.

Чалмерс утверждает, что даже после того, как наука решит все «лёгкие» вопросы сознания, «трудная проблема» не исчезнет и будет сохраняться даже после того, как будет объяснено выполнение всех соответствующих функций.

Почему так? Потому что, утверждает Чалмерс, даже поняв мозг от и до, мы не сможем ответить на вопрос, почему существует нечто, означающее «быть чем-то»[9].

То есть наш субъективный опыт всегда будет ускользать от естественно-научного познания, оставаясь той самой «трудной» философской проблемой.

Вопрос Чалмерса о природе сознания трудно назвать новым, однако же его публикации стали самым настоящим яблоком раздора в стане философов сознания и вообще в области нейронаук.

Подход Чалмерса с энтузиазмом восприняли такие философы, психологи и нейробиологи, как Джозеф Левин, Колин Макгинн, Нед Блок, Франсиско Варела, Кристофер Кох и другие.

Однако значительная часть мыслителей выступили категорически против — среди них уже известный нам Дэниел Деннет, Массимо Пильюччи, Томас Метцингер, Кейт Фрэнкиш, Станислас Деан, Бернард Бааре, Анил Сет, Антонио Дамассио.

Последние, и не без оснований, утверждают, что «трудная проблема сознания» Чалмерса — лишь иллюзия, которая полностью растворяется, как только вы объясняете все те проблемы, которые сам Чалмерс назвал «лёгкими».

Прекрасное обоснование этому Дэниел Деннет даёт в свой знаменитой книге «Сознание объяснённое». Но, как оказывается, для того, чтобы получить доказательство, нет необходимости в тех головоломных мысленных экспериментах («насосах интуиции»), которые использует Деннет.

Майкл Грациано — профессор психологии и нейронаук Пристанского университета — неплохо справляется с этой задачей, используя предложенную им же «Теорию схемы внимания» (Attention schema theory, AST).

Суть теории достаточно проста и вместе с тем невероятно изящна.

Любому специалисту по мозгу известен феномен «схемы тела» (я сам неоднократно рассказывал о нём в своих книгах).

«Схема тела» — это корковая модель нашего тела, отражающая его структуру, границы, диапазоны подвижности и степени свободы отдельных его частей. Когда вам надо пролезть через узкое пространство, вы заранее знаете, получится это у вас или нет.

Откуда такая информация? Из «схемы тела».

И вот Майкл Грациано определяет «схему внимания» как некое подобие «схемы тела»: примерно так же, как «схема тела» помогает нам принимать правильные решения относительно нашего тела, так и «схема внимания» помогает нам управляться с собственным субъективным опытом.

Само внимание Грациано определяет как способность мозга в каждый конкретный момент времени сосредотачивать свои ресурсы на небольшом фрагменте реальности, чтобы добиться большей глубины обработки соответствующей информации.

То есть принцип работы внимания — это способность вывести на передний план одну часть информационного поля, а другую в этот момент увести, так сказать, в тень, в состояние умолчания. И это касается не только внешних сигналов, но и нашего нажитого опыта.

Все мы знаем, что наше внимание может быть захвачено внешним стимулом. Например, громкий звук, прозвучавший где-то рядом, заставит вас вздрогнуть и оглядываться по сторонам. О том, куда направлено ваше внимание, расскажут нам ваши движения, включая, конечно, и движение глаз.

Но внимание может быть и внутренним (Грациано называет его «скрытым вниманием»), когда вы осмысляете свой опыт, знания, психологические состояния — как бы прислушиваетесь к себе, к своим мыслям, к своим представлениям о реальности. Это именно то, чем мы занимаемся в состоянии «блуждания».

Таким образом, наше внимание работает как с входящими сигналами, так и с информацией, заключённой в нашей «памяти» (вспоминаем две плоскости ввода, которые мы обнаружили, анализируя схему функциональной системы по Петру Кузьмичу Анохину).

«Схема тела» следит за тем, как наше тело вписывается в окружающий нас мир и функционирует в нём. А «схема внимания» — за тем, куда направлено наше внимание и как сочетается то, что мы воспринимаем извне, с тем, что мы имеем сказать по этому поводу изнутри.

Чтобы мы не запутались, Грациано постоянно подчёркивает: «Схема внимания — это комплекс информации, описывающий внимание: не предмет, на который оно направлено, а само внимание»23.

Это важное уточнение, особенно когда мы переходим от «внимания» к «сознанию». И в самом деле, тут часто возникает путаница: люди говорят о сознании, имея в виду содержание сознания, а не сознание как таковое, не состояние сознания. Но это разные вещи.

То, что является содержанием моего сознания, — это то, что я воспринимаю здесь и сейчас (нечто извне), или мои актуализированные воспоминания (нечто изнутри). А то, что я держу их в фокусе своего внимания и осознаю, — это уже состояние сознания.

Но чем тогда внимание отличается от сознания?

Что вы можете сказать о сознании, кроме того, что осознаёте нечто?

То, что вы осознаёте, — это содержание сознания, поэтому говорить об этом бессмысленно.

А что с самим опытом сознания?

Я спрашиваю человека:

— Ты в сознании?

— Да, в сознании, — отвечает он.

— А что это значит? — спрашиваю я снова.

— Это значит, что я сознаю себя, мир вокруг меня, своё состояние, — подумав, скажет он.

Но ответа на самом деле не прозвучало, прозвучала тавтология, которую мы уже разбирали в первой главе: если убрать всё, что относится к содержанию сознания — «себя», «мир вокруг меня», «своё состояние», — то останется одно только — «сознаю».

То есть обладать сознанием — значит нечто осознавать. Ну, небогато и вряд ли подойдёт для толкового определения.

Выход из тупика Грациано находит, как я уже сказал, изящный, и сейчас вы поймёте, почему я так долго говорил о его «схеме внимания»…

Итак, вспомним, что внимание может быть направлено вовне, когда мы познаём с его помощью окружающий мир[10], и может быть «скрытым» — когда мы обозреваем просторы своих воспоминаний, знаний и представлений.

Так вот, сознавать что-то, по Майклу Грациано, — это значит навести фокус нашего внимания на какой-то внешний или внутренний стимул и плюс к этому (и теперь самое интересное!) с помощью «скрытого внимания» актуализировать наши представления о «сознании».

Все же мы имеем некое представление о сознании — пакет усвоенных нами знаний о нём.

Например, то, что «сознавать что-то — это значит думать об этом», что «сознание — это высшая психическая функция» или «высшая форма отражения действительного мира», что «сознание — это субъективная реальность, внутренний мир человека» и «делает человека вершиной эволюции», что «люди могут сойти с ума, оказаться в аффекте и не осознавать то, что они делают», и т. д., и т. п.

В зависимости от того, в каком обществе вы воспитывались, вас и оснастили определенным арсеналом «знаний» о сознании. Но всё это — набор красивых, а иногда и не очень, слов.

На самом деле наше внимание или просто что-то держит в своём фокусе, или делает то же самое, но ещё и подсвечивает в этот момент наш модус «знаний о сознании», и тогда мы не просто внимаем чему-то, но и осознаём, как нам кажется, что мы чему-то внимаем.

Так что про «вершину эволюции» — это, конечно, совсем мимо. Вниманием, по Майклу Грациано, обзавелись уже крабы и осьминоги. А всё, что мы добавили в эту копилку, — это мифические представления о какой-то особой функции под названием «сознание».

Собственно в этом, судя по всему, и состоит «трудная проблема сознания», ведь трудно же (я бы даже сказал, что и невозможно) решить проблему, которой нет.

Глава третья

Роботы, сделанные из роботов

В конечном счете машина — мы сами.

Мы роботы, сделанные из роботов, сделанных из роботов.

Мы невероятно сложны, триллионы подвижных частей.

Но все это роботизированные части.

Здесь нет никакого чуда.

Дэниел Деннет

В 1959 году увидела свет научная работа с нетривиальным названием Pandemonium (Пандемониум — обитель демонов), написанная будущим, как его теперь называют, «отцом машинного восприятия» Оливером Селфриджем24.

Случилось это через три года после ставшего уже легендарным летнего семинара в Дартмуте, где собрались ведущие умы из области кибернетики и теории автоматов — математики и компьютерщики.

В историю этот семинар вошёл потому, что именно его участники и постановили, что область, которой они занимаются, будет впредь называться «искусственным интеллектом» (эту историю я уже рассказывал в книге «Четвёртая мировая война»).

Селфридж как раз был в той небольшой когорте первопроходцев, основателей новой науки. Но тогда при чём тут какие-то «демоны» Пандемониума, спросите вы?..

Не удивляйтесь, работа Оливера Селфриджа не имеет никакого отношения к богословию. В ней он лишь предлагает читателю «мысленный эксперимент», которые так любят философы.

Когда нечто понять или просто объяснить трудно, философы частенько прибегают к этому фокусу с надуманными аналогиями.

Часто задача подобных «мысленных экспериментов» — справиться с контринтуитивностью информации и хоть как-то представить себе то, о чём идёт речь, хотя представить это и нельзя.

Пандемониум Селфриджа, по сути, бросает вызов картезианской модели, которую мы с вами уже разбирали, — один мысленный эксперимент против другого.

Если у Декарта на вершине иерархии думающей машины появляется некий разумный гомункулус, живущий в эпифизе, то Селфридж предлагает систему, в которой нет абсолютного лидера и центра.

И правда, что если в нашем мозге живёт не один суперразумный гомункулус («дух», «сознание»), а множество чуточку разумных демонов, почти транзисторов, каждый из которых, как муравьи или нейроны, специализирован на какой-то простой задаче?

Смогут ли они создать что-то осмысленное?

Допустим, что они находятся на разных этажах организации психики, но, в сущности, мало чем различаются и от этажа к этажу особо не умнеют. Просто занимаются другими делами, характерными именно для этого этажа, то есть, по сути, лишь как-то иначе специализированы.

Напомню, что Селфридж — «отец машинного восприятия», поэтому рассмотрим, как эти демоны работают на разных уровнях зрительной организации (рис. 16):

«демоны изображения» («демоны данных») воспринимают сигналы из внешней среды,

«демоны выделения признаков» («вычислительные демоны») предназначены для распознавания конкретных признаков,

«демоны опознавания» («демоны понимания») определяют конкретные образы,

«демон принятия решений» принимает решение, что именно мы видим.

Рис. 16. Пандемониум Селфриджа в системе зрительного восприятия.

Конечно, одни и те же данные могут обрабатываться разными «демонами выделения признаков», которые интерпретируют их по-своему. Вплоть до того, что на уровне «демонов решений», находящихся в разных каналах, может даже возникать конфликт интерпретаций.

Вот, например, знаменитый треугольник Канижа (рис. 17).

Что происходит в вашей зрительной коре, когда вы на него смотрите?

Вроде бы вы должны видеть три чёрных круга с отсутствующим сектором и три острых угла.

Рис. 17. Треугольник Канижа.

Но при этом у вас возникает стойкое ощущение, что перед вами знаменитая звезда Давида.

Приглядевшись внимательнее, вы понимаете, что одного из двух видимых, но кажущихся вам треугольников (того, что смотрит вершиной вверх), вообще нет — это чистой воды зрительная иллюзия.

То есть ваша зрительная кора буквально дорисовывает этот треугольник в вашем воображении, специфическим образом интерпретируя взаимоотношение фактически нарисованных фигур.

Она знает о звезде Давида и, зная это, предлагает вам видеть то, чего нет.

Итак, каков правильный ответ? Вы и в самом деле видите треугольник Канижа или всё-таки три неполных чёрных круга и три угла?

Ну или можно посводить с ума свою зрительную кору «невозможным трезубцем» — посмотрите на него и почувствуйте, как демоны решений различных «демонических коридоров» то берут верх, то сдаются (рис. 18).

Рис. 18. «Невозможный трезубец».

И треугольник Канижа, и «невозможный трезубец» — классические примеры того, как нас могут путать разные «демонические коридоры», каждый из которых предлагает свою интерпретацию одного и того же объекта.

А дальше, на этаже, где живут «демоны (демон) решений», начинается дискуссия или даже борьба — какое из решений победит?

Можно понять так, а можно понять иначе.

В случае оптических иллюзий, вообще говоря, почти невозможно остановиться на одном варианте интерпретации и отбросить другой: в зрительной коре будет продолжаться эта борьба, которая буквально щекочет наши нервы.

Дэниел Деннет не сразу воспринял «Пандемониум» Селфриджа и на первых порах даже критиковал эту концепцию (хотя, как мы увидим ниже, гипотеза Селфриджа получила полное научное подтверждение в рамках нейрофизиологии зрения).

Впрочем, спустя какое-то время Деннет понял, что ей просто не хватает нескольких штрихов, чтобы из условной модели работы восприятия превратиться в полноценную модель работы нашей «мыслящей машины» в целом.

И Деннет произвёл необходимые доработки «Пандемониума».

Во-первых, он предложил рассматривать работу «демонических каналов», в которых выстроены этажи из «демонов» разных подвидов, не настолько в лоб.

Ведь в этом случае всё равно получается, что где-то на вершине должен будет появиться какой-то мудрый гомункулус, принимающий окончательное решение (или, на худой конец, «совет старейшин» из мудрых гомункулов), а это возвращает нас к Декарту и его дурной бесконечности из инопланетян.

Что если говорить не о «демонах решений», а о том, что разные каналы создают множество различных «набросков»? И дальше им — этому множеству набросков — уже предстоит конкурировать друг с другом?

Но что тогда такое эта конкуренция, за счёт чего она осуществляется?

На примере треугольника Канижа и «невозможного трезубца» мы вроде бы посмотрели, как это работает. Однако у нас так и нет ответа на вопрос — почему побеждает то один, то другой вариант?

И тут Деннет вводит понятие «славы» — и это его второе важное дополнение к «Пандемониуму» Селфриджа.

Итак, во-вторых, «слава в мозге» — меметическая ценность конкретных психических процессов. Что это значит?

Меметика — это теория, основу которой впервые сформулировал Ричард Докинз в своей культовой уже книге «Эгоистичный ген»25. Там он описал нас с вами как контейнеры или, если угодно, инкубаторы, которые используются генами для увеличения количества своих копий.

Но в ней же он предположил, что и наша культура работает по тому же самому принципу. Только если единицей биологической эволюции является ген, то единица культурной эволюции — «мем»[11].

Вот вам пример. В английском языке нет двух слов для обозначения отдельно синего и отдельно голубого цвета. Оба эти цвета в английском называются blue.

Ну и что, спросите вы? А то, что люди, говорящие на английском языке, как выяснилось, хуже различают оттенки сине-голубого, чем представители тех культур, где оба слова присутствуют.

То есть наличие или отсутствие соответствующего мема (например, blue вместо «синего», «голубого») определяет и то, как я воспринимаю окружающий меня мир? Да, так и есть.

Конечно, «мемы» как единицы смысла или значения имеют не только языковую природу. Например, жесты, которыми мы обмениваемся, являются мемами, или стилизованное изображение сердца в смайликах.

Мемами могут быть и предметы — например, новогодняя ёлка или красно-сине-белое полотнище (вы же сразу догадались, что речь о флаге?).

То, что вы носите одежду какого-то бренда, — это тоже мем, который призван что-то значить, что-то сообщать о вас окружающим. Да мы часто и сами себя идентифицируем через мемы — «интеллигенция», «силовик», «рабочий», «хипстер», «тиктокер».

Наконец, то, что мы видим окружность вогнутой или выпуклой в зависимости от того, заштрихована у неё верхняя или нижняя часть, — это тоже своего рода мем (рис. 19).

Рис. 19. Оптическая иллюзия выпуклой и вогнутой круглой формы.

Вроде бы и нет какого-то здравого объяснения тому, почему круг, заштрихованный снизу, кажется нам выпуклым, а заштрихованный сверху — вогнутым. Но это так, можете перевернуть изображение и убедиться в этом.

Объяснение данного феномена и в самом деле не лежит на поверхности. У этого мема, как это ни удивительно, генетическая природа.

Свет в естественной среде падает на предметы сверху, а поэтому тень является отражением их объёма. Соответственно, если тень появляется снизу, то предмет должен быть выгнутым, а если сверху, то вогнутым.

На представленном изображении круги плоские и двухмерные, но когда результаты интерпретаций изображения оказываются на уровне «демонов решений», побеждает самый «прославленный».

Вот что такое эффект «славы в мозге»: любая интерпретация, любые смыслы и значения имеют в нашем мозге какие-то ассоциативные связи (то есть соответствующие нервные центры связаны с другими нервными центрами), и чем больше таких ассоциаций, тем больше нейронов и нейронных связей оказывается вовлечено в распознавание стимула, тем больше его «слава в мозге».

То есть, когда создается множество «набросков», во множестве «демонических каналов» на верхнем этаже происходит, по сути, математическое взвешивание — определяется более «тяжёлый» набросок, и именно он — «прославленный» — побеждает в мозге.

Наконец, в-третьих, Деннет вводит понятие «пробы».

Понятно, что какая-то мысленная каша в нашей голове постоянно варится (я называю её в «Чертогах разума» «умственной жвачкой»), и по большому счёту это как раз конкуренция между теми самыми «набросками».

Но в любой момент это вращающееся колесо можно ведь и остановить. Как крупье может застопорить колесо рулетки за игральным столом, так и меня могут спросить: «О чём ты сейчас думаешь?»

В этот миг я почувствую, что кто-то застопорил колесо моей мысленной «рулетки».

Я словно бы в замедленной съёмке наблюдаю за нервно скачущим по застопорившемуся пространству шариком — бац-бац-бац, и он наконец останавливается в какой-то лузе.

Анализируя эти бац-бац-бац и номер лузы, заглядывая внутрь в себя, я отвечаю: «Я сейчас думаю о том-то и о том-то…»

Вот это и есть «проба» по Деннету: мы прерываем всю эту чехарду «потока сознания», как называл его Уильям Джеймс, и выхватываем из него нечто — какой-то промежуточный вариант мысли, какие-то образы, что-то, что просчитывалось сейчас в моей дефолт-системе мозга.

Примерно так мы формируем большинство своих суждений: обстоятельства в какой-то момент вынуждают нас остановиться на чём-то, на каком-то варианте — на какой-то комбинации набросков, «слава» которых в мозге сейчас, возможно, по случайному стечению обстоятельств, больше, чем у конкурентов.

Признаюсь, со мной случается такое довольно часто: меня кто-то спрашивает, что я думаю о том или ином вопросе, теории, человеке и т. д. И я буквально ощущаю на себе, как будто на меня обрушивается множество «набросков»…

И мне нужно то самое «канемановское время», чтобы остановить это затапливающее меня наводнение записок, заметок, справок и выбрать из них несколько более-менее внятных и сложить из них ответ.

Проще говоря, дефолт-система вываливает на меня кучу своих наработок, а центральная исполнительная сеть выбирает из них несколько подходящих к ситуации (схваченной, в свою очередь, сетью выявления значимости) и практически зачитывает их вопрошающему, не моргнув, что называется, глазом.

Итак, вот она, «модель множественных набросков» по Дэниелу Деннету: «Пандемониум» Селфриджа, состоящий из созданных «демонами» меметических «набросков», которые конкурируют друг с другом в зависимости от своей «прославленности в мозге» и актуальности к моменту конкретной «пробы».

И хотя «демоны» Селфриджа — это не «даймон» Сократа, его «Пандемониум», доработанный Деннетом, — вполне.

Но как же всё это работает на уровне реального мозга, в котором, конечно, нет места «демонам», даже философским? Об этом сейчас и поговорим…

Жизнь нейрона

Действие даже самого крохотного существа приводит к изменениям во всей Вселенной.

Никола Тесла

Два предмета дались мне в Военно-медицинской академии, прямо скажем, с боем — биохимия и биофизика. За оба я каким-то чудом получил на экзаменах «хорошо» и был этими четвёрками несказанно счастлив.

Звучит вроде бы незатейливо — биохимия, биофизика. Но если вникнуть — всё, что происходит в нашем организме, на самом деле происходит на микроуровне, который и описывается данными дисциплинами.

Конечно, мы привыкли думать, что сердце толкает кровь по сосудам, желудочно-кишечный тракт переваривает пищу, иммунная система борется с чужеродными агентами в нашем организме и т. д.

Но каким образом они это делают?

Все перечисленные процессы — это, метафорически выражаясь, вид из космоса на планету Земля. При этом там, на Земле, в реальности происходят совсем другие вещи — например, муравьи строят свои муравейники, а вы в своей квартире завариваете чай.

За каждым «простым» и «понятным» процессом, который мы наблюдаем в своем организме, стоят мириады сложнейших химических реакций и непосредственно физических процессов — от электрических импульсов до изменчивости структуры молекул под воздействием тех или иных факторов.

Вот и нейрон вовсе не так примитивен, как может показаться на первый взгляд. Выглядит он, конечно, как простой передатчик — получает информацию в одном месте и отправляет её куда-то по цепочке.

Но нет, на самом деле всё значительно сложнее, потому что каждый нейрон «думает» и использует для этого сложнейшую технологию…

Когда мы говорим, что нейрон имеет тысячи, а то и десятки тысяч сочленений с другими нейронами, это значит, что он должен уметь обрабатывать соответствующие объёмы информации. А это, я вам скажу, не фунт изюму!

Наш организм — это огромнейший химический завод с сотнями тысяч производственных линий, каждая из которых вызывает биофизические эффекты — то есть создаёт физику живой материи.

Поэтому, когда я сейчас должен буду максимально сжато рассказывать вам о том, что происходит с нейронами, когда они коммуницируют друг с другом, помните: это даже не верхушка айсберга, а так, наскальный рисунок в пещере древнего человека.

Вы можете сделать вид, что сразу с первого раза всё поняли, можете вообще пропустить этот фрагмент (я бы, честно говоря, так и сделал).

Если же эта тема вас и в самом деле заинтересует, вернее будет обратиться к специалистам, куда лучше понимающим эти удивительные и загадочные биохимиофизические явления, нежели ваш покорный слуга.

НЕЙРОНЫ РАЗГОВОРЫ РАЗГОВАРИВАЮТ

Начнём с общей схемы передачи сигнала в синапсе — галопом по европам это выглядит так (рис. 20).

Рис. 20. Передача сигнала в синапсе.

Что происходит в рамках одного взятого синапса, когда один нейрон передаёт информацию другому?

Осуществляется этот «разговор» за счёт нейромедиатора, который выстреливает из «говорящего» нейрона (пресинаптическая мембрана) в «слушающий» (постсинаптическая мембрана).

Долетев до «слушающего» нейрона, медиатор связывается на постсинаптической мембране со специализированным под данный нейромедиатор рецептором.

Будучи активизированным, данный рецептор на несколько миллисекунд открывает в этом нейроне натрий-калиевые каналы, через которые внутрь клетки самотёком устремляются ионы Na+.

Если нейромедиатора, оказавшегося в синаптической щели, поступило в клетку достаточно много, то ионы Na+ вызовут открытие в мембране дополнительных потенциал-зависимых натриевых каналов.

Это что-то вроде внутреннего процесса усиления импульса — в клетке окажется ещё больше ионов Na+, что, соответственно, приведёт к открытию следующих потенциал-зависимых натриевых каналов. Ну и так далее — по цепочке.

Помните, как муравьи распыляют свои феромоны по трассе в строгом соответствии с количеством оставшейся в условленном месте еды? Вот тут так же.

В результате заполнения внутреннего пространства клетки ионами Na+ положительный заряд внутри нейрона, принявшего сигнал, стремительно увеличивается, а снаружи — на поверхности его мембраны, — наоборот, относительно растёт отрицательный заряд.

Возникает деполяризация, которая формирует потенциал действия (рис. 21): «слушавший» нейрон становится «говорящим» — он выстреливает нейромедиатором уже в свою аксональную синаптическую щель, а там снова всё происходит по той же схеме, но уже с другим нейроном.

Рис. 21. Потенциал действия на мембране нейрона.

Отстрелявшись, нейрону необходимо вернуться в исходное состояние, а для этого он должен справиться с деполяризованной мембраной, избавившись от избытка ионов Na+.

Эту функцию выполняют те же натрий-калиевые каналы, о которых мы говорили в начале этой истории. Но теперь для выдворения Na+ нейрону потребуются затраты энергии.

Ионы натрия проникли в клетку самотёком, а вот чтобы откачать их из неё — на это требуется уже определённое количество энергии. Роль аккумулятора здесь выполняет главная энергетическая молекула организма — АТФ (аденозинтрифосфат) (рис. 21).

Рис. 21. Работа натрий-калиевого насоса.

Натрий-калий-зависимая аденозинтрифосфатаза (молекула, выполняющая роль натрий-калиевого насоса) расщепляет молекулу АТФ, что позволяет ей набраться сил и выбросить во внешнюю среду три иона Na+, запустив обратным током внутрь себя два иона К+.

Калий нейрону нужнее, чем солёнящий его натрий, а обмен трёх положительных зарядов Na+ на два положительных заряда К+ постепенно приводит к тому, что «плюсов» снаружи клетки становится столько же, сколько и внутри — клетка, так сказать, успокаивается, жизнь налаживается.

Казалось бы, что тут хитрого и где тут, как было заявлено, место для «мысли» нейрона? Но давайте подумаем над этим.

Количество сочленений на одном отдельно взятом нейроне огромно. То есть нейрон не просто получает сигнал от другого нейрона, он получает тысячи сигналов от разных нейронов. И опять-таки не просто сигналов…

Какие-то из нейронов возбуждены сильнее (у них мощный потенциал действия), а поэтому они выстреливают значительным количеством молекул нейромедиатора в синаптические щели.

Какие-то из нейронов по своей природе являются возбуждающими, то есть передают потенцирующий заряд на соседа, а какие-то, напротив, тормозными, то есть они не увеличивают, а, наоборот, уменьшают поляризацию на принимающей сигнал мембране (то есть деполяризуют её).

• Наконец, плотность соприкосновения разных нейронов с нейроном-реципиентом тоже различается. Проще говоря, разные синаптические щели по площади вовсе не одинаковы. Посмотрите, как это выглядит на рис. 22.

Кто читал мою «Красную таблетку», наверное, помнит о синаптических «шипиках», которые были обнаружены Эриком Канделом в его экспериментах на аплазиях (за это открытие он получил Нобелевскую премию в 2000 году)26.

Рис. 22. На изображении слева — срез нервной ткани, осуществляемой для последующего JD-моделирования коннектома (справа) — всех связей между нейронами мозга.

Отрастание этих «шипиков» — основной механизм долговременной памяти: если нейроны вынуждены взаимодействовать друг с другом часто, то их синапсы становятся анатомически больше, что увеличивает общую плотность соприкосновения данных нейронов.

Таким образом, когда два таких нейрона общаются друг с другом, то даже при незначительном, казалось бы, возбуждении одного он передаёт второму достаточно мощный сигнал, потому что просто физически дотягивается до большего количества рецепторов на его постсинаптической мембране.

Итак, один нейрон получает от других нейронов тысячи сигналов — разного заряда (возбуждающие и тормозные), а также разной интенсивности по причине силы активации этих нейронов и своей площади соприкосновения с ними.

Тут, как вы понимаете, без высшей математики не обойтись… И если «мышлением» деятельность нейрона ещё, наверное, трудно назвать, в том что он подобен «слабому искусственному интеллекту» («роботу», как говорит Дэниел Деннет), сомнений нет никаких.

Впрочем, вся эта «математика» на уровне нейрона только начинается… И чтобы разобраться в этом, давайте чуть отодвинемся и увеличим, так сказать, площадь обзора.

Каждый нейрон живёт в группах нейронов. Они могут быть организованы по-разному — в виде кортикальных колонок в коре головного мозга (рис. 23), о чём мы с вами ещё поговорим, или, например, специфическими ядрами в подкорковых областях.

Рис. 23. Слева представлена схема организации одной микроколонки, а справа — организация этих мини-колонок в более крупные образования — макроколонки, гиперколонки.

Есть своя специфическая, очень плотная организация и у нейронов мозжечка (где их, кстати, даже больше, чем во всём остальном мозге), и у протяжённых клеток ретикулярной формации, и у других изначально функционально связанных групп нейронов.

Каждая такая группа отвечает за какой-то свой функционал — от самого примитивного до, в случае, например, гиперколонки, уже достаточно сложного. Это определяется и генетически, и, что особенно актуально для коры головного мозга, за счёт тренировки и жизненного опыта.

Однако такая «локальная интеграция» клеток — это только один из уровней организации общей, весьма сложной иерархической структуры мозга.

Объединившись в кортикальную колонку (или группу кортикальных колонок) в зрительной коре, такое образование будет иметь свою конкретную миссию: опознавать или, точнее сказать, генерить внутреннее изображение какой-то геометрической формы.

Зрительные колонки, находящиеся в другой области мозга, будут опознавать/производить и что-то другое — звуковой образ, например, или тактильное ощущение, запах и т. д.

Но и тут не всё так просто… Эту сложность легче всего представить на примере именно зрительного анализатора. Какую фигуру вы видите на рис. 24 слева, а какую — справа?

Рис. 24. Правильный шестнадцатиугольник.

И слева, и справа — правильный шестнадцатиугольник. Но подумайте о том, какая сейчас конкуренция происходит в вашей зрительной коре!

Одни группы кортикальных колонок отчаянно уверяют вас в том, что вы видите «круг», а другие яростно сигналят о куче «углов».

Что ж, теперь вам, наверное, стоит оглянуться вокруг: весь этот мир создан вашим мозгом из таких вот элементарных кортикальных откликов — палочка, косая палочка, кривая палочка…

ПАЛКА, ПАЛКА, ОГУРЕЧИК — ВОТ И ВЫШЕЛ ЧЕЛОВЕЧЕК

За открытие того, что наш с вами визуальный мир состоит именно из таких палочек разных форм и прочих загогулин, Дэвид Хьюбел и Торстен Визель получили в 1981 году Нобелевскую премию по физиологии и медицине27.

Вот схема эксперимента, в котором они мучили кошку, а именно — её зрительную кору (рис. 25).

Рис. 25. Схема классического эксперимента

Д. Хьюбела и Т. Визеля (справа на вертикальной диаграмме изображены предъявляемые животному стимулы, слева — интенсивность реакции нейронов зрительной коры, в которые был установлен воспринимающий нейронные разряды электрод).

Исследователи установили в зрительную кору кошки электроды, которые должны были фиксировать активность соответствующих нейронов. Закрепили голову кошки перед экраном и начали демонстрировать ей стимульный материал.

Экспериментальному животному сначала показывали самые разные статичные объекты, потом объекты в движении, но клетки, в которых были установлены электроды, молчали как мёртвые.

Исследователи были в отчаянии. И буквально случай — неаккуратное смещение экспонируемого объекта в угол поля зрения — дал вдруг резкий разряд: до того молчавший, проинтрубированный электродом нейрон сработал!

Хьюбел с Визелем предположили, что зафиксировали реакцию не на объект, а на то, как он выглядел в этот момент для животного, а именно — как наклонённая линия.

То есть попавшийся (во время установки) их электроду нейрон, как оказалось, реагировал строго на вид линии определённого наклона.

Последующие исследования доказали, что не он один, а все нейроны зрительной коры (точнее, небольшие кортикальные колонки) отвечают за подобные — совершенно незначительные, примитивные, казалось бы, по отдельности — элементы.

Это может казаться странным, неправдоподобным и, конечно, является контринтуитивным… Но вспомните своё впечатление, когда вы смотрите на гравюру или на знаменитые импрессионистские «Кувшинки» Клода Моне.

Разве перед вашими глазами не изображения соответствующих объектов? Да, вы видите и то, что изображено на гравюре, и кувшинки на водной глади пруда. Но приблизьтесь — перед вами на самом деле вовсе не объекты, а палочки, линии, отдельные мазки краски.

Если смотреть вблизи, картины, которые вам с привычного расстояния кажутся такими цельными и понятными, буквально рассыпаются на множество отдельных очень простых, примитивных форм.

Так и целостное изображение, формируемое нейронами вашей зрительной коры, обязано множеству кортикальных колонок, которые, синхронизируясь друг с другом, создают «картину», которую, как нам кажется, мы «видим глазом».

Но сама эта «картина», созданная вашим мозгом, своего рода «обман зрения»: вы не видите того, что вы видите, вы видите то, что создала ваша зрительная кора, а работает она как гравёр или экспрессионист, создавая изображение из элементов, каждый из которых кажется для этого совершенно неподходящим.

Да, это и в самом деле нечто весьма странное, причудливое…

Но это вовсе не конец — в ассоциативных зонах коры, где на самом деле и формируется итоговый, видимый вами образ, он дополняется множеством отдельных цветовых эффектов, игрой теней в пространственном объёме, тактильностью и т. д.

Всё это здесь смешивается и перемешивается, создавая тот образ целостного объекта, который вы, как вам кажется, и воспринимаете, а на самом деле — создаёте нейронными разрядами, происходящими одновременно в разных, зачастую весьма анатомически удалённых друг от друга отделах коры головного мозга.

Элементарное изображение воспринимаемой нами «картинки» — это наисложнейшая функция, производная огромной, неустанной работы, расчётной деятельности сотен миллионов нейронов.

И эти нейроны вовсе не тем заняты, что «рисуют» вам «мир». Нет, они просто конкурируют друг с другом за то, что вы ощутите, «прославите» при той или иной комбинации «палочек» и «чёрточек».

Муравьям, скажу вам, точно легче — у них нейронов меньше, да ещё они и подслеповаты.

Как вы, конечно, понимаете, «рисунками» дело не ограничивается — ведь вы не только смотрели на иллюстрацию в книге, за что вроде как отвечает зрительная кора, но и читали, мысленно, про себя произносили — «шестнадцатиугольник»…

За это отвечают уже другие зоны мозга: речевые центры — в нижней левой лобной доле (зона Брока) и верхне-заднем участке левой височной доли (зона Вернике), теменная доля справа и слева — поскольку без пространственного восприятия тут было не обойтись. Думаете, это всё?..

Пытаясь объяснить, как работают такие взаимосвязи, объединяющие данные из множества отделов мозга, исследователи рисуют схемы, которые поражают своей сложностью.

Но несмотря на это, отражают фактическое положение дел не намного лучше, чем карты-рисунки Марко Поло отражали фактическую географию Азии (рис. 26).

Сюда же, впрочем, надо приплюсовать и огромную массу других элементов этой гигантской расчётной системы — например, подкорковые и моторные структуры, которые сопровождают каждое наше действие.

Вряд ли вы заметили, например, саккады (быстрые синхронные движения), которые сделали ваши глаза благодаря соответствующим глазодвигательным нервам.

Рис. 26. Всего лишь несколько схем из работы Дарио Дематтиеса (Университет Буэнос-Айреса) и группы его коллег, которые попытались с помощью вычислительного подхода создать модель вычленения людьми фонем и их классификации из акустических потоков речевых данных28.

Не думаю, что вы обратили внимание на нервно-психическое напряжение, которое в целом разлилось по вашему телу, когда вы смотрели на изображение, которое повергло вас пусть даже в лёгкое недоумение.

А ведь всё это элементы единого, целостного поведенческого акта, каждая деталь которого продиктована конкретными нейронными образованиями, расположенными в анатомически совершенно разных зонах мозга, но сложившихся в функциональный нервный комплекс в конкретный момент времени.

Убедиться в том, насколько это сложная и взаимосвязанная система, достаточно просто: засуньте руку в мешок с ёлочными игрушками и перебирайте их по одной.

Одного тактильного ощущения окажется достаточно, чтобы практически увидеть в своём воображении сияющие стеклянные шары, деревянную лошадку на качающемся основании, искрящуюся керамическую шишку, звёздочки из пенопласта, да и игрушечного Деда Мороза вы легко на ощупь отличите хоть от Снегурочки, хоть от зайчиков…

Разве это не удивительно?! На мой взгляд, это потрясающе! Вы получили всего лишь несколько тактильных ощущений, которые тут же воскресили в вашем мозге множество нейронных ансамблей из зрительных образов.

Возможно, вы вспомнили что-то о прошедших Новых годах, мелодии праздничных песен или ещё что-то в этом роде. Может быть, вам даже взгрустнулось, а может, и наоборот, у вас поднялось настроение.

Не удивлюсь, если вы «почувствовали» запах ёлки и мандаринов.

Множество «муравьёв» вашего мозга сбежалось на этот клич — небольшой тактильный контакт, — и, объединившись, они произвели целую феерию — сложнейший интеллектуальный объект!

Но кто это сделал — разве вы сами?

Нет, ваши нейроны — эти «роботы» — связались с друг другом по проторенным связям и произвели этот ошеломляющий эффект — показали вам картины из вашей жизни, целый мини-фильм.

В каком-то смысле они создали сейчас произведение искусства…

Но конечно, нам сложно так думать — это же «мы вспомнили», «мы подумали», «мы угадали», «нам показалось», «представилось», «взгрустнулось»…

На деле же это был просто биохимикофизический процесс, который случился сам по себе, потому что в нас, в нашем мозге по ассоциативным связям была сформирована соответствующая нейронная программа.

По этому поводу искромётно и одновременно беспристрастно шутит уже известный нам Дэниэл Деннет:

«Большинство людей чуют — именно чуют, иначе и не скажешь, — что ни один робот не сможет обладать сознанием в том смысле, в котором им обладает человек. <…>

Но теперь мы знаем, что наше тело и мозг можно представить в качестве роботов, состоящих из роботов, состоящих из роботов — и так далее, до субнейронного уровня, где на благо системы трудятся двигательные белки и другие нанороботы.

А потому можем предположить, что это чутьё не более чем артефакт бедного воображения: люди просто не представляют себе роботов, устроенных на много порядков проще»29.

Именно по этой причине я и посчитал нужным, рассказывая о машине мышления, обратиться к нейронам.

Ведь это те самые роботы, из которых состоят другие роботы — мини-колонки, макроколонки, гиперколонки. А там, дальше, и сложные функциональные ассоциативные нейронные комплексы…

Но достаточно ли этого, чтобы согласиться с Деннетом и расписаться в том, что мы с вами — лишь роботы, сделанные из роботов, сделанных из роботов?

Покамест нет. Поэтому не будем торопиться и продолжим изучать нашу машину мышления, поднимаясь на ещё более высокие уровни организации мозга.

Конструктор Neuro-LEGO

Таким образом, машина может сгенерировать сообщение, а сообщение может сгенерировать машину.

Норберт Винер

Когда мы только появляемся на свет, наш мозг, по существу, всего лишь заготовка к самому себе — эдакое полено папы Карло. Он будет учиться — познавать мир, в котором ему угораздило родиться, и под него адаптироваться.

Помню, когда меня в детстве отдали на хореографию, преподаватель постоянно повторял: «Я не леплю из вас танцовщиков. Я скульптор, который лишь отсекает лишнее, чтобы вы обрели правильную форму».

Эта метафора и в самом деле очень подходит к процессу, который происходит в детском мозге. Мозг младенца содержит огромный избыток нейронов. По некоторым данным, их в детском мозге в два раза больше, чем у взрослого человека.

Нашим не востребованным жизнью нейронам предстоит попросту погибнуть. Они будут удалены — стамеской или резцом обстоятельств, в которых мы родились.

Сложись наша судьба иначе, нам потребовались другие мозги, потому как миры, в которых чьим-то человеческим мозгам приходится жить, сильно отличаются друг от друга.

Родись мы в королевской семье британской короны, в трущобах Бомбея, в юрте оленевода за полярным кругом, в племени масаи, в Северной Корее, Японии или Иране — нам нужны были бы разные мозги.

Поскольку же наши гены не знают, куда их нелёгкая занесёт, мозг человека не только содержит избыточное количество нейронов, но и в целом изначально невероятно пластичен.

МЛАДЕНЧЕСКИЙ МОЗГ

Первые пять лет наш мозг в буквальном смысле переживает бум синаптического роста: молоденькие нейроны мозга хаотично связываются друг с другом мириадами связей — сцепляются, словно лианы в самых густых джунглях.

Впрочем, у такой «разносторонности» младенческого мозга есть и свои издержки. С одной стороны, он очень быстро, можно сказать на лету, учится — например, языку.

С другой стороны, как показывают исследования, проведённые под руководством профессора Коллеж де Франс знаменитого Станисласа Деана, мозг младенца обрабатывает информацию гораздо медленнее, чем мозг взрослого человека.

Так, например, в его экспериментах на существенные изменения в стимульном материале префронтальная кора младенца реагировала целую секунду, что втрое, а то и вчетверо дольше, чем у взрослого человека30.

Понятно, что медлительность — это не самое подходящее качество, если вы хотите выжить в дикой природе. Поэтому в параллели с многочисленным образованием синапсов запускается и обратный процесс — синаптический прунинг.

Pruning по-русски — это процедура обрезки растений, частичное удаление их ветвей или побегов с какой-то целью. Синаптический прунинг — это прореживание связей между нейронами.

В младенческом мозге разные его зоны ещё не очень в курсе, чем именно им придётся заниматься в будущем, потому они, как те пионеры, всегда и ко всему готовы. Как следствие, младенцы могут слышать звуки зрительной корой или, например, ощущать вкус на кончиках пальцев.

Но реальная жизнь какие-то из этих связей востребует — то есть их адекватность и необходимость подтверждается — а какие-то нет. Именно они и прунятся, так сказать…

Связи, равно как и нервные клетки, которые не были задействованы мозгом в той или иной деятельности или не получили подпитки раздражителями извне, — отмирают.

Те же нейроны и нейронные связи, что были востребованы нашей жизнью и вовлечены в решение актуальных для ребёнка задач напротив, становятся плотнее, ветвистее и протягиваются на большие расстояния внутри мозга.

Если какие-то лишние связи с возрастом всё-таки сохранятся, то человек может стать синестетом[12].

Активно процесс строительства человеческого мозга идёт не только в раннем детстве, но и в относительном зрелом возрасте — до 25, а некоторые даже считают, что и до 30–35 лет. Но что же там такое строится?

Раньше нейрофизиологи воспринимали мозг как несколько отдельных зон или областей, каждая из которых отвечает, как казалось, за какую-то свою конкретную функцию — зрение, слух, внимание, речь, мышление и т. д.

Всему пытались найти в мозге место. Но оказалось, что всё куда сложнее.

Соответствующие зоны в мозге и правда есть, и со своей собственной внутренней организацией. Но любой психический процесс вовлекает в свою работу и множество других областей мозга, которые вроде бы специализируются на чём-то другом.

Впрочем, это на самом деле вполне логично.

Когда я смотрю на пейзаж за моим окном (зрительная область коры), я вижу его элементы — море, деревья, беседку. То есть этот процесс поддерживают и центры речи, которые знают соответствующие слова, и они для него — не пустой звук, они сами по себе производят множество ассоциаций.

А ещё я вспоминаю, каким было прошлое лето, как я ходил пару раз к морю, соседей по дороге к нему и летнюю таверну на берегу.

То есть одновременно включаются и сложные пространственные образы, и области, отвечающие за социальные отношения, и, простите, вкус средиземноморской трески в кляре…

Этот список можно продолжать и продолжать. А по итогу окажется, что в этом, казалось бы, таком простом акте — смотрения в окно — задействован чуть ли не весь мозг.

Интенсивность его вовлечённости, может быть, и не абсолютна, но, как бы там ни было, число потревоженных данным пейзажем нейронных структур и в самом деле колоссально.

Нейронам, кортикальным колонкам, множеству их групп и подкорковым образованиям приходится связываться друг с другом в сложнейшие ансамбли, создавать новые и новые функциональные системы.

Возможно, вы знаете, что самым длинным нейроном в организме человека считается клетка, расположенная в стволе мозга и тянущая свой аксон аж до большого пальца ноги. Длина этого аксона у взрослого человека в среднем порядка 90 сантиметров.

Но и в головном мозге, как вы, наверное, догадываетесь, они наматывают те ещё круги!

То есть когда мы говорим, что нейронные связи прорастают в различные области коры и подкорки, мы буквально говорим о том, что нейроны протягивают свои отростки на целые сантиметры в длину, может быть, даже на десятки сантиметров.

И то, что это не самая простая задача, я думаю, понятно.

В процессе развития мозга в нём одновременно строятся миллионы и миллионы дорог. В результате получается такая сеть, как если бы мы собрали все дороги мира, включая железнодорожные, судоходные и воздушные пути, в каком-то очень ограниченном пространстве и наложили бы их друг на друга (рис. 27).

Рис. 27. Кар та анатомической связности различных отделов мозга (слева), карта функциональной связности (справа)31.

Поэтому главный принцип организации мозга, как мы теперь знаем, — сетевой. Причём строятся в нашем мозге как множественные системные связи, так и региональные сетевые структуры.

Ключевыми для нашего мозга являются базовые нейронные сети, о которых мы с вами уже говорили, — центральная исполнительная сеть, сеть выявления значимости, дефолт-система мозга.

Эти сети отвечают за определённые режимы работы мозга, когда мы, по сути, находимся в разных состояниях, зависящих от актуального момента: мы потребляем информацию или решаем какие-то задачи, нам надо сориентироваться по ситуации или же мы «блуждаем».

Но этим дело, конечно, не ограничивается: сетей в нашем мозге невероятное количество.

Сейчас этой областью исследований занимается целое научное направление, которое получило название «сетевая нейробиология» (ещё её называют «вычислительной», «теоретической», «математической» неврологией).

Здесь активно используются математика и моделирование, с помощью которых исследователи описывают принципы, которые определяют развитие мозга, его физиологию и познавательные процессы.

Подобное математическое моделирование используется как в отношении отдельных нейронов, так и для понимания механизмов памяти, нейропластичности, визуального внимания, речевой функции, обучения, сознания, базовых нейронных сетей и т. д.

В результате одни учёные представляют на суд других учёных головокружительные расчётные структуры связности мозга, а также множество загадочных графиков и умопомрачительных формул.

Честно признаюсь: это математическое чудо точно выше моих интеллектуальных способностей.

«ВЕЛИКОЛЕПНАЯ ВОСЬМЁРКА»

Наиболее интересные исследования в направлении сетевой нейронауки, на мой взгляд, осуществляются творческими коллективами под руководством Мартейна ван ден Хевеля (Утрехтский университет в Нидерландах) и Олафа Спорнса (Университет Индианы в США). Эти научные коллективы опубликовали совместную работу, в которой показали стройность системы внутримозговых связей.

По моделям, которые были ими созданы (рис. 28), очень хорошо видно, как распределены и в то же время взаимосвязаны локальные сети мозга (в отдельных областях), узлы основных (общемозговых) сетей, а также узлы «богатых клубов» (rich-club), которые были ими обнаружены и опубликованы в знаменитой статье 2012 года.

Рис. 28. Слева показана взаимосвязь основных нейронных хабов со множеством локальных сетей мозга, на центральном изображении выделены центры общемозговых сетей, на крайнем правом изображении — связи «большой восьмёрки»32.

В 2011 году, используя диффузионную магнитно-резонансную томографию, Мартейну ван ден Хёвелю и Олафу Спорнсу удалось выявить систему хабов, где сходятся, по сути, нейронные пути головного мозга.

В каждом здоровом человеческом мозге, как оказалось, обнаруживается 12 относительно небольших, но крайне активных групп нейронов, связанных с огромным количеством нервных клеток в совершенно разных областях мозга.

При этом восемь из них, самые значительные, расположенные как на поверхности полушарий, так и в глубинных слоях гиппокампа, и получили название «большой восьмёрки».

Рис. 29. На рисунке слева представлены основные связи, образующие соответствующие сетевые хабы, на центральном рисунке указаны связи между ключевыми хабами, а на рисунке справа выделены связи между центрами «большой восьмёрки»33.

Судя по всему, центры этой великолепной восьмерки задействованы буквально во всех случаях, когда мозг решает достаточно сложные задачи.

Как говорит сам ван ден Хевель, «в эту группу входят только самые влиятельные области мозга, которые постоянно держат друг друга в курсе текущих событий и, скорее всего, обмениваются информацией, касающейся работы всего мозга в целом».

Когда мы говорим, что мозг строится и развивается аж до 25–30 лет, речь идёт именно о формировании этих фундаментальных мозговых структур, обеспечивающих единственно его функционирование.

В детском мозге связность организована в основном по своему анатомическому расположению, и лишь постепенно, с возрастом, происходит специализация и функциональное размежевание групп нейронов в рамках соответствующих областей мозга.

Причём это размежевание как раз и вызвано тем, что отдельные группы нейронов в рамках одной анатомической области включаются в разные общемозговые нейронные сети и начинают больше зависеть от своих нейронных хабов, чем от своих собратьев по анатомическому месторасположению.

То есть в младенческом мозге клетки, допустим, зрительной зоны общаются преимущественно между собой, и слуховой коры — тоже между собой шепчутся, и мозжечок живёт своей жизнью, а нейроны лобной коры — своей.

Эта трансформация связности от анатомической к функциональной лучше всего видна, как нетрудно догадаться, на примере лобных долей, что всё та же сетевая неврология нам и демонстрирует (рис. 30).

Можно сказать, что нейроны к своему горизонтальному подчинению получают ещё и вертикальное, как это бывает в случае организационно-структурного, с одной стороны, и матричного (содержательного, по направлениям) подчинения — с другой в крупных компаниях.

Конечно, связи между нейронами будут возникать, меняться, перестраиваться и дальше, то есть и после 25 лет. Ведь любое наше новое знание, навык, воспоминание — это не какой-то «святой дух», мечущийся в пространстве пустой черепной коробки, а конкретные нейронные связи, те самые функциональные нейронные комплексы, о которых мы с вами уже говорили.

Рис. 30. Математическая модель постепенного, происходящего с возрастом процесса специализации отделов лобной доли головного мозга (сверху) и параллельного процесса интеграции различных частей мозга в структуру базовых нейронных сетей (снизу)34.

Внешние факторы стимулируют возникновение новых связей: нейроны, пытаясь подстроиться под условия внешней среды, прорастают друг к другу отростками — подобно множеству единичных источников и ручьёв, которые сходятся во всё более объёмные структуры рек и озёр, продолжая вместе с тем свой путь с возвышенности к морю.

С другой стороны, где-то к возрасту 30 лет мы накапливаем такое количество разнообразных натренированных «роботов» (нейронных образований) всех видов и мастей, что их оказывается достаточно для создания, по сути, любой необходимой нам программы.

Даже при существенно «новом», как кажется, опыте мы уже не нуждаемся в формировании каких-то принципиально новых блоков в нашем мозге — любого нового сложного «робота» можно собрать из существующих «роботов» попроще.

По сути, вся первая треть нашей жизни — это процесс наработки мозгом огромного количества разнообразных деталек огромного нейронного конструктора LEGO.

В более зрелые годы этот джентльменский набор позволяет нам соорудить любой востребованный жизнью функциональный нейронный комплекс.

Таким образом, во второй половине жизни с точки зрения «развития мозга» мы, в сущности, катимся под горку: даже те нейронные связи, что были нами когда-то созданы и сохранены, всё меньше нами используются, упрощаются, а постепенно и вовсе приходят в негодность — привет Альцгеймеру и прочим дегенеративным товарищам.

Что ж, подведём промежуточный итог: у нас есть самые разнообразные детали конструктора Neuro-LEGO, из которых можно под задачу собрать, по сути, любой нужный нам объект (в методологии мышления я говорю — собрать интеллектуальный объект посложнее из интеллектуального объекта попроще).

Однако если смотреть на кучу этих нейродеталей, которые собираются и пересобираются в зависимости от актуальной ситуации в разные штуки, всё-таки, согласитесь, не возникает ощущения, что перед нами «мыслящая машина»…

Понятно, что постоянное взаимодействие нашего мозга с внешней средой — очень важный фактор его структурирования: это постоянная обратная связь, которая тренирует его функции и способствует развитию тех навыков, которые необходимы нам для жизни в этой среде.

И уже сам по себе принцип «обратной связи» объясняет то, каким образом нашему мозгу удаётся из множества его Neuro-LEGO-деталек собрать полезный, последовательный и логичный функционал — начиная с картин окружающего нас мира и заканчивая нашей удивительной способностью видеть невидимое — математические отношения, например.

Однако что-то в этой и в самом деле загадочной способности — видеть невидимое — остаётся непонятным, не объяснимым с помощью одного лишь такого «конструктивистски-конструкторского» способа…

Причём этой невидимости в нас куда больше, чем зримого.

• Наш мозг, например, способен строить сложнейшие модели будущего, которого, понятное дело, ещё нет, и потому оно невидимо.

• Мозг способен предсказывать вероятность тех или иных событий, учитывая множество, казалось бы, совершенно не связанных друг с другом фактов, контекстов и теоретических моделей.

• Наш мозг умудряется понимать, реконструировать внутреннее состояние другого человека или догадываться об отношениях между людьми, которых он едва знает, даже если ни он, ни они не сообщают ему об этом.

• Наконец, у него получается строить сложные научные теории — эволюции, относительности, квантовой механики, хаоса и т. д. Понятно, что ни то, ни другое, ни третье никто из учёных никогда в глаза не видел и руками не щупал. Это абсолютно невидимые вещи — те самые абстракции.

Так достаточно ли тех нейродеталек, о которых мы с вами до сих пор говорили, чтобы от физически ощущаемой, непосредственно свидетельствующей нам о себе реальности перейти к такому высокому, такому головокружительному уровню абстракции?

Боюсь, что нет. Ну что ж, значит, будем искать!

Внутренние зеркала мозга

О, трубочка с простым стеклом, Любимица княгинь и графов! Что мы теперь в тебе найдём, В годину синематографов?

Валерий Брюсов

Метафора «конструктор LEGO», вне всякого сомнения, невероятно продуктивна, недаром её используют очень многие нейроучёные — и, уверен, практически независимо друг от друга. Она буквально сама просится.

Образ конструктора LEGO в каком-то смысле просто идеален для иллюстрации механики внутримозговых процессов. Так что мы к нему ещё вернёмся. Но чего-то очень существенного этой метафоре не хватает.

Поэтому я предлагаю временно отложить LEGO в сторону и посмотреть на обычный детский калейдоскоп (рис. 31).

Рис. 31. Схема калейдоскопа.

Калейдоскоп — ничем, в сущности, не примечательный тубус, но когда вы заглядываете в него, то обнаруживаете, что он способен порождать совершенно удивительные картины.

В детстве меня невероятно завораживал тот факт, что картинки, которые появлялись в калейдоскопе, никогда не повторялись. Я специально пытался как-то так его повернуть, чтобы снова выпало то изображение, которое мне понравилось больше других, но ничего не помогало.

Впрочем, поскольку всё зависит от комбинации стекляшек, их положения друг относительно друга, чудом было бы как раз, если бы картинки в калейдоскопе повторялись. Но тогда я этого не знал.

Так и с нашим мозгом, учитывая возможные комбинации деталей этого Neuro-LEGO: странно не то, что он поражает нас разнообразием внутренних картин, воспоминаний, образов, снов или мыслей, а то, что нам в принципе удаётся воспроизвести нечто, ранее в нём усмотренное.

Неудивительно, что сходство разных версий одного и того же события или явления не будет, мягко говоря, идеальным — достаточно вспомнить множество потрясающих экспериментов Элизабет Лофтус, иллюстрирующих эффект «ложной памяти»35.

Мозг просто не может откатиться назад во времени, ведь связи в нём постоянно, хоть, может быть, и не слишком значительно, перестраиваются.

Впрочем, потрясало меня в калейдоскопе не только разнообразие картин и их уникальность, но и симметрия: как ты ни поверни эту трубку, перед глазами всё равно возникает удивительно прекрасный, гармоничный, целостный рисунок — встряхиваешь, а там снова порядок и красота.

Да, можно рисовать красками, случайным образом разбрызгивая их по поверхности холста. Но изображение, созданное с помощью подобной технологии, далеко не всегда будет получаться прекрасным.

Нужно очень постараться и действовать чрезвычайно осмысленно, целенаправленно, чтобы получилось что-то хоть сколько-нибудь стоящее. Так почему же с калейдоскопом не так?..

Разумеется, вы знаете, что дело вовсе не в том, какое именно положение займут цветные стёклышки в донышке калейдоскопа при повороте тубуса. Дело в преобразовании той или иной комбинации идеально симметричными зеркалами, расположенными от глазка до прозрачного контейнера с цветными безделушками.

То есть дело в механизмах вывода изображения, в механизмах его внутреннего преобразования, а не в том, что стекляшки обладают магическим свойством создавать всю эту красоту.

Эффект «настоящего чуда» на поверку не так уж сложен, как кажется ребёнку, уставившемуся в глазок калейдоскопа.

Возможно ли, что в нашем мозге предустановлены какие-то подобные зеркала? Каким-то же образом он делает так, что мы видим целенаправленность и согласованность в его работе!

Понятно, что я использую «зеркало» и «калейдоскоп» как метафоры. Но подумайте об этом: что является их техническим продолжением — этих зеркал, глядящихся друг в друга…

Что это, если не рекурсивность, или, как ещё любят говорить некоторые нейробиологи, фрактальность?

РЕКУРСИВНОСТЬ И ФРАКТАЛЬНОСТЬ

Рекурсивным считается объект или процесс, частично состоящий или определённый через самого себя. А ещё под рекурсией может пониматься взаимодействие, когда какой-то алгоритм прямо вызывает сам себя (прямая рекурсия) или через другие алгоритмы в качестве вспомогательного (косвенная рекурсия).

Может показаться, что «рекурсия» очень похожа на «цикл» (рис. 32).

Рис. 32. Схема прямой рекурсии — процесс вызывает сам себя. Схема косвенной рекурсии — процесс вызывает сам себя, но через вспомогательный процесс. Схема цикла.

Однако же между циклом и рекурсией есть на самом деле существенная разница:

• цикл является повторением (единичным или множественным), цель которого — выполнение некоего конечного условия (да/нет);

• тогда как рекурсия представляет собой просто самовозобновление того же самого процесса без ожидания какого-то специального результата.

Фрактал можно считать частным примером рекурсии. Но если подходить к этому делу строго, то фрактал — это множество, которое подобно самому себе.

Такое самоподобие — это когда объект в точности или приближённо совпадает с частью самого себя. Целое имеет ту же форму, что и одна или более его частей (рис. 33).

Рис. 33. Классический пример фрактала — треугольник Серпинского.

Нейробиологи, как я уже сказал, очень любят эти понятия. Например, само строение коры похоже на фрактал — колонки, которые собираются в колонки, которые собираются в колонки.

Наш замечательный сортечественник-нейробиолог, профессор Нью-Йоркского университета Николай Кукушкин считает, что «наше мыслительное пространство — это фрактал», да и язык сам по себе фрактален, ведь «слова определяются не через реальные предметы, а через другие слова»[13].

Впрочем, если мы говорим про язык, то тут скорее речь о своего рода рекурсивности, нежели о фрактальности. Но как бы там ни было, наша нейрофизиология демонстрирует и куда более явные примеры рекурсии, нежели фрактал «мыслительного пространства».

Например, вы увидели стул. На сетчатке вашего глаза он превратился в нервное возбуждение, то есть информация была закодирована электрохимическим сигналом и разными путями отправилась в зрительную кору.

В зрительной коре активизировались соответствующие кортикальные колонки — среагировали те, которые хорошо отражают геометрию стула (включились адекватные стимулу ощущения горизонтальных и вертикальных линий, сходящиеся в фигуру «стула»).

Ваша зрительная кора, таким образом, уже знает, что она видит стул, однако вы ещё не осознаёте этого. Чтобы осознать видимый вами стул, необходимо, чтобы данная информация из зрительной коры передалась в речевой центр в левом полушарии.

Итак, зрительная кора запрашивает речевой центр, и тут начинается та самая рекурсия: речевой центр узнаёт, что зрительная кора увидела стул, и запрашивает зрительную кору: «Ты уверена? У стула должны быть ножки и сидушка, а ещё спинка, иначе это не "стул", а "табурет"!»

От этого соответствующая область зрительной коры входит в ещё больший раж — в так называемой вторичной зрительной коре анализируется вновь поступившая информация, происходит разделение образа стула на отдельные детали — ножки, сидушка, спинка.

«Да-да, стул!» — кричат соответствующие области вторичной зрительной коры (подавляя одновременно с этим сопротивление каких-то других групп кортикальных колонок, выражающих альтернативные точки зрения на происходящее — например, что это вовсе не «стул», а «стол», «кресло», «ящик из-под пива» и т. д.).

На победный крик о «стуле», сновадолетающий из зрительной коры, повторно отзывается речевой центр, который уже и сам тем временем запустил в работу множество других нервных центров.

Здесь одновременно прорабатываются различные варианты действий — достаточно ли хорош этот стул, чтобы на него можно было сесть, соответствуют ли обстоятельства этому действию, надо ли у кого спросить — можно ли, куда поставить сумку и т. д.

Но рекурсия продолжается — мы не можем выпустить из ума главный вопрос — «а есть (был) ли мальчик?». Ну, в нашем случае «стул» — иначе ведь вдруг забудется, и что прикажете тогда делать?

Поэтому эта рекурсивная перекличка между речевым центром (со словом/понятием — «стул») и зрительной корой (с изображением стула) продолжается, пока какое-то действие, решение о котором будет принято в другой области мозга, не окажется реализованным.

Или, как бы сказал Алексей Алексеевич Ухтомский, «пока доминанта не подойдёт к своему эндогенному концу». Впрочем, возможен как вариант и «экзогенный конец доминанты», когда какое-то другое событие завладевает нашим вниманием и «стул» будет брошен, разобран на Neuro-LEGO-запчасти, а сознание переключится на новую задачу.

Но пока ни тот ни другой «конец доминанты» не найден, эхо рекурсии будет продолжать удерживать «стул» в нашем сознании:

«Стул — это прекрасно!» — отзывается речевой центр на сигналы из зрительной коры.

«Да, именно он!» — снова подтверждает она.

«Стул — это то, что нам нужно!» — сигнализирует речевой центр в кору.

«Это и есть стул, самый настоящий!» — уверенно продолжает зрительная кора.

И пока в мозге происходит эта рекурсия, вы можете продолжать взаимодействие со стулом, потому что вы о нём не забываете.

Сама рекурсия не позволяет вам этого забыть — соответствующее нервное напряжение продолжает бегать между необходимыми для этой деятельности нервными центрами.

Честно говоря, оба слова — и рекурсивность, и фрактальность — в отношении работы мозга можно, а на мой взгляд, да и следует использовать с осторожностью и оговорками. Это всё-таки в большей степени метафора.

Но как бы там ни было, классическим примером бесконечной рекурсии являются два поставленных друг напротив друга зеркала, в которых образуются коридоры из затухающих отражений.

Думаю, все видели этот удивительный эффект, оказавшись в современном зеркальном лифте…

Нам же остаётся найти эти смотрящиеся друг в друга «зеркала» в мозге, которые позволят окончательно решить проблему машины мышления, производящей активность себя из себя.

Чудесный калейдоскоп не давал мне в детстве покоя. И хотя я знал, что мне влетит по первое число, если я испорчу игрушку — жили мы небогато, а поэтому ко всем вещам следовало подходить с величайшей аккуратностью, — я всё-таки поддался желанию понять природу чуда и разбил его.

Разочарованию моему не было предела. Внутреннее наполнение калейдоскопа, создававшего такие прекрасные картины, от которых невозможно было оторвать взгляд, оказалось предельно тривиальным.

Я смотрел на стёклышки и шарики, вывалившиеся из контейнера, и не мог поверить своим глазам… «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда…»

Впрочем, тогда с этими гениальными ахматовскими строчками я знаком не был, и пришлось как-то самому справляться с постигшим меня психологическим ударом, в сравнении с которым любое наказание уже не казалось мне серьёзным.

Но больше всего, конечно, меня шокировали внутренние зеркала разбитого калейдоскопа — примитивность того принципа, который сотворил это чудо, вызывало у меня самую настоящую оторопь — как так?!

Всё это я к тому, что не нужно сильно удивляться, когда сейчас, обсуждая «зеркала мозга», мы обнаружим вполне себе тривиальные вещи…

В следующих главах речь пойдёт о трёх парах «зеркал мозга».

В каждой паре здесь идёт параллельная обработка, по сути, одной и той же информации: «снизу вверх и обратно», «спереди назад и обратно», «справа налево и обратно».

Глава четвёртая

Снизу вверх и обратно

И когда животные, обитающие на воле, приближаются ко мне издали не потому, что не заметили меня, а, наоборот, именно потому, что увидели и услышали меня, это равносильно возвращению изгнанника в рай.

Конрад Лоренц

Мозг, а точнее первые нейронные структуры, появился у животных более полумиллиарда лет назад.

Ещё раньше, за сто миллионов лет до этого, на Земле появились губки. У этих живых существ нет даже нейронов, но они научились вырабатывать белки, образующие что-то вроде постсинаптической плоскости — поверхности, способной принимать сигнал.

Зачем губкам это образование — учёным не до конца понятно, потому как никаких сигналов губки не получают, а друг с другом общаются за счёт волн кальция, порождаемых сокращением их тел. Но как бы там ни было, эти белки генетически — предтеча нашей с вами нервной системы.

Первой фактической нервной системой могут похвастаться кишечнополостные — крошечные гидры, например, или изящные медузы.

Впрочем, эта, с позволения сказать, нервная система ещё сильно отличается от того, что мы привыкли считать мозгом.

С одной стороны, она представлена отдельными, не связанными между собой чувствительными клетками.

У гидры, например, такая клетка называется «стрекательной» и выполняет в основном оборонительную функцию. Она — и кузнец, и жнец, и на дуде игрец: воспринимает сигнал из внешней среды и реагирует на него, выбрасывая из себя тонкий волосок, вонзающийся в тело жертвы. По каналу в этом волоске клетка выталкивает яд, содержащийся в её капсуле.

С другой стороны, кишечнополостные обладают диффузной нервной системой, состоящей из клеток звёздчатой формы. Они распределены по всему телу животного, связаны между собой отростками и обеспечивают функцию движения.

Постепенная специализация нервных клеток — одно из направлений эволюционного развития нервной системы животных:

• одни — чувствительные — воспринимают информацию (химическую, визуальную, тактильную),

• другие, промежуточные, как-то анализируют сигнал,

• а третьи — моторные — дают команду к сокращению тела.

Второе направление — это агрегация нервных клеток. В результате чего спустя ещё миллионы лет возникает первая центральная нервная система.

Звучит гордо, но у какого-нибудь ланцетника это пока просто нервная трубка с головным, как говорят, концом. Впрочем, лиха беда начало… Головному концу предстоит сильно разрастись.

Но самое, на мой взгляд, потрясающее — что уже на этой фазе эволюции, больше сотни миллионов лет назад, начнётся постепенное разделение мозга на те самые «зеркала», о которых нам предстоит вести речь дальше.

Сами живые существа будут билатерализироваться:

• у их тел появляются правая и левая стороны, которые являются зеркальным отражением друг друга,

• выделяется передняя сторона тела и задняя — голова и хвост,

• а также определяется, как её называют, вентрально-дорзальная ось — то есть живот и спина.

Нечто подобное происходит параллельно и на уровне мозга:

• начинается так называемая латерализация функций мозга, когда какие-то из них отходят к правому, а какие-то — к левому полушарию,

• благодаря переднезаднему разделению в мозге возникают фронтальные и затылочные отделы, где задние отвечают за реконструкцию реальности, а передние — за ориентацию в ней,

• наконец, в мозге появляется что-то вроде брюшка, так сказать, в котором прячутся наши желания, а спинка, которая пытается их модерировать, ложится поверх брюшка подобно тяжёлой, с глубокими складками мантии.

С этого — верхне-нижнего, или дорзальновентрального — распределения функционала мозга мы и начнём разглядывать его «зеркала».

Триединый мозг

Гигантская сложность мозга позволяет понять один простой факт: наша жизнь управляется силами, которые мы не в состоянии осознать и которыми мы не можем управлять.

Дэвид Иглмен

Когда описывают структуру мозга, часто прибегают к метафоре этажей.

И в самом деле, наш мозг, будучи изобретением эволюции, не создавался в одночасье и по изначальному плану. Так что в нас в некотором смысле есть мозги всех наших далёких эволюционных предков.

Автором теории о «триедином мозге» был выдающийся американский психиатр и нейробиолог Пол Дональд Маклин. Его теория, заслуженно критикуемая, впрочем, современными эволюционными биологами, благодаря своей простоте и интуитивной понятности приобрела всеобщую известность36.

Для начала давайте посмотрим, как эта «этажная конструкция» выглядит на картинке-схеме — рис. 34.

Первый этаж: «рептильный мозг», который в России привыкли называть «древним мозгом».

Тут нетрудно догадаться, от кого он нам достался — даром, что ли, «рептильный». И функционал у него, прямо скажем, соответствующий:

• регуляция основных физиологических функций (дыхание, глотание и т. д.),

• сбор и обработка сенсорных сигналов (обоняние, осязание, вкус и т. д.),

Рис. 34. Схематичное разделение мозга на три этажа в соответствии с эволюционным происхождением.

• плюс тут же находится включатель⁄выключатель сознания.

Задача этого отдела предельно проста — обеспечивать организму возможность выжить:

• с одной стороны, скажем так, физиологически — поэтому здесь сконцентрированы органы управления главными физиологическими функциями,

• с другой стороны, физически в естественной среде — поэтому сюда приходят сенсорные сигналы, позволяющие особи определить то, что можно съесть, и ту угрозу, которая может съесть её.

Второй этаж: лимбический мозг, которым могут похвастаться все позвоночные.

Благодаря лимбическому мозгу мы испытываем биологические потребности и эмоции, у нас формируется память и происходит сложная регуляция функции внутренних органов.

Все наши страсти и страхи, удовольствия и отвращение, желание доминирования и сексуальное возбуждение, чувство боли и поисковый интерес укоренены здесь.

Впрочем, наши «чувства» здесь настолько примитивны, что их даже и чувствами-то сложно назвать — это так, палитра реакций.

Но реакции эти — основа нашего поведения, поэтому лимбический мозг включает в себя множество образований.

В их числе миндалевидное тело, гипоталамус, гиппокамп, поясная извилина, парагиппокампальная извилина, зубчатая извилина, центры регуляции частоты сердечных сокращений и кровяного давления.

Для простоты повествования, чтобы не путаться и в без того путаных классификациях, мы отнесём к лимбическому мозгу ещё и таламус, который со своими 120 ядрами является своеобразным оркестратором корково-подкорковых отношений.

Впрочем, как раз об этом мы сейчас и поговорим.

Поэтому, наконец, третий этаж: «неокортекс», или, по-нашему, «новый мозг».

Речь идёт о хорошо известной нам коре головного мозга, площадь которой составляет порядка 2200 см2.

Кора уложена в пространстве черепа как смятая салфетка, что позволяет нам за счёт образовавшихся извилин иметь такой относительно большой кортикальный слой.

Впрочем, представления о коре головного мозга человека слишком идеализированы.

Несмотря на то что вся она достаточно сложно организована, не следует думать, что все «серые клеточки», расположенные здесь, отвечают за интеллект в том смысле, в каком мы обычно о нём думаем.

В коре мозга человека лишь отдельные области задействованы непосредственно в мышлении:

• это, прежде всего, ассоциативные зоны теменной области,

• специальные нервные центры (типа речевых, например)

• и большая часть префронтальной коры, являющаяся, по существу, тоже ассоциативной областью.

В остальном же кора нашего мозга — это кора мозга обычного примата.

Значительная её часть решает вовсе не те вопросы, которые мы считаем интеллектуальными, а вполне утилитарные, функциональные задачи.

Например, значительная часть коры головного мозга зарезервирована эволюцией под так называемые первичные и вторичные сенсорные зоны, которые занимаются тем, что создают образы реальности — здесь мир, в котором мы живём, обретает цвет, форму, звук, объём и т. д.

Весьма существенная часть коры головного мозга отвечает за двигательную функцию (сюда же, разумеется, следует приплюсовать и мозжечок). Наконец, часть коры анализирует информацию, поступающую от интерорецепторов, обеспечивает ориентацию в пространстве и прочее, прочее.

Вот и вся наша с вами прекрасная мозго-этажерка.

Надо сказать, что каждый из её этажей вполне может претендовать на роль зеркала, глядящегося в соседние зеркала.

Однако мы упростим себе задачу и по вентро-дорзальной оси разделим мозг лишь на два зеркала — верхнее и нижнее.

«Верхнее» зеркало — это, будем считать, все наши корковые структуры, за исключением лимбической коры.

«Нижнее» зеркало — все ядерные образования головного мозга, укрытые лимбической корой.

То есть в нашей схеме кортикальные колонки будут глядеться в ядра, а те — в них. Попробуем понять, к чему эти «гляделки» приводят.

Сразу должен предупредить, что этот процесс невероятно сложен, запутан, а отчасти и вовсе ещё не прояснён должным образом даже невероятной мощью современной науки. Поэтому я опущу множество деталей, подробностей и нюансов, чтобы сосредоточиться исключительно на сути.

ЧТО ТАКОЕ НАШИ ЭМОЦИИ?

У лимбической системы долгая история… В настоящий момент принято считать её кузницей наших эмоций, но это не всегда было так (впрочем, и сейчас я, например, не вполне с этим согласен, но об этом чуть позже).

Как не без иронии отмечает Роберт Сапольски, поскольку главными подопытными у нейрофизиологов на заре становления этой науки были крысы, эмоциональная система нашего мозга сначала получила название «обонятельный мозг», или rhinencephalon.

Это даже логично, подчёркивает Сапольски, если учесть, что для крыс, которые ориентируются в мире преимущественно по запахам, обоняние, по сути, и равно эмоциям.

У птиц, кстати, добавляет Сапольски, эмоциям равны звуки, так что эту же часть мозга учёные могли бы с равным успехом назвать и acousticcephalon, а экспериментируй нейрофизиологи на миногах, то и вовсе называться бы ей electricitascephalon.

В общем, поначалу учёные просто перепутали причину со следствием — что и немудрено, ибо, как известно, «голова предмет тёмный, исследованию не подлежит».

В описываемую область мозга и в самом деле попадают данные об окружающем нас мире, но важно не это. Важно то, что здесь определяется значение внешних данных для конкретного животного.

Одно дело, если вы чувствуете запах чего-то вкусного, и другое — чего-то мерзкого, видите или слышите что-то пугающее вас или, напротив, ощущаете в этом что-то сексуально возбуждающее.

Но почему что-то кажется нам сексуальным, а что-то, например, мерзким и отталкивающим? В эмоциях ли как таковых дело?

Не являются ли они следствием какого-то другого следствия — а именно наших инстинктивных потребностей, то есть, по сути, обычных биологических программ?

Внешне мы видим бегство животного, его затаивание, оскал, атаку или прыжки и виляние хвостом. Что ж, вполне эмоциональные, надо признать, реакции. Но что значит эта словесная добавка — «эмоциональные»?

Что мы вообще имеем в виду, когда говорим — «эмоциональные»?

Мы привыкли пользоваться этими словами — «страх», «гнев», «радость», «страсть», «возбуждение», «интерес», «радость» и т. д. Но это не значит, что мы обозначаем таким образом какие-то самостоятельные сущности — нечто фактически существующее в действительности.

Да, мы используем эти слова. Но нас просто им обучили, когда просили обозначить то или иное наше состояние или буквально обозначали его таким образом для нас самих: «Ты что, расстроился?..», «Вот радость-то какая — бабушка приехала!», «Не бойся, это совсем не страшно!», «Тебе должно быть это интересно…» и т. д.

А вы никогда не задумывались, настолько хорошо эти слова схватывают наши внутренние состояния?

Разве нет в нас чувства своего рода щемящей жалости к себе, когда мы «плачем от радости»? Разве не интерес нами движет, когда мы испытываем сексуальное возбуждение? И разве не может возникающее у нас сексуальное возбуждение быть нам неприятным?

Что это вообще такое? Да, действительные состояния, которые мы в себе ощущаем, вовсе не так просты и однозначны, как может показаться на первый взгляд.

Однако само наличие в обыденном, бытовом языке слов, обозначающих конкретные эмоции, заставляет нас думать, что такие феномены, как «эмоции», в принципе существуют.

Называя оценочные реакции животного на конкретные раздражители художественным словом «эмоции», мы придаём им, согласитесь, некое «психологическое» звучание.

Так что где-то на горизонте уже начинает мерещиться Психея — сама, так сказать, Душа. И всё это, конечно, становится таким нам близким, возвышенным, таким эмоционально понятным…

Но, как бы сказал мой любимый Людвиг Витгенштейн, мы просто оказались «заложниками языковой игры»: если есть слово, нам начинает казаться, что в реальности обязательно есть что-то, что оно собой обозначает.

Проще говоря, мы начинаем искать и даже видеть в реальности то, чему придумали название, а есть оно в действительности или только нам показалось — это уже дело десятое.

Ну а дальше — больше: если нам начинает казаться, что «эмоции» — это какие-то действительные и самостоятельные сущности, то следует вроде как искать в мозге и соответствующие нейронные центры…

Следуя этой логике, в 1937 году какие-то добродушные американские грантодатели разместили в СМИ информацию о том, что готовы оплатить исследование, которое обнаружит соответствующие центры в мозге.

Невропатолог Джеймс Пейпец, работавший тогда в Корнуэльском университете, совершенно случайно наткнулся на это объявление и был крайне раздосадован…

В своей клинической практике он регулярно сталкивался с нарушением эмоциональных реакций у пациентов, имеющих те или иные повреждения мозга, поэтому вопрос о локализации соответствующих центров казался ему уже давно решённым.

Желая посрамить грантодателей, он засел за разгромную статью, которая должна была, как он рассчитывал, показать несостоятельность их запроса.

Пейпец принялся описывать в своей работе те области мозга, повреждение которых приводит к изменениям в эмоциональных реакциях пациентов, и вдруг осознал, что они образуют огромную область, замыкаясь в своеобразный круг, — ба-бам…

Теория возникла там, где её не ждали.

Так с лёгкой руки Джеймса Пейпеца «обонятельная система» превратилась в «эмоциональный круг», или «круг Пейпеца», а затем и в limbic system…37

До сих пор в научном мире идёт дискуссия относительно отдельных составляющих лимбической системы — должны они входить в неё или нет, но общий консенсус плюс-минус достигнут и выглядит следующим образом (рис. 35).

Рис. 35. Схема отделов мозга, входящих в лимбическую систему.

Кстати, кажется, никто уже не понимает, почему «круг Пейпеца» стал «лимбической системой». Ясно, что название произошло от латинского слова limbus, что значит «граница» или «край».

Но то ли «круг Пейпеца» стал «окраиной» из-за того, что эта область мозга располагается по краю мозолистого тела, то ли же тут и вовсе большая литература!

В самом деле, «лимбом» в средневековом католичестве называли область запредельного мира, где оказываются души тех, кто не заслужил ада и вечных мук, но и не может попасть в рай «по техническим причинам».

Лимбическая система и впрямь занимает в мозге срединное положение между «возвышенной» корой и «рептилоидным» стволом. Так что почему бы и нет, собственно?..

В «Божественной комедии» Данте, кстати сказать, «лимб» — это первый круг Ада, где, как мы помним, находятся некрещёные младенцы и такие добродетельные нехристиане, как, например, античные философы, поэты и герои. А поэтому Сократ, согласно этой традиции, очевидно, должен быть признан лимбиноидом…

Но оставим терминологическую игру, а то уже даже страшно представить, куда она может нас завести, и вернёмся к языковой.

Итак, об эмоциях ли вообще речь?

Меня, как я уже говорил, вся эта история с эмоциями очень смущает. Ведь что такое наши «эмоции», если не субъективные признаки значения для нас, а точнее — для наших биологических потребностей, тех или иных внешних раздражителей?

Так разве не правильнее в таком случае было бы говорить, что лимбический мозг — это не про эмоции, а про те самые биологические потребности, запрограммированные в конкретных подкорковых центрах?

• Что-то воспринимается нами как угроза, если соответствующий раздражитель актуализирует наш инстинкт самосохранения.

• Что-то кажется нам сексуально возбуждающим, если включает наш половой инстинкт.

• Что-то кажется нам вкусным только в том случае, если способно утолить наш голод.

Но почему так важно это уточнение — «эмоции», «потребности»?

Потому что это разоблачает языковую игру. Да, нам субъективно кажется, что мы испытываем какие-то эмоции, из чего мы делаем далеко идущие выводы о нашей внутренней, чувственной, эмоциональной и даже духовной жизни.

Но что это, если не иллюзия?

Да, при удовлетворении или фрустрации наших биологических потребностей, генетически и эволюционно обусловленных, нейроны выделяют или одни нейромедиаторы, или другие.

В случае успеха мозг заливает дофамином, серотонином, эндорфинами и т. д., в случае неудачи на авансцену выходят другие катехоламины, индолил ал кил амины, гамма-аминомасляная кислота и т. д.

Но то, что мы что-то чувствуем в этот момент, — это лишь субъективный шум, как грохот от захлопнувшейся двери.

Наличие этого субъективного свидетельства события не следует признавать самостоятельным событием. Это лишь признак основного события. И на самом деле вовсе не такой уж необходимый.

То есть мы, конечно, можем считать себя «глубоко чувствующими» существами, воспевать свои страсти-мордасти в художественных произведениях и народном фольклоре, объясняя таким образом широту и мощь своей «души»…

Однако же у нас просто громче грохочет в голове по сравнению с какой-нибудь рептилией, когда актуализуется та или иная наша потребность. И не по причине нашей «духовности», а просто потому, что соответствующие резонаторы в нашем мозге наросли.

То есть наша лимбическая система, если избавиться от всякой литературщины, — это доставшийся нашему мозгу от природы и до-настроенный в онтогенезе (то есть в нашем жизненном опыте) набор задач, которые тот должен исполнять для обеспечения выживания нашего организма.

Задачи же последнего, если верить Ричарду Докинзу (а не верить ему у нас нет никаких оснований), — сохранение и преумножение генов, использующих наши тела как среду для своего существования.

И да, нам не следует удивляться невероятной сложности и запутанности в организации нашей лимбической системы. Просто представьте, сколько всего должен делать наш мозг для обеспечения своей эволюционной функции в нашем сложном и многообразном мире.

А ещё учтите множество механизмов настройки и регуляции самих потребностей нашего организма и важность соответствующих жизненных опытов, которые мы фиксируем в своей памяти…

Но по сути вся эта сложная система — лишь техническое устройство, машина, запрограммированная на решение определённых задач, — первое «зеркало» из первой пары калейдоскопа нашего мозга.

Вопрос, таким образом, в том, что есть мир, в котором лимбический мозг решает свои задачи.

Понятно, что действительный мир находится по ту сторону мозга, и о том каков он, этот мир, мы узнаем только благодаря тому же мозгу, причём он изготавливает это знание о мире на разных своих уровнях разными способами:

«нижнее» зеркало (лимбическая система) производит какую-то первичную, качественную оценку стимулов — определяет их значение для организма с точки зрения биологического выживания и продолжения рода;

«верхнее» зеркало (корковые структуры) рисует окружающий мозг мир в красках, образах, целых картинах, а также структурирует и описывает его в понятиях, представлениях с точки зрения мировоззрения, имеющего социально-культурное происхождение.

В лимбической системе есть множество генетических и сформированных в опыте настроек, благодаря которым какие-то из средовых сигналов оцениваются ею как «хорошие» (или ценные), а какие-то, напротив, как «плохие» (тоже ценные, но уже по-другому).

Часть этих стимулов, впрочем, вполне нейтральны для нашей лимбической системы — это лишь шум, который надо отделить от сигналов, которые важны для решения мозгом его насущных задач.

Причём в зависимости от актуальности той или иной потребности один и тот же сигнал может приобретать для нашей лимбической системы значимость и терять её.

Если вы сыты, вы и не заметите, возможно, запаха какой-то пищи, но если вы голодны, ситуация меняется…

Допустим, вы давно не ели, и в вашей крови падает уровень глюкозы, желудок, соответственно, тоже пуст.

Получая соответствующую информацию от вашего тела, гипоталамус, конечно, оценит сигналы, исходящие от пищи, — её вид, запах, вкус — как значимые, важные и ценные[14].

Если же мы разрушим вентромедиальную область гипоталамуса у крысы, то она будет вести себя как оголодавшая, несмотря на постоянное переедание и ожирение.

Напротив, при разрушении латеральных областей гипоталамуса эффект будет обратным — животное станет отказываться от еды, даже несмотря на высокую степень истощения.

Кажется, что гипоталамус просто даёт нам прямые команды — мол, голод не тётка, давай ешь, бери больше!

Но нет, он действует опосредованно, влияя через гормональные факторы на работу поджелудочной железы, повышая или понижая выработку инсулина.

В результате глюкозы в крови оказывается больше или меньше, что и определяет в моменте наше пищевое поведение.

Иными словами, разрушение зон лимбической системы, в которых оценивается значимость для нас тех или иных стимулов, приводит к тому, что они теряют для нас свою актуальность. Даже несмотря на то, что они могут быть на самом деле крайне важны для нашего выживания.

В классическом эксперименте, демонстрирующем этот факт, крысе удаляют миндалины (парные образования лимбической системы, отвечающие за обеспечение безопасности животного), и бедолага становится настолько беззаботной, что своей болезненной храбростью может и кошку напугать38.

С другой стороны, даже мир крысы куда сложнее, нежели просто качественная оценка происходящего во внешнем мире с помощью базовых настроек лимбической системы.

Что уж говорить о мозге человека, который и вовсе живёт теперь не столько в мире фактических раздражителей, сколько в мире своих представлений.

Кора сама по себе

Мозг высокообразованного, сведущего человека подобен лавке антиквара, набитой всяким пыльным старьём, где всякая вещь оценена гораздо выше своей настоящей стоимости.

Оскар Уайльд

«Верхний этаж» головного мозга (по Полу Дональду Маклину) и «верхнее»» зеркало (по-нашему) — это, разумеется, кора головного мозга.

Думаю, нет необходимости подробно рассказывать о том, что она собой представляет, но важно понимать, что она конструирует мир, который презентует лимбической системе — «нижнему зеркалу».

Создание мира корой, его корковой модели — многоступенчатый процесс:

• всё начинается в так называемых корковых анализаторах, где происходит формирование образов реальности в разных модальностях (визуальной, аудиальной, тактильной и т. д.);

• далее в «ассоциативных зонах коры» (прежде всего в теменной доле) эти разрозненные образы сводятся в полноценные множественные D-модели окружающего нас мира, где возникает своего рода картина реальности;

• при формировании, а точнее даже при форматировании, последней задействованы и два других аспекта восприятия — социальный и лингвистический (языковой), за которые отвечают орбитофронтальные области коры и речевые центры, объединённые с «семантической картой мозга» (об этом поговорим чуть дальше);

• наконец, вся целиком префронтальная кора, будучи также, по сути, «ассоциативной зоной», работает с различными вариантами созданных моделей, отдавая каким-то из них предпочтение, представляя победителя этого соревнования уже на суд сознанию.

Итак, начнём с «корковых анализаторов».

По сути, это сенсорные области коры, каждая из которых отвечает за своё «измерение» пространства внутренних моделей реальности, создаваемых нашим мозгом.

Мы уже с вами достаточно подробно говорили о работе зрительного анализатора, расположенного в затылочных долях. Но таких анализаторов, работающих, в сущности, по тем же принципам, в мозге предостаточно.

В коре мы найдём представительство соматической — то есть кожной, суставно-мышечной и висцеральной чувствительности.

Этот корковый анализатор располагается в области задней центральной извилины и принадлежит теменной доле. За правую половину тела отвечает левое полушарие, а за левую — правое.

Думаю, вам приходилось видеть «чувствительного человека Пенфилда» (рис. 36) с диспропорционально большими губами, языком, кистями рук и гениталиями.

Рис. 36. «Сенсорный гомункулус» Уайлдера Пенфилда.

Эта диспропорция отражает то, насколько объемны зоны центральной извилины, которые анализируют чувствительную информацию, приходящую именно от тех частей тела, которые изображены у этого «гомункулуса» непропорционально большими.

Любые ощущения тепла, холода, покалывания, онемения, ползания мурашек, и т. д., и т. п. вы испытываете именно благодаря этому — соматическому — анализатору.

Корковое представительство болевой чувствительности находится в верхней теменной доле, а стереогнозия — способность опознавать предметы на ощупь — в её нижней части, примыкая к той самой центральной извилине, аккурат в проекции ладони.

Слуховой анализатор находится в верхней височной извилине и поперечных извилинах Гешля, а рядом с ним — вестибулярный анализатор. Тут же недалеко и вкусовой анализатор — рядом с участком коры, который отвечает за слюноотделение.

Хорошо известный нам уже обонятельный корковый анализатор, чьим именем до поры до времени пытались определять лимбическую систему, располагается по внутренней поверхности гиппокампальной извилины, куда стекается информация из так называемых обонятельных луковиц.

Детализацию сенсорных зон коры головного мозга можно продолжать достаточно долго, но я, пожалуй, на этом остановлюсь.

В конце концов, ничего нового в этих данных нет, и большинство из них должны быть известны вам ещё из школьных учебников анатомии.

Результаты обработки сигналов, приходящих в корковые анализаторы по разным афферентным путям, сводятся воедино в ассоциативных зонах коры — сначала в теменных долях, а затем, уже в интегрированном виде, они передаются в префронтальную кору (рис. 37).

Рис. 37. Объединение данных от корковых анализаторов в теменной коре и передача интегрированного образа в префронтальную кору.

Что же здесь происходит?

«Модель мира» (по сути, набор образов, некая картина образов), возникшая в теменной ассоциативной коре, продолжает интерпретироваться, анализироваться и донастраиваться в области префронтальной ассоциативной коры в лобной доле.

Лобная доля, кроме инициирования движений (за что отвечает моторная и премоторная кора), отвечает, как известно, за функцию планирования будущего, оперативную память, изменение направленности мыслительного процесса, оценку эффективности действий человека и отмену решений, не приводящих к желаемому результату.

То есть в каком-то смысле в «верхнем» зеркале происходит то же самое, что и в поясной извилине, относящейся к лимбической нервной системе.

Но только если в лимбической системе «модель реальности» выстроена, по сути, на базовых биологических потребностях, то здесь — в ассоциативной коре лобных долей:

• и «модель реальности» другая, созданная на основе работы корковых анализаторов и их интеграции,

• и, что особенно важно, форматируется она социально-лингвистической матрицей, представленной тут же.

Именно в префронтальной коре находятся области мозга, ответственные за формирование theory of mind— способности человека создавать модель психического состояния другого лица, то есть предполагать, что другой человек может думать или чувствовать в той или иной ситуации, в чём состоят его мотивы и желания.

С определёнными оговорками можно сказать, что здесь локализуется, так сказать, наш с вами социальный мозг.

В 2012 году группа исследователей из Университетов Ливерпуля и Манчестера — Джоанн Пауэлл, Пенелопа А. Льюис, Нил Робертс и Марта Гарсия-Финьяна — под патронажем хорошо известного нам Робина Данбара опубликовала научную статью: «Объём орбитальной префронтальной коры головного мозга позволяет прогнозировать размер социальной сети»39.

В самом названии этой статьи, как можно видеть, заключён её результат: если мы хотим узнать, с каким количеством людей регулярно взаимодействует тот или иной человек, достаточно взглянуть на его орбитофронтальную кору — чем она объёмней, тем шире, соответственно, ваш социальный круг.

При этом очевидно, что мы воспринимаем реальность, моделируем её в каком-то смысле через призму наших социальных отношений, которые определяют наши ценности, приоритеты, поведенческие паттерны и т. д.

Можно без преувеличения сказать, что это ещё одно, и крайне существенное для человека, измерение реальности, которое, используя концепт выдающегося социолога Пьера Бурдьё, можно назвать габитусом.

ГАБИТУС ПРОТИВ ГАБИТУСА

Возможно, вам приходилось встречаться с понятием «габитус» (от лат. habitus, или внешность, наружный вид) в медицинском контексте.

Действительно, по внешнему виду человека, по его габитусу (особенность телосложения, состояние кожных покровов, сосудистый рисунок и даже форма ногтей), специалист с определённой долей вероятности может судить о состоянии его пациента или о его предрасположенности к тем или иным заболеваниям.

Но профессор Коллеж де Франс, французский социолог и философ Пьер Бурдьё дал этому слову новое прочтение.

И сейчас в словарях по философии и социологии вы обнаружите весьма сложносочинённое определение этот термина: «целостная система диспозиций восприятия, оценивания, классификации и действий, результата опыта и интериоризации индивидом социальных структур, носящая неосознанный характер».

Если перевести это определение с философского на русский, то речь идёт о том, что в процессе своего взросления и воспитания, то есть в непосредственном, живом социальном опыте, мы неосознанно присваиваем себе определённый способ отношения к миру и различным социальным процессам.

Грубо говоря, если вы взрослеете в обществе, которое и в самом деле очень ценит институт семьи, традиции и религию, свято блюдёт уважение к старшим, и т. д., и т. п., то вас это общество соответствующим образом отформатирует.

Как пишет сам Бурдьё, общество превратит вас в систему «структурированных структур, предназначенных для функционирования в качестве структурирующих структур».

В результате вы будете предсказуемо негативно относиться, например, к разводам и повторным бракам, матерям-одиночкам и подростковым бунтам, вариативности сексуального поведения и небинарным людям, а ещё к неверующим, революционерам и прочим «нарушителям порядка» и «общественного спокойствия».

То есть у вас будет определённый — такой вот, назовём его, например, «традиционно-консервативным» — социальный габитус.

Выявить этот габитус, как выяснилось, можно довольно-таки просто — достаточно посмотреть на ваш мозг с помощью фМРТ, предъявляя утверждения, которые будут противоречить вашим убеждениям.

Примерно такое исследование провели нейробиологи из Института мозга и творчества Университета Южной Калифорнии — Джонас Т. Каплан, Сара И. Гимбел и Сэм Харисе, результаты которого удостоились публикации в Nature40.

Представьте, что вы придерживаетесь либеральных (по американским меркам) политических взглядов, плюс у вас в целом есть некие представления о мире неполитического характера — в частности, вы уверены, что Томас Эдисон придумал лампочку, а поливитамины, допустим, хороши для здоровья.

Вас укладывают в аппарат МРТ и предлагают усомниться в том, во что вы верите, — то есть приводят аргументы, опровергающие как ваши либеральные взгляды, так и ваши представления об Эдисоне и поливитаминах.

Как вы думаете, насколько сильно будут различаться реакции вашего мозга при демонстрации ему контраргументов к вашим политическим убеждениям, с одной стороны, и неполитическим — с другой?

Думаю, нет ничего удивительного в том, что вы скорее усомнитесь в своих неполитических установках, нежели в политических.

Так и есть, что прекрасно демонстрирует график из упомянутой статьи в Nature (рис. 38).

Рис. 38. Степень изменения уверенности испытуемых в политических и неполитических убеждениях после предъявления им контраргументов.

Но какие зоны нашего мозга сопротивляются, когда мы вынуждены менять свои убеждения или когда их просто подвергают сомнению? Думаю, что вы уже догадываетесь о результатах…

Когда аргументы били политические убеждения испытуемых, активизировались отделы мозга, относящиеся к уже хорошо известной нам дефолт-системе мозга.

Она же, как помнят те, кто уже читал «Чертоги разума», отвечает за нашу «внутреннюю стаю» и за наше самоощущение. Если у нас и есть некая «личность», рождённая нашей социализацией, то она находится здесь — в медиальной префронтальной коре, предклинье, нижней теменной доле и передней височной доле.

Когда же аргументы дискредитировали Эдисона как изобретателя лампочки или, например, Альберта Эйнштейна как создателя теории относительности, то активизировались отделы, относящиеся к центральной исполнительной сети.

Последняя, как мы помним, отвечает не столько за то, что мы собой представляем (по нашему ощущению), сколько за то, что собой представляет мир — в нашем, соответственно, представлении.

Рис. 39. При предъявлении контраргументов к политическим убеждениям у испытуемых активизировались зоны коры, выделенные жёлтокрасным цветом, а при атаке на неполитические убеждения — те, что выделены сине-фиолетовым.

Кроме того, учёные показали, что стойкость к изменению убеждений характеризовалась специфической реакцией орбитофронтальной и медиальной префронтальной коры, ответственной за так называемую когнитивную гибкость.

При этом активность орбитофронтальной коры — место локализации «образов других людей» в нашем мозге — отрицательно коррелировала с изменениями политических убеждений, а медиальная префронтальная кора — положительно (рис. 40).

Рис. 40. Сверху показана активность орбито фронтальной коры, снизу — дорсомедиальной префронтальной коры.

Наконец, и это, возможно, самое интересное, оказалось, что нападки на политические убеждения испытуемых вводили их в ситуацию стресса, активизируя те структуры лимбической системы, которые отвечают за страх и чувство своей физиологической самости, — миндалевидные тела и зону островка (рис. 41).

Рис. 41. Необходимость менять политические убеждения у участников сопровождалась повышением активности в передней части коры островка (верхнее изображение) и миндалевидных тел (нижнее изображение).

Комментируя результаты исследования, основной автор статьи Джонас Каплан сравнил наши политические убеждения с религиозными — ведь, судя по полученным результатам, и те и другие «являются частью нашей личности и важны для социального круга, к которому мы принадлежим».

В завершение же он добавил: «Чтобы рассмотреть альтернативную точку зрения, вам следует рассмотреть альтернативную версию себя»41. Что настолько же правильно, насколько, на мой взгляд, иронично и парадоксально.

Сомневаюсь, что авторы исследования, включая Каплана, об этом задумывались, но они недвусмысленно подтвердили теоретические выкладки Пьера Бурдьё, сделанные им ещё полвека назад.

Согласно концепту габитуса, социальный круг, в котором мы существуем, социальные практики, которые мы реализуем, конституируют системы наших представлений и то, как мы оцениваем те или иные события или явления.

Таким образом, отмечал Бурдьё, происходит воспроизводство социальных институтов — они как бы прописываются «во внутренней структуре индивида» (читай — в нашем мозге) и «воспроизводятся в его практиках»: «собственность присваивает хозяина, принимая форму структуры порождающей практики, совершенно соответствующие ее логике и требованиям»42.

Проще говоря, всё, что делают люди в нашем социальном круге, по сути, формирует нас, нашу идентичность — то, как мы будем реагировать нате или иные ситуации, явления, поведение других людей.

И эта наша «идентичность», буквально прописанная в наших мозгах, это вовсе не то же самое, что диктует нам подкорка с её базовыми потребностями и инстинктами.

Нет, в коре прописываются свои правила, свои законы, своя реальность, которая, как мы видим, способна вогнать подкорку в стресс и ужас, если внешние факторы подвергнут эту модель реальности обоснованному сомнению.

Так что очевидно, что, не замечая этого, мы не только присваиваем себе такого рода убеждения, не только становимся их, так сказать, следствием, мы ещё и сами превращаемся в инструмент воспроизводства той политики, которая нас сформировала, её проводниками и защитниками — «собственность присваивает хозяина».

Впрочем, не только социальный габитус окружающих форматирует нашу кору, но и язык как таковой. Традиционно выделяются два нервных центра в левом полушарии, которые считаются языковыми. Это зоны Брока и Вернике (рис. 42).

Рис. 42. Речевые центры — зоны Брока — Вернике.

Данные центры, по сути, обеспечивают базовый, так скажем, речевой функционал:

• один — центр Вернике, находящийся рядом с корковым анализатором звуковых раздражителей, — обеспечивает функцию понимания речи (в этой же зоне правого полушария расположен центр, отвечающий за восприятие музыки);

• второй — центр Брока, расположенный рядом с двигательной корой, — отвечает за формирование и воспроизводство речи.

Однако же если мы посмотрим на мозг, воспринимающий речь, то увидим, что в этот процесс одновременно вовлечены значительные пространства коры, расположенные в самых разных его областях.

В 2016 году группа исследователей из Калифорнийского университета в Беркли — Александр Г. Хут, Венди А. де Хир, Джек Л. Галлант с коллегами — опубликовала в журнале Nature статью, посвящённую «семантическим картам» мозга.

Анализ восприятия художественных текстов испытуемыми проводился с помощью фМРТ. В результате учёным удалось выявить 12 семантических областей, в которые попадают 985 наиболее используемых слов английского языка, а также более десяти тысяч других слов, связанных с ними по смыслу (рис. 43)43.

Рис. 43. Усреднённая карта 12 ключевых семантических полей.

На более детальных изображениях мозга, созданных в рамках данного и последующих исследований, можно видеть, что практически все области коры вовлекаются в распознавание речи.

Впрочем, это, наверное, и неудивительно, ведь слова нашего языка — это для нас своего рода «ловцы смыслов» или, может быть, «маркеры смыслов»: они обозначают нечто, что мы хотим сказать, выражая в них свою мысль.

В лекциях и публикациях, ссылаясь на работы выдающегося логика и математика Готлоба Фреге, я часто повторяю эту мысль: «смысл» — это не какая-то загадочная, мистическая штука, присущая вещам или даже потустороннему миру, а просто те наши соображения, которые мы пытаемся передать нашему собеседнику, используя язык.

Общаясь, мы же не обмениваемся табличками с загадочными закорючками, как в «китайской комнате» философа Джона Сёрля, мы пытаемся облечь в слова некие конкретные смыслы. И ждём, что мы будем поняты.

Мы хотим, чтобы собеседник понял не наши слова, а то, что мы ему пытаемся ими сказать, что донести.

То есть слова служат нам своего рода контейнерами для передачи этих смыслов.

Например, когда я говорю своему знакомому, что на улице идёт дождь, я на самом деле, кроме указания на этот факт, говорю это в определённом контексте…

Допустим, он пригласил меня прогуляться. Каким может быть «смысл» моей фразы «на улице идёт дождь»?

Возможно, я пытаюсь его отговорить от этой затеи, указывая на то, что погода явно не для гуляний.

А может быть, дело в другом? Что если я говорю о дожде на улице, чтобы, собираясь, мы не забыли захватить с собой зонт, или даже подумали о непромокаемом плаще и резиновых сапогах?

Поскольку мой собеседник, как предполагается, находится со мной в одном контексте, он потенциально способен уловить тот «смысл», который я вкладываю в свои слова. По крайней мере, я на это рассчитываю.

Но для этого ему нужен будет тот самый «контекст» — картина, модель мира. А ещё ему нужно будет учесть тон моего голоса, сравнить его с тем, как я обычно говорю те или иные вещи.

Что я сейчас делаю — деликатно отказываю, сообщаю ему, что он не в своём уме, если собрался гулять в такую погоду, или же проявляю заботу?

Кроме того, моему собеседнику нужно, наверное, понимать (то есть вспомнить и проанализировать), как я отношусь к дождю, к риску промокнуть, да и вообще что в моём понимании «прогулка», на которую он меня пригласил.

Вот такой фокус: вроде бы речь об элементарном факте — «идёт дождь», а для того, чтобы понять «смысл» сказанного, нужно создать целый мир в своей голове.

Для этого же мне, конечно, потребуется активность не какой-то пары извилин, а целого — целостного — мозга. Всё это, думаю, понятно.

А теперь давайте представим себе нечто невообразимое — проведём небольшой мысленный эксперимент, который в принципе невозможен ни на живом, ни даже на мёртвом мозге.

Представим себе, что мы можем полностью и с предельной аккуратностью отделить кору головного мозга (сохранив при этом все внутренние связи между нейронами коры) от подкорковых областей, от, больше того, всей лимбической системы — с её потребностями и «эмоциями», проявляющимися игрой соответствующих веществ (нейромедиаторов, нейромодуляторов, нейротропных гормонов и т. д.).

Ещё раз подчеркну, что сделать это абсолютно невозможно по анатомо-гистологическим причинам. Но мы просто представим себе это…

Даром, что ли, Дэниел Деннет учит нас своим «насосам интуиции» — опыту изобретения тех самых «мысленных экспериментов».

Итак, представим себе эту картину:

• на одной стороне нашего воображаемого препарационного стола лежит кора головного мозга, отделённая от его белого вещества (отростков нейронов, завернутых в светлый миелин), но сохранившая, как мы с вами договаривались, все внутренние связи между нейронами кортикальных колонок,

• на другой стороне стола располагается точно так же, весьма качественно и аккуратно, отсепарованный лимбический мозг с рептильным «хвостиком».

Белое вещество, соединявшее до этого момента кору с подкоркой, мы выбросим в характерный хирургический почкообразный лоток — просто чтобы не путаться.

Теперь осталось представить, что и тот и другой анатомический препарат на нашем столе жив и прекрасно себя чувствует… Поговорим с ним о дожде.

Думаю, очевидно, что лимбический мозг воспримет только интонационную составляющую — как сказано, точнее — как это звучит: грозно, нежно, тоскливо, протяжно-напряжённо, бесстрастно или ещё как-то — рычаще, мурлыкающе, скуляще, шипяще, жужжаще.

В зависимости от того, что значат для лимбической системы эти сигналы, она войдёт в то или иное «эмоциональное» состояние:

• если сигналы будут свидетельствовать о грядущем удовлетворении актуальных на этот момент её потребностей, то её зальёт дофамином,

• если нет, то норадреналином с поиском вариантов решения этой проблемы.

Впрочем, всё это вряд ли будет как-то связано с «дождём», с нашей подготовкой к «прогулке» и т. д.

В каком-то смысле лимбическая система будет абсолютна слепа к тому, что происходит между участниками беседы на самом деле. Примерно такое же участие в этой дискуссии может принять и моя собака.

А вот что происходит в коре головного мозга, находящейся с другой стороны стола?

В ней исходно, без влияний лимбической системы, нет потребностей и желаний, даже «эмоции», чем бы они ни являлись, она испытывать не способна.

Кора сама по себе — это, по сути, сервер, хранящий огромное количество информации.

Часть этой информации представлена в виде образов, созданных на основе разных модальностей (то есть собранных на основе данных, полученных ассоциативной корой в теменной доле от разных корковых анализаторов).

Однако оперировать такими образами невозможно. Останься мы с ними один на один, мы бы ощутили их как невнятные сновидения, бессмысленные галлюцинации, как психический онейроид[15].

Ситуацию спасает то обстоятельство, что кора имеет речевую функцию, позволяющую ей схватить эти образы и обозначить с помощью тех или иных слов.

Однако у этих слов при изолированной лимбической системе (а это соответствует условиям нашего мысленного эксперимента) не будет чувственной, так сказать, подоплёки.

Так что правильнее в данном случае было бы говорить не о «смыслах» или «образах» в коре, а о «понятиях», которые формально определяются в языке, как в хорошем толковом словаре, друг через друга.

Например, «дождь — это вода, падающая с неба», а «вода — это прозрачная безвредная жидкость», при этом «небо — это то, что сверху, когда вы находитесь на свежем воздухе», а «свежий воздух — это воздух с распределением азота, кислорода и углекислого газа в пропорции 78:20:1», а «падать — это…», а «находиться — это…». И так далее, и тому подобное.

Теперь представим себе эту последовательность понятий — «дождь», «прогулка», «зонт», «резиновые сапоги», «знакомый» и т. д.

Всё, согласитесь, выглядит логичным.

Есть, правда, одна проблема: если понятие является чисто формальным и у него нет той самой «эмоциональной оценки» — как им пользоваться?

На что ориентироваться, когда возникают смысловые развилки?

Понятно, что в лобных долях содержится набор разнообразных правил, скажем так, словоупотребления.

Например, «дождь — не время для прогулки», «если промокнуть, то можно заболеть», «знакомый не должен хотеть допустить моей смерти», «если человек готов допустить мою смерть, то он плохо ко мне относится».

Ну и отсюда, например, такой вопрос: «Что значит, если человек, который плохо ко мне относится, предлагает мне резиновые сапоги? Чем может быть плоха резина? Резина — производная от нефти. Нефть токсична. Он хочет меня отравить».

Неожиданно, правда?..

Отсутствие эмоционального воспринятия ситуации, где «эмоции» отражают возможность или невозможность удовлетворения той или иной актуальной потребности, превращает нашу кору в своего рода параноика.

К счастью, достаточно бесчувственного (или, как сказали бы психиатры, «эмоционально сглаженного»), иначе бог знает, что бы он натворил.

Этот «параноик» не понимает контекста, потому что у него нет эмоциональной оценки происходящего, за которую отвечает лимбическая система.

Так что он просто связывает понятия в «логические последовательности», которые, как бы мы сказали, абсолютно бессмысленны.

Напомню, что мы всё ещё имеем дело с мысленным экспериментом, чтобы представить себе то, что какими были бы «верхнее» и «нижнее» зеркала мозга, окажись они сами по себе.

И да, судя по всему, они были бы в некотором роде бессмысленны.

То же, что создаёт здесь смысл, — это игра отражений, которая возникает в отношениях между зеркалами.

Так что нечто по-настоящему ценное и прекрасное лежит в данном случае ровно посередине — то белое вещество, которое мы не так давно небрежно выкинули в хирургический почкообразный лоток.

В отношении мозга часто используют так называемую компьютерную метафору: мол, мозг — это биологический компьютер. В этой метафоре нейроны — его железо, а информация и знания — программное обеспечение.

С другой стороны, подавляющее большинство людей уверены, что компьютер не способен к интеллектуальной деятельности, на которую вроде как способен человек.

И хотя компьютерная метафора мне самому не очень нравится, я не могу с этим мнением подавляющего большинства согласиться.

Тезис о неспособности искусственного интеллекта к творчеству, что он-де не креативный, прямо скажем, уже полностью утратил прежнюю убедительность.

Современный машинный интеллект уже и музыку пишет, и романы сочиняет, и картины рисует, которые, кстати, за бешеные деньги продаются на «человеческих» же аукционах.

В 2018 году в Нью-Йорке на аукционе Christie’s картину «Портрет Эдмонда де Белами», созданную алгоритмом Generative Adversarial Networks, который придумала парижская команда Obvious, продали за 432,5 тысячи долларов (при начальном эстимейте всего в 10 тысяч).

Кстати сказать, уникальность этого алгоритма состоит в том, что он не только рисует, но и безошибочно определяет картины, созданные людьми, не путая их с произведениями искусственно интеллектуальных художников.

Вот почему «Портрет Эдмонда де Белами» смог, так сказать, взломать систему, продемонстрировав абсолютную индивидуальность художественного стиля искусственного художника, подписавшегося:

Единственное, что осталось предъявить машинному интеллекту, так это то, что у него вроде как нет своих собственных целей и желаний — мол, он не может хотеть сам по себе, и задачу ему приходится ставить извне.

Но здесь я и вовсе недоумеваю — будто бы мы живём не по программам, заложенным в нас эволюцией, а бесконечно придумываем эти велосипеды и сами ставим себе соответствующие задачи — выживание, продолжение рода, социальные игры, — преображённые в культуре в то, что она собой и представляет.

Так что нельзя не согласиться с тем, что компьютерная метафора идеально подходит к «верхнему» зеркалу из нашего мысленного эксперимента, а «нижнее» зеркало нашего мозга (зеркало, так сказать, наших желаний, а точнее — потребностей) — не более чем эволюционно обусловленный набор автоматизмов.

И хотя по отдельности эти «зеркала» — и в самом деле набор никчёмных стекляшек в основании тубуса калейдоскопа, их игра создаёт невероятную по красоте иллюзию интеллектуальной жизни.

Ядра — чистый изумруд

Если моя собака сядет на диету, то это будет мой выбор, а не её.

Пол Блум

Жить, как мы понимаем, можно и без коры — среди живых существ таковых подавляющее большинство.

Все процессы, обеспечивающие наше существование, могут быть реализованы и с помощью одних лишь ядер подкорки.

Их расчётных мощностей вполне достаточно, чтобы проанализировать поступающие извне сигналы и включить соответствующие инстинктивно обусловленные программы — бей, беги, лови, ешь, спи и т. д.

Кроме того, тут нельзя не упомянуть множественные связи подкорковых ядер с гиппокампом.

Гиппокамп — это, по сути, единственная область мозга, в которой нейрогенез продолжается практически на протяжении всей жизни человека.

А постоянно появляющиеся в гиппокампе новые нейроны служат для фиксации жизненных ситуаций, в которых мы выполняем те самые биологические программы — бей, беги, лови и т. д.

То есть эти связи подкорковых ядер с гиппокампом позволяют привязать наши инстинктивные потребности с конкретными обстоятельствами — когда именно нам бежать, бить, ловить и т. д.

Ядра, так сказать, в опыте поднастраиваются под окружающий нас мир.

С корой же дело обстоит совсем иначе: здесь мы получаем, по сути, ту же информацию, что и подкорка, но перерабатывается она, как мы уже обсуждали, в корковых структурах иначе.

И дело не столько в нажитом опыте — с этим, как мы видим, неплохо справляются и подкорковые структуры, формируя целые веера условных рефлексов.

Дело в означивании происходящего — погружении нашего опыта, того, что с нами происходит, в культурно-языковую матрицу, усвоенную нами в периоде своего взросления и воспитания.

Именно эта матрица, полностью в своём содержательном аспекте зависящая от особенностей и специфики культуры, которую мы, как бы сказал Лев Семёнович Выготский, «интроецировали» в себя, принципиально видоизменяет само наше представление о мире, делает наше поведение значительно более сложным, часто противоречивым, да и саму модель реальности на порядки сложнее.

Так что это два совершенно разных, но параллельных процесса: и подкорковые ядра, и кора головного мозга работают с одной и той же информацией, но делают это по-разному.

Подкорковые структуры практически сразу предлагают план действий, а кора усложняет картину и рассматривает, так сказать, варианты.

«ДРЕМЛЕШЬ ПОД ЖУЖЖАНЬЕ СВОЕГО ВЕРЕТЕНА…»

Удивительной особенностью нашего мозга[16] является клеточное строение передней поясной извилины, относящейся к лимбической коре, с одной стороны, и к лобным долям — с другой.

Эта, так скажем, «погранзона» снабжена специфическими веретенообразными нейронами, о которых я уже упоминал.

Особенность этих нейронов (их ещё называют «нейронами Экономо» в честь их первооткрывателя — Константина фон Экономо) в элегантном и, не удержусь от каламбура, экономном строении.

Нейроны Экономо обладают не только одним аксоном, как и остальные нейроны, но и одним дендритом, которых у других нейронов могут быть тысячи.

Зачем животным с очевидно крупными, в сравнении со среднестатистическими, мозгами такие странные клетки?

Очевидно, что для скорости сообщения: один вход и один выход — что может быть проще и, понятно, быстрее?

По сути, эти клетки, как показал в своём исследовании 1999 года профессор неврологии Калифорнийского технологического института Джон Аллман, являются скоростным реле, которое позволяет практически мгновенно передавать в лобную долю информацию из миндалевидного тела44 (рис. 44).

Рис. 44. Передняя поясная кора — реле, обеспечивающее скоростное соединение лимбической системы и префронтальной коры.

Неудивительно, что передняя поясная кора активнее всего работает, когда человек испытывает сильные эмоции или находится в состоянии когнитивного диссонанса, а поэтому согласование подкорки и коры становится приоритетным.

«Сумеречная зона», в которой встречаются два наших взгляда («верхний» и «нижний») на одну и ту же реальность, — это полосатое тело (или стриатум), бледный шар и таламус[17]:

в полосатое тело проецируется отражение, возникшее в «верхнем» зеркале (в коре головного мозга),

в таламус проецируется отражение, возникшее в «нижнем» зеркале (в ядрах лимбического и рептильного мозга),

бледный шар, скрывающийся под так называемой скорлупой (путамен), и выполняет, судя по всему, модулирующую роль, являясь местом встречи двух наших «отражений» — верхнего и нижнего.

Визуально указанные ядра напоминают собой слуховой аппарат, который используют слабослышащие люди, или обычные наушники с дужкой для фиксации (рис. 45).

Рис. 45. Базальные ядра — таламус, бледный шар, хвостатое ядро со скорлупой (сбоку, спереди, в вертикальном разрезе).

Круговая форма хвостатого ядра позволяет ему собирать информацию со всех областей коры головного мозга. В результате здесь возникает своего рода комплексная проекция различных зон коры — по сути, отражение «верхнего» зеркала.

Таламус представляет собой симбиоз множества ядер, которые получают, обрабатывают и интегрируют практически все сигналы, идущие в кору головного мозга от рецепторного аппарата, спинного мозга, многочисленных подкорковых ядер и мозжечка. То есть это отражение «нижнего» зеркала.

Однако же, когда таламус отправляет информацию в кору головного мозга (снизу вверх), это ещё не финальное решение — это лишь представление интегрированных данных «низа» для «верха».

Вся пьеса будет разворачиваться чуть позже, когда кора через хвостатое ядро представит (сверху вниз) результаты работы «верха» — его видение происходящего, его варианты решений, моторных актов и т. д. — «нижнему» зеркалу.

И в этот момент в нас сталкиваются друг с другом два варианта реальности:

то, как она была понята и расценена подкорковыми структурами («нижнее» зеркало),

и то, как её увидела и оценила кора головного мозга («верхнее» зеркало).

Очевидно, что эти взгляды на реальность сильно разнятся.

Конечно, и у коры есть свой опыт, но и у подкорковых ядер — тоже, поскольку и они, как вы понимаете, за свою жизнь понатерпелись.

Поверьте, если ваша миндалина, созданная эволюцией для мобилизации всех сил в целях самосохранения особи, порождающая страх и агрессию, побывала на войне, — она уже совсем не та, что была до этого.

Она, может быть, не стала «умнее», но то, что она теперь куда более «опытная», — это факт.

Конечно, это пример особого рода, но он хорош для понимания сути разночтений, которые неизбежно возникают между «верхом» и «низом».

Нейроны подкорковых ядер — точно такие же нейроны, как и нейроны кортикальных колонок коры головного мозга, — они точно так же образуют нейронные ансамбли, хранящие наш пережитый опыт, и у них есть своё мнение о том, как нам следует реагировать в той или иной ситуации.

Один из моих пациентов — ветеран боевых действий, — вернувшись домой, не мог находиться в комнате, когда его девушка мыла посуду на кухне. Дело в том, что резкие звуки, когда сковородка, допустим, ударялась в раковине о кастрюлю, вызывали у него приступы паники и непреодолимое желание крушить всё вокруг.

Это происходило в начале двухтысячных, а тогда немногие могли позволить себе посудомоечную машину. Так что во избежание подобных приступов и порчи имущества молодому человеку нужно было или мыть посуду самостоятельно, или сидеть и физически своими глазами наблюдать за тем, как это делает его невеста.

Его миндалина, «воспитанная» войной, ужасами войны и провоцирующая мощную защитную реакцию, могла более-менее спокойно функционировать, только фактически наблюдая, так сказать, за источником звука.

Сковорода, конечно, металлическая, и звучит она, если ударить по ней, соответствующе. Но, когда ты её видишь, всё-таки проще понять, что это не боевик, передвигающийся по «зелёнке», и атаковать на опережение не нужно.

Но вернёмся к отношениям между хвостатым ядром и таламусом — на этом перепутье, где эволюционно оказался бледный шар, сталкиваются два потока информации о двух разных вариантах действий в одной и той же ситуации.

Сталкиваются два, по сути, разных опыта:

• чувственный, животный, страстный, инстинктивный, перегруженный множеством потребностей, живущий здесь и сейчас, в этом моменте, — «нижнее» зеркало,

• и рациональный, аналитический — разнообразие когнитивных установок и богатый арсенал средств реагирования, учитывающий большие объёмы знаний и представлений, — «верхнее» зеркало.

Это как две волны, два информационных потока, налетающие друг на друга, два отражения, «верхнее» и «нижнее», в чём-то перекрывающие друг друга, в чём-то диссонирующие, а в чём-то, напротив, входящие в резонанс.

В любом случае побеждают те импульсы, которые обладают большей биохимиофизической мощью.

Это не игра случая, это игра сил: от этого зависит, какой будет результирующая реакция, какое решение будет принято, какое решение будет отправлено на исполнение.

ОГРАДА И НЕЙРОННЫЕ КОРРЕЛЯТЫ СОЗНАНИЯ

Фрэнсис Крик — один из отцов современной модели ДНК, — получив совместно с Джеймсом Уотсоном и Морисом Уилкинсом Нобелевскую премию по физиологии и медицине в 1962 году, постепенно отошёл от молекулярной биологии и занялся изучением мозга.

Несмотря на почтенный уже возраст, изначальное физическое образование и прежнюю блистательную карьеру, Крик смог буквально с нуля освоить нейробиологию и создал несколько по-настоящему прорывных идей, касающихся «нейронных коррелятов сознания».

Одна из них касалась загадочного и тончайшего образования, расположенного в глубине белого вещества между таламусом и неокортексом, получившего в научной литературе название «ограда», или claustrum (рис. 46).

Рис. 46. Полоска ограды, на поперечном и продольном срезе головного мозга.

Несмотря на то что клауструм и в самом деле очень тонок — около двух миллиметров в толщину, — он имеет большую протяжённость и, что самое интересное, невероятно богатую сеть связей, как с подкорковыми, так и корковыми структурами.

Как рассказывал знаменитый нейробиолог Вилейанур Рамачандран в одном из своих интервью, во время их последней встречи с Криком он сказал ему: «Рама, я думаю, что секрет сознания заключается в claustrum, не так ли? Иначе зачем эта крошечная часть подключена к столь многим структурам мозга».

И в самом деле, к ограде подходят и от неё исходят нейронные пути, связывающие её с таламусом, полосатым телом, префронтальной и двигательной, сенсорными зонами и ассоциативной коры теменной области.

К сожалению, из-за микроскопических размеров этого анатомического образования и огромной протяжённости отростков его клеток изучать ограду на человеческом мозге очень сложно — в неё буквально трудно попасть электродом, сложно выявить её активность на фМРТ и т. д.

Поэтому, благо ограда есть у всех млекопитающих, мы обычно видим результаты исследования этого образования на безотказных лабораторных крысах (рис. 47).

Рис. 47. Мозг крысы, на котором показаны исходящие и привходящие связи claustrum с различными отделами.

К сожалению, Фрэнсис Крик не дожил даже до первой научной публикации своей идеи, но его дело продолжил друг и коллега — Кристофер Кох.

Крик умер в 2004 году, а их совместная статья с Кохом была опубликована в журнале Королевского научного общества — «Какова функция клауструма?» — только в 2005-м45.

Замечу, что с самого начала идея Крика, согласно которой ограда отвечает за сознательный опыт, казалась исследователям столько же странной, сколь и интригующей.

Однако невероятные усилия по картированию нейронов клауструма, которые проходили в Институте Аллена по изучению мозга (Сиэтл, штат Вашингтон), возглавляемом Кристофером Кохом, дали кое-какой результат…

Исследователи создали линию генно-модифицированных мышей, у которых нейроны клауструма экспрессировали по своей длине зелёный флуоресцентный белок.

Тысячи срезов мозга и последующее 3D-моделирование позволили учёным увидеть три нейрона, тела которых находятся в ограде, а вот их отростки формируют полный круг между подкоркой и корой, сообщаясь буквально со всем мозгом (рис. 48)46.

Рис. 48. Три нейрона, тела которых расположены в клау струме мыши, а отростки образуют круг между подкорковыми структурами и неокортексом.

Конечно, обнаружение этих загадочных нейронов ещё не ничего объясняет и не доказывает.

Однако расположение ограды и её контакты как с подкорковыми, так и с корковыми структурами делают их неплохим претендентом на «место встречи» отражений, возникших в «верхнем» и «нижнем» зеркале.

По крайней мере одним из таких «мест встречи». Не исключено, что их и в самом деле несколько.

Переплетение петель

Лахесис назначает жребий ещё до рождения человека, Клото прядёт нить его жизни, Атропос неотвратимо приближает будущее.

Алексей Фёдорович Лосев

Мы сейчас посмотрели с вами на почти мистическую «ограду», перед этим говорили о веретенообразных нейронах, которые находятся в передней поясной извилине и буквально в одно касание соединяют кору с подкоркой — два наших «зеркала».

Но, конечно, связи между корковыми и подкорковыми этим отнюдь не ограничиваются. Напротив, они очень объёмны, и я бы даже сказал — грандиозны!

Впрочем, что ещё до недавнего времени наши представления о том, как работают эти таламо-кортикальные (снизу вверх) и корковоталамические (сверху вниз) пути, были весьма поверхностными.

Считалось, что дело и вовсе ограничивается лишь двигательной функцией (двигательная и глазодвигательная петли), чему, конечно, способствовал наиболее эффективный метод изучения этих областей — анализ мозга пациентов, страдающих от знаменитой болезни Паркинсона.

Но наука не стоит на месте. Теперь мы знаем и о двух других петлях, образованных таламокортикальными и корково-таламическими путями, — это префронтальная петля и лимбическая петля (рис. 49).

Рис. 49. Три больших информационных потока, связывающие кору с таламусом снизу вверх и сверху вниз: двигательная петля, префронтальная петля, лимбическая петля.

Нам привычно думать, и надо сказать, это весьма разумно, что решения о том, как мы будем действовать, на чём мы остановимся, чем наша душенька успокоится, принимаются в коре головного мозга, ведь это вершина, так сказать, эволюции. Чем мы ещё думаем, если не корой?!

Но правда в том, что мы думаем всем мозгом одновременно, а мнения разных его частей по одному и тому же вопросу могут радикально расходиться.

Примеры таких ситуаций хорошо известны каждому по его собственному опыту:

• вы садитесь на диету (кора), а руки сами тянутся к сладким булкам (подкорка),

• вы боитесь умереть от рака лёгких (кора), закуривая очередную сигарету (подкорка),

• вы понимаете, что вам пора уже сменить место работы (кора), но продолжаете тянуть лямку на старой (подкорка).

Впрочем, не следует думать, что тут всё так просто: кора знает, как надо и как правильно, а подкорка — эгоистичное животное, которое её не слушается. Вовсе нет, всё значительно сложнее.

Так, например, без интереса, страсти и любопытства не было бы ничего хоть сколько-нибудь ценного в нашем с вами — цивилизованном — мире. Да он и не был бы цивилизованным, не обладай мы этим «нижним» мозгом.

ДВА ДНЯ ЖИЗНИ

В 2000 году Нобелевская премия по физиологии и медицине была разделена между тремя лауреатами — Эриком Канделом, Арвидом Карлссоном и Полом Грингардом.

Каждый из них, согласно определению Нобелевского комитета, сделал важное «открытие, связанное с передачей сигналов в нервной системе». И в самом деле это так.

Про Эрика Кандела и его «шипики», увеличивающие синаптические поверхности нейронов, я уже рассказывал, и не раз. Но что там с двумя другими лауреатами?

Пола Грингарда вы уже тоже знаете, по крайней мере косвенно. Мы коснулись темы его исследований, когда говорили о работе нейромедиаторов в синаптической щели и натрий-калиевых каналах[18].

А вот об Арвиде Карлссоне мы вообще ещё не упоминали… Ему премия досталась за исследование нейромедиатора, название которого всем нам хорошо знакомо — дофамин.

Кажется достаточно странным, что Нобелевский комитет ждал столько лет… Открыт дофамин был ещё в 1911 году выдающимся польским химиком Казимежем Функом, который прославился тем, что придумал слово «витамин»48.

Долгое время дофамин считался биохимиками не таким уж интересным веществом, пока наконец через полвека — в 1957 году — Кэтрин Монтегю не обнаружила его в мозговой ткани49.

Впрочем, и это ещё тоже поначалу никого не впечатлило. Было принято считать, что дофамин просто является одним из предшественников в синтезе норадреналина без какой-то собственной биологической роли.

И вот наступает время Арвида Карлссона…

Середина прошлого века — это, вообще говоря, золотая эра в развитии психофармакологии. Тогда были открыты и применены в практике многие химические вещества, позволяющие бороться с проявлением таких тяжёлых психических расстройств, как шизофрения и маниакально-депрессивный психоз.

Одним из таких препаратов стал резерпин. Им попробовали лечить шизофрению, но, к сожалению, он давал слишком много побочных эффектов, в частности — быстрое развитие симптомов паркинсонизма.

Так что в клинической практике от резерпина отказались. С другой стороны, стало понятно, что есть в этом резерпине что-то особенное.

Карлссон воспользовался методом спектрофото-флуориметрии, тогда совсем не популярным у психофармакологов, и смог показать, что резерпин снижает в мозге подопытных кроликов уровень дофамина, норадреналина и серотонина.

Неудивительно, что получившие резерпин кролики впадали в кататонию — то есть, по сути, выключались и были полностью обездвижены.

Карлссон же ввёл этим оглушённым кроликам предшественник дофамина — L-DOPA[19]. И уже через 15 минут они бегали и резвились как ни в чём небывало!50

Но это ещё не конец истории. На сцене появляется Олег Хорникевич — врач и биохимик, благодаря которому мы знаем теперь, как развивается болезнь Паркинсона и как можно существенно улучшить жизнь пациентов, страдающих этим страшным недугом.

Олег Хорникевич родился во Львове в 1926 году, а в 1940 году его семья перебралась в Вену. Время было тяжёлое, Олег заболел туберкулёзом, что и определило его профессиональный выбор — он стал врачом, окончив Венский университет.

Потом благодаря гранту была стажировка в Оксфорде в лаборатории Хью Блашко, где Хорникевич и познакомился с дофамином и где исследовалось его влияние на сердечно-сосудистую систему.

Вернувшись в Вену, Хорникевич был крайне воодушевлён открытиями Монтегю, Карлссона и ряда других исследователей, которые занимались ролью дофамина в работе мозга.

Благодаря посмертным исследованиям мозга пациентов, страдавших от тяжёлых форм болезни Паркинсона и инфекционного постэнцефалитического паркинсонизма, удалось установить:

связь между дофамином и состоянием черной субстанции (эта область мозга, которую можно назвать нашим внутренним химическим заводом по производству дофамина),

• кроме того, Хорникевич обнаружил, что в данных состояниях отмечалось существенное снижение присутствия дофамина в хвостатом ядре и в скорлупе мозга.

Хорникевич предположил, что болезнь Паркинсона вызывается гибелью нейронов, вырабатывающих дофамин в чёрной субстанции, что и приводит к тому, что весь дофаминергический путь, идущий через соответствующие подкорковые структуры в новый мозг, перестаёт работать51.

Гипотеза была весьма и весьма смелой, а в медицине с такими гипотезами, как вы понимаете, сложно экспериментировать, ведь делать это надо на людях… Кто возьмёт на себя такую ответственность?

Целый год Хорникевич уговаривал своего коллегу, врача Вальтера Биркмайера, решиться на исследование. Благо среди пациентов Биркмайера в больнице Лайнц было пять человек, в отношении которых медицина была абсолютно бессильна.

Эти пациенты перенесли редкую форму энцефалита, который закончился для них примерно так же, как для кроликов Карлссона, получивших большую дозу резерпина: долгие годы они пребывали в полной заторможенности и неподвижности — как смерть наяву.

Биркмайер считал, что это последствие гипоталамического поражения, которое привело к недостатку серотонина, а Хорникевич убеждал его в дофаминовой теории.

Наконец Биркмайер сдался, и его пациенты стали той группой, которая в июле 1961 года получила небольшую дозу внутривенной L-DOPA.

Пробуждение пациентов, годами находившихся в коматозном, по сути, состоянии, было сродни чуду52.

«Я, конечно, до сих пор это помню, — рассказывал потом Олег Хорникевич в одном из своих интервью. — Это был захватывающий момент. Мы увидели, как пациенты, которые не могли ходить, не могли вставать с постели, не могли даже находиться в сидячем положении, начинали ходить! Они выполняли все эти действия как обычно, словно ничего и не было.

У них восстановилась речь, а также жестикуляция и сопутствующие движения, выражения лиц. Они начали смеяться, а затем плакали от радости. Это были пациенты, которым не мог помочь ни один врач, а затем этот эффект дал L-DOPA. Это было действительно незабываемо».

К сожалению, эффект от препарата был лишь временным, поскольку сам по себе дофамин не может заменить дофаминергическую систему мозга, если она полностью уничтожена болезнью.

Через два дня жизни, подаренной им дозой дофамина, пациенты Биркмайера, а теперь и Хорникевича, вернулись к своему прежнему состоянию — пассивному, безэмоциональному, полной неподвижности.

Но благодаря этому историческому событию и, конечно, большому количеству последовавших за ним клинических исследований миллионы пациентов с болезнью Паркинсона живут теперь десятилетиями вполне приемлемой жизнью, несмотря на прогрессирующее нейродегенеративное заболевание.

Однако нам, раздумывающим над машиной мышления, конечно, важно нечто другое…

Представьте себе человека, который годами лежит на кровати — не встаёт с неё, не разговаривает, не реагирует на обращения к нему. Просто лежит, и всё.

Затем вы вводите ему препарат — предшественник нейромедиатора, который проходит через барьер, попадает в его мозг, где преобразуется в дофамин, — и человек буквально оживает!

Пациент встаёт, двигается, испытывает эмоции, мыслит… Прямо как у Александра Сергеевича: «И для меня воскресли вновь и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слёзы, и любовь!»

А затем бах — действие препарата заканчивается, и пациент вновь погружается в своё небытие, полную пассивность, перестаёт двигаться.

Сохранились воспоминания одной из тех пациенток, когда она пришла в сознание под действием дофамина. Представьте себе её жизнь на протяжении нескольких лет этого странного паралича… Что она чувствовала? Ответ звучит просто: ни-че-го.

Она годами не чувствовала ни радости, ни печали, не испытывала никаких желаний, словно бы всё — абсолютно всё — потеряло для неё в этом состоянии какое-либо значение: полная внутренняя пассивность.

Теперь вспомните наш мысленный эксперимент с сепарацией коры головного мозга от его подкорковых структур.

В истории этих пациентов мы видим, по сути, его живое, хотя и очень печальное воплощение: кора, лишённая стимулов от подкорки, совершенно бездеятельна.

Всего один лишь нейромедиатор, вырабатываемый в подкорковых структурах, способен завести всю машину нашего мышления, чтобы она стала создавать мир вокруг нас, его значение для нас, желание жить и действовать в нём.

А вот отсутствие этого нейромедиатора, напротив, приводит к полной остановке машины мышления — ничто больше не имеет значения и смысла, нет никаких мыслей, нет чувств и целей, нет ничего, пустота.

Вот оно, значение подкорковых структур. Им мы обязаны своим психическим тонусом, своими потребностями и страстями, тому самому любопытству и желанию жить. Без этого движителя наша кора как сервер, не подключённый к электричеству, — груда запчастей.

Какое есть рациональное (корковое, «верхнее») объяснение тому, что я сижу и пишу сейчас эту книгу?

Конечно, их можно придумать — самые разные и в большом количестве. Но, поверьте, ни одно из них не заставило бы меня этим заниматься.

Деньги зарабатываются, честное слово, куда проще, нежели таким вот иезуитским способом, «звёздочек на погонах», да и просто известности у меня с избытком, причём она сильно меня тяготит.

В общем, безумие какое-то… А тем временем за окном моего греческого дома брезжит прекрасный рассвет, там тепло и чистый, свежий воздух — всё то, о чём я так скучал неделю назад в Питере.

Но почему я не наслаждаюсь этим чудом, а круглые сутки, да ещё с больной спиной, сижу за компьютером?

Нет, тут дело не в коре, тут дело в подкорке. Я не смогу сидеть без дела, а если уж приходится что-то делать, то я выбираю то, что у меня получается лучше прочего, что имеет, как мне кажется, большую ценность.

Подкорка, её дофамин (да и другие нейромедиаторы) не дают мне «наслаждаться жизнью» — бить баклуши и счастливо медитировать.

Так что и кора переучилась, перестроилась: знает теперь, что искомый дофамин будет дан ей за другое — за интеллектуальные инсайты, за успешные большие проекты, за преодоление препятствий, а вовсе не за те простые удовольствия, ради которых, в теории, мы работаем.

ВНУТРЕННЯЯ МАШИНЕРИЯ

В схеме петель, которую вы видели на предыдущем рисунке, всё очень складно и просто: сигнал идёт из коры к таламусу через хвостатое ядро и бледный шар, а таламус обращается к коре.

Этим схемы и прекрасны — на них всегда всё так складно и понятно, раз-два, и готово!

В действительности же внутренняя машинерия, стоящая за таламо-кортикальными и корковоталамическими отношениями, головокружительно сложна.

Но я не буду вас этим мучить, скажу лишь о самом главном, что важно иметь в виду, чтобы не впадать почём зря в иллюзию понятности.

Прежде всего, важно, что в этих отношениях есть как минимум два пути — прямой и непрямой.

«Прямой путь» является активизирующим, то есть способствует действию.

Он идёт из коры в полосатое тело, оттуда во внутренний сегмент бледного шара и далее — в таламус, где возникает по сумме воздействий растормаживающий, как его называют, эффект.

«Непрямой путь», напротив, является блокирующим, то есть подавляет те или иные действия.

Он длиннее — из коры в полосатое тело, оттуда в наружный сегмент бледного шара, далее он заходит в субталамическое ядро (мы его не упоминали) и из него попадет во внутренний сегмент бледного шара и таламус.

В результате суммарный эффект возбуждений и торможений оказывается отрицательным, то есть действие подавляется.

Рассмотрим очень упрощённый пример работы двигательной петли…

Допустим, мы застали мозг в момент, когда в коре уже сформировался план движения — например, вы собрались взять со стола чашку.

То есть какие-то сигналы из подкорки уже подействовали, вам захотелось пить, кора с помощью сети выявления значимости обнаружила чашку.

Теперь вам надо эту кружку взять, а для этого снова потребуется подкорка.

Сигнал идёт на полосатое тело, но кружку можно взять самыми разными способами — за ручку, за верхний край, правой рукой, левой, нагнуться к ней или поднести к себе и т. д., — поэтому активизируется большой объём моторных программ.

При этом то, как именно её лучше взять, тоже зависит от множества факторов — горячая она или холодная, тяжёлая или лёгкая, скользкая, неудобная, тонкая и т. д.

Всё это вы рассчитываете не сознательно, не корой, этим занимается ваша подкорка — таламус, который собирает соответствующую информацию с ядер, которые оценивают данные параметры.

Результаты этой оценки должны повлиять на активизацию одной конкретной моторной программы в коре, а не всех, которые в принципе возможны в подобной ситуации.

Поэтому по короткому пути отправляется только один из вариантов, а другие должны быть заглушены, заторможены.

Если этого не сделать, то вы просто разольёте содержимое кружки, поскольку ваши моторные программы продолжат конкуренцию и в процессе этого действия.

Вот как в очень упрощённом виде это выглядит на схеме — рис. 50.

Рис. 50. Схема действия двух путей — «прямого», возбуждающего, и «непрямого», тормозного.

На представленной схеме не показаны все упомянутые мною петли обмена информацией — их слишком много даже в рамках очень простых действий.

Но зато на ней хорошо видно, что, хотя варианты действий и находятся «наверху», решение о том, каким будет ваше действие, в конечном итоге зависит от того актуального состояния, в котором находится «низ».

На этом, наверное, можно было бы и закончить эту часть разговора. Но мне кажется правильным осознать ещё один важный вопрос, а именно: реализация всей этой машинерии опять-таки обеспечивается сложнейшим механизмом.

Указанные области мозга находятся под множеством влияний, включая и конкретные нейромедиаторы, которые сами по себе бывают как возбуждающими (глутамат, аспарагинат), так и тормозящими (ГАМК), а бывает, что и так и так, в зависимости от рецептора на том конце связи.

Поэтому если ещё чуть-чуть усложнить схемы, <которые нами уже обсуждались, то получится вот такая — рис. 51.

Рис. 51. Схема прямого и непрямого таламокортикальных путей.

Если вам интересно, то можете поиграть в этот интеллектуальный квест и пройти по цепочкам прямого и непрямого путей. Для того чтобы выполнить эту задачу, вам нужно знать:

• знаки «+» и «-» обозначают возбуждающий и тормозной эффекты;

• обозначение «тонически» — постоянное влияние, а «периодически» — эпизодические влияния;

• «чёрное вещество» оказывает дофаминергические влияния на полосатое тело, где есть два типа дофаминовых рецепторов:

○ попадая на D1-рецепторы, дофамин обеспечивает торможение,

○ в случае попадания на D2-рецепторы — оказывает возбуждающий эффект;

• в полосатом теле:

○ нейроны с D1-рецепторами связаны с нейронами внутреннего сегмента бледного шара,

○ а нейроны с 02-рецепторами — с нейронами наружного сегмента бледного шара.

Надеюсь, задача пройти этот квест не окажется для вас непреодолимой.

Впрочем, как вы понимаете, это только схема, причём единичного акта, которых для обеспечения одного, даже небольшого действия должно осуществиться огромное множество.

Да, машина мышления — это и в самом деле не самое простое устройство в мире.

«Верх» и «низ» — сухой остаток

Человеческий мозг — великолепная штука.

Он работает до той самой минуты, когда ты встаёшь, чтобы произнести речь.

Марк Твен

Говорить о «верхнем» и «нижнем» зеркалах мозга и не упомянуть Ивана Петровича Павлова — это было бы, конечно, с нашей стороны верхом неприличия.

Однако это упоминание не будет формальным — мол, надо отдать должное академику, нобелевскому лауреату, да ещё и соотечественнику.

Нет, «учение Ивана Петровича Павлова о высшей нервной деятельности» — это вовсе не исторический артефакт.

До сих пор эта научная доктрина является примером реализации кристально строго научного подхода и поражает невероятной ясностью мысли, а поэтому и сейчас остаётся источником вдохновения для препарирования, так сказать, машины мышления.

Уж кто-кто, а Иван-то Петрович хорошо понимал, что мозг — это «машина».

Однако в отличие от своих западных коллег — бихевиористов, которые объявили мозг «чёрным ящиком» (спасибо за это Берресу Фредерику Скиннеру со товарищи), который «познанию не подлежит», Иван Петрович «машину мышления» вскрыл и закономерности её работы детально разобрал.

Конечно, обладай тогда Павлов современными технологиями исследования мозга — возможностью нейровизуализации, нейробиологических и нейрогенетических исследований, современными средствами воздействия на мозг и нервную ткань, — его работы не содержали бы каких-то досадных неточностей, о которых мы теперь знаем.

Но смог бы он, отягощённый этими знаниями, будь они у него, подняться над всей этой бесконечной эмпирией, чтобы увидеть общую картину? Это тоже, надо сказать, вопрос…

Современные научные конференции по нейронаукам измеряются уже не часами выступлений и даже не днями отдельных научных секций, а километрами (я не преувеличиваю!) стендовых докладов — вы входите в этот лабиринт, и тысячи учёных рассказывают вам о том, что и при каких обстоятельствах обнаружили.

Когда же Иван Петрович начинал изучать работу мозга, самой науки о мозге ещё толком и не существовало.

Были «взгляды», «подходы», некоторые выявленные к тому моменту «закономерности» и, конечно, фундаментальный научный базис, заложенный Иваном Михайловичем Сеченовым.

Но именно базис, не более того. Можно сказать, что работы Сеченова были, так сказать, первым подходом к снаряду.

Даже терминология, которая использовалась для обозначения психических процессов, представляла собой гремучую смесь из слов обыденного языка и парарелигиозных, метафизических, околофилософских понятий.

С другой стороны океана — в США — великий Уильям Джеймс тогда же начал копать эту гору, детально и вдумчиво разбирая смысл понятий, которыми исследователи пытались схватить вечно ускользавшую от них «психею».

Но подлинно научной психологию, как это ни покажется странным, сделал именно Иван Петрович Павлов.

Странным моё утверждение может показаться тем, кто знает, как Павлов относился к психологам, не стесняясь называя их дураками.

Впрочем, тогдашние психологи в подавляющем большинстве и в самом деле не отличались научным подходом и, соответственно, здравостью. Они описывали, но не изучали психические функции, используя классическую формулу «что вижу, то пою».

И конечно, эти описания, лишённые строгого научного основания, оказывались достаточно сумбурными, а порой даже жалкими. Ведь, чтобы ясно мыслить, вам нужна действительная опора в реальности.

Согласитесь, достаточно глупо пытаться создать карты местности (фактической реальности), даже не попытавшись провести хоть какие-то осмысленные измерения.

И Павлов начал именно с измерений, причём настолько детальных и занудных, что страшно сказать…

Именно из этих измерений — по сути, количества капелек слюны, выделившейся в фистулу, хирургически установленную на слюнную железу собаки, — и родилось «учение о высшей нервной деятельности».

Но давайте ближе к делу — в чём непреходящее значение этого учения в свете нашего разговора про «верхнее» и «нижнее» зеркала мозга?

Разумеется, это та его часть, где Иван Петрович Павлов формулирует свою теорию «первой и второй сигнальной системы»[20].

Как это обычно бывает у Павлова, идея этой концепции лежит вроде бы на поверхности, но вовсе не так проста, как может показаться на первый взгляд.

Действительно, мы с вами существуем в мире «сигналов». Можно даже сказать, что мир постоянно нам «сигналит» — то есть что-то о себе сообщает.

Мы и реагируем на эти «сигналы» именно потому, что они для нас что-то значат. Считывая сигналы окружающего нас мира, мы строим его модель, позволяющую нам в нём ориентироваться.

Однако, указывает нам Павлов, эти сигналы могут быть совершенно разной природы: одно дело, когда вы слышите звук, и другое — когда вы слышите слово.

Произнесённое слово — это тоже звук, но для собаки, например, оно так звуком и останется (хотя, возможно, и сигнализирующим ей о чём-то), а вот мы воспринимаем этот сигнал именно как слово.

ПЁС ПО ИМЕНИ ЗЕВС

Вчера я разучивал с моим греческим щенком породы кане-корсо по имени Зевс команду «сидеть!». Формировал у него, как сказал бы Иван Петрович, соответствующий условный рефлекс.

На самом деле у Зевса уже есть этот навык, но мой греческий помощник, который следит за ним в моё отсутствие, использует другой «сигнал» для того, чтобы вызывать это же действие.

Можно ли сказать, что Зевс у меня двуязычный пёс-полиглот?

Нет, конечно. Потому что он не воспринимает наших «слов», он воспринимает соответствующие звуки (точно так же, как и имени у него, по сути, < два, потому что я зову его Зевсом, а мой помощник не способен произнести букву 3 так, как это делаю я, у него получается что-то невообразимо жужжащее).

Звук произносимой команды является для Зевса условным сигналом, это не «слово, которое он понимает». Нет, это как звонок или включение лампочки в знаменитых экспериментах Ивана Петровича.

То есть в мозге Зевса сформирована «условная», или, как ещё говорил Павлов, «временная связь»: я издаю звук с определёнными характеристиками (у моего помощника — звук с другими характеристиками), а Зевс должен сесть, чтобы получить лакомство.

Но он не думает: «Я должен сесть, потому что меня хозяин об этом попросил, а с ним лучше не спорить».

Нет, он подчиняется безальтернативной нервной связи — звук команды порождает его действие.

Потом я тысячу раз буду говорить ему «сидеть!», не давая за это ничего взамен. Но Зевс не будет «думать», что я его «обманул», он будет просто счастливо садиться — подкормка просто выпадет из нервной связи характерного звука (команды) и его привычного действия.

Слово в восприятии существа без «второй сигнальной системы» — это нечто принципиально другое, нежели слово в нашем с вами восприятии.

Собственно, в этом и заключается фундаментальная разница между первой и второй сигнальными системами, радикально отличающая нас от всех остальных видов животных.

Так что, хоть Иван Петрович и ругал психологов, он всегда подчёркивал принципиальную разницу между деятельностью нервной системы человека и нервной системы других животных.

Слово для нас — это ведь тоже условный рефлекс, физиология этой нейронной сети точно такая же. Но вот сигнальная функция у него совершенно другая.

При этом и мы — люди — понимаем смысл определённых звуков (когда это слова), и другие животные тоже могут понять смысл такого сигнала.

Но для нас это смысл осмысленный — второсигнальный, языковой, а для них — лишь сигнал первой сигнальной системы.

Специфика этой «осмысленности» была в своё время хорошо показана в экспериментах по исследованию семантических полей слов последователем Ивана Петровича — Александром Романовичем Лурией.

На первом этапе эксперимента у испытуемых с помощью сосудодвигательной методики с электрокожным подкреплением вырабатывалась условная оборонительная вазоконстрикторная реакция сосудов пальцев и в области виска на определённые слова53.

Проще говоря, испытуемому называли слово — например, «кошка» или, в другом случае, «скрипка», — а затем следовал разряд электрического тока.

Удар током вызывал у испытуемого болевую реакцию, при которой сосуды кожи безусловнорефлекторно сжимаются.

Несколько таких повторений — и у человека формируется условный сосудистый рефлекс на соответствующие сигналы — слово «кошка» или «скрипка».

Теперь Александр Романович мог посмотреть, как будут реагировать кожные сосуды, если испытуемый услышит другие слова:

• например, «мышка» и «молоко» (если мы тренировали его сосуды сужаться на слово «кошка»),

• или «концерт» и «смычок» (если целевым словом было слово «скрипка»).

Эти слова близки семантически (то есть по смыслу) целевому слову, поэтому сосудистая реакция повторялась — сосуды на эти слова реагировали так же, как на слова «кошка» и «скрипка».

Даже если новые стимульные слова имели лишь категориальную близость к целевым:

• «собака» и «животное» — при наличии у испытуемого условно-рефлекторной сосудистой реакции на «кошку»,

• или «фортепиано» и «музыка» — в случае такой же реакции на «скрипку», сосудистая реакция, хоть и менее выраженная, тоже наблюдалась.

Однако если испытуемый слышал лишь фонетически схожие слова, то есть похожие звуки — например, «крошка» и «окошко» (почти «кошка», правда?), — сосудистой реакции у них не возникало.

А вот Зевс неплохо справляется как с «Зевсом», так и с «Жжевжом». Притом что «Прометей», например, произнеси я это слово, близкое к «Юпитер» по смыслу, будьте уверены, оставит моего пса абсолютно равнодушным.

То есть, если обобщить, наш мозг буквально на физиологическом уровне реагирует на смыслы слов так же, как мозг животных — на звуки, к которым у них сформированы условные рефлексы.

УСТАМИ МЛАДЕНЦА…

Процесс формирования второй сигнальной системы в том виде, в котором мы о ней говорим, занимает значительное время.

Этот вопрос детально изучался большим количеством замечательных исследователей — Жаном Пиаже, Львом Семёновичем Выготским, Даниилом Борисовичем Элькони, Мариониллой Максимовной Кольцовой.

Особенно примечательны в этом отношении многочисленные эксперименты, проведённые Мариониллой Максимовной и её аспирантами.

Так, например, она показала: чтобы какое-то слово из названия конкретного предмета, который ребёнку хорошо знаком (например, «кукла»), превратилось в название для множества других предметов, которые можно так поименовать (вплоть от фарфоровой статуэтки, например), мы должны предложить ребёнку различное использование исходного объекта54.

У ребёнка, которому предлагалось покормить, запеленать, уложить или переодеть свою куклу, этот переход названия с конкретного предмета (с данной, его куклы) на те объекты окружающего мира, которые могут также именоваться «куклами», осуществлялся значительно быстрее.

Интересно в данном случае, что увеличение количества первосигнальных раздражителей стимулирует увеличение смыслового поля конкретного слова (второсигнального раздражителя).

В экспериментах была изучена и другая закономерность: изначально ребёнок может усвоить значение слова лишь при конкретном предъявлении ему соответствующего предмета — то есть с обязательным присутствием первосигнального раздражителя.

Однако с возрастом появляется возможность передавать ему смысл слов посредством словесного рассуждения: например, «галстук — это папин бантик» или «лапка — это ножка кошки».

Но даже освоив речь, казалось бы, в достаточной степени для понимания инструкций, ребёнок всё ещё испытывает трудности с тем, чтобы по этой инструкции действовать.

Например, он легко выполняет команду «положи медведя на стол», но если вы говорите ему: «Когда я хлопну в ладоши, положи медведя на стол», — у него уже возникают затруднения.

Занимаясь вопросом подобных «словесных инструкций» у маленьких детей, Александр Романович показал:

• в три года ребёнок способен усвоить правило, сформулированное в логике «надо — не надо», «можно — нельзя»,

• но даже проговаривая такое правило вслух, трёхлетки не могут сдержать обратные двигательные реакции.

Простой пример: ребёнок говорит, что не надо трогать кошку, но в этот же момент тянется к ней.

И делает он это вовсе не потому, что хочет насолить взрослому, — просто пока у него кора ещё не слушается подкорки, второсигнальная система не взяла ещё верх над первосигнальной.

Или вот ещё один интересный факт:

• с трёх до пяти лет ребёнок способен рассказать о том, что он только что делал в эксперименте, если получает конкретные вопросы от экспериментатора — «Что ты видел?», «Что ты делал?», «Когда надо было нажимать?»,

• но стоит задать ему вопрос в более общем виде — например, «Что сейчас происходило?», — как малыш тут же теряется и начинает говорить что попало, по сути, о посторонних вещах.

Эти игры «сигнальных систем» у детей весьма и весьма причудливы.

Слова и в самом деле постепенно обретают в психике ребёнка определённый вес — кора пытается влиять на происходящее — но всё это, конечно, требует огромного времени и затраты сил со стороны взрослых.

Часто это буквально сводит родителей с ума — они вроде бы и «договорились» со своим чадом, и всё ему «объяснили», а он всё «понял», со всем «согласился», даже головой кивал! Ну а на деле вы понимаете…

На деле ребёнок вообще не в курсе дела. То есть как-то он, конечно, всё происходящее «понимает», но управлять собой не в силах.

Для этого между его корой и подкоркой должна установиться связь, в которой слова — не просто звуки, а полноценные, интегрированные в ткань жизни смыслы.

Так, например, Яков Александрович Меерсон показал в эксперименте:

• дети трёх — пяти лет могут достаточно быстро сообразить, когда при предъявлении объекта определённого вида им следует нажимать на кнопку, а когда — нет (допустим, их вознаграждают, если они нажимают на кнопку при предъявлении предметов одежды, а если это посуда, то нет);

• однако же, даже решая подобную задачу фактически правильно — то есть даже догадавшись вроде бы, в чём замысел, даже хорошо говорящие дети, как правило, не могут объяснить закономерность, которую они выявили55.

И только семилетний ребёнок способен без посторонней помощи сформулировать правило, которое он открыл для себя во время эксперимента: «Когда одежда — надо нажимать, а когда посуда — не надо!»

Итак, по совокупности данных можно заключить, что в возрасте по крайней мере до пяти лет второсигнальные раздражители (слова) нуждаются в адекватном первосигнальном подкреплении, < в противном случае первая и вторая сигнальные системы способны работать у него как бы параллельно, независимо друг от друга.

При этом дети этой же возрастной группы — до пяти лет — не всегда могут отличить стимуляцию, полученную через вторую сигнальную систему, от первосигнальных раздражителей.

То есть ребёнок может утверждать, что видел зелёный свет во время эксперимента, тогда как на самом деле ему предъявляли лишь словосочетание «зелёная лампочка».

В пять лет ребёнок уже успешно справляется с категориальными обобщениями — «одежда», «обувь», «посуда» и т. д., но лишь с семи лет начинает правильно определять, что есть «сходство», ‘ «различие» или «перестановка» — то есть более абстрактные понятия.

С другой стороны, всегда нужно помнить, что способность ребёнка к звуковоспроизведению сложных фраз вовсе не обязательно свидетельствует об успехах в развитии второй сигнальной системы.

Часто это просто результат хорошей «памяти на слова», талант к запоминанию длинных звуковых, по сути, первосигнальных раздражителей.

Этим талантом, кстати говоря, могут иногда обладать даже дети с умственной отсталостью, демонстрируя хорошие речевые показатели при достаточно низком интеллектуальном уровне.

Напротив, даже относительно бедный лексикон ребёнка при хорошем понимании им сложных синтаксических конструкций свидетельствует о высоком уровне развития второсигнальной системы.

Всё это лишний раз доказывает, что вторая сигнальная система — это вовсе не что-то самоочевидное и легко понимаемое, а такой вывод, наверное, можно сделать, прочитав классическое определение:

«Вторая сигнальная система — свойственная человеку система условно-рефлекторных связей, формирующихся при воздействии речевых сигналов, то есть не непосредственного раздражителя, а его словесного обозначения».

Впрочем, если выделить в этом определении слово «система» и сделать на нём акцент, тогда, возможно, оно и будет отражать суть организации корковых сетей мозга человека, преображённых языком.

Таким образом, освоение слов и присвоение им значений — это, по сути, два параллельных процесса, о которых много писал Лев Семёнович Выготский.

Зачастую причём эти два процесса в каком-то смысле даже конфликтуют друг с другом.

Так, например, переживая сильные чувства, в перевозбуждённом состоянии (активность лимбической системы), ребёнок не всегда способен подобрать правильное слово или просто произнести его:

• это может происходить при появлении незнакомых людей или в случае, когда что-то нужно сказать публично — то есть в состоянии тревоги,

• но и в случае положительных переживаний ситуация аналогичная — вид милых щенят может привести ребёнка в такой восторг, что он вместо нужного слова «собака» произносит отдельные звуки — «оката», «мааш» и лишь при некотором снижении аффекта — «собака».

Всё это свидетельствует о том, что связи между корой и подкоркой, словом и его эмоциональным, чувственным значением формируются у детей лишь с течением времени и при наличии соответствующего опыта.

Кора детского мозга постепенно и с трудом овладевает эмоциональными состояниями, вызываемыми первосигнальными раздражителями.

Этот факт хорошо иллюстрируется знаменитым «зефировым тестом» Уолтера Мишела[21], который придумал свой способ именовать корковые и подкорковые структуры, участвующие в принятии решений и мотивации.

Так, например, префронтальную кору он называет «холодным мозгом», а лимбическую систему, потребности и желания ребёнка — «горячим мозгом».

В современном метамодерновом мире, где появились несметные полчища плохо образованных ниспровергателей всего и вся, вслед за «стэнфордским тюремным экспериментом» Филипа Зимбардо недавно обструкции подвергся и «зефировый тест», проводившийся, кстати, тоже в Стэнфорде.

Но не относитесь к подобным «сенсациям» очень уж серьёзно…

К сожалению, где-то авторы «разоблачающих расследований», мягко говоря, не дружат с головой, путая причину со следствием, а где-то неспособны понять сложность вопроса и отличить делали от главного.

Именно это, как мне представляется, и произошло с «разоблачением» Мишела.

Если оставить все эти глупости в стороне и посмотреть на действительные научные работы, то мы увидим буквально следующее.

Группа учёных под руководством профессора Джей Кейси из Университета Южной Каролины исследовали с помощью фМРТ 60 участников эксперимента Мишела спустя 40 лет после того, как они сражались с «зефиркой»57.

Конечно, на сей раз опыт был без сладостей, но принцип работы мозга исследовался тот же самый: перед испытуемыми стояла задача затормозить свои спонтанные эмоциональные реакции при столкновении со стимулом, который вызывал у них сильный отклик.

В число 60 испытуемых вошли:

• те, кто в своё время лучше всего справлялся с заданием экспериментаторов и, контролируя своё влечение (подкорку), продержался максимально долго,

• а также те, кто съел сладости практически сразу, даже не попытавшись с собой совладать.

Удивительно, хотя и вполне закономерно, ситуация повторилась и спустя сорок лет: те, кто был наилучшим с точки зрения когнитивного (коркового) контроля в детстве, остался таковым и во взрослом возрасте, а те, кто способностью к когнитивному контролю не отличался, не справились и в этот раз.

Впрочем, в этот раз можно было уже не теоретически рассуждать об активности мозговых структур в том и другом случае, а буквально её увидеть (рис. 52).

Рис. 52. Сверху показана активность моторной коры и мозжечка в ответ на раздражитель. Далее — активность правой нижней лобной извилины, удерживавшая реакцию испытуемого, а нижнее изображение — активность вентрального полосатого тела, провоцировавшая реакцию.

Как и следовало ожидать, конфликт разворачивается между лобной корой и вентральным полосатым телом, которое является в мозге одним из ключевых центров удовольствия.

Именно активность последнего, как выяснилось в этом исследовании, в большей степени влияла на принятие решений, то есть показывала, способен человек справиться с искушением или нет.

Этот эксперимент, кроме прочего, демонстрирует и то, что два наших зеркала мозга («верхнее» и «нижнее») имеют очевидно разные представления о прекрасном.

Точнее, «нижнее» зеркало в данном случае отвечало за «прекрасное» в дофаминовом, так скажем, смысле слова, а «верхнее» — за «надо», которое с корковой точки зрения тоже есть «прекрасное» («правильное»).

Итак, в бою сошлись две сигнальные системы:

• где одной сигналили естественным — первосигнальным — раздражителем, вызывая эмоции радости и удовольствия,

• а другой — словесной (второсигнальной) инструкцией экспериментатора, которая вписывается в общий когнитивный контекст ситуации — всё-таки «серьёзный эксперимент», «ответственное дело», «учёные мужи решают научные задачи».

По сути, мы наблюдаем как бы задвоение информации — лимбическая система сформировала к сигналам из внешней среды своё отношение, а в коре появилось другое, ещё одно прочтение той же самой ситуации.

И результат работы «нижнего» зеркала, и результат работы «верхнего» зеркала относятся к одной и той же реальности — это две модели одной и той же реальности, которые «смотрятся» друг в друга.

В этом взаимном отражении и реакции на него и возникает то, что нам кажется процессом мышления.

Лимбическая система, в которой от первосигнальных раздражителей активизировался вентральный стриатум, эволюционно запрограммированно говорит:

— Вкусная зефирка! Надо съесть!

А «верхнее» зеркало, осуществляющее когнитивный контроль со стороны коры, отвечает:

— Нет, у нас есть информация, что можно будет получить добавку, если подождать!

— Да зачем ждать, если вот она! — продолжает настаивать «нижнее» зеркало и запускает в ход миндалину, которой кажется, что её лишают сладкого. — Надо есть, а то ещё отберут!

— Нет, не отберут, а дадут больше! — кричит ей кора.

— А бывало, что и отбирали! — сопротивляется теперь уже вся подкорка, подтаскивая к дискуссии клетки гиппокампа. — Показали, раздразнили, а не дали!

— В этот раз будет по-другому! — уверяет кора.

— Не знаю, что будет! — упирается подкорка. — Хочу зефир!

Интеллектуальная беседа, ничего не скажешь.

И она продолжается в нас постоянно — связано ли это с едой, с безопасностью, с сексуальной привлекательностью, с необходимостью что-то делать, когда делать это не хочется, и т. д., и т. и.

То есть это вечный разговор двух систем. При этом ни одна из них не обладает «личностью» и не является самостоятельным действующим началом.

Просто есть две карты одной и той же реальности, и одна противоречит другой, пока, разумеется, какая-то из них не возьмёт верх над другой или не случится что-то третье, что заставит нас переключиться на подобную дискуссию, но уже с другим сюжетом.

Машина работает. Машине ума не надо.

ЖИВОДЁРСТВО, СПАСАЮЩЕЕ ЖИЗНИ

Понимаю, что многим Иван Петрович Павлов представляется мучителем собак. И, честно говоря, с этим трудно не согласиться. Но необходимо понимать время, в которое проводились соответствующие исследования, поскольку, следуя этой логике, и Александра Пушкина можно назвать рабовладельцем, а Марию Кюри уничтожительницей человечества — уж больно много бед принесло нам открытие радиации.

В общем, всегда важны исторические реалии и контекст.

Плюс, конечно, когда у тебя или у кого-то из твоих близких опухоль в голове, тебе как-то не до беспокойства о том, каким образом врачи свои знания получили, — главное, чтобы только вылечили.

А исследования, которые были проведены специалистами научной школы академика Павлова с помощью достаточно травматичных операций на мозге животных, и в самом деле позволили многое понять о мозге человека.

Разумеется, максимальные дивиденды от этих исследований получают люди, страдающие от тех или иных неврологических заболеваний или травм головного мозга. Но кое-какие интересные факты для изучения машины мышления можем извлечь и мы с вами.

Взять хотя бы наш мысленный эксперимент о последствиях сепарации коры головного мозга и подкорки. Понятно, что пример фантастический — операция по отделению коры мозга от подкорковых структур на живом человеке невозможна.

Но вот что происходит, если просто удалить кору головного мозга у животного:

• после двустороннего удаления коры обоих полушарий у собак (эта операция называется декортикацией) животные при наличии правильного ухода способны жить неопределённо долгое время,

• однако, лишённые коры, они сонливы и пробуждаются только для удовлетворения базовых функций (еда, питьё, дефекация),

• они неспособны дифференцировать внешние раздражители и очень плохо ориентируются в окружающей их обстановке,

• прооперированное животное производит впечатление слепого и глухого — не отзывается на кличку, не узнаёт людей, не подходит к пище, не различает запахов,

• однако при этом сохраняется реакция на свет и звук, животное съедает пищу, если положить её в его ротовую полость,

сохраняется и способность к движению, но движения не отличаются прежней ловкостью и плавностью,

• все ранее приобретённые условные рефлексы выпадают и даже безусловные рефлексы становятся слабее,

• из-за выпадения, как говорят в таких случаях, тормозящей функции коры головного мозга животное может вести себя агрессивно, значительно повышается кожная чувствительность,

• при наличии коры животное оценивало бы последствия своих действий, учитывало бы какие-то дополнительные факторы (получить наказание от хозяина и от постороннего лица — это, согласитесь, разные вещи), но сейчас этого не происходит.

С другой стороны, этот опыт показывает, что даже млекопитающее может функционировать без коры больших полушарий, обходясь лишь функционалом подкорковых структур.

Даже в отсутствие коркового зрительного, слухового и обонятельного анализаторов животное способно как-то «видеть», «слышать», «обонять».

< <То есть в подкорковых областях находятся центры, способные воспринимать естественные раздражители и давать на них ту или иную, в целом адекватную реакцию.

Да, такая «картина мира» является весьма и весьма ущербной, но она есть у животного, а значит, и у человека тоже имеет место быть.

С другой стороны, удаление коры приводит к понижению общего психического тонуса, и в значительной степени это связано с тем, что теряются те самые конфликтные отношения между корой и подкоркой.

Если кора даёт своё видение происходящего, а подкорка — другое, то у них неизбежно возникает «дискуссия», которая порождает активность.

Лишаясь одного из этих «собеседников», животное переходит в режим удовлетворения самых базовых потребностей и или выживает — при должном уходе, или гибнет, если его не обеспечить.

Мы привыкли к тому, что постоянно находимся в каком-то внутреннем диалоге, который не даёт нам покоя, заставляет куда-то двигаться, принимать какие-то решения, что-то переживать.

Мы считаем это своей направленной интеллектуальной деятельностью, но откуда бы она взялась, если бы не два наших вертикальных зеркала мозга — «верхнее» и «нижнее».

Глава пятая

Методология мозга и мышления

Мозг — это такой орган, с помощью которого мы думаем, что мы думаем.

Юлиан Тувим

Что ж, к настоящему моменту мы рассмотрели работу мозга по производству «нас» — от клеточного уровня до его высших анатомических образований — коры больших полушарий. Однако работа полушарий, их внутренние отношения — это ещё одна целая вселенная, которую мы оставим для второго тома этой книги.

В нём мы рассмотрим ещё две пары зеркал — «переднее и заднее» зеркала, а также «правое и левое», являющиеся в сумме, так сказать, одним «верхним» зеркалом, если мы рассматриваем их по отношению к «нижнему».

Этот анализ позволит нам описать инструмент мышления, основанный на знании характера отношений между «зеркалами мозга». Тех же данных, которые мы уже обсудили в общих чертах, нам вполне достаточно, чтобы сформулировать общие принципы работы мозга.

Так что сейчас речь пойдёт о системе принципов, которая получила название Brain principles programming (ВРР)[22]и была создана в рамках исследований новых подходов в сфере разработки машинного (искусственного) интеллекта.

Впрочем, данные принципы, как мне представляется, могут быть использованы и для апгрейда уже, надеюсь, хорошо известного вам инструмента мышления, который я впервые описал в книге «Чертоги разума» и для освоения которого создал одноимённый обучающий онлайн-курс «Факт-карты».

«Факт-карты» — это инструмент мышления, основанный на принципах работы с интеллектуальными объектами, которые предположительно использует в своей работе дефолт-система мозга.

Практическая реализация этой технологии, по сути, воспроизводит скоординированную деятельность всех трёх базовых нейронных сетей — озадаченность (сеть выявления значимости), выгрузка интеллектуальных объектов (дефолт-системамозга), рационализация (центральная исполнительная сеть).

Однако уверен, что концептуальная модель ВРР способна не только послужить машинному интеллекту, но и обогатить инструмент «факт-карты» до уровня «факт-карты 2.0», который, чтобы не путаться, я назову «реконструкция реальности».

Посмотрим, как это работает…

Немного методологии

Мир есть совокупность фактов,

а не вещей.

Людвиг Витгенштейн

Если бы мы хотели описать работу мозга, то нам бы пришлось анализировать не только контакты между всеми нейронами в нём, но и множество других вопросов, которые иногда прямо, а иногда косвенно влияют на результаты взаимодействий между нейронами.

То есть нам бы пришлось учитывать, например:

уровень выработки всех нейромедиаторов и вообще всех нейроактивных веществ в организме человека, их процентное соотношение, их уровень в динамике, в зависимости от времени суток и т. д.,

чувствительность рецепторов, расположенных на нервных клетках, к этим химическим веществам, а также численное соотношение разных и реагирующих по-разному рецепторов в той или иной области мозга,

специфику кровоснабжения мозга (то есть буквально структуру сосудистого русла), включая мельчайшие нюансы дренажной, так скажем, функции мозга (во время медленной фазы сна клетки мозга сжимаются, образуя своеобразные канализационные каналы, по которым происходит отток продуктов их жизнедеятельности)[23],

уровень миелинизации в каждом отдельно взятом участке мозга и даже применительно к отдельно взятому нейрону, поскольку состояние оболочки нервного отростка влияет на его проводимость,

вовлечение в процесс передачи нервного импульса глиальных клеток мозга — так называемой нейроглии, выполняющей в мозге опорную функцию, а также трофическую, секреторную, разграничительную и защитную плюс, как теперь стало понятно, участвующую в процессах памяти.

Разумеется, это далеко не полный перечень. Плюс и сам коннектом (система связей между всеми нейронами мозга) каждого человека специфичен, специфично количество и соотношение специализированных нервных клеток в нём (например, клеток ретикулярной формации).

Мы также практически ничего не сказали о мозжечке, тогда как количество нейронов в нём, на секундочку, составляет примерно половину от всех нейронов головного мозга…

И он, пока не вполне понятным образом, задействован не только в реализации автоматизированных действий — основной своей функции по координации движений, но и в самых разных процессах, даже тех, что требуют от человека креативности.

Обошли стороной и периферическую нервную систему, не касались вопроса вегетативной нервной системы, устройства воспринимающих частей органов зрения, слуха, обоняния, вкуса и т. д.

Короче говоря, описать все эти системы в отдельно взятом мозге, а тем более взаимодействие этих систем друг с другом представляется задачей не только нерешаемой, но и просто фантастической.

Так как же нам быть с нашей машиной мышления?

Прежде всего, необходимо переформулировать вопрос — спрашивать не о том, как устроен мозг, а о тех принципах, которые в нём реализованы для создания модели реальности и выполнения определённых задач в ней.

Очевидно, что эти принципы работы с информацией и принятия решений универсальны. Это вообще излюбленная формула эволюции — принцип один, а способов его реализации может быть сколь угодно много.

Допустим, есть принцип «естественного отбора», согласно которому выживает, как говорят, сильнейший. Но понятно, что у бабочки, тигра и человека один и тот же естественный отбор работает по-разному. Причём как на уровне сложных приспособительных реакций, так и буквально на генетическом уровне.

То же самое и с мозгом — есть некая совокупность процессов, которые организованы как-то. Это «как-то» можно рассматривать на содержательном уровне — молекулярном, клеточном, функциональном.

Но в этом случае у нас с вами концы с концами не сойдутся. Хотя бы потому, что каждый из этих уровней описывается своей научной дисциплиной — со своей методологией исследования, терминологическим аппаратом, общетеоретической базой и т. д.

Однако если общее правило работает, то любую подсистему можно рассматривать как делающую то же самое, что и вся система в целом, но каким-то своим, особенным функциональным образом.

Собственно, система принципов, составляющих Brain principles programming, и есть этот универсальный ключ к пониманию того, что же там, в этом мозге, происходит на самом деле.

Это что-то вроде математики — вы можете складывать, вычитать, перемножать и делить яблоки из школьной задачки, голоса избирателей на выборах и проводить те же самые операции даже с просто предполагаемыми объектами — какими-нибудь бозонами и мезонами квантовой механики.

Реальности совсем разные, а способ работы с ней — один и тот же. Нужно лишь правильно использовать как понятие числа, так и требования, которые накладывают на наши расчёты правила соответствующих операций.

Итак, давайте начнём с вводной, сугубо, так скажем, методологической части.

Мы можем говорить, что мозг является продуктом эволюции, в задачи которого входили:

во-первых, создание модели реальности, в которой существует живое существо, адекватной его потребностям (в широком смысле — потребности его выживания в этой среде),

во-вторых, создание программ действий в соответствии с актуальными потребностями животного (в широком смысле — принятие решений, которые с большей вероятностью приведут его к желаемому результату),

в-третьих, реализация соответствующих планов действий (направление команд системам и органам),

в-четвёртых, чтобы модель реальности (включая программы действий), создаваемая мозгом животного, получала обратную связь о результатах своих действий (корректировка модели реальности с учётом эффективности созданных программ действий). И вот это всё, что мы только что описали, должно происходить «как-то», в какой-то, грубо говоря, логике. «Логика» этого «как-то» и есть «принципы» в ВРР.

Если же выразиться точнее, то под принципами в ВРР понимаются универсальные механизмы работы с данными, которые реализуются на всех уровнях организации нервной ткани (начиная с клеточного и заканчивая системным) и могут быть описаны соответствующими математическими моделями.

Понятно, что принципы ВРР — это методологические абстракции. Грубо говоря, мы просто решили таким образом организовывать своё знание о работе мозга. Что накладывает на нас определённые обязательства…

Прежде всего, мы не можем использовать каждый из принципов самостоятельно, отдельно от всех остальных. Что вполне логично, если учитывать, что реальность, которую они все вместе описывают, представляет собой нерасторжимую целостность.

Впрочем, скоро вы и сами сможете в этом убедиться: каждый из принципов ВРР, если использовать его в отношении данных отдельно от остальных, будет неизбежно приводить к инфляционному росту неинтерпретируемой информации.

Однако если данные принципы работают совместно (то есть как бы вложены друг в друга), они обладают взаимоограничивающими свойствами, что позволяет системе обеспечить формирование ожидаемого порядка из потенциального хаоса.

Ну и второе важное обстоятельство, которое нам следует иметь в виду и которое, к сожалению, несколько затрудняет реализацию первого правила.

В системе, составляющей Brain principles programming, как мы сейчас с вами узнаём, пять принципов. Выглядит, конечно, весьма скромно: на весь мозг — и всего пять принципов организации.

Но проблема в том, что возможности нашей с вами центральной исполнительной сети, которая отвечает за рациональную часть наших интеллектуальных действий, ещё скромнее, а именно — три сложных динамических объекта за раз.

Проще говоря, если мы думаем сознательно, то сталкиваемся с, как я её называю, «проблемой наперсточника».

Наперсточник — это мошенник, который предлагает зевакам сыграть в игру, где шарик накрывается тремя стаканчиками, напоминающими напёрстки.

Спрятав шарик под одним из них, наперсточник быстро перемещает их друг относительно друга и просит игрока угадать, под каким из стаканов сейчас находится шарик.

Несчастный игрок оказывается заложником своей системы восприятия: его внимание увлечено тремя стаканами, а больше объектов он в фокусе своего внимания удержать просто не может, в результате чего становится лёгкой добычей мошенника.

Наперсточнику же нужно держать в поле своего внимания только два стакана и шарик. И такая асимметрия в восприятии участников «игры» позволяет шулеру с лёгкостью делать вид, что он, например, положил шарик под соответствующий стакан, хотя и не делал этого, или переложил в другой, хотя это тоже не так.

Так что, погнавшись за своей целью и желая объединить сразу все пять принципов ВРР (что было бы методологически правильно), мы рискуем никуда не добраться.

Вот почему нам придётся чуть слукавить и разделить принципы на две группы:

• в первую войдут «принцип генерации сложности», «принцип отношения» и «принцип аппроксимации до сущности»,

• а во второй группе будет только два принципа — «принцип симультанности» и «принцип тяжести».

Это разделение не случайно. Кроме упомянутых ограничений фокуса, есть и ещё одно крайне важное обстоятельство методологического толка.

КВАНТУЕМСЯ

В квантовой механике, как вы, возможно, знаете, есть два принципа, которые призваны согласовать в нашем представлении несовместимые в нашем восприятии вещи, но очевидно имеющие место, совмещающиеся в том или ином виде (мы точно не знаем как), в микромире.

Первый был сформулирован выдающимся учёным, нобелевским лауреатом Нильсом Бором и получил название «принцип дополнительности»60.

Суть этого принципа в том, что частицы микромира могут одновременно проявлять и свойства твёрдого вещества, и свойства волны.

В нашем мире это невозможно: для нас «твёрдое вещество» (корпускула) — это твёрдое вещество, а «волна» — это волна, то есть колебание твёрдых тел (корпускул).

Поэтому Нильс Бор и говорит — мол, да, вы не можете представить себе, как такое возможно, поэтому, чтобы вы сильно не страдали и не мучились, вот вам «принцип дополнительности», закройте им дырку в своём треснувшем от напряжения мировосприятии и занимайтесь наукой дальше.

Второй принцип сформулирован коллегой и какое-то время даже учеником Нильса Бора — великим Вернером Гейзенбергом61.

Гейзенберг был человек особого склада — математик до мозга костей. И ему, кажется, было совершенно наплевать, кто что может себе представить или не может: вот вам расчёты, им верьте, а остальное — это в пользу бедных, что называется.

И вот его расчёты показали, что существует определённый предел точности, которого мы можем достичь, устанавливая две связанные характеристики квантовой системы: например, координату частицы и её импульс.

Иными словами, если вы хотите узнать, где частица сейчас находится, то вы не будете знать, каков её импульс (вы её как бы останавливаете в этот момент и таким образом лишаете импульса). И наоборот, если вы измеряете импульс частицы, то вы уже не можете сказать, где она находится, то есть каковы её координаты.

Вот это — одно могу, а другое не могу, или чтобы чуть-чуть того, чуть-чуть другого, но не всё разом и точно, — и есть «принцип Гейзенберга», или, как привычнее, «принцип неопределённости».

Думаю, что вы заметили (по крайней мере, я старался на это намекать): тот и другой принцип характеризуются специфической контринтутивностью — в обоих случаях речь идёт «о чём-то», с чем «что-то происходит».

В случае «принципа дополнительности»: твёрдое тело (что-то), прошу прощения, волнится. В случае «принципа неопределённости»: у вас или есть частица, с которой ничего не происходит, или что-то с ней происходит, с этой частицей, но сама она словно отсутствует.

То есть получаются как бы две взаимозависимые координаты одного и того же «нечто», которые не сходятся в одной точке, существуя в каких-то параллельных реальностях.

Эти «координаты» я называю «данность» (это наше «о чём-то», наша корпускула, или координаты частицы) и «процесс» (это наше «что-то происходит», наша волна, или импульс частицы).

Подглядев, как подобного рода проблемы методологически решаются в квантовой механике, я и разделил пять наших принципов работы мозга по этим двум координатам:

1) координата данности — «принцип генерации сложности», «принцип выявления отношения», «принцип аппроксимации до сущности»,

2) координата процесса — «принцип симультанности» и «принцип тяжести» (как мы скоро увидим, они сближаются понятием «времени»).

В случае «данности» мы описываем систему, как если бы она чудесным образом вдруг замерла, попала в некое безвременье, и с ней можно было бы делать то или другое, а затем — хоп — и отпустить, чтобы всё снова пришло в движение, как будто бы мы и не вмешивались.

В случае «процесса» мы, напротив, видим нашу систему в движении. Точнее, видим только движение системы, а что там в ней движется — нет, смутно. Это как если бы вы фотографировали на плёнку свет ночных фонарей из окна движущегося автомобиля — получаются такие тонкие кривые линии света[24], совсем не похожие на горящие фонари.

Координата данности

Целое есть нечто большее, нежели сумма его частей.

Платон

Начнём с того, что последовательно рассмотрим три принципа, которым подчиняется, будем так говорить, «данность» работы мозга.

«Принцип генерации сложности». Суть его в том, чтобы, получая ограниченное количество данных на «входе», производить максимальное количество данных на «выходе».

В каждый момент времени наш мозг получает весьма ограниченный объём данных. Однако то, что вы воспринимаете, — значительно более сложная модель, нежели та, которую можно было бы создать, используй мы только эти, исходные данные.

Как такое возможно? Благодаря той самой генерации сложности.

Информация от окружающей реальности поступает на наши сенсоры в виде аналогового сигнала — химических, электромагнитных, механических и прочих раздражителей.

Непосредственно здесь этот внешний импульс — фотон, молекула вещества, колебание рецептивной структуры (в случае органа слуха) и т. д. — преобразуется нейроном в импульс внутренний, уже электрохимический.

По сути дела, происходит перевод аналоговой информации в специфическую нейронную информацию, и это уже своего рода удвоение. Но это пока только семечки.

Дальше больше: возникший нейронный импульс проходит по соответствующим нейронным трактам, разветвляясь, по сути, множась, запуская целый каскад реакций в этих отделах мозга.

Наша сетчатка является поставщиком сигнала (условно одного) как минимум для трёх разных областей мозга:

в стволе мозга копия этого импульса побуждает к активности клеток ретикулярной формации,

в подкорке копия того же импульса обрабатывается в верхних буграх четверохолмия («подкорковый зрительный центр»),

• наконец, зрительный анализатор в коре головного мозга — причём тут тоже целый каскад реакций (первичная, вторичная и третичная зрительная кора — рис. 53).

Рис. 53. Области зрительной коры.

Первичная зрительная кора, отвечающая за восприятие объекта как некоего целого и функции движения, позволяет вам понять, что на вас, допустим, движется некий объект.

Вторичная зрительная кора детализирует этот объект, вы уже видите перед собой не просто какой-то размытый образ, а некую структуру на фоне сопутствующих обстоятельств — это человек.

То есть у этого бегущего на вас объекта появляются голова, руки, ноги — по крайней мере, что-то из этого вы начинаете определять, плюс вы видите прохожих вокруг, дома, дорогу.

Наконец, третичная зрительная кора, которая, по сути, совпадает с зоной ассоциативной коры в теменной доле, превращает то, что вы видите, в нечто для вас «понятное»…

Вы узнаете человека, который бежит на вас, можете интерпретировать его поведение — он вас убить хочет или это близкий друг, которого вы долго не видели.

Тут же вы успеваете подумать о дороге, которую он собирается пересечь, припоминаете, когда последний раз с ним встречались, и т. д.

В общем, вся ваша память — мириады связанных друг с другом нейронных сетей — разворачивается здесь, в третичной зрительной коре. В полный рост и во всей красе.

Итак, нехитрый вроде бы сигнал на входе, а какую активность он порождает на выходе!

Напомню, что там ещё работали кортикальные колонки с «палочками» и «огуречиками» Визеля и Торстена, которые позволили зрительной коре воспроизвести в себе, причём используя минимум данных, полноценный зрительный образ.

А что уж творилось на клеточном и субклеточном уровне — это и вовсе трудно описать! Ведь каждая потревоженная связь порождала активность каких-то ещё смежных отделов, поэтому у вас, поверьте, постепенно вовлёкся в дело не только нейросетевой парадный строй, но ещё и заиграл объединённый биохимический оркестр.

Что ж, давайте ещё раз посмотрим на произошедшее:

• на сетчатке глаза располагается 6–7 миллионов колбочек и 110–125 миллионов палочек (можно перемножить на два, поскольку у нас два глаза, но в любом случае это по неврологическим меркам почти ничего), они контактировали с аналоговым сигналом (фотоны света), в результате чего на сетчатке возник какой-то рисунок возбуждения — вот и весь «вход»,

• а на «выходе» же мы имеем сложную модель мира, потревоженную стимулом, комплексную реакцию самого мозга и организма в целом, наконец, определённое социальное взаимодействие, детерминированное не только ситуативно, но и культурноисторически, что опять-таки обусловлено всё тем же мозгом.

Понятно, что на разных уровнях организации мозга — субклеточном, клеточном, сетевом, функциональном — «сложность», о которой мы с вами говорим, разная. Но важен сам принцип: мало на входе — много на выходе.

За счёт чего мозгу удаётся производить большое из малого?

Прежде всего, как мы могли видеть, это возможность клонирования изначального стимула.

Каждый такой клон адресуется разным областям мозга человека и в каждой из них обрабатывается самостоятельно. В результате этого появляется множество интерпретаций одного и того же сигнала (ответных реакций на него), которые вступают в конкуренцию друг с другом, то есть возникает следующий уровень взаимодействия производных от изначальных клонов, ещё дальше — следующий.

Аналоговый сигнал, как вы понимаете, так просто не размножишь, это требует дополнительных затрат энергии. А вот его нейронный аналог вполне себе может дублироваться, по сути, «бесплатно», подобно тому как создаётся цифровая копия какого-то документа на вашем компьютере.

Но в отличие от компьютера система у нас живая, а потому она действует целенаправленно. Соответственно, возникающие по всему мозгу «возмущения» начинают конкурировать за итоговый результат.

Если вернуться к бегущему на вас человеку, то дискуссий (борьбы доминант) будет много:

• возбуждение каких-то подкорковых нейронных сетей предложит вам ретироваться и включит программу стресса, однако префронтальный контроль импульсов, тренировавшийся у вас с детства, попытается эту реакцию приостановить,

• в области, отвечающей за распознавание лиц, тоже начнётся дискуссия — какие-то кортикальные колонки в ней будут «узнавать» человека, а какие-то настаивать на том, что это незнакомец,

• в гиппокампе какие-то клетки «вспомнят» положительные ситуации, связанные с этим человеком, а какие-то другие, напротив, — неприятные моменты,

• в результате в ассоциативной коре теменных долей также будет несколько вариантов оценки ситуации,

• а в префронтальной коре, соответственно, конкуренция за то, какой из предложенных вариантов принять на вооружение и осознать.

И всё это даже не верхушка айсберга, а верхняя его пимпочка. Причём, даже если ситуация не столь уж оригинальна — ну не каждый же день на вас кто-то бежит в общественном месте, — поверьте, мозг будет реагировать аналогичным образом.

Возможность клонирования сигнала приводит к возбуждению самых разных нейронных сетей по всему мозгу — возникновению конкурирующих доминант: по сути, он принимает участие в играх сразу на нескольких площадках.

Результат каждой такой игры становится игроком другой, более высокой лиги, и так далее — до момента финального результата, некого действия или решения, которое вы примете, осознавая это или нет.

Вот он, «принцип генерации сложности»: сигнал из внешней (по отношению к мозгу, то есть включая интерорецепцию) среды «падает» на большое количество разных нейронных сетей, которые, испытав собственное «возмущение», активизируют ещё какие-то нейронные сети, а те ещё какие-то, и т. д.

То есть «фишка» мозга в том, что он состоит из множества нейронных сетей, способных воспринять и каким-то особенным для них образом обработать, в сущности, весьма простой внешний сигнал, создав таким образом сложность ответного действия.

Само же наличие множества этих чувствительных к сигналам нейронных сетей лежит в основе «принципа выявления отношения».

«Принцип выявления отношения» столь же универсален, как и все прочие принципы концептуального аппарата ВРР, поэтому дело, конечно, не только во множестве нейронных сетей, конкурирующих друг с другом.

Этот же принцип работает и на клеточном, например, уровне. Ведь отдельно взятый нейрон может быть включён в тысячи разных нейронных сетей, получая, таким образом, тысячи разных вводных от каждой из них — где-то стимулирующие сигналы, где-то тормозные.

Дальше нейрону придётся «принимать решение» — возникнет ли достаточная поляризация его мембраны, чтобы достичь потенциала действия, или нет. То есть он, условно говоря, выявляет отношение, соотношение поступивших на него сигналов.

КУРИНЫЕ МОЗГИ

Впрочем, не будем торопиться и сделаем сейчас шаг в сторону…

Как вообще мозгу — этому железистому веществу, накрепко запаянному в ящике из человеческой кости, — удаётся иметь какое-то «мнение» о том, что происходит снаружи?

Изолированный от организма гематоэнцефалическим барьером[25], он выглядывает в мир через специальные отверстия двумя дюжинами хвостиков (рис. 54).

Рис. 54. Двенадцать пар черепно-мозговых нервов, а также спинной мозг, связывающие наш мозг с внешним миром.

Ну представьте… Вы сидите в чёрном ящике — там ни звука, ни шороха, мягко и влажно, куда ни ткни. И вот откуда-то вам сообщают, что где-то там, снаружи, такое-то количество фотонов, такие-то колебания воздушных масс, такие-то химические вещества, такое-то физическое усилие прикладывается к чему-то, что вроде как имеет к вам какое-то отношение.

Какие выводы вы можете из этого шума сигналов сделать?

Ответ вовсе не так очевиден, как может показаться на первый взгляд.

Если бы мы задали этот вопрос убеждённому бихевиористу первой половины прошлого века, то он, и не без основания, дал бы нам такой ответ: получаемая информация связывается с ответной реакций по принципу рефлекса, руководствуясь положительными или отрицательными подкреплениями.

Проще говоря, был сигнал, мозг как-то на него отреагировал, движимый своими потребностями, и в зависимости от результата возникает та или иная условная связь между стимулом и реакцией.

То есть предполагалось, что мы, по сути, постепенно программируем свой мозг — создаём те или иные связи между нейронами, «рефлекторные дуги» (рис. 55).

В общем, всё это выглядит очень понятно и доходчиво. Но есть одна проблема… А как мозг понимает, что вообще что-то является стимулом?

Он же постоянно находится в этом шуме падающих на его рецепторный аппарат раздражителей. Постоянно.

Рис. 55. Классическая схема рефлекторной дуги: стимул поступает на внешний рецептор (чувствительное звено), информация обрабатывается в мозге (центральное звено), и происходит ответная реакция (двигательное звено).

Различать какие-то колебания интенсивности? Хорошо, допустим, так. Но далеко не всегда тот стимул, который на вас воздействует, более интенсивен, чем окружающая его обстановка.

Как мы узнаём знакомого в толпе? Как слышим собственное имя, негромко произнесённое на шумной вечеринке? Наконец, почему я не вздрагиваю каждый раз от боя моих антикварных часов? Готов поклясться, что последние пару часов они молчали! Но это не так — они идут прекрасно и, не сомневаюсь, должны были отбить положенные им удары, но я просто их бой проигнорировал.

Итак, всё чуть сложнее, чем представляли себе бихевиористы. И опрокинул их подход весьма и весьма нехитрый эксперимент, поставленный выдающимся, без всяких преувеличений психологом, одним из основателей гештальтпсихологии Вольфгангом Кёлером62.

Суть эксперимента такова.

Первая фаза: берём курицу — самую обычную, живую — и обучаем её реагировать на два вида серого цвета — более и менее светлый.

Обучаем без всяких хитростей: клюёт по светло-серому — даём корм, клюёт по тёмно-серому— не даём.

А потом переходим ко второй фазе нашего исследования — меняем цвета: оставляем светло-серый из первой фазы, а вместо тёмно-серого даём птице совсем светлый (рис. 56).

Рис. 56. Два этапа эксперимента В. Кёлера: А — формирование условного рефлекса, В — проверочный тест.

Ну, теперь задача на сообразительность…

У птицы сформирован условный рефлекс на определённый оттенок серого (на светло-серый из первой фазы эксперимента), теперь мы предъявляем ей тот же самый цвет, но уже в другом, так скажем, антураже — совместно с ещё более бледным серым цветом.

На какой цвет будет реагировать курица теперь?

Если вы закоренелый бихевиорист прошлого века, вы должны (я подчёркиваю — должны!) сказать, что на тот же цвет, что и в первой фазе эксперимента. Ведь сигнал тот же, и именно на него нами вроде как была сформирована условно-рефлекторная связь.

Но правда в том, что курица Кёлера не так уж проста, как может показаться на первый взгляд: во второй фазе эксперимента она реагировала не на тот цвет, который должен был выучить её мозг, а на тот цвет, который был светлее его.

То есть курица не просто запомнила определённый цвет (кажется, что она его и не запоминала вовсе), она запомнила отношение двух цветов друг к другу. По сути, вывела правило — мол, если тебе предлагают выбирать между чем-то тёмным и светлым, всегда выбирай то, что светлее.

Как вы понимаете, не зря Вольфганг Кёлер является одним из основателей гештальтпсихологии, потому что речь идёт именно о феномене гештальта: фигура (объект) определяется фоном (окружением), равно как и наоборот.

То есть мозг воспринимает ситуацию как некое целое, которое образовано какими-то отношениями, — гештальты, состоящие из отношений фигуры и фона.

И хотя это не противоречит условно-рефлекторной теории напрямую, это значительно её усложняет. О чём, собственно, и говорит понятие «динамического стереотипа», который ввёл Иван Петрович Павлов в рамках своего учения уже после того, как описал «условный рефлекс».

Речь у него, по сути, идёт о том же — об отношении элементов в стимульном поле, которое и определяет, какая из механик (ответных реакций) будет реализована живым существом.

То есть это программирование, конечно, но реакция животного — это реакция на отношения между его собственными внутренними «программами», а не просто «запрограммированная реакция».

Павлов это понял, а вот американские бихевиористы, заправлявшие тогда психологической наукой в США, — нет. Поэтому, когда выдающаяся гештальтистская четвёрка — Макс Вертгеймер, Курт Коффка, Вольфганг Кёлер и Курт Левин — эмигрировала туда из охваченной фашизмом Европы, развитие гештальтпсихологии прервалось на самом, можно сказать, взлёте.

Конечно, было бы неправильно отождествлять «принцип выявления отношения» с понятием «гештальта», поскольку последний связан лишь с феноменом восприятия, тогда как «принцип выявления отношения» является универсальным для всей работы мозга.

Но он, конечно, очень иллюстративен. В качестве примера таких «негештальтистских» гештальтов можем рассмотреть такие:

социальные роли, которые мы незаметно для самих себя отыгрываем, когда встречаемся с теми или иными людьми — роль, например, сына или дочери в отношениях с родителями, роль руководителя в присутствии подчинённых, роль покупателя в отношениях с продавцом на кассе, — всё это разные способы нашего поведения (мы выглядим по-разному, говорим по-разному, даже думаем по-разному в зависимости от социальной ситуации),

• лингвистические «гештальты» — начиная с того, что приставка «не» способна изменить смысл предложения на противоположный, заканчивая тем, что какие-то слова в принципе имеют разные значения (например, «коса» — о причёске, о рабочем инструменте), а многие используются в качестве метафоры (например, «гроза» как погодное явление и как «гроза всех преступников»),

эстетика и дизайн — например, в архитектуре выделяют понятие стиля (классический, готический, барокко и т. д.), каждый стиль представляет собой определённое сочетание определённых элементов, и хотя различия очевидны, мы воспринимаем каждый стиль как по-своему красивый; впрочем, возможно также и смешение стилей — тогда в одном случае мы получим красивое и назовём это «эклектикой», в другом — некрасивое и определим его как «дурной вкус» или даже «пошлость».

Но опять-таки это лишь наглядные примеры «принципа выявления отношений», которые можно выразить понятиями «уместности», «синтонности»: разные ситуации пробуждают в нас разные, так скажем, фигуры.

Мозг словно бы специально пытается, соотнося элементы ситуации друг с другом, достичь какой-то особой целостности восприятия, своего рода внутренней гармонии, своего рода ясности. Некоторые философы и даже учёные видят в этом некий Замысел и Промысел.

Но, как показывают современные исследования мозга, которых в этой области сделано предостаточно[26], то, что кажется нам «красивым» или с эстетической, или с этической точки зрения — результат работы того или иного эволюционно закреплённого в нас механизма, проявляющегося ощущением «красивого».

Образно говоря, наш мозг эволюционно настроен на некую длину волны, порождаемую определённым отношением элементов, и он пытается эту длину волны найти, сопрячь элементы таким образом, чтобы «всё встало на свои места», — клюём на то, что надо, и получаем то, что хотим.

Таким образом, как вы можете видеть, два уже рассмотренных нами принципа — «генерации сложности» и «выявления отношения» — по сути, ограничивают друг друга:

• с одной стороны, система стремится к производству максимального количества вариаций — внутренних возбуждений в ответ на изначальный стимул,

• с другой стороны, система ищет определённое отношение между этими возбуждениями, которое будет соответствовать её целеполаганию.

Понятно, что если какой-то внешний стимул примется производить бесконечное количество своих клонов и носиться по нейронным связям мозга подобно пуле со смещённым центром тяжести, то ничего хорошего из этого не выйдет.

Однако если мозг настроен на получение определённых результатов — выделения нужных ему объектов из внешней среды, достижения определённых целей, координацию потребностей (последовательности их удовлетворения, например), — то «инфляции возбуждений» не произойдёт и мы получим то, что и надо было получить.

Теперь встаёт вопрос об этом «надо было получить», о «целеполагании», которое я упомянул. Откуда это-то берётся? В чём тут логика?

Что ж, мы естественным образом перешли к необходимости третьего принципа концептуальной модели ВРР — «принципа аппроксимации».

Понятие «аппроксимация» восходит к латинскому слову proximo, что значит — «ближайшее», «приближение». В математике этот термин используют, когда заменяют какой-то сложный объект каким-то другим, более удобным, но в том или ином смысле ему близким.

В более широком контексте можно сказать и так: допустим, у вас есть какое-то распределение определённого параметра в некоей системе координат, а вам для каких-то расчётов нужен не весь этот хаос элементов, а один, но который более-менее соответствует всем тем, что есть в системе.

В каком-то смысле можно даже сказать, что, аппроксимируя, мы находим некое «среднее», но не в смысле «среднего арифметического», а в смысле более общем — то есть мы ищем нечто, схватывающее существо вопроса.

Вот, собственно, за это «существо» — объекта, вопроса, реакции и т. д. — и отвечает «принцип аппроксимации».

Теперь давайте я попробую это объяснить…

Всё, с чем мы имеем дело, для нас в том или ином смысле функционально: «стул» — это то, на чём сидят, «родители» — это те, кто производит потомство и заботится о нём, «картина» в картинной галерее создана, чтобы на неё смотреть и получать эстетическое удовольствие.

Нам может казаться, что мы имеем дело с «предметами», некими «вещами», которые, как мы думаем благодаря Иммануилу Канту, имеют некое «в себе», своё собственное существование[27].

Ещё до Канта схожую по сути мысль высказывал Платон, говоря об эйдосах вещей — неких чистых идеях, заключающих в себе суть того, с чем мы имеем дело в поднебесном мире (эйдосы, как вы догадываетесь, Платон расположил в мире занебесном).

Уже после Канта идею «сути вещей» активно развивал основатель феноменологии Эдмунд Гуссерль. Он предполагал, что с помощью «эйдетической редукции» можно даже исключить из восприятия все относящиеся к предмету (вещи) данные опыта, суждения, положения, оценки64. Мол, если присмотреться и сделать это правильно, мы сможем познать свободную сущность предмета.

Так или иначе, все эти философы на разные лады говорят о «стольности» стола, «чашности» чашки или «лошадности» лошади. Список можно продолжать и продолжать, но это не имеет особого смысла, потому что тут философский метод даёт сбой. Ведь на поверку оказывается, что в любом случае речь идёт не о чём-то, что находится «по ту сторону» материи и вообще существования, а о банальной функциональности для нас всего и вся, с чем мы имеем дело.

Так уж получается, и никуда от этого не денешься, что всё, с чем мы соприкасаемся, всё, о чём мы думаем, всё, что мы по какому-либо поводу чувствуем, является, по сути, чем-то нами сделанным.

Не в том смысле, что мы сделали это руками и лобзиком, а в том, в котором Алексей Алексеевич Ухтомский говорил — «мой мир таков, каковы мои доминанты»65.

То есть мы воспринимаем в окружающем нас мире и в своём собственном внутреннем психическом пространстве те объекты, с которыми у нас складывается какая-то функциональная связь.

И да, эта связь запрограммирована — сначала природой и, соответственно, генами, а затем культурой и вообще нашим мозгом, перерабатывающим свой жизненный опыт.

МИР ВЕЩЕЙ И ИЛЛЮЗИЙ

Нам может казаться, да и кажется, что внешний мир состоит из отдельных предметов, собранных вот в такую вот кучу — «мир». Но это не совсем так, и признанные, если даже не сказать больше — культовые, чилийские биологи Умберто Матурана и Франсиско Варела разъяснили бы вам на пальцах66.

Вот где, например, заканчиваются ваши собственные физические границы? С этим кажется, всё понятно: вот кожа, а вот внешняя среда, и пожалуйста.

Но, во-первых, не только кожа, но и слизистая. Как вы знаете, у нас с вами от рта до анального сфинктера проходит цельная труба внешней среды (можно сказать, что мы своего рода геометрический бублик — тор по-математически).

И я уж не говорю о других ответвлениях — впяченностях, так сказать, в нас внешней среды, — например, наши лёгкие, этот мешок с атмосферным воздухом, или наша мочевыделительная система, слуховой аппарат и т. д.

То есть даже физически наши границы вовсе не так очевидны, как может показаться на первый взгляд. Но и это ещё не всё, ведь, во-вторых, есть и функциональные границы.

Например, мы с вами не можем существовать без того атмосферного давления, к которому нас готовила эволюция, убери его — и нас разорвёт на части, усиль его — превратимся в мокрое место.

< То же самое касается и температуры, и много чего ещё. Но и это только семечки. Разве могли бы мы существовать без микроорганизмов, которые находятся на поверхности наших слизистых и кожи?

Нет. Без них переваривание пищи стало бы для нас делом невозможным, а воспаление, распространившееся по всему телу, стало бы тотальным и смертельным. Так нам включать микробов в свою цельность или можно без них обойтись?

Это достаточно простые примеры, но и их оказывается достаточно, чтобы поколебать нашу слепую веру в то, что мы имеем дело с единичными объектами окружающего мира.

Впрочем, мы-то имеем дело, а вот их самих, эти объекты, по крайней мере в том виде, в котором мы их себе представляем, — не существует. Это только кажимость, обусловленная функциональностью…

И правда, зачем вам знать действительные границы тела вашего собеседника? Что это поменяет? Ничего. А вот за границами его кожи имеет смысл приглядывать…

Если они пересекутся с границами вашей кожи, то это, скорее всего, будет иметь какое-то функциональное значение: вы пожали руки друг другу при встрече, вы обнялись и поцеловались по-французски, вы выворачиваете друг другу головы на татами.

Так, ладно… А что насчёт содержания вашей психики? Насколько оно в вас или насколько оно ваше?

Вроде бы да — конечно, наше. Но хорошо известно, например, что «индивидуальный язык» невозможен. Вы пользуетесь словами языка только потому, что ими наряду с вами пользуются другие люди. Если вы заговорите на собственном тарабарском, вас никто не поймёт, и он буквально не закрепится в вашем мозге.

Так где пролегает ваша «ментальная граница», «гносеологическая»? А о «личных границах» вы что-нибудь слышали? А о «культурных границах», о «мировоззренческих»?..

Всё это вполне реальные границы, без которых мы не можем существовать, но которые мы не можем и определить. Все они скрываются от нас словно бы за горизонтом.

Теперь давайте зайдём с другого конца.

Почему, например, вы считаете, что «гора таблеток» — это штучек пять маленьких кругляшков в вашей руке, а «гора мусора» — это в одном случае опрокинутый мусорный бак, а в другом — целый полигон отходов с жилой микрорайон величиной?

Почему две собаки — это ещё не «свора», а только «пара собак»? «Свора» — это сколько? Три собаки уже будут «сворой» или ещё нет? Или вот «стадо коров» с какого количества начинается? Может ли быть, что у вашего соседа в хлеву «стадо коров»?

Или вот, например, «семья» — это что? Это вы, ваши родители и дети? Что насчёт ваших двоюродных, троюродных братьев и сестёр, племянников или племянниц? Их мужья и жёны — они члены вашей семьи или не в счёт? А их бывшие? А их дети от других браков?

Но если семья — это всё-таки только кровные родственники ваших родителей, то до какого колена считаем? Если до седьмого, то, судя по данным генетических исследований, вы можете смело записывать к себе в семью любого встречного-поперечного с гражданством Российской Федерации. Все они тоже ваша семья?

Или почему, например, «денег не может быть много», но при этом у вас в данный момент «много денег»? Сравните себя и миллионера (если вы не миллионер): для вас и для него «много денег» — это будет разная сумма?

Что тогда такое «по-настоящему много денег»? Подумали?

Их хватит, чтобы победить бедность в африканских странах? Или спасти Землю от наступающего глобального потепления и экологической катастрофы? Осуществить перевозку сотен тысяч людей для колонизации Марса?

Так «много» или «мало» вы задумали? Вы ответите, вероятно, что «зависит от обстоятельств» и «смотря что с чем сравнивать». И в самом деле, расширенное понятие гештальта здесь, что называется, было бы весьма и весьма кстати.

Но фокус в другом — обычно же вас подобные вопросы в тупик не ставят, правильно? Вы всегда можете сказать, где свора, а где куча, кто член вашей семьи, а кто нет, «много» у вас денег или «мало», или «как раз», или «не жалуемся».

То есть вам не нужно проводить — по крайней мере сознательно — такого рода расчёты. Вы определяете это как-то автоматически, правильно?

Да, так и есть: вы определяете это автоматически — на уровне функционала, можно сказать, значения соответствующих вещей для вас. Это и есть «принцип аппроксимации».

В философии, а отчасти и в психологии, используется понятие «эссенциализм» (от слова «эссенция»), согласно которому вещи обладают как бы своим собственным существованием, что в их существе есть какая-то специфическая инаковость, которая и определяет в конечном счёте все их свойства, проявляющиеся в отношениях с внешним по отношению к ним мире.

Философский эссенциализм мы уже описывали, когда говорили, например, о «эйдосах» Платона или «феноменологической редукции» Эдмонда Гуссерля. Но философы пользуются философским методом, а последний имплицитно содержит в себе все предустановки и ограничения, свойственные мозгу и его познавательной деятельности.

То есть, говоря простым языком, если мозг использует «принцип аппроксимации» до сущности, то философ будет предполагать наличие у вещей соответствующей сущности, даже если её не существует в природе. Он просто по-другому не может думать о мире, потому что так думает его мозг.

Вот почему нам не стоит удивляться тому, что большая философская традиция предполагает наличие сущностей у вещей. И не только у них, но и у произведений искусства, отдельных культур и человеческих отношений (вы можете убедиться в этом, взглянув на работы философов, которые описывают «сущность любви», «сущность страха» или «сущность скуки»).

Да, конечно, мы можем использовать и понятие «сущности» (в разрезе, например, «чашности» или «стольности» Платона) и говорить, например, о «эндогенных свойствах» (то есть о присущих каждому из нас генетических особенностях).

Но нужно помнить, что это не какие-то метафизические «внутренние монады», всегда есть продукт мозговой деятельности — аппроксимация сложной системы наших представлений до какого-то ограниченного набора признаков (или вообще какого-то нашего внутреннего ощущения), определяемого нами как «индивидуальность» данной вещи, особенность некоей системы отношений, конкретного культурного или социального феномена.

Все «сущности», которые мы «видим», как нам кажется, в вещах, — это результат нашего собственного привнесения в эти вещи некоего их исконного, как нам кажется, смысла, какого-то их внутреннего значения, то есть в конечном итоге — просто наше определение их функциональности для нас.

Проще говоря, мы делаем, создаём сущности вещей, находящихся даже вне нас, в нашей собственной голове. Таковы уж правила игры: мозгу нужно что-то единичное, чтобы взаимодействовать с чем-то в окружающем мире, а для этого множество сигналов, исходящих от этого нечто, он аппроксимирует до некоей целостности, единичной сущности.

Почему ему нужно «единичное», чтобы взаимодействовать с этим? Потому что ему нужен сценарий поведения («динамический стереотип»), а вы не можете, взаимодействуя с вещью, использовать сразу несколько таких сценариев.

И даже если и так — как в случае актёра, который одновременно и играет собой, и, конечно, остаётся собой, — ваши сценарии всё равно сольются в один.

Если же реализовать можно лишь один сценарий, то и в окружающем нас мире должен быть один «предмет» — по сути, созданный нашим мозгом через внесение в него, в этот «предмет», соответствующей сущности, — в отношении которого мы и будем этот сценарий реализовывать.

Вы не можете пойти «гулять в деревья», вам нужно собрать единичные «деревья» в «лес», внести, так сказать, в это «нечто» некую сущность «леса», и тогда вы можете идти гулять в деревья, не испытывая в связи с этим никакой неловкости: действие — одно («гулять»), и предмет, в отношении которого оно осуществляется, тоже в единственном экземпляре, — «лес».

СУЩНОСТЬ ЧЕЛОВЕКА

Уже неоднократно, ещё начиная с первой «Красной таблетки», я рассказывал о психологическом понятии «фундаментальная ошибка атрибуции», который был введён в научный обиход в 1977 году выдающимся американским социальным психологом Ли Россом.

Примечательно, на мой взгляд, само название статьи, в которой он впервые этот термин представил: «Интуитивный психолог и его недостатки: искажения в процессе атрибуции»67. То есть мы с вами имеем свойство неосознанно (интуитивно) присваивать (атрибутировать) другим людям черты, которыми они на самом деле не обладают.

Разумеется, это открытие сделано не Россом. До него на этой ниве уже потрудились и Соломон Аш, и Стэнли Милгрэм, и Филип Зимбардо, и многие-многие другие.

Ли Росс лишь обобщил данный психологический механизм — мы не можем взаимодействовать с множеством отдельных признаков и характеристик человека, мы должны всё разнообразие известных нам фактов о нём аппроксимировать до определённой сущности.

И когда мы знаем (а на самом деле — придумываем), какова «сущность» конкретного человека, нам легко с ним взаимодействовать: нам не надо держать в голове тысячу его особенностей, нам не нужно к каждому человеку искать свой подход, у нас есть несколько рубрик— «хороший», «подлый», «милый», «ответственный», «гнилой», и — вуаля! — мы знаем, как нам действовать.

То есть в основе — банальный принцип экономии энергии и времени: создаёшь набор своего рода «психологических моделей людей», свою собственную, так сказать, «классификацию типов», вырабатываешь к каждому типу свой формат реакций, и дальше всё просто — перед тобой не сложный-непонятный внутренний мир, а ясная «сущность».

Такая «определённость» не только экономна, но и вызывает чувство безопасности — если я атрибутировал человеку некую сущность, то мне «всё понятно», и я знаю, как мне с ним себя вести.

Да, вполне возможно, моя аппроксимация достаточно точна, то есть я неплохо схватил множество разных психологических черт и параметров конкретного человека одной «сущностью», а потому могу достаточно точно предсказывать его поведение, эффективно строить с ним отношения и т. д.

Но, что важно помнить, мы в любом случае воспринимаем человека только на том фоне, на котором мы его видим. Одни обстоятельства — это один «фон», другие обстоятельства — другой «фон»: один и тот же человек наедине с собой, в общении с родными, на работе или, не дай бог, в тюрьме — это разные люди, разные «фигуры».

И дело не только в нашем восприятии, но и в том, что сам человек (фигура) в зависимости от обстоятельств (фона) оказывается разным, поскольку фигура определяется фоном.

Итак, «принцип аппроксимации» — эффективный психический механизм, который позволяет нашему мозгу совместить разрозненный набор сигналов в некое единое целое (по сути, это целое создать, придумать), в отношении которого можно реализовывать конкретное действие. Вот о чём идёт речь, когда я говорю о «функциональности» любой вещи для нас.

Таким образом, мы получаем тройственную взаимозависимость принципов нашей «координаты данности»:

«принцип генерации сложности» описывает процесс формирования множества реакций на стимул — в чем большее количество отношений он вступит с существующими уже в мозге интеллектуальными объектами, тем больше вариантов «решения» в нём возникает,

«принцип выявления отношения» описывает процесс соотнесения элементов друг с другом — связано ли это с формированием таких реакций на стимул или с конкуренцией различных вариантов «решения» друг с другом,

«принцип аппроксимации» описывает процесс формирования новых сущностей, позволяющих схватывать многообразие реакций на стимул неким целым, в отношении которого можно будет осуществить функциональное действие (действие, необходимое нам для решения наших изначально, генетически детерминированных задач).

Если попытаться описать работу принципов «координаты данности», то можно, наверное, сказать и так: множество систем мозга становятся фоном для стимула (фигура), порождая новые сущности (аппроксимации, гештальт), которые, оказываясь в отношении друг с другом, формируют сущности следующего и следующего уровней, пока не будет достигнута аппроксимация, достаточная мозгу для формирования одного и единого его поведенческого ответа.

Координата процесса

Каждый момент опыта представляет собой переход от одного мира к другому — от непосредственного прошлого к непосредственному будущему.

Альфред Нортон Уайтхед

Мы переходим к двум оставшимся принципам ВРР — «принципу симультанности» и «принципу тяжести», — которые были отнесены нами к координате процесса.

Напомню, что противопоставление координат «данности» и «процесса» не более чем техническая уловка. На самом деле все пять принципов ВРР, конечно, работают совместно — концептуализируют единый психический процесс.

Цель этой уловки лишь в облегчении понимания и оперирования принципами ВРР. Она помогает нам думать о работе мозга, учитывая все пять измерений (принципов), но разделив их на две группы:

в первой — «координата данности» — мы рассматриваем работу мозга, как если бы эту систему можно было обездвижить, как-то моментально заморозить и подвигать её элементы друг относительно друга, рассмотреть, как это может работать,

во второй — «координата процесса» — мы не можем позволить себе подобной роскоши, потому что, заставив психический процесс замереть, мы автоматически лишаемся его, так скажем, «волновых» свойств, то есть здесь нужен какой-то другой подход.

Очевидно, что в этом подходе камнем преткновения становится время.

С одной стороны, с ним вроде бы всё должно быть понятно — прошлое, настоящее, будущее. Но, с другой стороны…

• Что такое прошлое для нас, если не суета неструктурированных воспоминаний?

• Что такое для нас будущее, если не абстрактные мечтания?

• Что, наконец, такое для нас настоящее, если, пытаясь его схватить, мы тем самым его упускаем?

Время на часах — лишь условность, и даже сломанные часы дважды в сутки показывают правильное время.

Время в физике, как утверждают сами физики, — это лишь иллюзия в нашей собственной голове.

Время же в нашей собственной голове — это множество разрозненных механизмов, где-то связанных с циркадными ритмами, где-то со спонтанной электрической активностью мозга, рисующей характерные линии на ленте электроэнцефалографа, а где-то это те самые, предполагаемые нами, но абсолютно на поверку надуманные «прошлое», «настоящее» и «будущее».

ПРОБЛЕМА «ВРЕМЕНИ»

В своё время, работая над книгой «Складка времени», я достаточно долго и обстоятельно пытался разобраться с тем, что же такое время. Сразу скажу, что ответа на этот вопрос ни у кого нет. Поэтому все мы в меру своих знаний и способностей просто строим какие-то гипотезы на этот счёт.

Каковы же фундаментальные проблемы «времени»?

Первая из них, которая беспокоила в своё время Альберта Эйнштейна и до сих пор беспокоит, например, Роджера Пенроуза, заключается в том, что «физика времени» предельно контринтуитивна и противоречит, соответственно, нашему субъективному переживанию времени.

Например, если мы (по крайней мере большинство из нас) считаем, что существует только момент сейчас, а прошлого уже нет, будущего ещё нет (этот взгляд на время получил название «презентизм»), то физика на все лады утверждает, что прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно (данный подход называется «этернализм»).

В пользу этернализма свидетельствует, например, тот факт, что и законы Ньютона, и знаменитые уравнения Эйнштейна, а также электромагнетические уравнения Максвелла и, так сказать, квантово-механические Шрёдингера абсолютно правомерны вне зависимости от того, направляются ли события, которые они описывают, в будущее или в прошлое.

С вашего позволения, я не буду здесь приводить известные примеры поездов, движущихся со скоростью, близкой к скорости света, стрельбу из суперпистолетов по зеркалам на таких поездах, мячиков, летающих по нескольким траекториям сразу — по отношению к пассажиру поезда и наблюдателю на железнодорожной станции, а также лазерных лучей, пущенных вперёд такого поезда…

Это и так всем хорошо известно — общая теория относительности Эйнштейна допускает, а точнее даже постулирует, что прошлые и будущие события так же реальны, как и настоящий момент.

Как говорил сам Альберт Эйнштейн, «для нас, убежденных физиков, различие между прошлым, настоящим и будущим — не более чем иллюзия, хотя и весьма навязчивая»68.

С другой стороны, как я уже сказал, Эйнштейн мучился тем, что данный «физический факт» противоречит естественному, субъективному переживанию времени.

Вторая проблема, связанная с феноменом времени, — это проблема изменений. Понятно, что время является мерой изменений чего-либо — полураспада частиц, каких-то колебаний или, например, движения того же поезда относительно платформы.

Но, как изящно формулировал ещё Эрнст Мах, «мы не можем измерять изменение вещей посредством времени. Напротив, время — это абстракция, к которой мы приходим через наблюдение за изменением вещей»69.

То есть первичны изменения, которые мы наблюдаем, а время — это лишь то, как мы эти изменения для себя определяем.

Сразу встаёт вопрос, а существует ли в принципе в таком случае «время»? Есть ли у него некая сущность? Не попались ли мы на уловку собственного эссенциализма? Есть ли такая физическая величина, как время?

Впрочем, сюрпризы на этом не заканчиваются, ведь любое изменение локально: тут меняется одно, там другое, где-то ещё — третье, и везде какое-то «своё» время.

То есть это какие-то разные «блоки вселенной» (как говорят в физике), со своей реальностью:

• вот молекула ДНК какой-то клетки стала раскрываться, запуская процесс образования белков,

• вот какие-то гормоны были выброшены железами внутренней секреции в кровь и начали бередить чувствительные к ним рецепторы,

• вот конкретный нейрон собрал с соседей тысячу импульсов, подумал-подумал и дал, так сказать, разряд…

Всё это — разные процессы изменений, к каждому из которых, как можно догадаться, часы не приставишь. При этом вся эта динамика в конечном счёте весьма слаженная, происходит в одном организме, и никто там, как на уроках музыки, с метрономом не стоит.

Можно к подобным причитаниям относиться с иронией, но если было бы возможно отправить вашего брата-близнеца в космический полёт со скоростью света (точнее — близкой к ней), то он, вернувшись из своего путешествия через год, нашёл бы вас постаревшим на 22 года.

И дело не только в количестве лет, которые отсчитываете вы или он, дело в метаболических процессах — у него они замедлятся: его организм и в самом деле постареет только на один год, тогда как вы растеряете к этому моменту уже огромное количество своего жизненного ресурса.

Если же мы нырнём ещё глубже и обратимся к квантовой механике, то обнаружим, например, эффект квантовой запутанности, который предполагает одновременное изменение спинов двух связанных друг с другом фотонов, даже если они находятся на разных концах Вселенной.

Буквально это значит, что у связанных квантовой запутанностью фотонов какое-то своё собственное — одно на двоих — время, которое никак не зависит от координаты времени, используемой учёными в физике.

Третья проблема, о которой также нельзя не упомянуть, — это проблема энтропии — стремления системы к статистическому равновесию.

Как мы знаем благодаря второму закону термодинамики и Людвигу Больцману, энтропия системы имеет свойство нарастать.

То есть если у вас есть нечто как-то упорядоченное, на упорядочивание чего потребовалась какая-то энергия, то это нечто будет неизменно стремиться к снижению упорядоченности: всё, что создано, как мы знаем, имеет свойство приходить в негодность и разрушаться — от атомов до империй.

Таким образом, степень упорядоченности-неупорядоченности является вроде как мерой времени — от порядка, так сказать, к хаосу, разброду и шатанию.

Но проблема, с одной стороны, в том, что второй закон термодинамики, как и другие упомянутые уже физические законы, не отменяет возможности увеличения упорядоченности системы.

С другой стороны, чем больше нарастающие изменения, чем неупорядоченнее и, соответственно, сложнее в описании становится система, тем более она чувствительна к незначительным воздействиям — бабочка машет крыльями в Амазонии, а ураган ударяет по Нью-Йорку.

То есть только в замкнутых и весьма нехитрых по своему устройству системах мы можем наблюдать за линейным изменением системы во времени.

Там же, где система сложна, в дело вступает феномен хаоса — изменения начнут приходить волнами, которые будут подчиняться какой-то своей, малопредсказуемой логике.

Но самое важное, что из хаоса время от времени возникает какой-то порядок. Тот же Больцман, например, считал, что рождению нашей Вселенной предшествовала какая-то случайная флуктуация70.

Почему всё это важно понимать? Дело в методологии.

Если вы считаете, что есть такая штука, как время (а такова наша внутренняя интуиция), вы тут же оказываетесь привязаны к точкам отсчёта, наблюдателям и определённым часам. После чего, как мы уже убедились, — жди неразрешимых парадоксов.

С другой стороны, если вы игнорируете изменения, то вам оказывается недоступна динамика системы, а она очевидно имеет место быть — неважно, что-то в ней меняется, вы меняетесь, в ваших взаимоотношениях что-то меняется, — изменения происходят, и потерять их в своих методологических расчётах было бы крайне опрометчиво.

Так что же нам со всем этим делать? Ответ на этот вопрос мы получим, посмотрев, как наш с вами мозг справляется с проблемой «времени», а делает он это несколькими разными способами.

Первый способ «создать время» у мозга следующий — аппроксимация до движения.

Звучит, наверное, странно — зачем аппроксимировать до движения, если движение и так есть?

Так-то оно так, но вот наш с вами мозг движение в собственном его виде воспринять не может. Представьте себе сетчатку глаза, на которой находятся клетки, реагирующие на фотоны света: экстерорецепторы (палочки и колбочки), фоторецепторы ганглиозного слоя клетчатки, клетки Гессе и т. д.

Когда фотон попадает в палочку или колбочку, то её мембрана гиперполяризуется, и импульс, что называется, пошёл. Там ещё много деталей и всякой биохимии с биофизикой, но важно понять следующее — пока данная клетка гиперпо-ляризована, она оказывается нечувствительна к следующему фотону.

Чтобы воспринять его, ей нужно вернуться в исходное состояние, а на это требуется время. То есть даже если мы что-то в этот момент рецептору и сообщаем, ему это абсолютно безразлично — он находится во вневременной прострации. Можно сказать, что время внутренних изменений в мозге не позволяет ему определять время внешних изменений.

То есть, по сути, мы видим (и в более широком смысле, учитывая другие рецепторные системы, воспринимаем) лишь отдельные кадры, по сути — фотографии, запечатлевшие отдельный момент. По отдельной же фотографии нельзя сказать, находится объект в движении или нет.

Впрочем, поскольку эти кадры, как и на киноленте, идут с большой частотой, мы и аппроксимируем их до ощущения движения.

Второй способ «создания времени» связан с рекурретностью нейронных сетей, создающих своего рода «фон» для выявления на нём «фигуры».

Как мы с вами знаем, нейронные сети — это определённые последовательности связей нервных клеток (отсюда и рекурретность), при этом каждая нейронная клетка связана со множеством других клеток и включена, таким образом, в разные нейронные сети.

По сути, в мозге действует что-то вроде perpetuum mobile— возбуждение одной последовательности нервных клеток рождает зачастую совершенно случайное возбуждение других последовательностей нервных клеток, те, в свою очередь, активизируют следующую и т. д.

Конечно, этот perpetuum mobile только выглядит таковым, потому что тонус коры обеспечивается клетками ретикулярной формации, а их активность, в свою очередь, зависит от объёма поступающей извне информации.

Плюс, конечно, тут много биохимии, которая питает процессы возбуждения и торможения. Наконец, есть и специализированные рекурсивные нейронные сети, находящиеся в состоянии постоянной активности, поддерживая тонус той или иной функции — допустим, рекурсивные сети мозжечка, отвечающие за общий мышечный тонус.

Внешним проявлением работы нашего perpetuum mobile является хорошо всем известная электроэнцефалография (ЭЭГ). Благодаря этой методике мы можем снимать с кожного слоя головы суммарную электрическую активность мозга.

Хотя метод этот не назовёшь очень точным, вы, глядя на электроэнцефалограмму, можете сказать, в каком состоянии находится человек:

• спит он (дельта-ритм — волны высокой амплитуды и низкой частоты),

• спокойно бодрствует (альфа-ритм — тут частота волн уже в два-три раза выше),

• напряжён и внимателен (бета-ритм — ещё больше частота и ещё меньше амплитуда)

• или находится в состоянии генерализованного эпилептического припадка.

Если всё это предельно упростить, то можно сказать и так: мозг является своего рода осциллятором, который производит повторяющиеся колебания. Нейроны синхронизируются изначально локально, но их, скажем так, суммарная активность приводит к возникновению тех самых макроколебаний, которые мы видим на ЭЭГ.

Как бы там ни было, эта активность мозга — самостоятельная и динамическая, происходящая как бы сама из себя (со всеми понятными оговорками), — является «фоном», на котором разворачивается всякая новая активность («фигура»), обусловленная дополнительными вводными.

То есть, грубо говоря, мы не встречаемся с событиями внешнего мира (да, зачастую и своего внутреннего) в их времени. Нет, они разворачиваются внутри нашего собственного мозгового времени — где-то толкают его (например, стрессовое событие), где-то, напротив, замедляют (допустим, с помощью гипнотизирующей музыки).

В любом случае события внешнего мира, оказавшиеся для нас значимыми, нарушают порядок этой внутренней динамики мозга, а их собственная динамика определяется, таким образом, мерой этого нарушения.

Третий способ «создания времени» мозгом — это, как нетрудно, наверное, догадаться, уже знакомая нам генерация сложности.

Начну с небольшого личного воспоминания. Достаточно долго я был пациентом Клиники нервных болезней Военно-медицинской академии, где проходил лечение от своего полирадикулоневрита, а поэтому у меня была уникальная, по сути, возможность в неформальной обстановке понаблюдать за тем, как выглядят неврологические расстройства, сопровождающиеся психическими нарушениями.

В частности, один из пациентов, с которым я сначала лежал в реанимации, а затем и в отделении, стал жертвой достаточно редкого поражения головного мозга — специфического инсульта, лишившего его, так скажем, чувства реальности.

Внешне это выглядело так, словно бы человек находится в некоторой растерянности, но и только. С ним можно было говорить, да и сам он был достаточно словоохотлив, комментируя всё, что привлекало его внимание.

При этом существовал он в какой-то своей реальности. Пытался, например, помочиться в мою постель, приняв, видимо, капельницу, стоящую рядом с её изголовьем, за туалетный сливной бачок.

Когда его жену на несколько минут пустили в реанимацию, он с ней приветливо пообщался, она покормила его йогуртом. В общем, всё, как мне казалось, прошло прекрасно. Но когда она вышла, он тут же спросил у меня, что это была за женщина.

Временами его захлёстывали странные фантазии. Например, он вдруг начинал считать себя капитаном судна, какого-то фрегата, терпящего бедствие, а меня в этот момент принимал то ли за юнгу, то ли за матроса (справедливости ради, я учился как раз на военно-морском факультете).

Покинув реанимацию и чуть оправившись, он регулярно «выгуливал» в больничном коридоре свою собаку Лайму. Заглядывал в какую-нибудь палату, звал её и шёл дальше, будучи, кажется, в полной уверенности, что Лайма за ним и в самом деле последовала.

Как мне помнится, в какой-то момент он начал даже понимать, что находится в больнице (на это точно ушло какое-то время). Но данный факт его практически не беспокоил. Как я думаю, по той причине, что мысль о нём задерживалась в его сознании совсем ненадолго.

Почему же я об этом вспомнил в данном контексте?

Дело в том, что если бы вы не знали предыстории этого пациента, если бы никто не рассказал вам о странностях его поведения, то вы, скорее всего, даже не догадались бы, что с ним что-то не так.

Как я уже сказал, он вполне чётко отвечал на обращённые к нему вопросы, действовал целенаправленно. И он, можно даже сказать, сохранил воспоминания, но, правда, лишь как знания о реальности, а не как часть своего собственного опыта.

Проблема была в том, что его мозг потерял способность сортировать, так сказать, события — на те, что происходили прежде, и на те, которые, возможно, произойдут в будущем. А это, как выясняется, очень важная психическая функция.

ВРЕМЯ В ГОЛОВЕ

Когда мы говорим или думаем о «времени», i мы пользуемся своего рода интеллектуальным конструктом — то есть у нас есть некое осмысленное представление о прошлом и будущем.

Впрочем, думаю, что вы, как и я, обладаете ещё и специфическим «чувством времени». А ещё мы знаем, что представление о времени возникает у нас постепенно, в детстве и достаточно долго тренируется.

Так, ещё один из основателей детской психологии Жан Пиаже ставил эксперименты, в которых показывал, что дети в возрасте пяти-шести лет с ошибками решают нехитрые вроде бы задачи, связанные со временем71.

Только к 11–12 годам дети, следящие в одном из таких экспериментов за движением игрушечных поездов, уже почти не путают пройденное расстояние с временем в пути.

Так-то они ориентируются именно на путь — если один поезд прошёл большое расстояние, нежели другой, то ребёнку кажется, что он и дольше был в пути, даже если это не так.

Концепт «времени» — это социокультурное приобретение. И мы знаем, что этот «временной» интеллектуальный конструкт садится, так сказать, на теменные доли мозга, используя для своей развёртки пространственный домен, который эволюционно, конечно, более древний.

То есть можно сказать, что мы начинаем понимать время, когда научаемся его опространствовать. О чём, кстати говоря, свидетельствует наш язык — мы же пользуемся именно пространственными метафорами времени: «короткий фильм», «длинные каникулы», «около пяти часов», «забегая вперёд», «так далеко я не смотрю», «на это потребуется много времени», «оглядываясь назад» или даже «в глубину времён».

То, что это выученные вещи, доказывают и данные антропологических исследований. Так, например, индейцы племени аймара из Южной Америки используют одно и то же слово для «глаза» и «прошлого», а также «спины» и «будущего».

Эта же логика сохраняется у представителей этого племени и в жестах: сообщая о прошедших событиях, они показывают вперёд — мол, это то, что они видели своими глазами, это уже было, а говоря о будущем, они показывают назад — мол, с этим пока непонятно, что будет.

Впрочем, ряд исследований показывают, что животные способны предсказывать будущие события. И речь не просто об условных рефлексах, которые, по выражению Ивана Петровича Павлова, «есть временная связь».

Исследования, проведённые на разных видах животных, включая птиц, показывают, что они способны, по сути, «предсказывать» последствия своего выбора. То есть «понимают», что если они поступят так-то, то будет то-то, а если этак — то что-то другое, и ориентируются на больший выигрыш.

Ну и понятно, приматы — они и вовсе способны демонстрировать сложное социальное поведение во времени: например, шимпанзе прощаются с сородичами, если знают, что им предстоит расставание, или способны уловить смысл «денег», запасаются ими, когда есть такая возможность, и используют тогда, когда экспериментаторы предоставляют им соответствующий шанс.

Всё это говорит, на мой взгляд, о том, что наши рассуждения о прошлом и будущем на самом деле лежат на более, так сказать, серьёзном нейрофизиологическом фундаменте «ощущения времени», которое в каком-то смысле предшествует нашему пониманию «времени»………

• Так, например, упомянутые теменные доли, кроме пространственной функции, выполняют и функцию учёта количества любых объектов (вне зависимости от домена), потому-то времени в нашем ощущении может быть «много», или «мало», или «совсем чуть-чуть».

• Правое полушарие в целом, а его теменная доля в особенности, настроено реагировать на новизну, на любые изменения в привычном «фоне» (мы ещё будем говорить об этом отдельно). Так что очевидно, что время как измеритель изменений тут тоже живёт.

• Ряд исследований показывают, что так называемые клетки места в гиппокампе (по крайней мере у крыс), связаны с «ощущением времени» — они активизируются с определённой временной периодичностью при выполнении каких-то действий.

• Наконец, отдельный вопрос, связанный со временем, — это планирование будущего, а в частности — способность сдерживать удовлетворение потребности сейчас для получения большего выигрыша в будущем.

Тут вам и «зефировый тест» Уолтера Мишела, и, конечно, знаменитые «лобные больные» Александра Романовича Лурии — и в том и в другом случае состояние префронтальной коры определяет способность человека представлять себя в будущем. Не просто гипотетическое будущее, а именно то, что с ним в нём будет происходить.

То есть «время» у нас в голове разное: «сверху» концепт «времени», а «под» ним большой нейрофизиологический базис разных составляющих, позволяющих нам эту психологическую иллюзию создавать.

Поскольку я тогда — в реанимации и в отделении — сам был пациентом, доступа к историям болезней других больных у меня, конечно, не было, и я не знаю, что именно случилось с тем бедолагой, который запомнился мне своими «прогулками с собакой» по отделению. Но могу предположить, что в результате инсульта у него пострадала как раз правая теменная доля.

Интересное исследование на эту тему сделала группа когнитивных психологов из Токийского и Сиднейского университетов, а также Исследовательского центра нейронаук в Леоне под руководством профессора Масами Исихары.

Они изучали пациентов с поражением правой теменной доли в результате инсульта и, кроме прочих проблем, обнаружили, что те испытывают трудности с расположением информации о прошлом и будущем на ментальной линии времени72.

То есть возникает тот самый эффект, о котором я и говорил: пациент не может понять, к чему относится то или иное событие — к прошлому, то есть к тому, что произошло в его жизни, или к будущему — то есть к тому, что ему кажется, мерещится, воображается.

Погибает небольшая часть мозга, отвечающая за определение места события «до» или «после» настоящего момента, и перед нами обнажается действительное положение дел: мы представляем собой ворох нейронных сетей, которые не лежат на какой-то действительной «оси времени», а просто упорядочиваются во времени отдельной областью коры.

Таким образом, функция «времени», если посмотреть на это дело с обратной точки, по сути, является способом наведения порядка в хаосе той самой генерируемой различными нейронными сетями сложности.

Но хаос этот очевидно внутри системы присутствует и, более того, правит балом, о чём свидетельствуют не только упомянутые конфабуляции неврологических больных, но, как вы, наверное, и сами знаете, сновидения совершенно здоровых людей.

Вот, собственно, об этом и говорит «принцип симультанности» в концептуальной модели ВРР: все процессы в мозге идут одновременно — на всех уровнях организации от клеточного, локального (кортикальные колонки, специализированные области мозга), до уровня базовых нейронных сетей.

Слово «симультанность» образовано от латинского simul, что значит «одновременно». Обычно его используют применительно к искусству сценографии, когда на театральной сцене располагаются несколько декораций, в каждой из которых одновременно разворачивается действие.

Считается, что этот приём активно использовался в средневековом театре и был воспринят в изобразительном искусстве — на средневековых фресках, рельефах и гобеленах в рамках одного изображения можно увидеть события, происходящие одновременно в разных местах.

Это художественный ход пережил второе рождение в начале XX века и активно использовался в театральных постановках, в частности, Всеволодом Мейерхольдом.

Проявился он и в живописи — теоретиком так называемого симультанного контраста стал знаменитый швейцарский художник Иоханесс Иттен, описавший оптический эффект, когда при восприятии одного цвета зритель одновременно сам дополняет его ещё каким-то другим73.

Когда же мы говорим о «принципе симультанности» в рамках ВРР, то речь идёт о своеобразной вложенности различных нейронных структур друг в друга:

• нейрон может выходить в определённую кортикальную колонку, а та, в свою очередь, в какую-то функциональную область коры, а та — в какую-то ассоциативную зону,

• и этот же нейрон может быть включён в какую-то другую локальную нейронную сеть, которая, в свою очередь, входит в какую-то более общую нейронную сеть, а та — в ещё большую.

Таким образом, нейрон может запустить сразу несколько процессов, как бы участвуя параллельно за разными шахматными досками в сеансе одновременной игры. При этом его «соперники» по игре и сами участвуют в каких-то, уже своих, турнирах, также с большим количеством участников.

Поскольку мы с вами рассуждаем в пространственно-временных координатах, нам, конечно, сложно себе представить, как это происходит.

Но поэтому мы с вами и обсуждали проблему «времени» — события представляются нам последовательными лишь потому, что мы искусственно выделяем одно из них и пытаемся реконструировать его во «времени».

Но когда мы смотрим на соответствующие реконструкции, сделанные отдельно и последовательно, мы и сталкиваемся с парадоксами, которые не в силах разрешить…

В частности, я говорю сейчас о тех эффектах, которые в рамках концептуальной модели ВРР, определяются через «принцип тяжести».

Его можно объяснить, с большими упрощениями, конечно, через нейрофизиологический принцип доминанты, сформулированный Алексеем Алексеевичем Ухтомским.

Под «доминантой» Ухтомский понимал устойчивый очаг повышенной возбудимости нервных центров, при котором привходящие возбуждения усиливают этот очаг, а исходящие от него, напротив, затормаживаются74.

То есть суть «доминанты» примерно в следующем:

• в мозге одновременно существует множество разных очагов возбуждения, но лишь один из них может стать «победителем» в этой игре, то есть разрешиться каким-то внешним действием или каким-то внутренним результатом,

• по мере того как один из очагов набирает силу, он как бы захватывает возбуждения других нервных центров и подавляет их работу, а те, в свою очередь, действуют так же, и в конечном итоге какой-то из них побеждает в этом перетягивании каната.

«Принцип тяжести» нельзя приравнять к понятию «доминанты», поскольку она используется для описания лишь, грубо говоря, макропроцессов мозга, тогда как принципы, составляющие концептуальную модель ВРР, работают на всех уровнях организации мозга.

Кроме того, мне кажется здесь удачной аналогия с физической «тяжестью», а точнее — с понятием гравитации: чем «тяжелее» физический объект, тем большей гравитацией он обладает.

Так же и с центрами возбуждения в головном мозге — чем активнее очаг, тем большее количество нейронных сетей будет вовлечено в его работу (что можно видеть наглядно в случае эпилептического припадка, когда возбуждение, возникшее в какой-то конкретной области коры, может приводить к генерализованному эпилептическому возбуждению).

Поскольку большинство нейронов коры головного мозга связаны с тысячами других нейронов, то у разных нейронных сетей неизбежно должны появляться конкуренты, которые в каком-то смысле и каждый конкретный нейрон должны перетягивать, так сказать, в себя.

Понятно, что вся эта система существует не в замкнутой среде:

• с одной стороны, физиологические изменения в организме влияют на активность нейронов в головном мозге, запуская те или иные «потребности»,

• с другой стороны, любые действия человека получают обратные связи от внешней среды.

То есть система мозга, с одной стороны, постоянно подпитывается раздражителями, а с другой — сама меняется под влиянием этих раздражителей, которые, можно сказать, меняют расстановку сил в мозге, играя на стороне тех или иных нервных центров.

В любом случае вполне оправданно говорить, что те или иные центры мозга плюс ещё вложенные, как мы уже обсуждали, друг в друга могут обретать специфическую «тяжесть» (степень возбуждения), конкурируя за единое для всех них окно выхода — реализацию предполагаемых ими действий.

Очевидно, таким образом, что этот «гравитационный» эффект работает как на уровне одного нейрона, так и на уровне всего мозга в целом. И если в случае нейрона это потенциал действия, то в случае мозга — та самая «доминанта» Алексея Алексеевича Ухтомского.

«Принцип симультанности» и «принцип тяжести», таким образом, во-первых, работают, по сути, совместно, во-вторых, как мы можем видеть, описывают динамический аспект работы мозга — его «координату процесса».

Реконструкция реальности

Недостаточно, чтобы мысль стремилась к воплощению в действительность, сама действительность должна стремиться к мысли.

Карл Маркс

Методология мышления предполагает, что познаваемая нами реальность существует за границами нашего с вами рецепторного аппарата, а поэтому она нам недоступна. Всё, что мы имеем, — это лишь некий слепок с неё, некие представления о ней.

Причём этот слепок определяется нашим воспринимающим аппаратом, судя по всему, даже в большей степени, чем самой реальностью. Достаточно сравнить скудный арсенал наших рецепторов с богатством тех представлений о реальности, которые создаёт наш мозг. И тут легко понять, насколько реальность, с которой мы, как нам кажется, имеем дело, нами выдумана.

С другой стороны, наши представления о мире — это модель мира, созданная нами под наши же нужды. И в целом этого должно быть вполне достаточно — люди во все времена моделировали мир под свои цели и задачи, а глубже — этим же всегда занималась и эволюция.

Но есть несколько проблем.

• Например, каждый из индивидов пользуется своей моделью реальности и одновременно находится в иллюзии, что у всех у нас общая модель реальности — «одна на всех».

Разумеется, это не так — нет ни одной головы, ни одной информационной системы, в которой была бы представлена вся модель реальности, составленная из всех прочих[28].

Остаётся поэтому только догадываться, насколько ущербной является индивидуальная модель реальности даже у самого умного и эрудированного из людей — а она лучшее, на что способен человеческий мозг.

• Другая проблема заключается в том, что мы не можем соотнести модели реальности двух разных людей друг с другом.

Любая такая модель выражается нами в языковой форме, а поэтому мы легко впадаем в иллюзию, что другие люди корректно понимают наши представления о реальности, а мы, в свою очередь, хорошо понимаем их видение реальности.

Однако значения, которые стоят за знаками языка, укоренены в наших индивидуальных представлениях о реальности и могут быть поняты только внутри них, тогда как наши модели реальности, как мы уже выяснили, не транспарентны друг другу.

• Ещё одна проблема заключается в том, что у нас нет «проверочного задания», с помощью которого мы могли бы протестировать свою модель реальности на предмет возможных ошибок.

Поскольку у каждой модели реальности есть, так сказать, свой владелец (пусть даже он сам возник и оформился в процессе его врастания в сложную социальную матрицу культуры), всё в ней будет казаться ему логичным или по крайней мере объяснимым, понятным.

Поэтому такими «ошибками» в методологии мышления считаются ситуации, при которых у нас есть намерение добиться каких-то изменений в реальности, но, несмотря на наличие у нас достаточных, казалось бы, знаний по данному вопросу, мы никак не можем достичь желаемого.

Методологические проблемы противопоставленности реальности её моделям, конечно, не ограничиваются этими тремя. Но уже их, на мой взгляд, вполне достаточно, чтобы понять необходимость разработки и применения технологий мышления, способных минимизировать наши риски.

В конце концов, эффективность наших действий в реальности может быть обусловлена лишь качеством наших моделей реальности, а поэтому реконструкция (или, иначе говоря, моделирование) реальности является для нас приоритетной задачей.

ФАКТЫ О ФАКТАХ

Поскольку мы изучаем технологию создания «факт-карт» и в рамках Академии смысла на курсе «Чертоги разума», и в рамках онлайн-курса «Факт-карты», мне часто приходится слышать этот вопрос — «а что такое вообще факт?»

Однако определить понятие «факта» не так-то просто, поскольку всё, что вы можете сказать о чём-то, будет фактом, которому вы или доверяете (тогда он вам кажется «достоверным»), или не доверяете (тогда он кажется вам «недостоверным»).

Но если спросить у меня, как в моей модели реальности появилось понятие «факта», то ответ будет прост: первый пункт «Логико-философского трактата» Людвига Витгенштейна.

Эта книга представляет собой семь последовательных тезисов, каждый из которых подробно объясняется Витгенштейном в серии утверждений, или, как их ещё называют, афоризмов.

Первый пункт «Трактата» выглядит так:

«1. Мир есть всё то, что имеет место.

1.1. Мир есть совокупность фактов, а не вещей.

1.1.1. Мир определён фактами и тем, что это всё факты.

1.1.2. Потому что совокупность всех фактов определяет как всё то, что имеет место, так и всё то, что не имеет места.

1.1.3. Факты в логическом пространстве суть мир.

1.2. Мир распадается на факты.

1.2.1. Любой факт может иметь место или не иметь места, а всё остальное останется тем же самым»75.

С непривычки этот текст, наверное, кажется достаточно сложным, но я попробую объяснить его максимально просто и, надеюсь, верно.

Поскольку «Трактат» Витгенштейна, в отличие от моего, называется «логико-философским», он посвящён модели логического мира. Один из его афоризмов утверждает, что «границы мира» определяются «границами языка», то есть речь идёт о том, как создать корректное представление о мире представлений..

Поэтому Витгенштейн практически сразу противопоставляет представление о реальности самой реальности и выносит последнюю за скобки: «Мир есть совокупность фактов, а не вещей», — говорит он.

«Вещи» здесь — это реальность, которая нам недоступна, но о которой мы имеем представления — «факты», которые могут складываться в «пропозиции», быть «образами» и т. д.

Но всё уже модели, из которых мы потом строим более и более сложные модели, всё дальше и дальше уходя в абстракцию от «вещей» (от реальности).

Реальность схватывается нами как определённое положение вещей («ситуация»), но в нашей модели реальности мы имеем лишь «факт» — некое значение, обозначение, представление о том, какое положение вещей было нами усмотрено в реальности.

Таким образом, «реконструкция реальности» есть наша попытка через «факты в логическом пространстве» определить то, каким могло быть положение вещей, приведшее к возникновению таких «фактов».

Сами же «факты», как пишет Людвиг Витгенштейн, могут «иметь место или не иметь места, а всё остальное останется тем же самым». И это «всё остальное» — реальность, которая не зависит от того, как мы её воспринимаем, называем или моделируем.

Конечно, нас интересует именно реальность — то есть положение вещей, как всё происходит на самом деле. Однако мы создаём лишь модели этой реальности, а факты, соответственно, конструктивные элементы этой модели, отображающие с той или иной достоверностью то самое фактическое положение вещей, о котором мы можем только догадываться.

Используя методологические принципы концептуальной модели ВРР, мы можем попробовать воспроизвести в рамках мышления процесс моделирования реальности, осуществляемый мозгом — самой сложной из известных нам интеллектуальных машин.

• «Принцип генерации сложности» позволит нам увеличить количество фактов,

• «принцип выявления отношений» позволит нас схватить различные положения вещей,

• «принцип аппроксимации» позволит увидеть жизнеспособные варианты,

• «принцип симультанности» позволит нам объединить разные уровни системы,

• «принцип тяжести» позволит нам увидеть направление развития системы.

Разумеется, «логическое пространство» фактов, о котором говорит Людвиг Витгенштейн — это сложное абстрактное образование, как и его «Мир».

В действительности же существует (или может быть создано) множество «логических пространств» в зависимости от конкретного содержательного континуума.

Возьмём для примера человека. Его можно рассмотреть в разных содержательных континуумах: в биологическом (как представителя биологического вида), в медицинском (как положение на оси «здоровье/болезнь»), в физическом (как физическое тело — при проверке, например, системы безопасности в автомобиле), в психологическом (как набор психологических характеристик), в нейропсихологическом (с точки зрения работы мозга), в когнитивном (с точки зрения IQ, креативности, характеристик памяти и т. д.), в гендерном и социальном (как представителя пола или члена определённой социальной группы), в экономическом (место в экономике), в культурном (эстетическое чувство, традиции, общая эрудиция), в политическом и юридическом (гражданство, идеология, партийность).

Список можно продолжать, и, я думаю, понятно, что создать единое «логическое пространство» такого «человека» не представляется возможным.

Самое проблематичное, конечно — это переход от одной области (содержательного континуума) этого «логического пространства» к другой, в которой меняется сам принцип сборки соответствующего аспекта реальности.

Как пример: одно дело, когда мы рассматриваем человека как «тело», и другое дело — как «личность». Пересечения возможны — например, решение человека о донорстве органов в случае его внезапной смерти.

Но такие пересечения будут регулироваться одним из содержательных континуумов: в одном мы будем думать о моральных качествах человека, в другом — о юридических аспектах дела, в третьем — о медицинских показаниях.

Так или иначе, но для любого содержательного континуума можно разработать свои правила «реконструкции реальности», учитывая все принципы ВРР.

И мы, надо признать, уже начали ими пользоваться:

• с одной стороны, генерируем сложность (множество содержательных континуумов),

• с другой стороны — выявляем отношения (взаимосвязи континуумов друг с другом),

• с третьей — совершая аппроксимацию (до определённого представления о «вещи» в реальности, которую мы называем «человек»).

Каждая научная дисциплина формирует свои способы и схемы развёртки карт реальности содержательного континуума, являющегося предметом изучения данной науки, свой терминологический и теоретический аппарат76.

Так, например, специально для этих целей я создавал концептуальный аппарат системной поведенческой психотерапии. Используя его, любой психотерапевт может системно развернуть, так сказать, своего пациента по всем его векторам — поведение тела, поведение перцепции, апперцептивное поведение, речевое поведение и социальное поведение.

Разумеется, всегда важен правильный выбор изначальной концептуальной модели, кроме того, соответствие этой модели масштабу задачи. Одно дело, например, лечить психическое расстройство пограничного уровня с помощью психотерапии, и другое — понять, например, как тебе действовать в той или иной ситуации.

Для этого я бы, конечно, системную поведенческую психотерапию не рекомендовал. Для анализа жизненной ситуации вполне можно воспользоваться другой, хорошо схватывающей данный аспект реальности теоретической моделью — «теорией отношений» Владимира Николаевича Мясищева.

ТЕОРИЯ «ОТНОШЕНИЙ»

Владимиру Николаевичу Мясищеву, ученику Владимира Николаевича Бехтерева и Александра Фёдоровича Лазурского, довелось заниматься созданием «теории личности» в очень, прямо скажем, непростые времена.

В 30-е годы прошлого века в России утверждался «марксизм» в его предельно примитивной редакции, а также «павловское учение» — в насколько это возможно извращённом виде.

Психоанализ был заклеймён и запрещён, та же участь постигла и «педологию» Льва Семёновича Выготского. Многие выдающиеся учёные, занимавшиеся изучением психики человека, были репрессированы или просто лишены возможности нормально работать.

Для марксизма человек был продуктом классовых отношений, а его сознание, согласно Карлу Марксу, Фридриху Энгельсу и Владимиру Ильичу Ленину, представляло собой «объективное отражение действительности».

В общем, места для действительной психологической науки оставалось крайне мало, поэтому концепция Мясищева чем-то напоминает то ли шифровку, то ли розеттский камень…

Впрочем, даже этой «шифровки» оказалось достаточно, чтобы создать на основе работ Владимира Николаевича одну из самых серьёзных мировых психотерапевтических школ и уж точно лучшую в России — школу личностно-реконструктивной патогенетической психотерапии, которую долгие годы возглавлял Борис Дмитриевич Карвасарский.

Было это всё уже значительно позже, а начало было положено в тех самых 30-х, когда и Владимиру Михайловичу приходилось публично костерить некоторых коллег, включая Выготского как «реакционный элемент». В общем, те ещё были времена.

Но если говорить о подходе Мясищева, то он определял личность как систему отношений человека к окружающей его действительности. Согласитесь, звучит весьма пространно, но зато безопасно — с точки зрения советской идеологии.

Давайте же посмотрим на то, что Владимир Михайлович говорил о понятии «отношения»:.

«Когда мы говорим об отношениях предметов или понятий, мы всегда можем заменить слово "отношение" словами "связь", "зависимость", "соотношение", например, говоря об отношении части к целому, числителя к знаменателю, процессов возбуждения и торможения.

И только тогда, когда мы говорим об отношениях человека, это приобретает ещё новый смысл: отношение субъекта к объекту, в котором субъект, иначе человек, сознателен, избирателен, активен и инициативен»77.

Если воспользоваться нашей терминологией, то можно сказать:

• есть реальность, которую мы как-то себе представляем,

• есть наше отношение к этой реальности,

• однако на деле это не отношение к реальности, а отношение к собственным представлениям о реальности (что является, как вы понимаете, весьма существенным уточнением).

Согласно Владимиру Николаевичу, наши отношения, составляющие, напомню, саму систему нашей личности, характеризуются эмоциональным, поведенческим и когнитивным компонентами.

Но самое главное — Мясищев разделил отношения на базовые группы, создав тем самым их классификацию. Внешне она выглядит достаточно простой, но я бы, честно говоря, не советовал думать, что это просто. В этой простоте таится удивительное изящество!

1. Отношение к себе.

2. Отношение к другим:

а) к конкретным людям,

б) к социальным группам,

в) к живым существам.

3. Отношение к объектам (предметам, так сказать, материальной культуры).

4. Отношение к событиям:

а) собственной жизни,

б) других людей,

в) общества в целом.

И в самом деле, подумайте об этой классификации применительно к самим себе. Сколько «фактов» вы увидите в ней?

Представим, что вам нужно решить какой-то практический вопрос — допустим, разобраться в том, что происходит в ваших отношениях с каким-то человеком (вашей второй половиной, начальником, научным руководителем и т. д.).

Обычно в таких случаях рекомендуют составить список «за» и «против»: мол, «плюсы» у этого человека такие-то, а «минусы» — такие-то.

Но что происходит в случае составления такого списка? Вы формулируете в нём свои представления о ситуации. То есть, по сути, описываете её в рамках уже существующих у вас моделей, а не реконструируете её, чтобы обнаружить в ней нечто новое, что поможет вам иначе повернуть дело.

В чём же принципиальная разница «описания» и «реконструкции»?

В «описании» вы отождествлены со своими представлениями, со своей моделью реальности, а поэтому сами, по сути, являетесь её следствием.

При реконструкции вы отстраняетесь от своей модели — формируете отношение к своему описанию, то есть выходите за пределы создающего тупик нарратива.

Неудивительно, что подобные списки или, например, саморефлексивные записи, как правило, не дают положительных результатов.

Если реальность не меняется так, как мы хотим, дело не в ней, не в реальности, а в том, что наша модель не подходит для осуществления соответствующих изменений в реальности.

Поэтому наша задача в том, чтобы пересобрать свою модель соответствующего аспекта реальности (содержательного континуума), реконструировать эту реальность осмысленно и целенаправленно.

Давайте пройдёмся по избранной нами классификации «отношений» с использованием принципов ВРР. Напомню, что мы, для примера, рассматриваем и решаем проблему с конкретным человеком — со своей второй половиной, или начальником, или научным руководителем.

Шаг первый (начинаем с себя)

1. Отношение к себе:

• определяем себя в соответствующей социальной роли (муж/жена, подчинённый, ученик) — «аппроксимация»,

• формируем набор на стикерах характеристик себя в данной роли (как определяется муж/ жена, подчинённый, ученик) — «генерация сложности»,

• записываем своё отношение к себе по данным характеристикам (какой из вас муж/жена, подчинённый, ученик) — «выявление отношения».

2.1. Отношение к другому (в данном случае у нас конкретный человек — ваша жена/муж, ваш начальник, ваш ученик):

• записываем на отдельных стикерах всё, что вы знаете об этом человеке (если обнаруживаются «белые пятна», то также их выносим на стикеры — не знаю про него то-то) — «генерация сложности»,

• выстраиваем на стикерах хронологию ваших отношений с этим человеком (что происходило, как на этом фоне менялось ваше отношение к нему и почему) — «выявление отношения»,

• формулируем ваши ожидания от этого человека (с учётом ваших знаний и истории ваших отношений, что вы можете ждать от этого человека и что вы от него ждёте) — «аппроксимация».

2.2. Отношение к другим людям, вовлечённым в ситуацию (дети, родители, «бывшие», коллеги, знакомые и т. д.):

• записываем на отдельные стикеры людей, которые имеют отношение к вам или к этому человеку, — «генерация сложности»,

• фиксируем на стикерах их отношение к вам, к этому человеку и к вашим с ним отношениям — «выявление отношения»,

• отмечаем на стикерах, как это сказывается на вас, на нём, на ваших отношениях, — «аппроксимация».

3.1. Отношение к объектам (предметам материальной культуры):

• записываем на отдельных стикерах, какие «объекты» вас связывают (общая собственность, материальный достаток или кредиты, проекты по работе, научные исследования) — «генерация сложности»,

• фиксируем ваше отношение к этим «объектам» — «выявление отношения»,

• классифицируем приоритетность значимости (ценности) «объектов» для вас — «аппроксимация».

3.2. Отношение к событиям и явлениям (нечто, что происходит или может происходить в ваших отношениях с человеком):

• записываем на отдельных стикерах явления, которые определяют или могут определять ваши отношения с человеком («институт брака», «семейные ссоры», «развод», «брачный договор», «совместная опека», «установленные сроки повышения по службе», «увольнение по собственному желанию», «производственные совещания», «защита диссертации», «участие в международных конференциях» и т. д.), здесь же могут оказаться и конкретные события, которые вас связывают с данным человеком или сказываются на ваших отношениях (совместный бизнес, беременность, встречи с детьми от прошлого брака, изначальные договорённости о сотрудничестве, случившееся повышение по службе, долгая история сотрудничества и т. д.), — «генерация сложности»,

• определяем приоритетность событий с точки зрения влияния на ваше восприятие ситуации, на ваше отношение к ней, оцениваем их как положительные для вас или отрицательные — «выявление отношения»,

• группируем верхнюю часть, определяем общий событийный фон, настроение, атмосферу происходящего — «аппроксимация».

Шаг второй (реконструируем другого) — «принцип симультанности»

1. Его отношение к себе:

• формируем на стикерах характеристики человека в данной роли (как определяется жена/муж, начальник, учитель) — «генерация сложности»,

• отмечаем то, как данный человек думает (можно спросить, можно понять из наличного поведения), какими характеристикам и в какой степени он в данной роли должен соответствовать (какой из него по его собственным представлениям жена/муж, начальник, учитель), — «выявление отношения»,

• определяем и фиксируем, как он оценивает себя в соответствующей роли (жена/муж, начальник, учитель), — «аппроксимация».

2.1. Его отношение к вам (как к мужу/жене, подчинённому, ученику):

• записываем на отдельных стикерах всё, что этот человек знает о вас, и всё, что не знает, но это имеет отношение к делу, — «генерация сложности»,

• выстраиваем на стикерах хронологию того, как менялось его отношение к вам и с какими событиями эти изменения были связаны (что происходило, как на этом фоне менялось его отношение к вам и почему), — «выявление отношения»;

• формулируем ожидания, которые у него есть к вам (какие-то из них, возможно, были им вам сформулированы, о каких-то можно узнать от других людей, о чём-то можно спросить его самого, о чём-то — догадаться), — «аппроксимация».

2.2. Отношение к другим людям, вовлечённым в ситуацию (дети, родители, коллеги, знакомые и т. д.):

• смотрим на стикеры людей, которые имеют отношение к вам или к этому человеку, добавляем тех, кого, возможно, учитывает он сам, — «генерация сложности»,

• уточняем на уже готовых стикерах отношение этих людей к вам, к этому человеку и к вашим с ним отношениям — «выявление отношения»,

• выделяем те стикеры, на которых указаны люди, чьё мнение для вашего визави по тем или иным причинам важно, — «аппроксимация».

3.1. Отношение к объектам (предметам материальной культуры):

• повторно анализируем стикеры с «объектами», которые вас связывают, — «генерация сложности»,

• фиксируем его отношение к этим «объектам» — «выявление отношения»,

• классифицируем приоритетность значимости (ценности) «объектов» для него — «аппроксимация».

3.2. Отношение к событиям (события, действия, которые вас связывают с данным человеком):

• ещё раз смотрим на стикеры событий и явлений, которые значимы для ваших отношений с данным человеком, дополняем их событиями из его жизни, которые могут влиять на ваши отношения, — «генерация сложности»;

• определяем отношение данного человека к событиям или явлениям, которые вы уже определили, — «выявление отношения»,

• группируем верхнюю часть, определяем общий событийный фон, настроение, атмосферу происходящего глазами данного человека — «аппроксимация».

Шаг третий (реконструируем ситуацию) — «принцип тяжести»

1. Совмещаем стикеры первых пунктов двух первых шагов и смотрим, как изменяется наше отношение к самим себе в данной роли (мужа/жены, подчинённого, ученика).

2.1. Стикеры данного пункта первых двух шагов приведут вас к изменению отношения к данному человеку (жене/мужу, начальнику, научному руководителю).

2.2. Стикеры данного пункта первых двух шагов покажут вам реальную социальную ситуацию и тех людей, с которыми имеет смысл реконструировать и отстроить взаимодействие.

3.1. Стикеры данного пункта покажут влияние материальных «объектов» на ваши отношения, и вы увидите, как правильно в данной ситуации поступить.

3.2. Стикеры данного пункта покажут вам дальнейшие шаги для благополучного разрешения проблемы.

Что ж, мы рассмотрели общую схему реализации технологии «реконструкции», и я надеюсь, что вы запасётесь стикерами, чтобы потренироваться в её использовании.

Напомню ключевые шаги:

во-первых, необходимо определить аспект реальности (содержательного континуума), который вы собираетесь реконструировать,

во-вторых, подобрать эффективную систему (схему) развёртки для того содержательного континуума, который вы будете реконструировать,

в-третьих, последовательно применить принципы: сначала «генерации сложности», «выявления отношения» и «аппроксимации», а затем — «симультанности» и «тяжести».

«Реконструкция реальности» — это инструмент мышления, который можно использовать и в том случае, если у вас нет какой-то конкретной проблемы (с какой-то проблемой мы обращаемся к технологии «факт-карт»).

«Реконструкция» хороша, если вы ищете новые возможности в какой-то области, для лучшего понимания той или иной ситуации, технологизации производственного процесса, развития отношений и т. д.

Список литературы

Глава 1

Нейрофизиология даймона

1 Matthew A. Killingsworth, Daniel Т. Gilbert. A Wandering Mind Is an Unhappy Mind // Science, 2010. 330:932.

2 Marcus E. Raichle. The Brain’s Default Mode Network // Annual Review of Neuroscience, 2015. 38:433–447.

3 Scolari M., Seidl-Rathkopf K., Kastne S. Functions of the human frontoparietal attention network: Evidence from neuroimaging // Current Opinion in Behavioral Sciences. Vol. 1. 2015. P. 32–39.

4 Vinod Menon, Lucina Q. Uddin. Saliency, switching, attention and control: a network model of insula function // Brain Structure and Function. Vol. 214. 2010. P. 655–667.

5 Nekovarova T, Fajnerova L, Horacek J., Spaniel E Bridging disparate symptoms of schizophrenia: a triple network dysfunction theory // Frontiers Behavioral Neuroscience. 2014. P 1-10.

6 Ashley C. Chen, Desmond J. Oathes, Catie Chang, Travis Bradley, Zheng-Wei Zhou, Leanne M. Williams, Gary H. Glover, Karl Deisseroth, Amit Etkin Causal interactions between fronto-parietal central executive and default-mode networks in humans // Neuroscience, 2013.110(49): 19944-19949.

7 Roger E. Beaty, Mathias Benedek, Robin W Wilkins, Emanuel Jauk, Andreas Fink, Paul J. Silvia, Donald A. Hodges, Karl Koschutnig and Aljoscha C. Neubauer Creativity and the default network: A functional connectivity analysis of the creative brain at rest // Neuropsychologia, 2014. 64: 92–98.

8 Пуанкаре А. О науке ⁄ Под ред. Л.С. Понтрягина. М.: Наука, 1989.

9 Monte S. Buchsbaum, Erin A. Hazlett, Joseph Wu, William E. Bunney. Positron Emission Tomography with Deoxyglucose-F18 Imaging of Sleep // Neuropsychopharmacology. Vol. 25. 2001. P S50-S56.

10 Franz Brentano. Stanford Encyclopedia of Philosophy. 2002.

11 Gloria Mark, Shamsi Iqbal, Mary Czerwinski, Paul Johns. Focused, Aroused, but so Distractible: A Temporal Perspective on Multitasking and Communications // Technologies in the Workplace, CSCW 2015. March 14–18. 2015. Vancouver, BC, Canada.

12 Albert Einstein. Investigations on the theory of the brownian movement // Dover Publications. 1905.

13 Donald T. Campbell. Blind variation and selective retentions in creative thought as in other knowledge processes // Psychological Review, 1960. 67(6). P. 380–400.

14 Simonton D.K. Creative problem solving as sequential BVSR: Exploration (total ignorance) versus elimination (informed guess) // Thinking Skills and Creativity. 2013. 8: 1-10.

15 Jung R.E., Mead B.S., Carrasco J., and Flores R.A. The structure of creative cognition in the human brain // Frontiers Human Neuroscience. 2013.

16 Пуанкаре А. О науке ⁄ Под ред. Л.С. Понтрягина.

Глава 2

Дух из машины

17 Renee Baillargeon. Infants’ reasoning about hidden objects: evidence for event-general and event-specific expectations // Dev Sci. 2004. 7(4): 391–414.

18 Vladimir G. Red’ko, Danil V Prokhorov, Mikhail S. Burtsev. Theory of Functional Systems, Adaptive Critics and Neural Networks // Proceedings of International Joint Conference on Neural Networks. Budapest, 2004. P. 1787–1792.

19 James L. McClelland, David E. Rumelhart. An interactive activation model of context effects in letter perception: I. An account of basic findings // Psychological Review. 1981. 88(5): 375–407.

20 Thomas Bayes, Richard Price. An Essay towards Solving a Problem in the Doctrine of Chances. By the Late Rev. Mr. Bayes, F. R. S. Communicated by Mr. Price, in a Letter to John Canton, A. M. E R. S // Philosophical Transactions of the Royal Society of London. 1763. 53: 370–418.

21 Лейбниц Г.В. Соч.: в 4 т. T. 1. М.: Мысль, 1982. С. 415.

22 David J. Chalmers. Facing up to the problem of consciousness // Journal of Consciousness Studies. 1995. 2(3): 200–219.

David J. Chalmers. The Conscious Mind: In Search of a Fundamental Theory, 1996.

23 Грациано M. Наука сознания. Современная теория субъективного опыта. М.: Альпина нон-фикшн, 2021. С. 37.

Глава 3

Роботы, сделанные из роботов

24 Oliver G. Selfridge. Pandemonium: A Paradigm for Learning. 1959.

25 Докинз P. Эгоистичный ген. M.: ACT: CORPUS, 2013.512 c.

26 Eric R. Kandel. The Molecular Biology of Memory Storage: A Dialog between Genes and Synapses // Nobel Lecture. Stockholm, 2000.

27 D.H. Hubei, T.N. Wiesel. Receptive fields of single neurones in the cat’s striate cortex // The Journal of Physiology. 1959. 148(3): 574–591.

28 Dario Dematties, Silvio Rizzi, George K. Thiruvathukal, Alejandro Wainselboim, B. Silvano Zanutto Phonetic acquisition in cortical dynamics, a computational approach // Pios One. June 7. 2019.

29 Деннет Д. Насосы интуиции и другие инструменты мышления. М.: ACT, CORPUS, 2019. С. 326.

30 Ghislaine Dehaene-Lambertz, Stanislas Dehaene. Speed and cerebral correlates of syllable discrimination in infants // Nature. Vol. 370. 1994. P. 292–295.

31 Michael D. Fox Mapping Symptoms to Brain Networks with the Human Connectome //New England Journal of Medicine, 2018. 379(23). P. 2237–2245.

32 Martijn P. van den Heuvel, Rene S. Kahn, Joaquin Goni, and Olaf Sporns High-cost, high-capacity backbone for global brain communication // PNAS. 2012.10; 109(28). P. 11372-11377.

33 Martijn P van den Heuvel, Olaf Sporns. Rich-club organization of the human connectome. Affiliations expand // J Neurosci. 2011. 2; 31(44). P. 15775-15786.

34 Fair D.A., Cohen A.L., Power J.D., Dosenbach N.U.F., Church J.A., et al. (2009) Functional Brain Networks Develop from a “Local to Distributed” Organization. PLOS Computational Biology 5(5): el000381.

35 Loftus E.F. Creating False Memories // Scientific American. 1997. 277(3) P. 70–75.

Глава 4

Снизу вверх и обратно

36 P.D. Mac Lean. The Triune Brain in Evolution: Role in Paleocerebral Functions // Springer. 1990.

37 James. W. Papez. A proposed mechanism of emotion // Archives of Neurology and Psychiatry. 1937. Vol. 38. No. 4. P. 725–743.

38Jee Hyun Kim, Rick Richardson.The Effect of Temporary Amygdala Inactivation on Extinction and Reextinction of Fear in the Developing Rat: Unlearning as a Potential Mechanism for Extinction Early in Development / / The Journal of Neuroscience, 2008. 28(6). P. 1282–1290.

39 Joanne Powell, Penelope A. Lewis, Neil Roberts, Marta Garcia-Finana, R. I. M. Dunbar. Orbital prefrontal cortex volume predicts social network size: an imaging study of individual differences in humans // Proceedings of the Royal Society В: Biological Sciences. 2012. 279(1736). P. 2157–2162.

40 Kaplan, J., Gimbel, S. & Harris, S. Neural correlates of maintaining one’s political beliefs in the face of counterevidence. Sci Rep 6. 39589 (2016).

41 University of Southern California. Hard-wired: The brain’s circuitry for political belief. ScienceDaily. 23 December. 2016.

42 Пьер Бурдьё. Структуры, Habitus, Практики. Современная социальная теория: Бурдьё, Гидденс, Хабермас. Новосибирск, 1995 ⁄⁄ Электронная публикация: Центр гуманитарных технологий. 26.12.2009.

43 Alexander G. Huth, Wendy A. de Heer, Thomas L. Griffiths, Frederic E. Theunissen, Jack L. Gallant. Natural speech reveals the semantic maps that tile human cerebral cortex // Nature. 2016.

44 Esther A. Nimchinsky, Emmanuel Gilissen, John M. Allman, Daniel P Perl, Joseph M. Erwin II, and Patrick R. Hof. A neuronal morphologic type unique to humans and great apes // Proceeding of the National Academy of Sciences of the United States of America. 1999. 96(9). P 5268–5273.

45 Crick Francis C., Koch Christof What is the function of the claustrum? // Phil. Trans. R. Soc. B. 2005. 360. P. 1271–1279.

46 Reardon S. A giant neuron found wrapped around entire mouse brain // Nature. 2017. 543(7643). P 14–15.

47 Paul Greengard. The Neurobiology of Dopamine Signaling // Nobel Lecture. Stockholm, 2000.

48 Alison Abbott. Levodopa: the story so far // Nature. 2010. 466. P S6-S7.

49 K.A. Montagu. Catechol Compounds in Rat Tissues and in Brains of Different Animals // Nature. 1957. 180. P 244–245.

50 Carlsson A. Speculations on the control of mental and motor functions by dopamine-modulated cortico-stri-ato-thalamo-cortical feedback loops // Mount Sinai Journal of Medicine. 1988. 55. P. 6–10.

51 Luigi Zecca, Christian Pifl, Stanley Fahn, David Sulzer & Ruggero G. Fariello. Oleh Hornykiewicz, a giant in the understanding and treatment of Parkinson disease / / npj Parkinson’s Disease. 2021. Vol. 7. Article number: 1.

52 Birkmayer W, Hornykiewicz O. Der L-3,4-Dioxyphenyl-alanin (=DOPA)-Effekt bei Parkinson-Akinese // Wiener Klinische Wochenschrift. 1961. 73(45). P. 787–788.

53 Лурия A.P. Язык и сознание. M.: Издательство Московского университета, 1979.

54 Кольцова М.М. Ребенок учится говорить. М.: Сов. Россия, 1973.

55 Меерсон Я.А. О развитии взаимодействия сигнальных систем у детей [Текст]: Автореф. дис. на соискание ученой степени кандидата медицинских наук ⁄ Акад, наук СССР. Ин-т высш, нервной деятельности. М.: [б. и.], 1960. 18 с. 22 см.

56 Mischel, W, Ebbesen, Е. В., Raskoff Zeiss, A. Cognitive and attentional mechanisms in delay of gratification // Journal of Personality and Social Psychology. 1972. 21(2). P 204–218.

57 Casey В J., Somerville L.H., Gotlib L, Ayduk O., Franklin N., Askren M.K., Jonides J., Berman M. G., Wilson N.L., Teslovich T, Glover G., Zayas V, Mischel W, & Shoda Y. (2011). Behavioral and neural correlates of delay of gratification 40 years later. Proceedings of the National Academy of Sciences, USA.

Глава 5

Методология мозга и мышления

58 Сильный искусственный интеллект: на подступах к сверхразуму ⁄ Колл, авторов. М.: Интеллектуальная литература, 2021.

59 Iliff JJ, Wang М, Liao Y, Plogg BA, Peng W, Gunder-sen GA, Benveniste H, Vates GE, Deane R, Goldman SA, Nagelhus EA, Nedergaard M. A paravascular pathway facilitates CSF flow through the brain parenchyma and the clearance of interstitial solutes, including amyloid beta // Science Translational Medicine. 2012. 4:147ralll.

60 Bohr N. The Quantum Postulate and the Recent Development of Atomic Theory // Nature. 1928. 121. P. 580–590.

61 Heisenberg W. Uber den anschaulichen Inhalt der quantentheoretischen Kinematik und Mechanik // Zeitschrift fur Physik. 1927. Vol. 43. P. 172–198.

62 Выготский Л.С. Собр. соч.: в 6 т. T. 3. Проблемы развития психики ⁄ Под ред. А.М. Матюшкина. М.: Педагогика, 1983. 218 с.

63 Кант И. Критика чистого разума ⁄ Пер. с нем. и предисл. Н. Лосского. СПб.: тип. М.М. Стасюлевича, 1907.

64 Britannica, The Editors of Encyclopaedia. «Eidetic reduction» // Encyclopedia Britannica. 12 Jun. 2017. https: / / www.britannica.com / topic / eidetic-reduction. Accessed 15 October 2021.

65 Ухтомский A.A. Учение о доминанте. M.: Юрайт, 2017. С. 273.

66 Матурана У., Варела Ф. Древо познания: биологические корни человеческого понимания ⁄ Пер. с англ. Ю. А. Данилова. М.: Прогресс-Традиция, 2001.

67 Ross Lee. The Intuitive Psychologist And His Shortcomings: Distortions in the Attribution Process // Advances in Experimental Social Psychology. 1977. Vol. 10. P. 173–220.

68 Albert Einstein – Michele Besso Correspondance 1903–1955. Paris: Hermann, 1972. P 537–538.

69 Max Э. Механика. Историко-критический очерк ее развития. СПб., 1909. С. 50.

70 Boltzmann Ludwig. On Certain Questions of the Theory of Gases // Nature. 1895. Vol. 51. P. 413–415.

71 McLeod S. (2009). Simply psychology: Jean Piaget. Accessed on October 2, 2015.

72 Ishihara M., Keller P.E., Rossetti Y, Prinz W. Horizontal spatial representations of time: Evidence for the STEARC effect // Cortex. 2008. 44(4). P. 454–461.

73 Itten Johannes. Kunst der Farbe (Studienausgabe). Ravensburger, 1990.

74 Ухтомский A.A. Учение о доминанте. M.: Юрайт, 2017.310 с.

75 Витгенштейн Л. Логико-философский трактат ⁄ Пер. И.С. Добронравова и Д.Г. Лахути. СПб.: ОЛМА Медиа Групп, 2007. С. 8.

76 Курпатов А.В., Аверьянов Г.Г. Психотерапия. Системный поведенческий подход. СПб.: Издательский дом «Нева», 2021. 576 с.

77 Мясищев В.Н. Личность и неврозы. Л.: Изд-во Ленингр. ун-та, 1960. С. 133.

Книга вторая

— А, проснулся… Собрал наконец кворум нейронов?

Иэн Бэнкс

«Машина мышления» задумывалась как рассказ о самопроизводстве нашей с вами психической деятельности.

Нам кажется, что это мы в себе думаем, что это мы что-то чувствуем, что это мы, наконец, принимаем решения. Но, как выясняется, наш психический процесс идёт в мозге сам собой, без всякого нашего «личностного» в нём участия.

Это мы, наше «Я», наше представление о собственной «личности» — продукт этого процесса, причём эволюционно, судя по всему, достаточно поздний. Но, точно не осознающий себя в качестве младшего брата или даже скорее дитяти своего подлинного родителя — мозга.

В первой части книги мы посмотрели на то, как мозг создаёт нашу психическую деятельность на разных уровнях его организации — клеточном, сетевом, а также на уровне корковоподкорковых отношений.

Мы также изучили пять принципов, составляющих концептуальную модель Brain principles programming (ВРР). Посмотрели, как можно доработать технологию «факт-карт», используя эти принципы, и обсудили метод «реконструкции реальности».

А ещё мы начали говорить о зеркалах мозга, о том, как можно реконструировать работу мозга, если представить его как три пары «изображений», создаваемых в его ключевых областях— «нижнем» и «верхнем» мозге, «переднем» и «заднем», «левом» и «правом».

Корково-подкорковые отношения являются, понятное дело, основной нашей психической деятельности: подкорковые структуры создают напряжение потребностей, которые реализуются через их отношения с корой головного мозга.

Но при этом сама кора также образует две пары зеркал, о которых мы и поговорим в этой части книги. Все вместе три эти пары зеркал мозга создают три оси — ось желания, ось времени и ось фактов, — сущность которых я надеюсь вам здесь представить.

Ну и уже используя эти знания, мы с вами поговорим о таком инструменте мышления, как «распаковка смысла». В конце концов, мы с вами — то самое «Я» и наша «личность» — живём уже не в физическом мире, а в мире интеллектуальной функции, то есть — в пространстве смыслов.

Впрочем, жить в пространстве смыслов и понимать эти смыслы — вовсе не одно и то же.

Интеллектуальная технология «распаковки смысла», я надеюсь, поможет нам перейти как раз от этого «в пространстве» к подлинному пониманию сообщений, которыми мы обмениваемся друг с другом и которые, кроме того, составляют наше с вами собственное внутреннее пространство мышления.

Ну что ж, поехали!

Глава шестая

Спереди назад и обратно

Чтобы от памяти была польза, необходимо извлекать из неё то, что в ней записано.

Эрик Кандель

То, что у нас с вами круглая форма головы, а не квадратная, например, и даже не прямоугольная, — результат, как бы теперь сказали, производственного дизайна эволюции.

Создатели автомобилей не покладая рук трудятся над тем, чтобы, с одной стороны, впихнуть в машину все необходимые детали, а с другой стороны, чтобы она имела хорошую аэродинамическую форму.

Вот и с нашей головой происходило примерно то же самое: в ней должны были уместиться все необходимые для жизни и выживания структуры, но ведь и особенности родовых путей никто не отменял, а они вряд ли бы пережили квадратноголовых отпрысков.

В результате мозг претерпевал весьма специфическую трансформацию в своём, как говорят специалисты, филогенезе — то есть эволюционном развитии.

Требование добиться куполообразной формы привело к появлению «верхнего» и «нижнего» зеркал. Причём мы получили не только «крышку» (кору), спрятавшую под собой «ножку» (подкорку), но и распределение этой самой крышки — новой коры — по внутреннему своду черепа.

Посмотрите, как происходило это своеобразное нарастание новой коры на эволюционно более древние структуры (рис. 1).

Рис. 1. Процесс филогенетического развития мозга с постепенным покрытием передним мозгом прочих мозговых структур.

Обсудим, что мы видим на этой схеме:

1) передний (или его ещё называют «конечный») мозг, сначала до смешного маленький, постепенно превращается в кору больших полушарий;

2) промежуточный мозг состоит из двух больших областей:

• таламической области, включающей в себя таламус с прилегающими отделами (отбор и интеграция сенсорной информации для последующей передачи её в передний мозг), а также

• гипоталамо-гипофизарной системы (центры регуляции внутренней среды организма — его гомеостаза);

3) средний мозг также имеет сложное строение, выполняя следующие функции:

• отвечает за получение и первичную обработку сенсорной информации (прежде всего зрительной и слуховой), а также

• определяет соответствующие двигательные программы, включая жевание, например, и глотание (у человека ему предстоит превратиться в бугры четверохолмия, входящие в лимбическую нервную систему);

4) мозжечок — орган, содержащий больше нейронов, чем весь остальной мозг, но с относительно простым устройством, отвечающий за реализацию двигательных автоматизмов и общую координацию движений;

5) продолговатый мозг — превращающийся вместе со средним мозгом в так называемый ствол мозга, где располагаются центры регуляции дыхания, кровообращения и других жизненно важных функций.

Только передний мозг относится к «верхнему» зеркалу и развивается вместе со способностью к более-менее интеллектуальной деятельности дольше других, а всё остальное добро — будущие подкорковые структуры — постепенно прячется под ним, выполняя функцию «нижнего» зеркала.

Посмотрим теперь, как процесс роста и развития головного мозга происходит в онтогенезе — то есть с момента нашего зачатия, точнее, с пятой недели и дальше (рис. 2).

Рис. 2. Онтогенетическое развитие мозга человека, его структурные элементы: 1) конечный мозг и кора больших полушарий; 2) промежуточный мозг (таламус и гипоталамо-гипофизарная система); 3) средний мозг (ножки мозга и бугры четверохолмия); 4) мозжечок; 5) продолговатый мозг (остальные отделы ствола мозга).

Итак, мы видим, что как в филогенезе, так и в онтогенезе мозг человека проходит все стадии формирования коры больших полушарий, которая естественным образом распределяется по пространству черепа, формируя, по сути, новое измерение — переднюю (лобную) и заднюю (теменно-затылочную) части.

Об особенностях работы этих областей мы уже так или иначе говорили, но давайте приглядимся к этому распределению функций чуть внимательнее.

Перед нами, как, я надеюсь, мне удастся сейчас показать, ещё два зеркала — «переднее» и «заднее», которые, как и два первых («нижнее» и «верхнее»), формируют две противостоящие друг другу и смотрящиеся друг в друга картины реальности.

Лоботомия

Есть такие люди, к которым просто хочется подойти и поинтересоваться, сложно ли без мозгов жить.

Фаина Раневская

Нечасто Нобелевскую премию по физиологии и медицине вручают человеку под псевдонимом, да ещё и отставному министру иностранных дел…

Впрочем, одиозной премия за 1949 год стала совсем по другой причине.

Настоящее имя нашего героя — Эгаша Мониша, представителя знатного португальского рода — Антонио Каэтану де Абреу Фрейри. Но так уж сложилось, что в университете Антонио проникся либеральными идеями и стал писать антимонархические памфлеты.

Публиковать подобные тексты под аристократической фамилией было и опасно, и странно. Поэтому Антонио взял себе псевдоним, а поскольку через несколько лет политика увлекла молодого человека целиком и полностью — он с ним и остался.

Мониш стал парламентарием и провёл в этой роли целых четырнадцать лет. Именно он в 1917 году поставил подпись под Версальским договором от имени Португалии, а ещё через год стал министром иностранных дел страны.

Несмотря на то что системно медицинской деятельностью Мониш в эти годы не занимался, из-под его пера иногда выходили научные работы по медицине — например, «Патофизиология секса» или «Военная неврология».

Но в 1922 году политическая ситуация в Португалии серьёзно поменялась — к власти пришли консерваторы, и Мониш был вынужден вернуться в медицину.

Преуспел он и здесь, став создателем метода рентгеноконтрастной ангиографии, позволявшей исследовать состояние сосудов мозга. Однако же Нобелевскую премию Монишу вручили за другое.

В 1935 году он побывал на научной конференции в Лондоне, где услышал доклад профессора Джона Фултона из Йельского университета.

Фултон рассказывал, как удалил подопытным обезьянам лобные доли, а это, на удивление, не привело к смерти животных. Да, они лишились некоторых когнитивных навыков, но зато, например, стали значительно спокойнее.

А что у нас за пациенты, которых нужно постоянно успокаивать?

Правильно, это буйные психические больные. Если же они ещё и безнадёжные, то есть шансов вернуть их к нормальной жизни нет, то и смысла беречь их мозги тоже нет никакого.

За год Эгаш Мониш провёл два десятка хирургических операций, во время которых он разрушал белое вещество лобных долей пациентов, страдавших тяжёлыми психическими расстройствами.

Операция получила название «лейкотомия», то есть рассечение белого вещества (рис. 3).

Большая часть пациентов Мониша и в самом деле перестали буйствовать. Но, конечно, ни он, ни кто-либо другой не могли оценить отдалённые последствия столь масштабного членовредительства.

Рис. 3. Схема лейкотомии — введение специального скальпеля через надглазничную область в белое вещество мозга.

КОММЕРЦИАЛИЗАЦИЯ МЕТОДА

Лейкотомия, как и её разновидности, например лоботомия, которую примерно в это же время стали практиковать на пациентах с тяжёлыми генерализованными эпилептическими припадками, сейчас запрещена.

Как мы теперь знаем, это очень травматичные, инвалидизирующие операции.

Впрочем, нам-то легко рассуждать, учитывая наличие нейролептиков и противоэпилептических препаратов. А тогда их не было, поэтому, возможно, в каких-то случаях хирургия и была необходима.

Так или иначе, Мониш получил Нобелевскую премию за это «открытие», и по иронии судьбы этот, как мы бы сейчас сказали, инфоповод стал идеальной рекламой данного «новаторского» и «прогрессивного» метода лечения.

Предприимчивый американский доктор Уолтер Фримен, узнав о методе, придумал, как поставить дело на коммерческий поток.

Он создал Lobotomobile — фургончик, в котором колесил по Соединённым Штатам, оперируя пациентов где надо и где не надо, пробивая им тонкую глазную кость специальным устройством, похожим на нож для колки льда, и разрушая таким образом лобные доли.

Один только Фримен провёл более трёх с половиной тысяч таких операций. А в целом в США этим варварским методом травмировали мозг десяткам тысяч человек.

В СССР, кстати, тоже с этой методикой поэкспериментировали, но, к счастью, быстро сочли метод «буржуазным» и запретили.

Вопрос в том, как вообще можно было допустить подобное безобразие.

Ну а с другой-то стороны — что тут такого? Мозг у нас не иннервируется, так что метод почти безболезненный, а полномасштабного вскрытия черепной коробки не требуется.

В результате пациент уже через пять минут после операции выглядит прекрасно, почти как новенький. Да и вряд ли родственники отдавали на такую процедуру совсем уж нормального человека.

То есть пациенты и до операции-то были не в своём уме, так сказать, а что там стало с ними после неё, и не поймёшь — то ли болезнь прогрессирует, то ли доктор с лейкотомом набедокурил…

В отечественной науке пациентов, которые по той или иной причине лишились лобных долей, традиционно называют «лобными больными».

Это состояние в своё время самым обстоятельным образом исследовал и описал основатель научной нейропсихологии — Александр Романович Лурия1.

Нет, он не занимался лоботомией, но, конечно, много повидал таких пациентов, когда в годы Великой Отечественной войны руководил эвакуационным научно-исследовательским центром в посёлке Кисегач Челябинской области, в котором проходили реабилитацию раненые, получившие тяжёлые черепно-мозговые травмы.

Пациенты с серьёзным поражением лобных долей демонстрируют весьма специфическую симптоматику:

• имевшиеся у них знания сохраняются, но вот выполнение умственных действий с их использованием крайне затруднено,

• деятельность пациентов лишается целенаправленности вплоть до неспособности что-то сделать даже при наличии чёткой инструкции,

• пациенты не могут просчитать последствия своих действий, будущее для них словно бы не существует,

• мотивы их поведения становятся спонтанными, социально неприемлемыми, а часто и просто деструктивными.

Но что если, например, пуля прошла сквозь лобные доли и удалилась из черепа восвояси?

Что если человек получил открытую черепномозговую травму, часть лобных долей были выдавлены осколками черепа из раны, но тяжёлого воспаления удалось избежать, а рана потом благополучно затянулась?

Как выяснил Александр Романович, такие поражения «обычно не вызывают грубых нарушений высших корковых функций». И там же добавляет: «Огромное большинство описанных в литературе "бессимптомных" поражений лобных долей мозга относится именно к таким случаям».

«Бессимптомных поражений лобных долей»? В самом деле?!

Кажется невозможным, но факт: поражение лобных долей не обязательно приводит к драматическим последствиям в будущем.

Но как это вяжется с тем, что мы знаем о мозге, о том, насколько мы зависимы от его состояния?

В конце концов, наши когнитивные функции выглядят настолько уязвимыми: выпил чуть-чуть — за руль не садись, не повторил про себя имя нового знакомого десять раз — и всё, вылетело, не вспомнишь, номер телефонный диктуют — и то пять раз переспросишь, чтобы в цифрах не запутаться.

А тут, по сути, кусок мозга в утиль отправляется — и хоть бы хны!

Ну, про «хны» я, конечно, преувеличиваю, но факт остаётся фактом — подобные повреждения не приводят к утрате памяти, например.

Получается, что наши лобные доли не хранят информацию, а лишь как-то её обрабатывают под задачу.

Если же этих расчётных областей становится чуть меньше — это, как выясняется, может оказаться и не так уж заметно с точки зрения состояния пациента и его поведения.

Итак, наш мозг, если смотреть на него спереди назад или сзади наперёд, представляет собой следующую систему:

• в задней части которой хранятся наши знания и представления — это «заднее» зеркало (чертоги, так сказать, нашей памяти);

• а в передней части эта же информация лишь каким-то специфическим образом дублируется из задней части, преобразуясь таким образом под задачу, — «переднее» зеркало (рис. 4).

Рис. 4. Жёлтым цветом отмечено пространство лобных долей мозга — «переднее» зеркало, белым — задние отделы мозга, «заднее» зеркало.

Работает, как мы видим, тот же принцип: привходящая информация, которую мы используем в расчётах, идентична в обоих «зеркалах», а решение принимается во взаимодействии этих двух проекций.

Как это происходит в реальной жизни мозга? Для того чтобы ответить на этот вопрос, необходимо разобраться в том, чем вообще является наша память.

Загадка памяти

Хоть бы в сумасшедший дом поступить, что ли, чтобы перевернулся как-нибудь весь мозг в голове и расположился по-новому…

Фёдор Достоевский

С нейрофизиологической точки зрения память — это, конечно, очень странная и даже абстрактная штука.

В конце концов, что такое любая связь нейрона с нейроном, если не память? Но как в таком случае понять, какие нейронные связи считать памятью, а какие — нет?

Всё дело в том, что «память» — это слово из нашего с вами бытового языка, а не строгий научный термин.

Мы им пользуемся в обычной жизни и даже, как нам кажется, понимаем, о чём говорим: «А ты помнишь, где лежат ножницы?», «Почему ты всё время всё забываешь?», «О, это надо будет запомнить!»

Рыть подкоп под грандиозный миф о памяти начали в том самом Йельском университете, где, как вы помните по лондонскому докладу Джона Фултона 1935 года, любили поизучать лобные доли приматов.

Что там только с их лобными долями ни делали — их и удаляли, и рассекали, и замораживали. В результате стало понятно, что лобные доли не хранят воспоминания, они с ними как-то работают, как-то их преобразуют.

Так и появился термин «рабочая память» (в отечественной литературе её называют «оперативной»). Его автором стала выдающийся американский нейробиолог, кстати, дочь эмигрантов из Российской империи, профессор того самого Йельского университета — Патрисия Голдман-Ракич.

«Рабочая память», если воспользоваться определением Нельсона Кована, — это «набор умственных процессов по удержанию лимитированного объёма информации во временно доступном состоянии для обеспечения когнитивной деятельности»2.

Лучше, на мой взгляд, и не скажешь. Но можно ещё воспользоваться метафорой: рабочая память — это что-то вроде облачного хранилища, в которое временно, под конкретную задачу загружается информация, необходимая для принятия конкретного решения.

Очевидно, впрочем, что рабочая память откуда-то черпает информацию, которой она оперирует.

То есть в нас есть какое-то архивное хранилище, которое по традиции называется «долговременной памятью», хотя этот термин и нельзя назвать удачным:

• во-первых, потому что он возник как противопоставление «кратковременной памяти», что, в общем-то, является очень поверхностной и формальной дефиницией;

• а во-вторых, потому что он вводит нас в заблуждение в отношении того, как вообще на самом деле работает механизм памяти.

Накопленные нами знания, образы, представления и так далее — весь наш, так сказать, жизненный багаж хранится отнюдь не так, как мы себе это представляем.

Большинству из нас кажется, что у нас есть некий склад воспоминаний, которые мы извлекаем по мере надобности — «вспоминаем».

Но это лишь иллюзия. Если бы наш мозг и в самом деле работал по принципу такого склада, куда всё записалось как на киноплёнку, то нам бы на 70 лет жизни никакого мозга не хватило. Только на 3–5 лет, и то с трудом.

Нет, механика тут несколько другая. Мозг запоминает лишь какие-то основные моменты ситуации (информации) и обучает отдельную, вновь возникшую клетку гиппокампа (а там они в самом деле постоянно рождаются) быть пусковой кнопкой данного конкретного воспоминания.

Когда вам нужно что-то вспомнить, вы залезаете в свой гиппокамп, пользуясь им как поисковой строкой, и обнаруживаете там ту самую клетку, которая ответственна за знание о том, что вы вроде бы что-то такое должны помнить.

Эта клетка гиппокампа буквально в логике интернет-поисковика обращается к задним отделам вашего мозга — серверам, где хранятся данные.

Там же формируется набор своего рода гиперссылок, содержащих (в себе) информацию, связанную с отдельными фрагментами того воспоминания, которое вы пытаетесь поднять сейчас на поверхность своего сознания.

Эти гиперссылки — фрагменты самых разных воспоминаний.

Наш мозг не считает нужным запоминать каждый случай вашего общения, например, с родителями, супругами или детьми. Какой в этом практический смысл? Да никакого! Ведь там, по сути, куча повторов — вариаций одних и тех же элементов.

Нет, мозг запоминает только существенные, особенные, отличные от типичных моменты вашей жизни — те, что по какой-то причине вас эмоционально затронули.

В результате в заднем мозге формируется своего рода база данных, состоящая из отдельных пазлов ваших воспоминаний — наших любимых уже элементов конструктора Neuro-LEGO.

При этом, поскольку для запоминания такого единичного пазла требуется, чтобы он отличался новизной и эмоциональной окраской, эта база данных получается весьма тенденциозно подобранной: что вас эмоционально не трогает, то вы и не особо запоминаете.

Все вы, я полагаю, представляете себе, как выглядит банкнота в тысячу рублей…

Но если я попрошу вас её нарисовать или хотя бы схематично изобразить имеющиеся на банкноте элементы, вы испытаете сильное затруднение.

А то, что получится в результате вашего наивного творчества «по памяти», будет выглядеть как минимум забавно.

Хотя, если вы не специалист кассового обслуживания — зачем вам знать, что там на этой банкноте конкретно и в каком месте расположено?

Помнить это нет никакого смысла — вы помните некий обобщённый образ, и вам этого достаточно.

Так что где-то наши воспоминания — это и вовсе иллюзия воспоминаний, а где-то — если и не иллюзия, то почти что фантазии на тему.

Прибавьте к этому субъективность нашего восприятия событий, и вы вообще получите нечто невообразимое!

Поскольку каждого из нас эмоционально трогают разные вещи, два участника одной и той же ссоры, например, или одного и того же романтического свидания вспоминают их совершенно по-разному.

При желании из деталей нашего Neuro-LEGO можно собрать любую историю, о чём свидетельствуют наши сновидения или, например, «откровения» лиц, подвергнутых гипнозу и всяческим новомодным «регрессиям».

История, которую мы, как нам кажется, «помним», на самом деле собирается из фрагментов самых разных воспоминаний — схожих, похожих, обобщённых, отдалённо напоминающих то, о чём вы как бы помните.

Проще говоря, своё прошлое мы не помним, а всякий раз воспроизводим заново.

И часто оно у нас меняется в зависимости от актуальной ситуации, нашего возраста, внутреннего состояния и даже от «вербальной рамки», что наглядно показали Элизабет Лофтус и её коллеги в многочисленных и, право слово, блистательных экспериментах3.

Нам, конечно, трудно в это поверить, но наши воспоминания являются, по сути, ложными — то есть придуманными по случаю, исходя из тех данных, до которых в данный момент дотянулся «поисковик» нашего гиппокампа.

Это опять-таки контринтуитивно. Но уверен, что у вас не останется никаких сомнений в том, что дело действительно обстоит именно таким образом, если вы хотя бы раз вдумчиво побеседуете с людьми, страдающими дегенеративными заболеваниями мозга.

Как известно, они теряют связь с реальностью и начинают, как говорят психиатры, конфабулировать — то есть придумывают самые зачастую невероятные истории о себе и о том, что с ними происходило.

ИСТОРИЯ МОЕЙ «ДОЧКИ»

Помню, как однажды я шёл во время ночного дежурства по огромному коридору психоневрологического интерната, и меня окликнула пожилая пациентка:

— Папа, папа! Почему ты проходишь мимо и не хочешь со мной играть?..

Абсолютно седая, в какой-то выцветшей, бледно-голубой ночнушке старушка жалобно протягивала ко мне руки — к молодому тогда человеку лет двадцати пяти, стоящему в белом халате посреди больничного коридора, освещённого тусклым светом люминесцентных ламп, — и видела во мне своего отца.

— Ты совсем ко мне не приходишь, а я так по тебе скучаю… — Её голос задрожал, а глаза наполнились слезами. — Почему ты не приходишь совсем?

Я подошёл ближе, и она тут же обхватила меня руками.

Она ощущала себя маленькой девочкой и рассказала мне — своему «папе» — про то, как играла сегодня с собакой. А потом вдруг вспомнила про куклу и как мальчики её сломали.

Она готова была снова расплакаться, но я обещал починить куклу, и настроение у моей «дочери» тут же улучшилось.

Развеселившись, она просила меня вспомнить, как мы проводили с ней время, а когда я ответил, что не помню, она игриво рассмеялась в ответ, воображая, видимо, что я намеренно ввожу её в заблуждение— «дурака валяю»: взрослый дяденька, а притворяется, что ничего не помнит! Шутит с ней!

Но мне нужно было идти дальше, поэтому я сказал моей «дочке», что сейчас мне нужно пойти «на работу».

— Опять на работу… Ты всегда уходишь на работу… — Её лицо опять исказилось страдальческой гримасой.

— Что я могу для тебя сделать? — спросил я.

— Спой мне нашу колыбельную! — воскликнула она и чуть не захлопала в ладоши.

— А что у нас за колыбельная?..

— «Соловей»! — выкрикнула она и сама тут же запела красивым тонким голосом знаменитый романс Александра Алябьева: — Соловей мой, соловей, голосистый соловей!

Я шёл дальше по длинному казённому коридору, а она так и продолжала стоять рядом с дверью своей палаты, тянуть ко мне иссохшиеся старые руки и петь романс про соловья, не ошибаясь ни в единой ноте:

— Ты куда, куда летишь, где всю ночку пропоёшь? Соловей мой, соловей, а-а, голосистый соловей!

Можно ли сказать, что у этой женщины не сохранилось воспоминаний? Нет, они сохранились. Но все поисковые строки и гиперссылки перепутались, отдельные образы, детали её стареющего Neuro-LEGO в хаотичном порядке нагромождались друг на друга.

Не думаю, что «Соловей» Алябьева был колыбельной, которую пел ей отец…

Она не узнавала ни себя, ни времени, ни места, в котором находится, и видела в молодом человеке, который в разы младше её, своего любимого отца. И всё это причуды памяти…

Нам только кажется, что мы помним «всё как было».

Но это просто невозможно, потому что всё, что мы помним, мы помним всем своим мозгом, а ведь мозг незаметно, но постоянно меняется.

Поэтому всякое ваше воспоминание о себе в прошлом — это восприятие себя настоящего, перенесённого в прежние обстоятельства (вот почему я бы предложил с большой осторожностью читать любые автобиографии).

Впрочем, эти искажения, конечно, не так печальны, как те, что нам, возможно, ещё предстоят вследствие грядущих дистрофических заболеваний нашего мозга.

Хотя, с другой стороны, определённо не каждый из нас до этого доживёт.

Но что такое вообще — осознавать собственное воспоминание, где происходит этот интеллектуальный процесс?

Как раз для этого нам и нужна «рабочая память», относительно которой Патрисия Голдман-Ракич установила множество важных фактов4.

Прежде всего, известно, что информация о зрительных образах обрабатывается в теменных и височных долях не единым блоком, а по двум направлениям (рис. 5, сверху):

в височной доле мы выявляем сущность объекта — этот нейронный путь называют «Что?», он идёт сзади наперёд по нижней — вентральной — поверхности коры,

а информация о том, где находится объект, обрабатывается в теменной коре — этот путь называют «Где?», и он идёт тоже сзади наперёд, но уже по верхней — дорзальной — поверхности коры.

Рис. 5. Сверху дорзальный (верхний) и вентральный (нижний) пути обработки зрительного сигнала. Снизу проекции сформированного по вентральному пути образа в ассоциативные зоны коры.

Из этих зон мозга осуществляется проекция в разные зоны дорсолатеральной префронтальной коры головного мозга: то есть «Что?» и «Где?» имеют разные представительства в лобной доле (рис. 5, снизу).

Аналогичные проекции, как было показано Патрисией Голдман-Ракич, в префронтальной коре есть и у звукового сигнала, и у места его расположения (и очевидно, что этим дело не ограничивается).

То есть это общий принцип — сзади наперёд.

При этом указанные проекции являются двунаправленными — то есть как из соответствующих сенсорных и ассоциативных зон мозга — в префронтальную кору, так и обратно (та самая рекурсия).

Наконец, Голдман-Ракич показала, что эта рекурсивная связность является запрограммированной и врождённой — спасибо всё тем же подопытным обезьянам Йельского университета.

Теперь давайте посмотрим, что получится, если мы скомбинируем этот набор тезисов, любезно предоставленных нам Патрисией Голдман-Ракич:

• клетки нашего гиппокампа хранят «знание о знании» (своеобразная поисковая строка нашего мозга);

• пазлы, из которых будет складываться наше воспоминание, находятся в заднем мозге (ответ-выдача на поисковый запрос гиппокампа);

• далее данные этой выдачи проецируются в соответствующие зоны префронтальной коры, где воспоминание как-то пересобирается и нами осознаётся.

Но не кажется ли вам, что сама Патрисия шагнула куда дальше привычного нам понимания «рабочей памяти», раскрывая эти взаимоотношения «переднего» и «заднего мозга»?

В самом деле, есть ощущение, что в выводах Голдман-Ракич речь идёт уже не просто о памяти, а о работе подвижного интеллекта[29], в чём, кстати, легко убедиться, посмотрев на рис. 6.

Рис. 6. Пики активации в лобно-теменных областях, связанные: 1) с вниманием; 2) рабочей памятью; 3) извлечением эпизодической памяти; 4) сознательным восприятием5.

Эта сравнительная таблица была создана Хамидом Нагави и Ларсом Нибергом на основе 47 научных работ, в которых использовались фМРТ и ПЭТ.

Учёные фактически наложили друг на друга результаты множества научных исследований функции «внимания», той самой «рабочей памяти», процесса извлечения «эпизодической памяти», а также процесса «сознательного восприятия» (то есть осознания происходящего) — и получили общую схему локализации этих явлений в нашем мозге.

Но можно ведь пойти и ещё дальше — наложить эти «разные» процессы друг на друга и посмотреть, что получится.

Пробегитесь по схеме, попробуйте сделать это самостоятельно…

Практически полное совпадение! По крайней мере, не так-то просто найти отличия в локализации этих, как кажется, «разных» (если судить только по названию) функций мозга — это действительно единый интеллектуальный процесс.

Впрочем, мне это кажется вполне логичным: так, например, «внимание» и «сознательное восприятие» очевидно являются частями одного целого.

Понятно, что «рабочая память» немыслима без «эпизодической» (в конце концов, она отвечает за контекст — кто, что, когда, где, почему и т. д.).

Наконец, как тут обойтись без нашей с вами любимой «рабочей памяти»?

Остаётся добавить, что через пару лет, основываясь на публикации Нагави и Ниберга, нейробиологи Рекс Юнг и Ричард Хайер сформулировали в журнале Behavioral and Brain Sciences теорию, которая получила название Parieto-frontal integration theory (сокращённо — P-FIT)6, и с тех пор она считается «лучшей биологической основой» того самого «подвижного интеллекта»[30].

В своей работе Юнг и Хайер проанализировали 37 исследований (суммарно — 1557 испытуемых) и пришли к выводу, что наш с вами подвижный интеллект определяется как раз той самой теменно-фронтальной, как они пишут, интеграцией, о которой говорила ещё Патрисия Голдман-Ракич.

Что ж, нас можно поздравить: подвижный интеллект — это та самая «передне-задняя» рекурсивная петля, которая связывает области хранения информации с зонами её обработки в префронтальной коре.

ГЛОБАЛЬНОЕ РАБОЧЕЕ ПРОСТРАНСТВО

В 1988 году специалист по теоретической нейробиологии Института нейронаук в Сан-Диего (Калифорния) Бернард Бааре публикует книгу «Когнитивная теория сознания», в которой формулирует теорию глобального рабочего пространства — ГРП8.

Суть этой теоретической модели состоит в том, что огромное количество наших ощущений — зрительные, слуховые, тактильные и т. д. — обрабатываются в различных отделах коры, так называемых модулях.

Часть этих ощущений так и останутся локализованными и неосознанными, а другая часть попадёт в область глобального рабочего пространства, где уже будет нами осознаваться (рис. 7).

Глобальное рабочее пространство по Баарсу — это огромная нейронная сеть, в которой обрабатываются ощущения (восприятия), собранные из различных локальных областей мозга, в результате чего и возникает сознание.

Рис. 7. Общая схема глобального рабочего пространства по Б. Баарсу — множество ощущений (сверху) и пространство мозга, где часть из них нами осознаются.

В общем, ничего по большому счёту нового и оригинального в сравнении с логикой ассоциативных зон коры. Вспомнил же я о ГРП по двум причинам:

• во-первых, перед нами и в самом деле неплохая модель «рабочей памяти»,

• во-вторых, дальнейшее развитие этой концепции, осуществлённое выдающимся французским нейробиологом Станисласом Деаном, уже 15 лет работающим в моём любимом Коллеж де Франс, учло рекуррентность, что вывело её на новый уровень понимания процессов нашей с вами интеллектуальной деятельности.

Прежде всего Деан показал, что при предъявлении испытуемому слов или каких-то звуков у него активизируются области коры, которые отвечают за первичную обработку сигнала в соответствующих сенсорных областях (зрительной и слуховой).

Впрочем, если стимул предъявляется меньше чем 200 мс или если специальным образом его маскировать, то возникающее в этих сенсорных зонах возбуждение оказывается недостаточным, чтобы пойти, что называется, дальше — сзади наперёд — и вызывать у нас его осознание (рис. 8)9.

Рис. 8. Активизация центров коры головного мозга при предъявлении осознаваемого (слева) и неосознаваемого (справа) стимула.

Если же стимул всё-таки достаточный, чтобы мы заметили его на сознательном уровне, включаются две рекурсивные петли (рис. 9)10:

первая захватывает пути «Что?» и «Где?», а информация о стимуле не только доходит до ассоциативных зон в теменной и височной коре, но и возвращается обратно — в сенсорную кору (то есть случившаяся в ассоциативных зонах идентификация объекта начинает в каком-то смысле диктовать сенсорным зонам, что они должны видеть или, например, слышать);

со второй рекурсивной петлёй ещё интереснее — фронтальная кора, получившая информацию о том, что воспринимает сенсорная, отправляет назад информацию о том, что она по поводу этого объекта «думает» (эта информация поступает в зоны ассоциативной коры, влияя таким образом на формируемый в ней результат, что очевидным образом также определяет качество того, что мы воспринимаем).

Рис. 9. Схематическое изображение нейронной сети глобального рабочего пространства по С. Деану, М. Кергсбергу и Ж. П. Шанжё.

Иными словами, информация об объекте, с которым мы имеем дело, стекается своеобразными ручейками в ассоциативные области как из различных сенсорных областей (то есть сзади наперёд), так и из префронтальной коры (теперь уже — спереди назад).

То есть два «зеркала» — «переднее» и «заднее», эти два разных отображения реальности, сходятся в ассоциативных зонах теменной и височной коры (рис. 10), что и показывает Станислас Деан на схеме, представленной в той же обзорной статье 2011 года, на которую я уже ссылался.

Рис. 10. Слева — схема анализа мозгом сублиминального (подпорогового) анализа сигнала с недостаточной для его осознания мощностью.

Справа — схема путей распространения информации при анализе мозгом воспринятого сигнала, когда он достигает сознательного уровня.

Впрочем, справедливости ради надо, наверное, уточнить, что сам Деан считает, что такая работа «переднего» и «заднего» мозга служит цели «конвергенции к единому представлению, совместимому с текущими целями».

Кроме того, он делает акцент на том, что описывает механизм, благодаря которому полученная нами извне информация приобретает достаточный вес, чтобы обеспечить формирование «самоподдерживающейся, реверберирующей, временной, метастабильной и распределённой» нейронной сети, что необходимо для обеспечения осознанной деятельности.

Однако, как мне представляется, нет нужды приписывать этой игре информации какую-то особую цель. Ведь то, что мы называем «осознанием», как признаёт тот же Станислас Деан, есть лишь результат гиперактивности в соответствующих нейронных сетях.

Факт в том, что программы префронтальной коры влияют на то, что наш мозг — в буквальном смысле этого слова— «видит» (действие потоков информации спереди назад).

И да, это результат столкновения двух разных восприятий — условно говоря, «передним» и «задним» мозгом, — то есть одной и той же реальности, но смоделированной по-разному.

И если «задний» мозг формирует свою модель реальности, основываясь на прошлых знаниях, то «передний» делает это в соответствии с теми задачами и программами, которые обусловлены его представлением о будущем.

Ловим сетями

Признак первосортных мозгов — это умение держать в голове две взаимоисключающие мысли одновременно, не теряя при этом способности мыслить.

Фрэнсис Скотт Фитцджеральд

Впрочем, может быть, вы ещё что-то узнаёте в схемах, созданных Нагави и Нибергом?

Да, всё так: они, мягко говоря, напоминают карту центральной исполнительной сети, а точнее — ею и являются, неслучайно её ещё называют лобно-теменной сетью (frontoparietal network — FPN).

Впрочем, история тут не заканчивается.

У центральной исполнительной сети есть, как мы знаем, альтер эго — сеть, с которой она обычно конкурирует. Речь, разумеется, идёт о дефолт-системе мозга.

Примечательно, что обе они — центральная исполнительная сеть и дефолт-система мозга, — по сути, делят между собой лобные и теменные доли:

в центральную исполнительную сеть входит дорсолатеральная префронтальная кора и задняя теменная доля в районе интрапариетальной борозды;

в дефолт-систему мозга — дорсомедиальная префронтальная кора и вентральная префронтальная кора, а теменная доля — в районе приклинья и угловой извилины.

Посмотрите, как они замечательно дополняют друг друга в указанных зонах, если мысленно их совместить (рис. 11).

Рис. 11. Слева — центральная исполнительная сеть в момент максимальной внешней когнитивной нагрузки, справа — дефолт-система мозга, наоборот, при невысокой внешней когнитивной нагрузке (испытуемый находится в состоянии «блуждания»), то есть обе — в пределе своих активностей11.

Иными словами, у нас с вами не одна, а две лобно-теменные сети (хотя дефолт-система, справедливости ради, включает в себя и ещё ряд областей, например, заднюю часть поясной извилины):

лобно-теменная сеть, «передним» зеркалом которой является дорсолатеральная префронтальная кора, — это центральная исполнительная сеть, которая отвечает за рабочую память, активизирует семантическую и эпизодическую память, позволяет сохранять устойчивое и направленное внимание, обеспечивать временную интеграцию;

лобно-теменная сеть, «передним» зеркалом которой является дорсомедиальная префронтальная кора, — это дефолт-система мозга, которая отвечает за создание эффекта самоощущения и социальную функцию, построение модели внутреннего мира другого человека, а также включается, когда нам предстоит сложный выбор и приходится выбирать, по сути, между двумя равновероятными исходами.

Для того чтобы не путаться, я бы предложил эти две петли называть чуть по-разному.

• Поскольку центральная исполнительная сеть реагирует на поступающие извне задачи, то её, возможно, правильно было бы так и называть — лобно-теменной петлёй.

• А вот дефолт-система реагирует на нашу внутреннюю динамику (иногда её ещё именуют сетью внутренней значимости). Поэтому логично было бы называть её теменно-лобной петлёй.

Здесь, впрочем, у нас обнаруживается одна технологическая проблема…

Эту игру «вперёд-назад-обратно» не так-то сложно диагностировать экспериментально, если вы имеете дело с центральной исполнительной сетью (ведь в этом случае ваш испытуемый находится, так сказать, в сознании и доступен для контакта).

Вы просто даёте испытуемому инструкции — решить какую-то задачу, оценить какие-то изображения, выделить главное в тексте и т. д., — и видите, как в этот момент его мозг играет сам с собой — спереди назад и снова вперёд.

Если же вы попробуете таким же образом изучать дефолт-систему человека, то столкнётесь с неопределённостью — ведь его мозг находится в том специфическом состоянии «блуждания», о котором мы уже подробно говорили.

Как только вы захотите наладить контакт с человеком, который, что называется, «блуждает», — например, спросите его, о чём он думает, — он тут же выйдет из транса не осознаваемого им мышления, и, считай, эксперимент загублен.

Впрочем, вполне естественно предположить, что динамика обмена информацией «блуждающей» теменно-лобной петли, в сущности, очень похожа на аналогичную динамику «сознательной» лобной-теменной петли.

Кстати говоря, как раз это косвенно подтверждается исследованиями группы Роджера Бети на высококреативных мозгах, которые, как мы уже говорили, демонстрируют парадоксальную, но очевидную совместную работу сетей-антагонистов — центральной исполнительной сети и дефолт-системы мозга12.

Так что же мы получаем в итоге?

Представьте себе мозг, находящийся в сосредоточенном состоянии, когда вы решаете какую-то нетривиальную задачу— допустим, вы обзавелись новым жильём, и вам надо проработать план его использования, то, как расставить имеющуюся мебель, что докупить и т. д.

Перед вашим мысленным взором планы квадратных метров, и ваш подвижный интеллект начинает играть с соответствующими образами…

Вы представляете, как предметы мебели и интерьера будут выглядеть на тех или иных местах, насколько это будет удобно, красиво и функционально, каким окажется вид из окна, насколько хорошо освещено то или иное место, куда вы уберёте сезонные вещи (от тёплых курток до коньков) и т. д. и т. п.

Ваша центральная исполнительная сеть в лобной коре («переднее» зеркало) создаёт мысленный образ новой квартиры, питаясь информацией, которая спрятана в ваших теменных долях («заднее» зеркало).

В конце концов, это не первая ваша квартира, и знания о расстановке и использовании мебели у вас имеются.

Итак, лобные доли, воспользовавшись пазлами информации, хранящимися в вашей теменной доле, нарисовали картинку — то, как будет выглядеть ваша новая квартира, когда вы её обустроите, — и рекурсируют этот образ назад, в теменную долю.

Теменная кора видит то, что она прежде никогда не видела (ингредиенты ей, конечно, известны, но в такой комбинации она с ними ещё не сталкивалась).

Недоумевая, она реагирует на это отражение, исходящее от «переднего» зеркала, своим, актуализированным на данный момент содержанием — то есть работает как «заднее» зеркало.

Часть пазлов, пробуждённых в теменных долях изначальным запросом со стороны лобных долей, оказываются не учтены в отражении «переднего» зеркала, созданного префронтальной корой.

Соответственно, теменная кора не может согласиться со сборкой (отражением) «переднего» зеркала и, указывая на это, рекурсирует поправленный вариант, возможно сначала и слегка нелепый, обратно в лобные доли.

Тут, уже на сознательном уровне, вам вдруг «вспоминается» что-то, что вы не учли прежде.

На самом деле, конечно, это не вы вдруг что-то вспомнили, а отражение («заднее» зеркало), сформированное в теменных долях, вошло в конфликт с отражением «переднего» зеркала и подвергло таким образом сомнению фронтальную сборку.

Теперь лобным долям предстоит понять, как им с учётом этих — новых (не учтённых прежде) — вводных изменить свою первоначальную сборку.

Они пытаются интегрировать очередной пакет пазлов, полученных от теменных долей, в создаваемый ими образ.

Возникает новое отражение «переднего» зеркала: что-то префронтальная кора перекомпонует — всё-таки «подвижный интеллект», — изменит, докрутит и отошлёт обратно, назад — в теменную кору.

Другими словами, исправленное отражение «переднего» зеркала снова проецируется в «заднее» зеркало, где тем временем продолжает кипеть работа, ведь задача ещё не решена.

Поэтому неудивительно, что реакция теменных долей будет: «Опять двадцать пять!» — они снова получили из фронтальных отделов что-то, прежде ими не виданное и непонятно для чего сделанное.

Отражение «переднего зеркала» снова наталкивается на отражение «заднего», а значит, происходит очередной переход хода.

Новые (созданные только что в теменных долях, в возникшем временном зазоре петли) или всё ещё не учтённые префронталкой с прошлого раза пазлы отправляются теменной корой обратно, вперёд — в лобные доли.

Лобная кора снова вступает в игру. Она получает из теменной эти пазлы, а вы, как вам кажется, снова что-то «припоминаете» — мол, ах да, надо ещё и то учесть, и это!

Вашей лобной коре снова приходится перестраивать казавшуюся только что идеальной схему, которую…

Лобная кора снова рекурсирует информацию обратно — в теменные доли, словно бы это движение маятника.

Потом снова вперёд, потом снова обратно, пока наконец между лобными долями, с одной стороны, и теменными — с другой не будет достигнуто своего рода равновесие, некий паритет (рис. 12).

Рис. 12. Схема движения информации в мозге по направлению сзади наперёд и спереди назад.

Залог возникающего паритета в том, что оба отражения — «переднего» и «заднего» зеркала — начинают в достаточной степени соответствовать друг другу.

Колебания маятника обмена информации — спереди назад и сзади наперёд — постепенно идут на убыль.

В момент, когда этот маятник останавливается, и префронтальная кора, и теменная кора — каждая со своей стороны (спереди и сзади) — удовлетворяются полученным результатом — сборкой, сделанной лобной корой из пазлов, хранящихся в теменной коре.

Кстати, вы ещё помните, что мы говорим сейчас не просто о маятникообразном движении информации, но о том, как работает ваш мозг, размышляя о новой квартире?..

Впрочем, это и не имеет значения, поскольку, решая любой вопрос, наш мозг с необходимостью будет работать по этой схеме:

• собирать и интегрировать в лобных долях информацию, хранящуюся по актуальному вопросу в теменных долях,

• затем сверяться с ними — с теменными долями,

• снова пересобирать своё представление с учётом новых вводных и снова сверяться.

И так будет продолжаться до тех пор, пока представление (решение), созданное в лобных долях, не будет в полной мере соответствовать паттерну возбуждённых деталек Neuro-LEGO.

Делаем ли мы это «сами»? Является ли это нашей «сознательной и целенаправленной мыслью»?

Или же это просто игра отражений, которая происходит по причине изначального несоответствия, своего рода «внутреннего когнитивного диссонанса», вызванного тем, что два зеркала мозга — «переднее» и «заднее» — формируют свои, различные модели одной и той же реальности?

Мне кажется, что это вполне очевидно: совершенствование модели мира в нашем мозге обусловлено не тем, что мы сверхинтеллектуальны, а тем, что наш мозг — эта машина мышления — сам с собой играет в эту игру.

«ПОТЕРЯННЫЙ И ВОЗВРАЩЁННЫЙ МИР»

Это поражает — что человек, лишённый значительной части своих лобных долей — этой, так скажем, вершины эволюции, — способен, пусть и с некоторыми оговорками, продолжать более-менее полноценную жизнь.

Хороший пример тому — ставший классическим случай рабочего Финеаса Гейджа, который получил черепно-мозговую травму при строительстве железной дороги.

От взрыва металлический лом, который Гейдж держал в руках, пробил ему голову насквозь — вошёл под левой глазницей, а вылетел в области лобно-теменного сочленения черепа.

Отброшенный невероятной силой этого удара на несколько метров, Гейдж сам встал на ноги и даже порывался продолжить работу.

Но, конечно, его увезли домой, где он надолго потерял сознание из-за развившегося воспаления в ране, уничтожившего в последующем значительную часть его лобных долей.

Однако Гейдж, как известно, выжил и, более того, прожил ещё двенадцать лет после своей знаменитой травмы.

Он работал кучером, выступал со своим ломом в цирках, занимался фермерством и умер, по сути, случайно — во время одного из своих эпилептических припадков, вызванных последствиями травмы.

Характер у него, конечно, испортился. Он стал раздражительным, импульсивным. Но с кем, как говорится, не бывает… А вот память у Гейджа, например, осталась практически не затронутой.

На его забывчивость указывали только близкие родственники.

То есть при всех прочих равных можно сказать, что Гейдж, получив тяжелейшую травму лобных долей, ещё неплохо отделался. Но что случится с человеком, если подобная по объёмам травма затронет не лобные, а теменные доли?

Об этом мы тоже хорошо знаем, во многом благодаря исследованиям Александра Романовича Лурии, который, кроме соответствующих научных работ, написал также совершенно удивительное художественное произведение.

В основе его повести «Потерянный и возвращённый мир» история пациента с поражением как раз теменных долей.,

Во время Великой Отечественной войны молодой Лев Засецкий получил тяжелейшее ранение — пуля прошла через левую теменно-затылочную область и остановилась в правой теменной доле.

Как и в случае Гейджа, последовало тяжёлое воспаление, которое привело к закономерной дополнительной атрофии повреждённых тканей теменной доли.

Но Засецкий тоже выжил.

Пулю ему так и не удалили, чтобы не увеличивать объём повреждений. Впрочем, это была меньшая из бед. На протяжении последующих почти пятидесяти лет своей жизни Засецкий безуспешно пытался найти свой «потерянный мир».

И в самом деле, случаи Гейджа и Засецкого при внешней схожести их травм (по крайней мере, по объёму повреждений) различаются радикально.

После выхода из комы Засецкий не понимал ни логических, ни причинно-следственных связей, не мог сориентироваться в пространстве, отличить правое от левого, страдал тяжелейшими нарушениями памяти, разучился читать и писать.

После долгих и настойчивых тренировок ему удалось всё-таки выучить буквы, но чтение всё равно оставалось для него тяжелейшей задачей.

Он читал сначала одну букву, затем вторую, повторял их и только после этого переходил к третьей.

Когда ему удавалось прочесть слово, он оказывался перед новой проблемой — как сохранить его в памяти, пока он будет читать следующее.

Неудивительно поэтому, что, даже относительно восстановившись и вернувшись домой, он, выходя из дома, забывал, куда идёт, и мог потеряться в родной деревне.

Навык письма ему категорически не давался, пока Лурия не предложил ему использовать «автоматическое письмо» — то есть писать не сознательно, а используя моторную память. Впрочем, даже написав что-то, Засецкий уже не мог прочитать написанное им только что.

Конечно, в нескольких предложениях не пересказать всю множественность той неврологической симптоматики, на описание которой Александр Романович Лурия потратил десятки страниц.

Но вот, пожалуй, характерная цитата, демонстрирующая масштаб катастрофы.

«Прошли десять лет, потом пятнадцать, двадцать, — пишет Александр Романович. — Двадцать шесть лет мучительного труда, но и теперь "мамина дочка", "брат отца" остаются для него нерасшифрованными криптограммами, а различение выражений "слон больше мухи" и "муха больше слона", таких похожих, но, наверное, всё-таки различных, продолжает быть задачей, к решению которой он и сейчас может подойти только путём длинных, мучительных выкладок, так и не приводящих к появлению чувства уверенности»13.

Разумеется, это только частный пример так называемой клиники при повреждении теменных долей. И Александр Романович в своих работах описывал множество различных синдромов.

Например, при поражении нижнетеменных и теменно-затылочных отделов пациенты теряют способность к целостному пониманию доходящей до них информации (зрительной, слуховой и т. д.), теряя способность объединить отдельные впечатления в единую структуру.

Поражения отдельно теменно-затылочных отделов не позволяют пациентам ориентироваться на местности. И это не какой-то «географический кретинизм», они не могут положить одеяло вдоль кровати, не могут найти нужный рукав у куртки, не понимают положение стрелок на часах и не справляются с графическим изображением букв.

Даже понимая значение каждого отдельного слова в предложении, пациенты с поражением теменнозатылочных отделов левого полушария часто не могут схватить его суть.

Они путаются и в том случае, если речь идёт о таком простом, казалось бы, предложении, как «Я позавтракал после того, как прочёл газету». Это для них уже слишком сложное сочетание элементов…

Такие же проблемы возникают у них со счётом — они не могут определить правильную последовательность действий и тут же начинают путаться.

Формально, если говорить о мышлении этих пациентов, такие функции, как мотивы интеллектуальной деятельности, удержание в уме основной задачи, целенаправленность действия и даже общая схема решения, у них сохраняются.

И немудрено — за это отвечает лобная доля. Но, отвечая за эти функции, ей необходимо оперировать чем-то фактическим, а как раз с этим у неё и возникают проблемы.

Понимая вроде бы содержание элементарной школьной задачи и желая её решить, такие пациенты не могут сообразить, о чём идёт речь, когда написано «на (или во) столько-то раз больше», «из такого-то количества было потрачено такое-то» и т. д.

Значительной проблемой оказывается для таких пациентов необходимость найти нужное слово.

Причём, что характерно, на припоминание прилагательного у них в среднем уходит 2,5 секунды, а на то, чтобы вспомнить нужный глагол, — уже 9,3 секунды в среднем. А вот чтобы вспомнить нужное существительное — целых 15 секунд!

Таким образом, видны, по крайней мере на этих примерах, повреждения тех самых дорзальных и вентральных путей — «Где?» и «Что?».

И вот поразительность этой ситуации:

• с одной стороны, человек вроде бы адекватен, прекрасно действует на автоматизмах, корректно воспринимает окружающую его действительность, внутренне готов и настроен на серьёзную целенаправленную деятельность,

• однако, с другой стороны, стоит ему приступить к этой деятельности, как всё буквально рассыпается — теряются слова, значения, смыслы, общее видение ситуации, а отношение элементов друг к другу становится неизъяснимо странным, нерешаемым.

Впрочем, теперь, я думаю, вы хорошо понимаете причину этого загадочного состояния.

Удар из-за травмы или, например, опухоли приходится по зоне, в которой должна была случиться встреча двух наших «отражений», двух моделей реальности — «задняя» с «передней».

Каждая из них по отдельности пусть и с некоторыми ограничениями, но формируется. Однако же стоит только от простого формирования образа перейти к необходимости сопряжения известного («заднее» зеркало) с задуманным («переднее» зеркало), как вся деятельность в буквальном смысле летит к чертям.

И если мы рассматриваем травмы, касающиеся повреждений коры головного мозга, то именно поражение оставляет человека вроде бы восприимчивым к происходящему и осознанным с точки зрения своего места в нём, но напрочь лишает его возможности мыслить и осмысленно действовать.

Когда я говорю о «зеркалах мозга», конечно, я прибегаю к существенному упрощению.

Очевидно, что эти зеркала — «верхнее» и «нижнее», «переднее» и «заднее», «правое» и «левое» (о которых нам ещё предстоит поговорить) — устроены достаточно сложно и сами состоят из какой-то конфигурации, так скажем, субзеркал.

Возьмём наш пример с созданием решения по обустройству нового жилья.

Мы проследили, как отражаются друг в друге «переднее» и «заднее» зеркала, но это только обобщённое представление о происходящем во время этого интеллектуального процесса в мозге.

Прежде мы уже определили с вами две лобнотеменные петли:

• «сознательная», обусловленная работой центральной исполнительной сети (лобнотеменная),

• и «бессознательная» (подсознательная), состоящая из областей мозга, относящихся к его дефолт-системе (теменно-лобная).

Давайте в таком случае попробуем представить себе процесс принятия решения об обустройстве нового жилья, эту работу нашего лобнотеменного маятника, с учётом двухпетельной специфики переднезадних внутримозговых взаимоотношений.

«Сознательная» лобно-теменная петля решает, так сказать, вполне прагматичную задачу — есть множество вводных, все их надо учесть.

А вот «бессознательная» теменно-лобная петля — чем она может быть занята в такой ситуации?

Поскольку дефолт-система у нас прежде всего «социальная», о чём я подробно рассказывал в книге «Чертоги разума», при её активизации на вашей внутренней сцене, скорее всего, появляются люди, которые так или иначе узнают о ваших решениях.

В нашем примере среди них будут те, с кем, возможно, вы будете в этой квартире жить. Конечно, вы не можете обставлять своё жильё, не думая о них!

Но, наверное, вы подумаете и о тех своих друзьях, знакомых, родственниках, что будут оценивать вашу квартиру, когда окажутся у вас в гостях. Ваш гиппокамп и примыкающая к нему задняя поясная извилина (также входящая в дефолт-систему мозга) актуализируют этих персонажей.

И можно не сомневаться — в теменных долях (запаснике наших пазлов на все случаи жизни) начнётся самый настоящий хипеш в строгом соответствии с формулой классической русской литературы: «Ах, боже мой! Что станет говорить княгиня Марья Алексевна!»

Да уж, у известных вам людей найдётся что сказать по поводу вашего нового жилища… А их мнение вашему мозгу, прямо скажем, небезразлично, ведь с каждым из этих субъектов вас объединяет какая-то эмоциональная связь.

То есть у вас тут же, причём на полную катушку, включаются и другие зеркала — например, «верхнее» и «нижнее».

Теперь в вашей головушке уже не просто квартира и пазлы опыта, связанного с жилищами, которыми вы когда-то пользовались (или к которым когда-то примерялись), а целый гомон голосов, заинтересованная публика, что, как вы понимаете, тоже является опытом, множеством фрагментов вашего опыта.

Персонажи, ожившие в соответствующих отделах ваших теменных долей, «будят» следующих: сначала вы вспомнили близких, с кем вам точно придётся иметь дело в вашей квартире, затем людей, которые с ними связаны, затем, наконец, вообще каких-то посторонних людей, чьи реплики о жилье когда-то почему-то запали вам в теменную долю.

В результате сложность системы возрастает многократно: работают обе петли — «сознательная» (лобно-теменная) и «бессознательная» (теменно-лобная), — подначиваемые корково-подкорковыми отношениями («верхнее» и «нижнее» зеркала).

• При этом, с одной стороны (как бы со стороны объективной реальности), у вас план жилища с его возможностями и объективными ограничениями, число проживающих, фактическая мебель и т. д. и т. п.,

• с другой стороны (как бы с вашей), весь нажитый вами опыт — в виде огромного множества пазлов, которые реинтегрируются (создавая новые комплексы) в ваших теменных долях и отсылаются вперёд — в лобные.

Лобная кора пытается сопрячь действительность, опыт, гомон голосов и, поверьте, ещё кучу всяких разностей, включая (но не ограничиваясь ими) «любимые цвета», «приятные на ощупь обои», «чтобы было как в журнале», «деньги на переезд», «брать или не брать кредит на ремонт», «прораб» и прочее, прочее, прочее.

Посмотрите на сложность устройства лобной коры, чтобы хотя бы в общих чертах представить себе потенциальный объём, так сказать, вводных, которые она учитывает и с которыми она имеет дело (рис. 13).

Рис. 13. Анатомическое расположение различных подотделов лобной коры.

Левая дорсолатеральная префронтальная кора (dlPFC), входящая в центральную исполнительную сеть, обеспечивает поиск по так называемой семантической памяти.

Аналогичная область справа создаёт устойчивое внимание на задаче. Вместе они предоставляют, так сказать, облачное хранилище для рабочей памяти и временной интеграции.

Дорсомедиальная префронтальная кора (dmPFC), относящаяся к дефолт-системе мозга, обеспечивает понимание социальных отношений и взаимосвязей.

К ней же, посмотрите, прилегает орбитальная лобная кора (OFC), в ней, как мы теперь знаем благодаря исследованиям Джоан Пауэлл, Пенелопы Льюис и Робина Данбара с другими коллегами, буквально физически находятся образы людей, с которыми вы регулярно общаетесь14.

А ещё есть, например, вентромедиальная префронтальная кора (vmPFC), которая ближе всех примыкает к миндалине и отвечает за то, чтобы вся эта производимая вами интеллектуальная работа не казалась вам приятным делом и вообще жизнь мёдом не казалась.

Именно она заставляет вас тревожиться, думая о том, угодите вы тем или иным решением своим близким, насколько будут вашими трудами впечатлены ваши знакомые и окажутся ли результаты вашего труда достаточно функциональными для использования — то есть будете ли вы сами ими удовлетворены.

Не рисунке также изображена передняя поясная извилина (АСС), а это и вовсе часть, как мы с вами уже знаем, лимбической системы, пробравшаяся в нашу «логичную» лобную долю.

Именно она является тем местом, где встречается наше здравое вроде как «верхнее отражение» со всем буйством чувств и потребностей, идущих «снизу».

Понятно, что эти дополнительные вводные, которые появляются одна за другой по системе ассоциативных связей, постоянно дестабилизируют промежуточные решения, вносят беспорядок в сложившуюся было историю, и процесс качания маятника спереди назад и сзади наперёд продолжается и продолжается…

ПРОШЛОЕ, НАСТОЯЩЕЕ И БУДУЩЕЕ

То, что базовые нейронные сети — центральная исполнительная, сеть выявления значимости и дефолт-система мозга — не так просты, как может показаться на первый взгляд, догадывались уже давно.

Исследования продолжаются, и, конечно, особый интерес вызывают лобно-теменные отношения — как те, что входят в центральную исполнительную сеть, так и те, что входят в дефолт-систему мозга.

Так, например, совсем недавнее исследование 2020 года, проведённое группой учёных под руководством Эндрю Мерфи из Пенсильванского университета, показало, что центральная исполнительная сеть делится, по сути, на две самостоятельные подсистемы15.

Одна отвечает за стимулирующие, так скажем, связи с дефолт-системой, а другая работает с ней в противофазе и отвечает за внимание к внешним стимулам (так называемая дорзальная система внимания).

Собственно, в противофазе работают и эти две подсети (рис. 14):

при активизации «подсети А» мозг как бы черпает информацию у себя изнутри (из закромов своей дефолт-системы),

• а вот при активизации «подсети В» он, напротив, собирает актуальную информацию, пытается создать представление о том, что происходит сейчас.

Но и это ещё не всё, ведь когда мы говорим о «переднем» и «заднем» мозге, мы должны помнить, что и в том и в другом есть специфическое разделение функционала.

Рис. 14. На схеме, созданной исследователями с помощью тракторографии с диффузной визуализацией, мы видим, как меняется взаимодействие центральной исполнительной сети с передними и задними отделами мозга при активизации подсетей А и В.

• Одно дело, например, когда мы говорим о системе движения — соответствующие области переднего и заднего мозга разделяет лишь так называемая центральная борозда («схема тела» и двигательная чувствительность находятся в «заднем мозге», а командные центры движения — в «переднем»),

• и другое дело, если речь идёт, например, о восприятии времени, где за формирование образа будущего отвечают самые передние области префронтальной коры, а за восприятие событий во времени — соответствующие зоны теменной коры.

То есть логично предположить, что движение информации в мозге спереди назад и сзади наперёд в рамках той самой центральной исполнительной сети тоже должно иметь под собой определённый субстрат, учитывающий эти особенности.

Собственно, именно это мы и видим в исследовании Дерека Ни из Государственного университета Флориды, результаты которого были опубликованы, пока я работал над этой книгой.

Сразу, наверное, оговорюсь, что Дерек Ни занимается изучением нейрофизиологического субстрата, обеспечивающего преображение нашего восприятия в мысли, поэтому для него ключевыми понятиями являются цели, контексты, когнитивный контроль.

Итак, что удалось выяснить Дереку Ни?

Анализируя области временного, контекстного и сенсомоторного контроля, он показал, что их представительство обнаруживается как в «переднем», так и в «заднем» мозге (рис. 15)15.

Сам Дерек Ни назвал эти зоны зонами «зеркального отображения градиентов управления» префронтальной и париетальной коры.

Рис. 15. Схематически представлены лобные и теменные области временного, контекстного и сенсомоторного контроля, а также их объединение на нижнем изображении.

Посмотрите, как они выстраиваются в ряд:

• самые важные функции с точки зрения выживания особи (чувствительность и моторика) «отражения» находятся буквально друг напротив друга через центральную борозду,

• крайне важный, но не столь первоочередной функционал, «более абстрактный», как о нём пишет Ни (ориентация в ситуации), идёт следом, эти зоны находятся уже на большем отдалении друг от друга,

• а временной контроль — соотнесение планов с актуальной ситуацией — на максимальном удалении друг от друга в этих «лобно-теменных петлях».

Впрочем, на этом интересное не заканчивается, потому что дело, как выяснилось в этом исследовании, не только в том, где именно находятся центры тех или иных описанных функций, по сути, мышления, а в том, как они ведут себя во времени.

Оказалось, что более простые формы контроля поведения — сенсомоторные реакции — действуют максимально быстро, а те, что предполагают более сложную аналитическую деятельность, — позже.

Но самое главное, что этот тип — более абстрактного контроля, и он включался, когда нужно было представлять будущее (рис. 16).

Рис. 16. Возбуждение префронтальных областей характерно для будущего поведения и по мере смещения к центру всё более связано с настоящим моментом, а в «задней» (париетальной) коре происходит обратное движение: совсем сзади — прошлое, максимально близко к центру — настоящее.

То есть время в мозге течёт как бы из центра в передние отделы коры и из центра же кзади. Активация в областях, связанных с контекстуальным и временным контролем, возрастает со временем — когда нам приходится принимать то или иное решение и действовать.

Как полагает Дерек Ни, это согласуется с представлениями о том, что именно эти области занимаются созданием внутренних представлений для подготовки к будущему.

Таким образом, если несколько упростить формулу «движения времени» на предыдущем рисунке, то можно говорить о своего рода единой временной оси внутри мозга, которая очень схематично представлена на рис. 17.

Рис. 17. Схематичное представление прошлого и будущего в горизонтальных зеркалах мозга.

Мы с вами вроде бы живём в настоящем моменте, но сам этот «настоящий момент» является плодом наших прошлых знаний, адаптированных под воображаемое будущее, созданное нашим мозгом.

Но и это «будущее» возникает в префронтальных не просто так, а потому, что у нас есть прошлое, которое проступает перед ними через настоящее.

То есть мы вроде бы можем говорить о линейности времени, но если речь заходит о времени в мозге, то тут всё сложнее:

• здесь будущее — это спроецированное вперёд прошлое,

• а прошлое — это то, что определяет настоящее, которое определяет его самого,

• наконец, настоящее для мозга — это столкновение того будущего и того прошлого, которое было таким парадоксальным, необъяснимым на уровне бытового языка, невысказываемым образом создано.

Игра отражений — это в каком-то смысле игра со временем. Если вы пытаетесь понять, что случилось первым, а что вторым, что замкнуло круг, вы точно запутаетесь.

Нам явлена лишь данность, порождённая результатом отражений зеркал, но каждое из них — это просто расчётная машина, организующая данные, которые приходят в неё «с той стороны».

Ещё немного безумия

У каждого человека под шляпой — свой театр, где развёртываются драмы, часто более сложные, чем те, что даются в театрах.

Томас Карлейль

Чем активнее развивается так тягостно дающаяся мне, как вы уже знаете, биохимия, тем лучше мы начинаем понимать, что природа психических расстройств определяется не только специфическими нейронными связями больного мозга, сколько нейромедиаторами — веществами, которые эту связь обеспечивают.

Впрочем, ничего удивительного в этом нет: если лечить симптомы шизофрении, например, можно психотропными препаратами (то есть химическими веществами, влияющими на работу тех самых нейромедиаторов), то, верно, и природа этого расстройства имеет некую биохимическую природу.

Когда в 60-х годах прошлого века специалисты изучали работу таких знаменитых нейролептиков, как аминазин и галоперидол, они обратили внимание на то, что их поведенческие эффекты связаны с усилением обмена дофамина. Так возникла ставшая непробиваемой дофаминовая теория шизофрении.

«Непробиваемой» я называю её потому, что она претерпевала множество трансформаций — менялись представления о том, какие именно дофаминергические рецепторы оказываются задействованы, какие пути в большей степени от этого активизируются, и т. д. и т. и., — но неизменно оставалась на плаву.

В значительной степени это объясняется тем, что сама шизофрения характеризуется двумя видами состояний, которые получили название продуктивной и негативной симптоматики.

К продуктивной (или «позитивной», хотя позитива тут, прямо скажем, немного) симптоматике относят ту, что характеризуется продукцией определённой — специфической и болезненной — психической активности.

Это, например, бред и сверхценные идеи, а также галлюцинации — чаще слуховые (звучащие в голове голоса, которые могут отдавать приказы, комментируют действия человека и его мысли).

У пациента может возникать ощущение, что его мысли слышны всем или что их у него воруют. При этом мыслит он путано, выдумывая новые слова или изобретая очень странные объяснения всему происходящему.

В общем, достаточно очевидно, что работа в мозге у такого человека буквально кипит.

Причём так сильно, что в ней теряется всякая логика и здравый смысл: собственные мысли наталкиваются друг на друга, превращаясь в какую-то кашу — то кажутся голосами, то мешают отличить реальное от воображаемого.

А что потенцирует психическую активность человека?

Правильно, мы с вами уже это подробно обсуждали — дофаминергическая система.

Отсюда следует логический вывод, что в деле как-то замешано количество вырабатываемого дофамина или же изменение чувствительности к нему со стороны дофаминергических рецепторов, а может быть, особенность их расположения — ну или всё это вместе взятое. Впрочем, как я уже сказал, есть у шизофрении и так называемая негативная (или «дефицитарная») симптоматика.

Тут психика больного не только не производит ничего нового (хоть и безумного), но даже то, что должна была вроде бы производить, производить отказывается.

Сюда относят тяжёлое ощущение невозможности испытывать какие-либо эмоции, получать удовольствие, отсутствие воли, желаний, бедность речи и т. д. Помните наших больных с пост-энцефалитическим паркинсонизмом?

Постепенно нарастает и вторичная дефицитарность, которая характеризуется общим снижением интеллекта и распадом личности. То есть тут речь идёт о каком-то обратном процессе, но, видимо, тоже как-то связанном с дофамином — с его количеством, характером его действия и т. д.

С точки зрения современных знаний о мозге понятно, что дело, конечно, не только в дофамине. Нет, наверное, ни одного сколь-либо значимого нейромедиатора, который бы не принимал участие в этом клиническом «шабаше», — взять хотя бы тот же норадреналин.

Но так или иначе именно дофаминовая теория натолкнула исследователей на феномен так называемой гиперфронтальности при шизофрении…

Если вы посмотрите на схему движения дофаминергических путей в мозге, то увидите, насколько дофамин важен именно для активности лобных долей (рис. 18).

Рис. 18. Схема основных дофаминергических путей в головном мозге.

На схеме представлено несколько дофаминергических путей:

мезокортикальный путь идёт из области вентральной покрышки в кору и обеспечивает высокий уровень мотивации к действию,

мезолимбический путь идёт в лимбическую кору, продуцируя чувство удовольствия, ощущение награды и желания,

нигростриарный путь идёт из тела чёрной субстанции к двигательной коре,

тубероинфундибулярный путь идёт к гипоталамусу и регулирует выработку пролактина.

Теперь представим себе, что дофамин активно стимулирует лобную долю — пациент строит грандиозные планы, ощущает себя центром вселенной, переругивается с «Господом Богом» в своей голове или — при негативной симптоматике — отказывается вообще что-либо делать…

Вот это последнее состояние и получило название гипофронтальности.

В самой по себе гипофронтальности нет ничего патологического… Это нормальное состояние, например, для сна, а ещё оно формируется при гипнозе или в состоянии медитации.

Умеренная гиперфронтальность (не до уровня общения с «Высшими силами», разумеется) естественна для нашего нормального бодрствующего состояния, но может оказаться и максимальной в крайне стрессовой ситуации, когда речь идёт о нашем выживании.

Представьте, например, что вы попадаете в автокатастрофу — и ту пронзительную ясность, с которой вы этот момент переживаете: словно бы замедляется время…

К счастью, большинство пациентов, страдающих шизофренией, лишь периодически — во время так называемых шубов — переходят в фазу обострения с выраженной гиперфронтальностью.

В остальное же время их лобные доли в некотором смысле отдыхают — то есть демонстрируют гипофронтальность.

Теперь давайте проведём небольшой эксперимент. Я попрошу вас в течение минуты припомнить как можно больше названий животных — кошки там, собаки, жирафы и бегемоты.

Если вы станете выполнять это задание, то ощутите определённую когнитивную нагрузку — даже хмуриться, я полагаю, будете, желая поддать ускорения своим лобным долям.

И в самом деле, лобные доли, получив такое «внешнее» (что важно) задание, напрягаются, посылая множество запросов в «задний мозг» и обрабатывая полученную оттуда информацию, чтобы представить её вам в качестве ответов на изначальное вопрошание.

Немудрено — возбуждение лобных долей в данном случае вполне естественно, ведь именно они отвечают в мозге за подобную абстрактную интеллектуальную деятельность, логическое конструирование, саморефлексивное сознание, планирование, временную интеграцию, принятие решений, рабочую память и устойчивое, направленное внимание.

Но как отреагировали бы лобные доли, если бы соответствующее задание я дал человеку, страдающему шизофренией?

Ответ на этот вопрос дала группа исследователей из Лаборатории психофизиологии и функциональной визуализации отделения психиатрии и психотерапии Университетской клиники Вюрцбурга под руководством Анн-Кристин Элис (рис. 19)17.

Рис. 19. Активация лобной коры во время выполнения тестов на беглость речи у пациентов с шизофренией и здоровых людей (по данным многоканальной спектроскопии в ближнем инфракрасном диапазоне).

В этом исследовании принимали участие как здоровые люди, так и страдающие шизофренией.

Нетрудно заметить, что и в случае так называемой буквенной версии теста (назвать представителей категории на определенную букву), и в случае категориальной (назвать просто представителей категории) активация лобной коры у здоровых людей значительно выше, нежели у больных.

То есть, грубо говоря, пациенты с шизофренией не могут в полную силу включить лобные доли, чтобы модерировать, так сказать, оперирование долговременной памятью, находящейся в «заднем мозге».

Проще говоря, им сложно управлять тем, что «варится» в их теменных, височных, затылочных долях.

Если естественное, нормальное соотношение в работе между «передним» и «задним» зеркалами обеспечивает нас неким балансом между тем, что генерит наш мозг, и контролем (лобные доли) этой продукции с точки зрения логики, здравого смысла и соответствия осознаваемой нами реальности, то в случае шизофрении переиспользованная или просто ослабленная лобная кора справиться с этой задачей уже не может.

Как результат, то, что здоровому человеку может показаться небольшой неприятностью (например, что кому-то вы неприятны), больной мозг превратит в паранойю, убедив самого себя в том, что на него ополчились орды инопланетян, спецслужб или просто соседи по подъезду.

И не просто ополчились, а ещё и включили различные устройства с волновыми эффектами — прослушивают, сживают со света, травят, превращают в овощ и т. д.

КРЕАТИВНОСТЬ СПЕРЕДИ НАЗАД

Один из выдающихся учеников Александра Романовича Лурии — Элхонон (Николай) Голдберг, эмигрировав в своё время из СССР, стал профессором Нью-Йоркского университета, возглавил Институт нейропсихологии и познавательных процессов, а также написал целый ряд совершенно замечательных, на мой взгляд, книг о работе мозга — в частности, о его старении, например, или креативности.

Именно в книге о феномене креативности Голдберг обращает внимание читателя на важность взаимодействия между «передним» и «задним» мозгом (а также между «правым» и «левым») с точки зрения творческого процесса, точнее — процесса созревания творческой мысли.

Вот как он это описывает.

Прежде всего, для рождения оригинальной творческой идеи нам необходимо пережить подготовительный этап интенсивной гиперфронтальности, когда мы сознательно и целенаправленно раздумываем над какой-то проблемой.

«Творческий процесс, — пишет Элхонон Голдберг, — обычно начинается с сознательной идеи о том, чего требуется достичь, идеи пока ещё смутной и неопределённой».

Но лобные доли не креативны сами по себе, поэтому за этой гиперфронтальностью, говорит Голдберг, должна следовать фаза гипофронтальности — когда, заряженный посылом «переднего мозга», «задний мозг» отпускается восвояси «поблуждать».

«Даже в том случае, — пишет он, — когда субъективно кажется, что идея "появилась ниоткуда", она появляется в подготовленном мозге. <…> Когда наступает гипофронтальное умственное блуждание, оно почти что буквально "заполняет пропуски". Находятся пути между изначально не связанными точками отсчёта в мозге, которые сформировались ранее, во время состояния гиперфронтальности»8.

С точки зрения технологии «целенаправленного мышления», о которой вы, возможно, знаете из моей книги «Чертоги разума», речь идёт о формировании определённой информационной доминанты, предполагающей, с одной стороны, сбор фактов о проблематике, а с другой — рассмотрение отношений между ними.

В другой своей книге «Парадокс мудрости» Элхонон Голдберг напоминает о традиционном различии функций «дескриптивного» и «предписывающего знания»:

дескриптивное знание — это знание о том, как устроен фактический, реальный мир, как в нём существуют вещи,

предписывающее знание — это знание не о данности, а о том, как нечто должно быть (его ещё называют «знанием о требуемом образе действия»)19.

Если совсем просто, то первое — это знание о том, как и что происходит в мире, а второе — это то, каким мы хотим его видеть, как добиться соответствия реальности нашим желаниям.

Поэтому неудивительно, что лобные доли отвечают у нас за предписывающее знание, а теменновисочная область — за дескриптивные (рис. 20). Первые говорят нам о том, каким они хотят видеть будущее, вторые — о том, каково обычное положение дел.

В этой взаимосвязи — отражении «переднего» и «заднего мозга», дескриптивного и предписывающего знания (грубо говоря — того, что есть, и того, куда это «есть» следует привести) — и формируется наше видение реальности.

Рис. 20. Жёлтым цветом показаны области «дескриптивного знания» по Э. Голдбергу, а синим — области, соответственно, «предписывающего знания».

Элхонон Голдберг строит в связи с этим очень интересное предположение, основываясь на концепции «сетевой динамической системы связей» (СДСС) Эми Арстейн из Йельского университета20.

Суть СДСС в том, что связи между нейронами внутри той или иной нейронной сети могут меняться без изменения её анатомической архитектуры.

Отношения между связанными нейронами как бы перенастраиваются в зависимости от задачи, создавая быстрые и неустойчивые функциональные нейронные комплексы на молекулярном, а не на синаптическом уровне.

Попытаюсь объяснить это на пальцах:

• нейроны связаны друг с другом синапсами — это анатомическая связь, обеспечивающая долговременную память, и она, понятное дело, достаточно жёсткая,

• однако, если нам нужно сделать что-то в моменте, нам необходимо использовать долговременную память, адаптируя её к актуальной ситуации,

• и вот предполагается, что эта адаптация устойчивой сети к ситуации происходит не через анатомическую перестройку, что долго и затратно, а за счёт изменения чувствительности отдельных синапсов к нейромедиаторам.

В результате анатомически сеть вроде бы та же самая, однако же вести она себя может по-разному в зависимости от того, как динамически изменились силы связей внутри неё.

То есть она в каком-то смысле реагирует, как скрипичная струна: перемещаешь палец по грифу — и звук меняется.

Идея Голдберга состоит в том, что передняя и задняя области мозга способны обмениваться вот такими «фантомами» (этими разными «звуками»), проецируя их друг в друга с помощью специфических пирамидных клеток III слоя дорсолатеральной префронтальной коры головного мозга.

Отличаются эти клетки тем, что у них очень длинные аксоны, которые способны соединять отдалённые части мозга, а также длинные апикальные дендриты, богато усеянные дендритными шипиками (их здесь в 23 раза больше, чем у аналогичных клеток зрительной коры, и, например, в два раза больше, чем у таких же клеток в лобных долях макак).

В результате, предполагает Голдберг, в основе нашего сознания лежит следующий механизм: «стабильная сеть, соединённая синапсами, активируется в задней ассоциативной коре, временно "копируется" (или «отражается». — А. К.) в этой отдельной сети и воспроизводится в СДСС лобных долей»2!.

Этот механизм Голдберг, как я уже сказал, называет «лобным фантомом», или ещё «лобным резонансом»: когда «изображение» (некий мыслительный образ), созданный в «заднем мозге», проецируется в лобные доли. Именно это, по мнению Голдберга, и вызывает эффект гиперфронтальности — по сути, перегрузки передних отделов мозга образами и мыслями из задних его отделов.

Таким образом, Элхонон Голдберг замечательно объединяет в своём анализе и работу дефолт-системы мозга, создающую мысли на досознательном уровне (преимущественно в теменных долях), и работу центральной исполнительной сети, позволяющую нам осознать эту мысль в лобных долях, а также теорию «глобального рабочего пространства», о которой мы с вами уже говорили.

Это смелая и красивая гипотеза, которая, как говорит сам Голдберг, открывает ящик Пандоры наших представлений о сознании.

Однако, на мой взгляд, мы имеем дело со значительно более общим процессом — не просто с эффектом осознания, но с феноменом постоянного, непроизвольного производства психического содержания за счёт столкновения двух версий реальности, создаваемых лобной корой и задним мозгом, их столкновением и неизбежным после этого редактированием.

Маятник нашей психической деятельности раскачивается между «передним» и «задним» мозгом в поисках равновесия. А недосягаемость этого состояния делает нашу интеллектуальную работу постоянной.

Но вернёмся к нашим пациентам, страдающим психотическими расстройствами, и в частности шизофренией. Как нарушается работа их внутреннего «маятника», из-за чего они теряют естественную связь с реальностью и подменяют её продукцией собственной психики?

Для того чтобы понять это, нам надо ещё чуть-чуть расширить наши знания о картировании мозга и функционале различных его областей.

В частности, я сейчас имею в виду так называемые сети контроля внимания, которые были описаны профессором и заведующим отделения неврологии Медицинской школы Вашингтонского университета в Сент-Луисе Маурицио Корбеттом.

Прежде я уже рассказывал о так называемой сети выявления значимости, которая является своеобразным модератором отношений между дефолт-системой мозга и центральной исполнительной сетью.

Её основная задача — это, грубо говоря, наша с вами ориентация в реальности благодаря выявлению в ней того, что имеет для нас значение (той самой «значимости»).

Однако в этом она ориентируется на биологическую, так скажем, значимость, получая информацию из подкорковых структур («нижнего» зеркала), с которыми она имеет самую непосредственную связь.

В каком-то смысле можно даже, наверное, сказать, что она как раз отвечает за игру отражений «верхнего» и «нижнего» зеркала.

Но наше внимание, конечно, может определяться и более высокоуровневыми нервными центрами. Собственно, они и были обнаружены и описаны Маурицио Корбеттом — дорзальная и вентральная сети внимания22:

дорзальная сеть внимания (интрапариетальная борозда, фронтальные поля глаз) отбирает сенсорные стимулы, основываясь на внутренних целях и ожиданиях,

вентральная сеть внимания (височнотеменное сочленение, супрамаргинальная извилина, лобная покрышка и передний островок) отслеживает яркие и релевантные текущей задаче средовые стимулы.

Как можно видеть на представленной схеме (рис. 21), области, составляющие вентральную и дорзальную сети внимания, расположены как в теменных, так и в лобных долях23.

Рис. 21. Система отношений между центрами, составляющими вентральную и дорзальную сети внимания со зрительной корой.

То есть можно сказать, что если «сеть выявления значимости» координирует отношения «верхнего» и «нижнего» зеркал, то корковые сети внимания — «переднее» и «заднее» зеркала.

Сети внимания выявляют во внешнем мире то, что актуально:

• с одной стороны, для модели реальности, основанной на дескриптивном знании и формируемой в дефолт-системе мозга,

с другой стороны, для модели, так скажем, ожидаемой реальности, образованной нашей центральной исполнительной сетью, определяющей наши цели и задачи (предписывающее знание).

А теперь представим себе мир человека, страдающего шизофренией, где грань между тем, что есть (дескриптивное знание), и тем, что должно быть (предписывающее знание), стирается из-за нарастающей гипофронтальности.

Это хорошо иллюстрирует работа, проведённая Рэнди Бакнером, который изначально специализировался по неврологии в том самом Вашингтонском университете в Сент-Луисе, а затем перешел на работу в Гарвардский университет.

Вот как различается связность дефолт-системы мозга, центральной исполнительной сети и сетей внимания в норме и в психозе, выявленная на большом массиве экспериментальных данных (рис. 22а, 22б)24.

Рис. 22а. Корковые области, входящие в дефолт-систему мозга, центральную исполнительную сеть и сети внимания (вентральную и дорзальную).

Рис. 22б. Математическая модель связности данных сетей в норме и в психозе.

На рисунке вы видите области коры, входящие в рассматриваемые сети, а также здесь мы можем посмотреть на результаты математического анализа, который фиксирует связность входящих в них нейронных узлов (чем отношения между центрами интенсивнее, тем ближе они расположены друг к другу, а линии между ними толще, и наоборот).

Итак, хорошо видно, что в норме:

• дефолт-система мозга и центральная исполнительная сеть имеют высокий уровень внутренней интеграции,

• они отчётливо функционально отделены друг от друга,

• а сеть внимания преимущественно взаимодействует с центральной исполнительной сетью (что вполне логично, если учесть, что её задача — направлять «луч сознания» туда, куда требует ситуация).

Однако в больном мозге эти нормальные связи и отношения нарушаются:

• дефолт-система и центральная исполнительная сеть теряют свою внутреннюю связность,

• в результате дескриптивное знание (о наличной реальности) и предписывающее знание (об ожидаемой реальности) смешиваются,

• и совершенно очевидно, что сеть внимания неспособна координировать взаимодействие этих систем, она буквально втянута внутрь их отношений (хотя видно, конечно, что сила всех связей в системе становится меньше).

Что ж, вот она, картина психоза — отсутствующая координация между «передним» и «задним» зеркалами.

«Зеркала» словно разбалансировались и смотрятся не друг в друга, а куда-то в сторону или, может быть, сквозь.

Сначала это приводит к созданию странных фантомов реальности — некорректируемых, ускользающих от рациональной оценки, к нарушению мышления. А затем и вовсе к постепенному угасанию психической функции, нарастающей вторичной дефицитарной симптоматике.

Итак, мы посмотрели на работу «переднего» и «заднего» зеркал в норме и патологии. И я снова возвращаюсь к ключевому вопросу этой книги: нужны ли нам для этого информационного пинг-понга между различными «зеркалами» какие-то специальные волевые усилия?

Можно спросить и иначе: должны ли какие-то мозговые центры получать какой-то дополнительный импульс, например, со стороны какого-нибудь личного «я» (или «эго»), чтобы вся эта машинерия заработала?

Думаю, вполне очевидно, что нет.

Это естественный результат работы системы с постоянно смещающимся центром тяжести: как только какое-то решение принято с одной стороны (в одном из наших «зеркал»), его отражение тут же оказывается во втором «зеркале», и теперь уже там требуются очередные корректировки.

Таким образом, система постоянно самозаводит себя: то, что каждое из «зеркал» устроено в своей логике, по-своему означает, что оно всегда будет переиначивать предыдущую версию сборки деталек нашего Neuro-LEGO.

В результате этот процесс «взаимоутряски» может продолжаться практически до бесконечности.

Кстати, эту дурную бесконечность частенько можно встретить как у пациентов с психозами, так и у больных с органическими поражениями головного мозга.

В норме же в какой-то момент система должна достигать более-менее сбалансированного решения данной конкретной задачи — решения, достойного того, чтобы «прославиться».

Возможно, данное решение и не будет идеальным. Главное, чтобы оно было достаточным, чтобы освободить расчётные мощности мозга для решения другой, следующей проблемы.

В результате другая проблематика, находившаяся до той поры в очереди на право стать «доминантной», вытесняет предыдущую, и принятое по её поводу «прославленное» решение — уж какое успело к этому времени поспеть.

То есть мы получили насколько-то удовлетворительную сборку информации — что-то, как нам кажется, «придумали», «решили», «начём-то остановились». В действительности же это просто достигнутый между «зеркалами мозга» паритет.

А система тем временем снова приходит в движение, и уже новая проблематика раскачивается между «зеркалами мозга» туда-сюда.

Должны ли если не мозг в целом, то хотя бы эти сервера («зеркала»), расположенные по разным сторонам мозга, иметь какое-то собственное сознание, чтобы вносить корректировки в предлагаемые им варианты и отсылать обратно?

Нет, эта машина может быть — а потому, скорее всего, и является — абсолютно самозаводящейся.

Но, конечно, сами эти расчёты базируются на актуализации потребностей через нейрохимию и на нервно-психическом напряжении, создаваемом ретикулярной формацией и дофаминопроизводящими структурами мозга, а это уже «нижнее» зеркало, работающее, впрочем, по тому же самому принципу.

Глава седьмая

Справа налево и обратно

Если беспорядок на столе означает беспорядок в голове, то что же тогда означает пустой стол?

Альберт Эйнштейн

О «машине мышления» Альберта Эйнштейна сказано и пересказано уже несчётное количество раз, так что неловко как-то и повторять. Но ведь она и в самом деле работала, казалось, как-то сама по себе. Как шутил по этому поводу сам Эйнштейн, «я достаточно безумен, чтобы не быть гением».

Эльза вспоминала, как муж, погружённый в свои мысли, бродил по квартире, совершенно её не замечая. Мог уйти в кабинет, потом вдруг вернуться, подойти к роялю, в задумчивости взять несколько нот и снова удалиться в кабинет.

Эйнштейн мог выйти под дождь без плаща и шляпы, потом вернуться и долго неподвижно стоять на лестнице.

Его родственник Давид Марьянов вспоминал, что обед в доме начинался с того, что Эльза с трудом требовательным тоном отрывала супруга от работы.

Эйнштейн появлялся в столовой, погружённый в свои размышления, и что-то протестующе бормотал себе под нос. Перед ним ставили тарелку с супом, которую он опустошал ритмичными механическими движениями.

Берлинский друг учёного Янош Плещ вспоминал об одном весьма показательном семейном скандале — Эйнштейн вернулся из недельной поездки на конференцию, но вещи в его чемодане оказались чистыми, сложенными аккуратной женской рукой.

Эльза, понятное дело, потребовала объяснений. Ей и в голову не пришло, что этой заботливой рукой была её собственная. Эйнштейн так и не открыл собранного ею чемодана: был занят — думал.

Каким же мозгом обладал этот великий ум? Это интересовало многих, а поэтому душеприказчики сделали всё, чтобы не допустить глумления над трупом. Но не сработало…

Эйнштейн умер в Принстонской больнице от разрыва аневризмы аорты ночью 18 апреля 1955 года. В соответствии с пожеланиями покойного похороны были тихими, быстрыми и только для своих.

Его тело кремировали, а пепел развеяли. Казалось бы — конец истории…

Но за те 24 часа, которые разделяли смерть великого учёного и обращение его тела в пепел, Томас Харви, готовивший тело покойного к погребению, вскрыл черепную коробку Эйнштейна, отделил его мозг и положил в банку с формальдегидом.

Кстати, офтальмолог той же больницы Генри Абрамс, воспользовавшись общей неразберихой (только представьте, что там творилось в это утро!), умудрился провести ещё и экстирпацию глаз того же трупа, спрятав их потом в своей банковской ячейке.

Томас Харви, впрочем, проявил куда большую настойчивость… Пол века украденный и разрезанный на 240 частей мозг Эйнштейна путешествовал по Америке в автомобиле неугомонного Харви (рис. 23).

Харви прятал свою «прелесть» от посторонних глаз, менял места жительства, развелся с женой, которая не могла принять его одержимости, и тайно искал союзников.

Рис. 23. Часть «дорожной карты» мозга Эйнштейна — линии, по которым Томасом Харви были нанесены разрезы.

Когда-нибудь, надеялся он, мы сможем разгадать тайну эйнштейновского гения!

В начале 1980-х годов профессор Калифорнийского университета в Беркли Мариан Даймонд получила от Томаса Харви банку из-под майонеза с фрагментами мозга Эйнштейна.

Позже она опубликует статью, в которой объявит, что в полученных образцах отмечается более высокая, нежели у обычных людей, концентрация глиальных клеток.

Глиальные клетки — это что-то вроде изолятора, скрывающего в себе отросток нервной клетки, а потому улучшающий его проводимость. Чем активнее используется та или иная часть мозга, тем теоретически больше глии в соответствующих местах нарастет.

Часть мозга Эйнштейна досталась доктору Сандре Вительсон из исследовательского центра Онтарио в Канаде. Она с коллегами установила, что в мозге учёного не было двух анатомических образований — теменной покрышки и части Сильевиева протока.

Впоследствии, впрочем, эти результаты были опровергнуты. Однако действительная специ-фичность этого отдела мозга Эйнштейна, ответственного за математическое и пространственное мышление, и в самом деле согласуется с выводами Вительсон, что именно ей мы обязаны знаменитой теории относительности.

В этой же логике интерпретируется и пятнадцатипроцентное превышение в сравнении со средними показателями размеров теменных долей обоих полушарий.

При этом стоит отметить, что и лобная кора Эйнштейна исследователей никогда не разочаровывала — все они отмечали здесь весьма сложную структуру извилин.

Но объясняют ли эти особенности мозга гениальность Эйнштейна? В конце 1990-х доктор Харви, уже совершенно отчаявшись и «утомлённый ответственностью за хранение мозга», передал его в Медицинский центр Принстонского университета.

О судьбе мозга самого доктора Харви, умершего в 2007 году, как вы понимаете, ничего не известно. Однако дело Харви продолжило жить.

В 2013 году группа исследователей под руководством Дина Фалька предприняла ещё одну попытку уже более системного описания сохранившихся анатомических материалов25. И возможно, самое интересное, что удалось узнать на этот раз, — объём мозолистого тела мозга Альберта Эйнштейна.

В следующем исследовании, проведённом тем же Фальком, но уже совместно с научной группой Восточно-китайского университета, размеры мозолистого тела Эйнштейна сравнивались с двумя размерами мозолистого тела двух контрольных групп — молодых и пожилых людей.

И мозолистое тело Эйнштейна обошло не только пожилых «ровесников», что, наверное, неудивительно, но было на 10 % объёмнее аналогичного анатомического образования у среднего молодого человека (рис. 24)26. Комментарий к рис. 24: красные стрелки показывают области, где толщина мозолистого тела Эйнштейна на десять и больше процентов толще, чем в среднем у испытуемых из молодой группы.

А что такое мозолистое тело? Мозолистое тело — это множественные пучки белого вещества, то есть, по сути, нейронные отростки, соединяющие между собой два полушария головного мозга — правое и левое.

Так что мы с вами вплотную подошли к феномену межполушарной асимметрии — большому научному вопросу, который серьёзно исследуется и по сей день.

Первопроходец этих исследований — Роджер Сперри — даже получил за свои работы Нобелевскую премию по физиологии и медицине в 1981 году.

Рис. 24. Размеры мозолистого тела А. Эйнштейна в сравнении с контрольными группами молодых и пожилых людей.

К сожалению, рассказы журналистов о проблеме, мягко говоря, сильно упрощают картину.

Думаю, что вы слышали эти истории, что, мол, левое полушарие — более логическое, чёткое, а правое, наоборот, более креативное и творческое.

Определённое зерно в этом есть, но не в том смысле, как об этом обычно думают, и сейчас мы это обсудим.

Но главное, что, как мне кажется, многие упускают, — это взаимодействие между полушариями, между «правым» и «левым» зеркалами мозга.

Понимает, но молчит

Быть в физиологии материалистом нетрудно, попробуйте-ка в психологии быть им.

Лев Семёнович Выготский

Роджер Сперри начинал свою карьеру нейрофизиолога в Гарвардском университете на рубеже 40-х годов прошлого века. Так что нет ничего удивительного в том, что он делал свою науку на кошках.

Да, это были те самые травмирующие животных операции, о которых я вам уже рассказывал: отрежем-разрежем, поможем восстановиться, а там посмотрим, какой в той или иной части мозга был смысл.

Сперри, впрочем, не резал всё подряд, он избрал для своих научных изысканий пучки волокон, соединяющие два полушария головного мозга — мозолистое тело и небольшие дополнительные комиссуры.

Избрал и, как мы знаем, не прогадал.

Выяснилось, что после операции по рассечению мозолистого тела (комиссуротомии) каждое из разъединённых полушарий ведёт себя, с одной стороны, как ни в чём ни бывало, а с другой — так, словно не знает о существовании соседа…

Понятно, что на мозге животного исследовать столь сложные психические процессы, мягко говоря, затруднительно. Так что Сперри нужны были живые человеческие мозги, разделённые между собой. А где было такие взять?

Но мы же помним наших старых знакомых Эгаша Мониша и Уолтера Фримена — тех, что «преуспели» в лечении шизофрении с помощью лейкотомии.

Поверьте, они были не одиноки в своих хирургических порывах. Лечить мозг скальпелем — это в те времена было делом почти рутинным.

В частности, лечили хирургическим путём и эпилепсию.

Справедливости ради надо сказать, что многие такие операции и в самом деле спасали пациентам жизни, поскольку лекарственной альтернативы тогда им ещё просто не придумали.

Представьте, что у человека в левом, например, полушарии возникает мощный очаг возбуждения, который начинает с бешеной скоростью разрастаться во все стороны.

Сначала только половина мозга в огне, но через секунду — и через то самое мозолистое тело — пламя возбуждения перекинется и на второе полушарие, а тогда уже генерализованный припадок, от которого и умереть недолго.

Вот именно в таких случаях — для пациентов с генерализованными эпилептическими приступами — и использовалась операция комиссуротомия, предполагавшая как раз рассечение мозолистого тела.

Но тут, наверное, надо оговориться, что связи между полушариями, конечно, гораздо сложнее, чем одно лишь связывающее их мозолистое тело.

Впрочем, поскольку сейчас уже трудно сказать, какие именно комиссуры пересекались в мозге таких пациентов, то мы должны иметь в виду по крайней мере две основные (рис. 25).

Рис. 25. Основные комиссуры, связывающие полушария головного мозга: мозолистое тело и передняя спайка, соединяющая правую и левую височные доли.

В 1961 году Роджер Сперри перебирается в Калифорнийский технологический институт и знакомится с Джозефом Богеном и Филипом Вогелем — нейрохирургами из госпиталя Уайта в Лос-Анджелесе, которые как раз активно занимались комиссуротомией для лечения эпилепсии.

Все оказались заинтересованы в том, чтобы оценить психологические последствия такого — ещё тогда достаточно нового — хирургического вмешательства.

Ведь кое-что в этой процедуре казалось странным и не поддавалось никакому логическому объяснению: после операции пациенты, которым была разрушена, по сути, центральная часть мозга, соединяющая в норме два его полушария, состоящая из сотен миллионов нейронных отростков, не жаловались на какие-либо изменения в себе, своём мышлении и т. д.

Ну правда очень странно: словно им какие-то аденоиды удалили, а не пополам, прошу прощения, мозг разрезали!

И главное, как их ни тестировали, этих пациентов, — всё хорошо или, по крайней мере, без существенных изменений.

Но не зря Сперри мучил кошек — он хорошо понимал, что функции полушарий не только кое в чём различаются, но и просто отличаются друг от друга.

Так, например, если кого-то из нас хватит левосторонний инсульт, то внешне гибель нервных клеток в районе левой центральной борозды будет проявляться асимметрично — то есть справа.

При правостороннем инсульте, наоборот, происходит паралич левой стороны тела. И всё это потому, что в мозговых структурах есть специфический перекрест нервных путей, идущих от двигательной коры к телу.

Возможно, вы также слышали и про перекрест зрительных нервов. Но с ними не всё так просто, как с моторным перекрестом.

Если я покажу какой-то предмет или изображение вашему правому глазу, то этот объект увидят оба полушария. Хитрость в том, что перекрест там как бы двойной.

Поэтому если я исхитрюсь таким образом, чтобы показать что-то только правым полям зрения ваших глаз или только левым, то этот объект увидит уже или одно, или другое полушарие — изолированно, отдельно (рис. 26а, 26б).

К этому нужно добавить, что речевой центр находится в левом полушарии головного мозга, а поэтому, когда вы что-то говорите человеку с расщеплённым мозгом, он отвечает вам исходя из тех знаний, которые у него в левом же полушарии и находятся.

Правое полушарие, может быть, знает что-то ещё…

Рис. 26а. Схема перекрёста зрительных путей с учётом правого и левого полей зрения (на объектах перед глазами голубым цветом выделена часть, попадающая в правое полушарие, а красным — в левое).

Рис. 26б. Схематичные изображения эксперимента, где объект виден или только правому полушарию (слева), или только левому (справа).

Но эта информация, во-первых, не может быть вербализована, а во-вторых, не передаётся по мозолистому телу в левое, а значит, и облечь эту информацию из правого полушария в слова человек не сможет.

Казалось бы, человек, перенесший комиссуротомию, сталкиваясь с подобными ситуациями, не может не понимать, что что-то, как говорится, пошло не так.

Однако же — странное дело! — пациенты Богена и Вогеля ни на что такое не жаловались… То есть вообще не замечали проблемы.

И тут в дело вступает молодой бакалавр Дартмутского колледжа Майкл Газзанига27.

Именно ему приходит в голову не только воспользоваться особенностями устройства органа зрения в исследовании подобных пациентов, но и попытаться наладить диалог отдельно с каждым из разделённых полушарий человеческого мозга.

Роджер Сперри с коллегами уже делал что-то подобное: испытуемый садился за специальный стол, фиксировал взгляд по центру, в результате чего объект, расположенный слева от него, видело исключительно правое полушарие его мозга, а объект, расположенный справа, — только левое.

Допустим, что слева на таком столе лежит молоток и его видит, соответственно, правое полушарие мозга.

Если спросить испытуемого, видит ли он вообще что-нибудь, он скажет: «Ничего».

Однако если попросить его взять левой рукой (за которую отвечает именно правое полушарие) то, что он увидел (хотя он и думает, что не видел), то он тут же берёт молоток в руку.

То есть левое — речевое (с центром речи) — полушарие не знает, что видит правое. При этом правое полушарие, хоть и не очень понимает обращённую к человеку речь, с другой стороны, понимает, что оно видит.

Это важно: в ответ на просьбу взять «невидимый» предмет в руку, правое полушарие даёт соответствующую команду левой руке, а значит, даже несмотря на отсутствие в нём центра речи, оно каким-то образом речь всё-таки понимает (рис. 27).

Рис. 27. На крайнем правом изображении левому (речевому) полушарию человека показывают яблоко, он его и видит, и может сообщить об этом.

На изображении слева человек отрицает, что что-то видит, хотя его правое полушарие видит молоток. И в самом деле видит, потому что, если попросить человека взять левой рукой то, что он видит, он берёт именно его.

Как же модифицировал эксперимент Майкл Газзанига?

Поскольку у испытуемых было два самостоятельных (разделённых) полушария, он решил показать им одновременно два разных предмета (изображения) и затем сделать следующий выбор — один правой рукой, другой — левой.

Итак, Газзанига показывает правому полушарию расщеплённого мозга заснеженную улицу, а левому — куриную лапу.

Испытуемый видит и то и другое, но осознаёт только то, что видит левое полушарие, — на вопрос: «Что вы видите?» — он отвечает: «Куриную лапу».

Теперь Газзанига просит его выбрать одну карточку из лежащих на столе правой рукой, а другую — левой.

Правая рука, которая контролируется левым полушарием, выбирает картинку с петухом. Что в целом вполне логично — тут лапа, тут петух.

Однако левая рука выбирает лопату (рис. 28)…

Рис. 28. Схема классического эксперимента Майкла Газзаниги на расщеплённом мозге.

— Интересно, — говорит Газзанига. — Про петуха понял, а почему вы выбрали лопату?

Почему испытуемый выбрал левой рукой, которая контролируется правым полушарием, лопату, понятно: это его полушарие видело заснеженную улицу, и из предложенных вариантов лопата, очевидно, самый подходящий — для чистки улицы.

— Лопату? — удивляется сам испытуемый. — Э-э-э… Ну понятно почему — курятник чистить!

Итак, что мы имеем?

• Испытуемый на сознательном уровне видит только одно изображение — куриную лапу,

• однако его мозг, точнее его правое полушарие, видит ещё и заснеженную улицу,

• логично выбрать петуха для куриной лапы и лопату для заснеженной улицы. Так и поступает мозг испытуемого.

Но когда экспериментатор спрашивает испытуемого — то есть обращается к его сознанию — о мотивах выбора, то тут возникает проблема.

Сознанию испытуемого заснеженная улица была недоступна, а вот действие — выбор рисунка с лопатой — он сделал и понимает, что сделал.

Как теперь ему это самому себе объяснить?

И да, вуаля — объяснение и в самом деле придумывается.

Почему я выбрал лопату? Ну, наверное, чтобы чистить курятник, в котором живёт петух. Возможен же такой вариант? Возможен. Что ж, блестяще!

Майкл Газзанига приходит к выводу, что левое полушарие, кроме речевого центра, содержит в себе и своего рода центр речевой интерпретации, который позволяет человеку спрятать от самого себя «нелогичность» его даже логичного на самом деле поведения.

Кстати, то, что такой интерпретатор в левом полушарии существует, предположил ещё великий канадский нейрохирург Уайлдер Пенфилд, которого мы уже с вами вспоминали в связи с его «гомункулусом».

И более того, даже определил его место — как раз в пространстве между центрами Брока и Вернике (рис. 29).

Рис. 29. Знаменитое сделанное Уайлдером Пенфилдом на доске в лекционном зале изображение мозга с областями интерперативной коры: в левом полушарии — по соседству с речевыми центрами, в правом — в этой же области височной доли, но без контакта с речевыми центрами.

То есть всё это уже дела по большому счёту давно минувших дней. Почему же мы так подробно этот вопрос рассматриваем?

Давайте мы на мгновение забудем, что испытуемые, с которыми работали Сперри и Газзанига, и в самом деле имели что-то вроде двух самостоятельных полушарий.

Представим себе, как выявленные в процессе этих исследований феномены работают на здоровом мозге — при сохранном мозолистом теле.

Очевидно, мы сможем сделать три важных вывода.

• Во-первых, полученные данные показывают, что правое и левое полушария имеют свои собственные системы обработки поступающих в них сигналов.

Оба справляются с задачами, словно бы им себя для этого достаточно, а напарник — это так, совещательный орган (не будь мозолистого тела, они и без него справятся).

• Во-вторых, сознание и понимание — это не одно и то же. Правое полушарие тоже понимает и ситуацию, и задачу и может осуществить необходимое действие, хотя на сознательном уровне человек может быть (не будь у него мозолистого тела) даже не в курсе того, что происходит в этой части его собственной головы.

Проще говоря, понимание может быть и неязыковым, а то, что мы знаем сознательно, — вовсе не всё, что мы знаем на самом деле.

• В-третьих, правое полушарие, даже не обладая центрами речи, понимает язык, но человек не осознаёт того, что знает его правое полушарие.

По причине отсутствия в нём речевых центров правое полушарие, судя по всему, воспринимает реальность (информацию), с которой имеет дело и левое полушарие, как-то по-другому, по-своему, специфическим образом.

Вполне очевидно, что перед нами два самостоятельных зеркала — то есть они работают с одной и той же реальностью (информацией) двумя разными способами и «смотрятся» друг в друга через мозолистое тело (в то время как другие комиссуры — передняя, задняя, гиппокампальная и др. — связывают их не только друг с другом, но и с подкорковыми структурами).

Что ж, теперь нам надо понять, в чём же особенность реальности, создаваемой в этих двух — «правом» и «левом» — зеркалах мозга.

ПОГОВОРИ ХОТЬ ТЫ СО МНОЙ…

Когда я пытаюсь в рамках своих публичных выступлений спорить с наивными, но устоявшимися в массовом сознании заблуждениями об аналитичности левого полушария и о творческой, креативной природе правого, я частенько говорю, что правильнее было бы называть левое полушарие языковым, а правое — неязыковым.

Впрочем, это тоже очень и очень грубое упрощение. Если вы посмотрите, как с этим же межполушарным мифом борются мои уважаемые коллеги, то увидите:

• кто-то придерживается той же стратегии разоблачения массовых заблуждений на эту тему, что и ваш покорный слуга, и делает упор на функцию речи,

• другие считают важным акцентировать обобщающую функцию левого полушария и склонность к детализации, присущую правому полушарию,

• третьи говорят, что левое полушарие отвечает за знакомое, понятное, а правое — за всё новое, необычное и нестандартное (об этом мы поговорим чуть позже).

И все правы, хотя раз так, то получается, что и отчасти. Всё это неудивительно, потому что, во-первых, наш мозг работает как единая система, а «расщеплённый мозг» — это мозг травмированный, а поэтому всякая специализация полушарий компенсируется в норме взаимодополнением их функций. Во-вторых, сами по себе эти различия, эта «специализация» касаются очень тонких вещей, буквально нюансов…

Как бы там ни было, сейчас мы говорили о языке и речи и выяснили весьма парадоксальную вещь: хотя правый мозг очевидно плохо справляется с речевой функцией и даже «не видит» предмет на сознательном уровне, он всё же понимает, о чём идёт речь.

Как-никак обнаружить связь между заснеженной улицей и лопатой — это интеллектуальное действие, которое без соответствующих «понятий», то есть структурных элементов языка, выполнить не получится.

То есть правое полушарие и понимает язык, и одновременно как бы не понимает, или понимает, но как-то очень по-своему. В чём же тут дело?

Конечно, многим читателям хочется иметь ясные, прямые, предельно конкретные объяснения на любой вопрос, связанный с работой мозга. Но мозг слишком пластичен, с одной стороны, и сложен — с другой, чтобы было возможно выполнить это требование.

Вот простой пример этой сложности и пластичности: речевые центры, о которых мы с вами говорим, вовсе не обязательно находятся у вас в левом полушарии…

Не исключено, что ваш мозг относится к числу тех оригиналов, где вообще всё, что возможно, напутано и перепутано.

• Разумеется, у подавляющего большинства правшей речевые функции выполняет левое полушарие, но даже у 5-15 % из них речевые центры находятся в правом полушарии,

• если же человек левша, то вероятность, что его центры речи находятся в правом полушарии, увеличивается уже до 15–27 %, а то и больше того28.

Поэтому простых ответов не будет…

Мы ищем фундаментальные принципы работы мозга, и в этом смысле все эти как бы «исключения» — уже детали, которые вовсе не так важны и лишь просто как-то иначе интегрируются в эти — более общие — закономерности.

Вся эта длинная преамбула служит одной-единственной цели — объяснить, что кажущиеся, возможно, кому-то и где-то противоречия в моих утверждениях, как бы конфликт фактов и определений, — лишь иллюзия.

Она быстро рассеется, если вы возьмёте на себя труд вникнуть в вопрос, разобраться с деталями и нюансами, каждый из которых просто невозможно осветить в рамках этой книги.

Уверен, впрочем, что, если вы действительно понимаете всю сложность системы мозга, которую мы рассматриваем, вы легко преодолеете данные трудности.

Но вернёмся к «языковому» и «неязыковому» полушариям головного мозга и попытаемся понять, чем же является язык для правого полушария, в котором нет речевых центров, но есть умение жить в нашем насквозь прошитым языком мире.

В самом деле, мир, с которым взаимодействует наш мозг по мере обучения человека речи, слову, радикально меняется — из «чего-то какого-то» (первосигнального) он превращается в нечто конкретное, определенное, то есть означенное, а главное — взаимосвязанное (второсигнальное).

Странный предмет, с которым дворники выходят на улицы, превращается в «лопату», молотки становятся «молотками», а «петухи» поселяются в «курятниках», которые «нужно убирать», и т. д.

Но слово — это не только знак, означающий что-то. Слово — это способ выражения смыслов, которые есть в нас ещё на доязыковом уровне.

И вот как раз в вопросе создания организации смыслов правому полушарию нет равных…

Левое полушарие — «языковое», потому что оно правильно организует речь. Именно оно отвечает за такую последовательность слов в предложении, в которой этот смысл может быть выражен.

Так, например, если я произнесу фразу, которую любил повторять главный оппонент Людвига Витгенштейна — Джордж Мур: «У меня есть рука, я это знаю», — большинство из нас (за исключением, конечно же, Витгенштейна) не испытают ни малейшего дискомфорта.

Однако если я произнесу те же самые слова, но в другом порядке, все напрягутся. Убедитесь в этом: «Знаю это меня я рука у есть».

Строить предложения, понимать значение сказанного — это функция речевых центров и левого полушария. Но язык — это всё-таки нечто куда более сложное.

Например, если я скажу своему товарищу: «Я надеюсь, что ты подставишь мне плечо», — а в ответ на это он подойдёт и подставит мне плечо, я пойму, что у него серьёзные проблемы с правым полушарием…

Левому полушарию трудно в одиночку справиться с идентификацией так называемого переносного смысла: оно видит языковую конструкцию буквально и следует соответствующей конструкции дословно.

Говорите, подставить плечо? Всё понятно — идём и подставляем!

Это правое полушарие настроено уловить существо сообщения — его посыл, понять, о чём вообще в нём идёт речь, а не то, какие слова были сказаны. Левое же что слышит, тому и верит.

Без правого полушария мы не могли бы ни сказки рассказывать, ни шутки шутить, ни интригу создавать.

Мы бы перестали понимать метафоры, переносный смысл и даже смысл той или иной интонации. Как роботы считывали бы текст, не понимая контекста:

«Хочешь моё плечо? Вот оно!»

Это достаточно увлекательно, согласитесь… Но самое интересное — дальше.

Мы неожиданно для самих себя оказались перед лицом, так сказать, великого раскола в когнитивной лингвистике. Раскола, который произошёл между выдающимся Ноамом Хомским и его блестящим учеником — Джорджем Лакоффом.

Впоследствии эту драму назовут ещё «лингвистическими войнами».

Ноам Хомский сделал себе имя, будучи ещё очень молодым человеком, когда написал статью, которая бросила вызов самому влиятельному тогда в Америке психологу, непререкаемому авторитету и бихевиористу Берресу Фредерику Скиннеру.

В своей статье Хомский раскритиковал работу Скиннера «Вербальное поведение»:

• в ней Скиннер доказывал, что производимые нами языковые фразы — это, по сути, выученные автоматизмы («стимул — реакция»),

• а Хомский показал, что люди способны создавать новые комбинации слов, которые никогда не существовали, а значит, знаменитый «чёрный ящик Скиннера» — это не какой-то там автомат, он «думает».

С этой статьи Хомского и началась, собственно, так называемая когнитивная революция в американской психологии, плоды которой мы сейчас все с вами счастливо пожинаем29.

Но дело не только в революции и смене научной парадигмы, но и в той теории, которую создал Ноам Хомский и которая получила название трансформационной грамматики, или шире — генеративной лингвистики.

Если совсем грубо, то эту теорию можно свести к трём базовым положениям:

• первое — языковые способности человека являются врождёнными (наличие речевых центров в нашем мозге это очевидно подтверждает),

• второе — языковая способность представляет собой обусловленный биологически (нашим мозгом) набор универсальных правил, которые мы используем, составляя слова в предложения,

• третье — ограниченный набор правил комбинирования понятий позволяет людям создавать неограниченное количество новых, прежде не существовавших предложений.

И в самом деле:

• во-первых, люди во всех частях света вне зависимости от исторического времени и культуры всегда создают язык,

• во-вторых, все языки похожи по своей структуре,

• в-третьих, все языки позволяют создавать новые высказывания, используя ограниченный набор своих грамматических правил и базовых понятий, которые в целом весьма схожи в языках, которые развивались абсолютно самостоятельно.

Думаю, что каждый из вас сталкивался со знаменитыми «формулами» Хомского, которые позволяют закодировать любое предложение (рис. 30).

Не знаю, как вам, но мне только при одном взгляде на «формулы» Хомского хочется воскликнуть — это же левое полушарие!

Рис. 30. Генеративная лингвистика описывает целый набор «формул», которые позволяют закодировать любое возможное предложение.

В классической схеме используются сокращения:

S — предложение, NP — именная группа, VP — глагольная группа, N — существительное, JJ — прилагательное, V — глагол, Р — предлог и т. д.

И в самом деле, Ноам Хомский создал такую теорию, словно бы он сам был одним изолированным левым полушарием.

Тут всё логично, ясно, последовательно, какое-то буквально чудо комбинаторики…

Впрочем, именно в этой логике поначалу и разбирался Джордж Лакофф, но в какой-то момент она перестала его удовлетворять — всё вроде формально правильно, но что-то не то, что-то не клеится, так сказать.

Да, в отличие от Хомского, Лакофф — воплощённое правое полушарие.

Если Хомский утверждал, что синтаксис — это некая безусловная внутренняя механика языка, не зависящая от значений, от контекста, от имеющихся у человека знаний, его памяти и когнитивных интенций, то Лакофф увидел, что в основе языка лежит не эта строгая механика, а метафора.

Книга Джорджа Лакоффа «Метафоры, которыми мы живём» вышла в 1980 году, в ней он показывает, что метафора — не языковая конструкция, а скорее наоборот — это изначальная понятийная конструкция, которая уже организуется в языке по каким-то правилам30.

Лакофф приводит в своей книге бесконечные примеры метафор, которые, по сути, говорят не о том, что непосредственно значат слова, используемые человеком в речи, но сообщают смысл того, что он собирается сказать.

В метафоре происходит, по сути, наложение (экстраполяция) знаний из одной предметной области нашего опыта на другую, которая становится нам понятной именно благодаря этому переносу на неё смысла, ухваченного нами в другой ситуации, куда более наглядной и понятной нам.

Например, когда мы описываем ситуацию спора или дискуссии, мы прибегаем к метафоре драки (или, если угодно, боя, войны, сражения).

• Ваша позиция выглядит беззащитной.

• Он нападал на каждое слабое место в моей аргументации.

• Его критические замечания били точно в цель.

• Я никогда не побеждал в споре с ним.

• Если вы будете следовать этой стратегии, он вас уничтожит.

Как вы можете видеть, каждая фраза прекрасно передаёт смысл ситуации — благодаря им мы хорошо понимаем, что такое «спор» или «дискуссия». Это вовсе не обмен репликами, это не взвешивание или оценивание — это драка, борьба.

Впрочем, если мы посмотрим конкретные значения соответствующих слов, будем действовать формально — «защита», «нападение», «бить в цель», «победа», «уничтожение», — то увидим, что они ничего не говорят о том, что два человека «ищут истину» (кстати, чем тоже не метафора — но уже «поиска», «изучения», «исследования»).

Проще говоря, мы можем сколько угодно изучать отдельные слова и даже конкретные комбинации этих слов в рамках грамматических формул, предложенных генеративной лингвистикой Ноама Хомского, но подлинного понимания того, о чём на самом деле идёт речь в высказывании человека, они нам не дадут.

Хомский, а точнее левое полушарие, помогает нам определять объекты и структурировать речь, что очень важно. Но смысл сообщения — это то, что возникает в правом полушарии, а Лакофф использовал метафору метафоры, чтобы мы поняли это.

В подходе Джорджа Лакоффа есть ещё один важный компонент, который никак нельзя сбрасывать со счетов, если мы хотим понять «языковость» полушарий, — это телесная, так скажем, составляющая.

Метафора — это механизм понимания чего-то нового с использованием знаний, о чём-то уже пережитом и понятом. Поэтому чем абстрактнее объект, который мы рассматриваем, тем меньше у нас шансов схватить его суть.

Метафора же прекрасно нам с этим помогает. Она словно бы поднимает со дна нашей психики наиболее простые, интуитивно понятные, даже иногда примитивные образы, смыслы, ситуации, а затем переносит их на более сложные, абстрактные материи. То есть мы как бы упрощаем сложное благодаря понятной нам метафоре и добираемся таким образом до его сути.

В наиболее простом виде «метафора» — это то, что мы называем «примером».

Допустим, я рассказываю вам о нейрофизиологическом феномене «доминанты», вы слушаете, а потом говорите: «Ага, ну вроде понятно… А можно пример?»

Вы не поняли механику, вам нужна дополнительная информация, чтобы всё встало на свои места.

Что ж, я привожу пример. Допустим, вы сидите в лекционном зале и мучаетесь от желания опорожнить мочевой пузырь. В вас сейчас борются две доминанты: одна — необходимость обучения, правила приличия, отношения с преподавателем, возможно, и страх неловкости вашего положения, другая — желание сходить по малой нужде.

В какой-то момент, подытоживаю я, доминанта «нужды» станет сильнее чувства неловкости и победит его, а вы ретируетесь из лекционного зала, извинившись перед преподавателем за то, что вам «очень надо».

И вот тут у вас возникнет понимание сложного абстрактного механизма работы доминанты. Всё благодаря метафоре из жизни — благодаря наглядному, интуитивно понятному примеру.

Итак, в основе нашего «правополушарного языка» не грамматика слов, не набор правил, по которым эти слова складываются в рамках предложения, а набор психологических опытов, которые нами уже пережиты и что-то для нас поэтому значат.

В этом смысле наша телесность — это, вообще говоря, основа основ для нашего языка, на что и указывает Джордж Лакофф, предлагая обратить внимание на значение сенсорно-двигательной системы и эмоций человека.

Однако значительно интереснее и глубже, на мой взгляд, этот вопрос был проработан уже в исследованиях Стивена Пинкера — третьего участника упомянутых «лингвистических войн», но вовлечённого в них как бы по касательной. Он такой всеобщий союзник со своим, впрочем, представлением о прекрасном.

Можно сказать, что блистательный Стивен Пинкер — это в нашей аналогии лингвистическое «мозолистое тело».

В своей по-настоящему впечатляющей книге «Субстанция сознания», написанной в 2007 году, Пинкер, по сути, создаёт «мир базовых человеческих понятий и их связей»31.

Эти базовые понятия он подразделяет на такие группы, как «событие», «предмет», «причина», «перемещение», «изменение», «намерение» и т. д.

Пинкер с удивительным изяществом показывает, что слова, по сути, представляют собой метафоры естественных для нашей психики механических процессов.

Так, например, мы говорим о «текущем времени» — просто потому, что текучесть — это естественное для нас ощущение, или о «временных промежутках» — потому что точно так же нам привычно делить что-то на части.

При этом понятно же, что время не может ни течь, ни быть промежутком. Но как эту абстракцию ещё думать? Приходится использовать наши достаточно примитивные, эволюционно детерминированные способы взаимодействия с миром.

Впрочем, рассуждения Стивена Пинкера ещё глубже и сложнее. Судите сами…

Для нашей психики изменение чего-либо может быть связано с добавлением к этому чему-либо чего-то ещё — рубашка была чистой (состояние), но испачкалась (изменение) благодаря добавлению грязи. Это естественная для нас дихотомия — «состояние/изменение».

И именно поэтому мы можем сказать «бросить кошку в комнату», но не можем — «бросить в комнату кошкой», потому что, объясняет Стивен Пинкер, «вбрасывание чего-либо в комнату не может в нормальных условиях трактоваться как способ изменения состояния комнаты».

Другой пример — «перемещение». Мы привыкли думать, что нечто можно перенести, передвинуть, перелить, оно само может передвинуться в какое-то другое место в сравнении с тем, где оно сейчас находится.

В этой логике «наливать» и «наполнять» — это вроде бы одного поля ягоды. Но если мы приглядимся, как предлагает нам Пинкер, к этим словам, то увидим, что они вовсе не взаимозаменяемы.

Например, «наливать» — это позволить жидкости перемещаться вниз непрерывной струёй, то есть это акт «позволения», а не «принуждения».

В отличие, например, от «брызгать», «плескать», «бить струёй», когда предполагается активный актор, принуждающий жидкость двигаться тем или иным способом.

Впрочем, дело здесь одним актором не ограничивается, ведь «налить» воду можно в стакан, её можно «разлить» по полу, «вылить» в окно самолёта, где она превратится в туман, то есть в случае «налить» мы ничего не говорим о месте назначения налитой жидкости.

И именно поэтому мы можем сказать «она налила воду в стакан», но не можем сказать, что «она налила стакан водой» — это будет звучать странно и даже противоестественно.

С другой стороны, мы ведь можем и «наполнить стакан водой». Чем это отличается от «налить воду в стакан»?

Тем, что используя слово «наполнить», мы предполагаем существование некого конкретного контейнера, который при этом ещё изменяет своё состояние — наполняется (см. выше).

Но вместе с тем глагол «наполнять» ничего не говорит нам о причине или способе перемещения жидкости — других «базовых человеческих понятиях и их связях». Поэтому если вы попытаетесь «наполнить воду в стакан», вас поднимут на смех.

Если на вопрос: «Что ты сделал с водой?» — вы ответите: «Я её вылил», — никаких смысловых проблем не возникнет. Но если вы скажете, что вы её «наполнили», то ваша фраза будет звучать более чем странно.

Выявленные Стивеном Пинкером закономерности, которые позволяют или не позволяют нам формулировать наши предложения определённым образом, — это не просто какие-то программы в наших речевых центрах, это нечто принципиально иное.

Есть совокупность способов, с помощью которых мы воспринимаем происходящее в окружающем нас мире — мы идентифицируем сами объекты, их движение, их изменение, а ещё их консистенцию, наличие акторов, причинность (казуальность). и т. д. и т. п.

Судя по всему, это и есть действительная основа языка — то, что рождается «чувствующим» правым полушарием и «означивающим» левым. Правое схватывает сами эти «сути» — эти отношения, а затем язык как таковой уже пытается облечь её в слова, сформулировать.

Вот почему в усвоении языка ребёнком ключевую роль играет именно правое полушарие. Но после того, как весь мир будет уложен его мозгом в эти способы восприятия и означен, он — ребёнок — перейдёт к примерам, а затем — к метафорам, позволяющим ему понять абстрактные вещи.

Так что, несмотря на всю свою абстрактность, даже математика в основе своего поведения содержит пинкеровский «мир базовых человеческих понятий и их связей», которые имеют совершенно определённую, как провидчески говорил ещё Лакофф, сенсорно-двигательную телесность.

Кто справа, кто слева?

Вторая половинка есть у мозга, попы и таблетки. А я изначально целая.

Фаина Раневская

Это вполне естественно, что мы субъективно не ощущаем различий в работе наших полушарий. Мы точно так же не замечаем различий в функционировании «верхнего» и «нижнего» зеркал, «переднего» и «заднего»…

Субъективно переживаемый нами опыт — это то, что попадает в систему рабочей (оперативной) памяти, та информация, которую — о мире и о себе — мы рассматриваем в данный момент, а это «рассматриваем» — уже всегда взгляд в тубус мозгового калейдоскопа.

Впрочем, различий в работе полушарий множество, и некоторые из них вполне очевидны — как например, доминантность правого или левого полушария в зависимости от того, левша вы или правша.

Эти различия можно определить и с помощью элементарной ЭЭГ (электроэнцефалографии). Соответствующие эксперименты ещё в 1960-х годах проводились во множестве научных лабораторий по всему миру.

Например, замечательный Роберт Орнстейн — блестящий учёный и популяризатор науки, работая в медицинском центре Калифорнийского университета, в совместной работе с Дэвидом Гэлином показал, что при выполнении качественно разных задач более активным оказывается то одно, то другое полушарие мозга32.

В их экспериментах испытуемые сначала писали письмо, и в процессе этой работы их левое полушарие демонстрировало преимущественно бета-ритм, а правое — альфа-ритм.

Напомню, что бета-ритм на ЭЭГ характерен для состояния бодрствования и, например, активной обработки информации, а вот альфа-ритм, наоборот, появляется в состоянии покоя, когда, например, человек сидит с закрытыми глазами в тёмной комнате и никакой целенаправленной интеллектуальной деятельностью не занят.

Но вернёмся к Орнстейну и Гэлину. Когда они просили тех же испытуемых, которые до этого писали письма, решать другую задачу, а именно мысленно перемещать кубики в пространстве, бета-ритм отмечался у них уже в правом полушарии, а альфа-ритм — в левом.

На этом основании логично сделать вывод, что, например, за письмо в нашем мозге отвечает в первую очередь левое полушарие (что закономерно, учитывая расположение центров речи), а за пространственное воображение — правое.

И подобных сравнительных исследований было проведено огромное количество, в результате чего появилось множество не только научных работ, но и тех самых громких заголовков в СМИ: «Левое полушарие логическое, а правое — творческое!», «Развиваем не креативность, а правое полушарие!», «Способности к математике определяются левым полушарием мозга!», «Решена загадка интуиции! Она в правом полушарии!» и тому подобные глупости.

Но подобный, с позволения сказать, «анализ» научных работ дилетантами напоминает попытки объяснить динамику автомобиля его цветом, кожаной обивкой салона и формой фар, а не работой двигателя, освобождённой энергией топлива или хотя бы физикой трения.

ПОЛОВЫЕ ОСОБЕННОСТИ

Впрочем, это даже забавно… Если бы мы взяли на вооружение логику, которую предлагают СМИ, анализирующие феномен межполушарной асимметрии, то нам бы сложно было избежать весьма, на мой взгляд, занятных казусов.

Принято считать, что мужчины и женщины отличаются друг от друга по определённому набору параметров:

• мужчины вроде как более логичны, аналитичны, лучше справляются с математикой,

• женщины же, напротив, натуры вроде как более творческие, эмоциональные, художественные.

Иными словами, если мы всё понимаем правильно, то мужчины у нас должны быть левополушарными — «логиками», а женщины, напротив, правополушарными, то есть «творцами».

Даже если и это кому-то из вас кажется логичным, не торопитесь с выводами (впрочем, не советую спешить и тем, кто заведомо торопится осуждать всякого, кто заикается о каких-то различиях в мозгах мужчин и женщин).

Разумеется, когда учёные говорят о чём-то «мужском» и чём-то «женском», они не имеют в виду какую-то конкретную женщину или какого-то определенного мужчину.

Они говорят в среднем — то есть про «среднестатистического мужчину» и «среднестатистическую женщину». Понятно, что каждый отдельный мозг — особенный, со своей спецификой, но в среднем — это другая история.

Можно сколько угодно бороться с «патриархальными научными предрассудками», но вполне очевидно, на мой взгляд, что бывают, например, невысокого роста мужчины и высокие женщины, хотя в среднем мужчины, конечно, выше женщин.

Надеюсь, что эта аналогия понятна и я не попаду под очередную воинственную критику за свой «сексизм».

Итак, в среднем…

У мужчин вербальные навыки выражены в меньшей степени, нежели у женщин, при этом женщины в большей степени используют вербальные стратегии (чем мужчины) при выполнении задания, требующего когнитивных рассуждений 33.

А что такое «вербальные стратегии», если не работа речевых центров левого полушария? Так что, женщины более левополушарны, чем мужчины?

Женщины лучше справляются с тестами на воспоминание событий, быстрее обрабатывают информацию, связанную с буквами, знаками, номерами, демонстрируют более высокие показатели по словесной памяти и в методиках устного обучения34.

Опять двадцать пять — женщины опережают мужчин в том, что связано со знаками, номерами, — и всё та же преобладающая активность левого полушария!

• Последнее подтверждается и другим фактом: при исследовании активации гиппокампа (подкорковой структуры, отвечающей за формирование воспоминаний, а также за процесс извлечения информации из памяти) при решении пространственных задач у женщин она была значительно более левосторонней — и более правосторонней у мужчин35.

То есть даже там, где, казалось бы, больше нужно правое полушарие (решение пространственных задач), у женщин всё равно преимущественно активизируются левосторонние подкорковые структуры, имеющие прямую связь с левым полушарием головного мозга.

Другие исследования свидетельствуют, что в ситуации стресса у мужчин в большой степени активизируется правый гиппокамп, а вовсе не левый36, что было бы вполне логично, будь они левополушарны.

• Наконец, в мужском мозге пропорционально большую площадь занимают области теменной коры, ответственные за пространственное восприятие, мужчины лучше справляются с решением пространственных задач, например, в тестах с вращением воображаемого объекта37,

Впрочем, мы уже даже это с вами знаем (помните эксперимент Роберта Орнстейна и Дэвида Гэлина?) — тут ведущим является именно правое полушарие!

Что же это получается? Женщины у нас, если учитывать эти факты, оказываются левополушарными, а мужчины — правополушарными?

Так, может, тогда всё, забываем навсегда о «женской логике», и в физмат теперь только девушек принимать?..

А если к этому ещё добавить, что в женском мозге пропорционально больше серого вещества в левом полушарии, чем у мужчин38, —то и вовсе, казалось бы, туши свет. Я уже вижу этот заголовок: «Мужскому мозгу не хватает серых клеточек!»

Разумеется, я иронизирую. Но я не понимаю, как иначе объяснить, что левое полушарие никакое не «логическое», а правое — никакое не «креативное». Это принципиально неверное деление.

И да, мужчины в среднем более правополушарны, нежели женщины. Женщины вообще, надо сказать, куда более сбалансированны во всех смыслах — по крайней мере, сточки зрения нейрофизиологии.

Если же мы посмотрим на особенности нервных связей в обоих полушариях головного мозга, то увидим, что у мужчин более выражены связи внутри каждого полушария, тогда как у женщин — как раз межполушарная связность.

Это мы узнали благодаря исследованию, которое проводилось под руководством профессора Пенсильванского университета Мадхуры Ингалхаликар. Учёные использовали метод диффузной тензорной визуализации (этот метод позволяет отслеживать пути аксонов в толще нервной ткани) для создания структурного коннектома «мужского» < и «женского» мозга39.

Были изучены сканы почти тысячи человек обоих полов разных возрастов, а для такого рода исследований это выборка, поверьте, огромная, поэтому полученные данные можно смело называть «средними».

Различия на получившихся изображениях видны, что называется, невооружённым глазом (рис. 31).

Посмотрим на эту схему повнимательнее:

«мужской мозг» и в самом деле соединён множеством связей, которые мы с вами отнесли бы к «переднему» и «заднему» зеркалам, а вот межполушарные связи, проходящие через то самое мозолистое тело, словно и не прослеживаются, межполушарные связи в «мужском мозге», конечно, есть, они просто не обозначены на схеме, потому что они неспецифичны для мужчин — то есть такие же имеются и у «средних» женщин,

«женский мозг», напротив, демонстрирует принципиально иную связность — выглядит так, словно бы «заднее зеркало» у женщин и не вовлекается ни во что, а «переднее» очень активно,

• но самое главное — это, конечно, межполушарная связность, которая содержит несравнимо большее количество уникальных, то есть свойственных только для женщин, аксональных пучков.

Рис. 31. Сверху — организация структурных связей отделов мозга у мужчин, снизу — у женщин.

Для нашего «зеркального» подхода, конечно, это имеет очень большое значение, но если всё-таки закончить разговор об особенностях «мужского» и «женского» мозга, то выявленные различия в связности подтверждают целый ряд «традиционных», как их называют, представлений о «среднем» мужчине и «средней» женщине.

Здесь, видимо, надо ещё добавить, что, несмотря на относительно низкую межполушарную связность в «мужском мозге», два полушария мозжечка, как показало то же исследование, напротив, у мужчин связаны куда сильнее, чем у женщин.

Мозжечок, как известно, отвечает за моторные функции частей тела и координацию движений. Что это должны быть за действия, решает в основном верхний мозг, но исполнительная функция передаётся вниз — мозжечку, который содержит в своём составе половину всех нервных клеток головного мозга, помнящих, как реализовывать те или иные двигательные автоматизмы.

Совокупность этих данных (менее выраженные связи между полушариями головного мозга и более объёмные — между полушариями мозжечка) объясняет, почему мужчинам лучше даются задачи на пространственное мышление, тесты на скорость и точность, а также моторные навыки, которые так важны — в спорте, при работе с инструментами, решении каких-то прикладных задач и т. д.

Связи между полушариями головного мозга более развиты у женщин, что обеспечивает им лучшую интеграцию интуитивной (правое полушарие) и аналитической (левое полушарие) информации.

Поэтому женщины лучше запоминают лица, быстрее проходят тесты на коммуникацию, демонстрируют большую социальную осведомлённость и легче находят контакт с незнакомыми людьми.

С другой стороны, поскольку две мужские головы общаются друг с другом с куда меньшей интенсивностью, не стоит удивляться, например, тому, что мужчинам часто бывает сложно рассказать о своих чувствах, о том, что они понимают или даже о чём они думают.

Судя по всему, это связано с тем, что значительная часть интеллектуальной деятельности мужчин, протекая изначально в правом полушарии, не находит для себя адекватного выражения в словах, живущих, так сказать, в левом полушарии.

Аналогичная по сути проблема возникает и в рамках социальных взаимодействий — зачастую мужчина выносит суждения социально-психологического характера (левым полушарием), не осознавая в должной мере многих психологических нюансов отношений, доступных лишь его правому — весьма и весьма молчаливому — полушарию.

Впрочем, какими бы ни были «средние» различия, вы всегда можете найти двух людей, очень похожих друг на друга, несмотря на то что он — мужчина, а она — женщина.

С другой стороны, указанные нюансы, эти особенности организации «средних» мозгов «средних» мужчин и женщин, позволяют нам лучше понять, в чём специфика правого и левого полушария как таковых.

Итак, мы не можем говорить, что, мол, правое полушарие отвечает за то-то, а левое — за то-то. Хотя, безусловно, у них отмечается серьёзная специализация, то есть функции между ними распределены.

Эта оговорка важна, поскольку, когда я сейчас буду говорить про «депрессивный мозг» Ричарда Дэвидсона, не следует думать, что речь идёт о клинической депрессии. Хотя изначальные данные по этому вопросу Дэвидсон получил именно на депрессивных больных.

Дело было в 80-х годах прошлого века, Ричард Дэвидсон — тогда ещё совсем молодой психолог, выпускник Гарварда — работал в Государственном университете штата Нью-Йорк в Перчейзе.

Будучи большим поклонником метода электроэнцефалографии (ЭЭГ), он решил записать базовую активность мозга пациентов, страдающих от клинической депрессии, ну и, конечно, представителей контрольной группы — то есть психически здоровых людей.

Выборка была небольшая, само исследование — не слишком фундаментальным, но результаты Дэвидсона оказались как минимум неожиданными: у людей с депрессией отмечалась достоверно более низкая активность левой лобной доли40.

Полученные результаты положили начало большой программе научных исследований, которые пролили свет на «эмоциональную жизнь» полушарий головного мозга и позволили исследователям прийти к следующим выводам:

• левая и правая префронтальная кора активизируется у здоровых людей как в случае положительных, так и в случае отрицательных эмоций,

• а вот у пациентов, страдающих депрессией, обычно отмечается недостаток активности левой префронтальной коры или же повышается активность в правой префронтальной коре или в обеих.

Тема в научном мире стала горячей.

Кто-то из исследователей настаивал на том, что правое полушарие в принципе отвечает за эмоции, кто-то склонялся к мысли, что эмоции между полушариями распределены по валентностям: положительные — в левом полушарии, отрицательные — в правом41.

Так или иначе, правое полушарие в большинстве научных работ и в самом деле признаётся более чувствительным к эмоциям.

Вы можете легко в этом убедиться, глядя на изображение, собранное из двух половин фотографии одного и того же человека. На одной он нейтрален, на другой — улыбается (рис. 32).

Рис. 32. Совмещение половин лица с двух изображений одного и того же человека.

Если при совмещении двух половин этих фотографий мы «эмоциональную» часть лица предъявим преимущественно вашему правому полушарию (А), то вы быстро заметите эмоцию человека — может быть, даже не сразу сообразите какую, но увидите.

Если же «эмоциональную» часть лица видит преимущественно ваше левое полушарие (В), то у вас сначала возникнет ощущение, что это какая-то странная гримаса, и лишь при более детальном рассмотрении, то есть не без помощи правого полушария, вы увидите, что это всё-таки какая-то эмоция.

Но это мы говорим про наше восприятие эмоций другого человека.

Наше же собственное лицо имеет, разумеется, зеркальную экспрессивную асимметрию: если мы улыбаемся или грустим, у нас, скорее всего, сильнее меняется мимика на левой стороне лица.

В 1993 году профессор Куинс-колледжа, нейропсихолог Жанна Брод провела сравнительный анализ 47 исследований, в которых изучалась эмоциональная асимметрия лица, и пришла к выводу, что левая половина лица, в большей степени контролируемая правым полушарием, активнее задействована в выражении эмоций42.

В клинических исследованиях также было показано, что повреждения именно правого полушария ухудшают способность человека идентифицировать эмоции.

Причём проблема понимания эмоций коснётся не только зрительного восприятия — мимики, жестов, понижается и способность восприятия слов, призванных передавать эмоции и чувства.

Однако Ричард Дэвидсон настаивает всё-таки на том, что наше правое полушарие не только более «эмоционально», но и более «депрессивно», что, кстати сказать, косвенно подтверждается тем фактом, что в нём дофаминовая активность, как правило, ощутимо ниже, чем в левом.

Впрочем, как я уже сказал, тут всё намного сложнее, чем кажется.

Наши эмоции — это же, по сути, внутренние инструменты управления нашими действиями. Появляясь, они начинают диктовать нам действия, которые мы должны в той или иной ситуации, в зависимости от её эмоционального окраса, совершить.

И в этом смысле негативные, отрицательные эмоции — это то, что диктует нам поведение избегания, а положительные, напротив, толкают нас на приближение, взаимодействие.

Проще говоря, если вы чего-то боитесь — вы пытаетесь этого избежать, если вам что-то нравится — вы хотите это приблизить.

Поэтому дело в конечном счёте не в том, какую именно психическую активность производит то или иное полушарие, а в том, как оно воспринимает действительность, на что оно обращает внимание, что для него в этой действительности важно, значимо, что оно в ней видит.

Учитывая же данные множества исследований, можно сказать, что правое полушарие ищет в происходящем подвох, акцентируется на рисках и проблемах, а левое — в каком-то смысле рационально-позитивное — упрямо рвётся в бой, всегда надеясь на лучшее.

Если мы подумаем об этом в совершенно практическом ключе, то, думаю, вы легко согласитесь с предлагаемыми выводами учёных.

Речевые конструкции, которые производит ваш мозг, если вы, конечно, не находитесь в тяжёлой клинической депрессии, в целом очень и очень оптимистичны.

Например, мы в речевом, так скажем, регистре считаем, что люди, например, по природе своей «в душе» — добрые, хорошие, заслуживают уважительного к себе отношения и т. д.

То, что в моменте мы можем думать по-другому, связано с нашим негативным эмоциональным состоянием, то есть это уже не наша внутренняя речевая установка.

Иногда во время своих выступлений я, рассказывая о проблемах межличностных отношений, говорю: «Ну что мы хотим?.. Люди ведь сложные, тяжёлые, что-то они постоянно хотят, что-то им постоянно от нас надо. Вообще строить отношения с другими людьми — это просто ужас какой-то!»

И мои слушатели в этот момент неизменно смеются. Это обычное дело — смеяться в тот момент, когда ты слышишь, с одной стороны, что-то нелепое, а с другой — то, что трогает тебя эмоционально.

А это как раз такой случай: я говорю о том, что люди «плохие», с чем подавляющее большинство из нас на рациональном уровне, то есть на уровне речевых установок, не согласны.

Но, с другой стороны, конечно, все мы сталкиваемся с ситуациями, где сказанное — правда. Да, с людьми сложно, бывает тяжело, и конечно, наш «эмоциональный мозг» это хорошо знает.

Но этот «эмоциональный мозг», преимущественно правый, не говорит. Однако же он смехом соглашается со мной.

На этих парадоксах и противоречиях и строится наша с вами жизнь:

• установка — «работать надо» («без труда не выловишь и рыбку из пруда»), реальность — «тяжело», «скучно», «лень»,

• установка — «отношения — это труд, понимание, терпение», реальность — «я хочу, чтобы меня любили просто так, такого, какой я есть»,

• установка — «человека надо уважать», реальность — «это за что это?», «что он мне хорошего сделал?» и т. д. и т. п.

В каком-то смысле наше левое полушарие, оперируя установками, интроецированными из социальной среды, от нашего с вами окружения, всегда знает, «как надо» и «как должно быть».

А вот правое полушарие, как рубашка, ближе к телу, оно знает, что нам нравится, а что не нравится, чего нам хочется, а чего не хочется, к чему нас тянет, а что, напротив, отталкивает.

В результате между ними постоянно возникает дискуссия — своеобразная «борьба мотивов», или, точнее, борьба между «надо» и «хочу».

Это такой хронический «когнитивный диссонанс», ведь и то и другое — и правое, и левое полушарие — это высшие отделы нервной системы.

И хотя правое полушарие не особо разговорчивое, не способно выразить свои чувства словами, но нам-то самим они, эти наши чувства, в каком-то смысле совершенно понятны — на интуитивном, внутреннем, подсознательном уровне.

Очень интересны в этой связи наблюдения, которые были сделаны ещё во времена тех давних исследований Роджера Сперроу и Майкла Газзаниги на пациентах с «расщеплённым мозгом», которых стали ещё называть людьми с «двумя самостоятельными личностями».

Поскольку у пациентов с разделёнными полушариями они не сообщаются друг с другом, тормозные влияния одного не распространяются на другое.

В результате мы видим одновременно как бы две стороны «когнитивного диссонанса» в действии (соответствующий неврологический феномен получил название «синдрома чужой руки», или, как ещё его называют, «синдрома доктора Стрейнджлава» — по мотивам знаменитого фильма Стэнли Кубрика).

Так как наши руки получают команды от разных полушарий, то по их поведению у пациента с расщеплённым мозгом можно видеть, насколько различны «мотивы» наших полушарий.

В литературе описан, например, случай женщины, которая после операции комиссуротомии испытывала трудности с тем, чтобы одеться.

Нет, физически с этим проблем никаких не было, но когда она протягивала правую руку (левое полушарие), чтобы взять какую-то одежду перед выходом на улицу, её левая рука (правое полушарие) самопроизвольно брала другую вещь — причём, как правило, более яркую, нежели женщина выбирала сознательно.

Вцепившись в предмет одежды, левая рука отказывалась разжиматься. И женщине приходилось или соглашаться с выбором правого полушария, или звать кого-то на помощь, чтобы он физически расцепил её пальцы на вещи, которую удерживала левая рука. Убедить её у женщины самой не получалось.

«Чужие руки» были и у представителей мужского пола, переживших ту же операцию по рассечению мозолистого тела.

Так, левая рука одного из пациентов стягивала с него штаны, когда он пытался их надеть, у другого — расстёгивала рубашку с той же скоростью, с которой правая рука застёгивала на ней пуговицы.

Пациентка М.Р.[31] — клинический случай, который был описан в работах нейропсихолога Алана Паркина, — пережила в конце 80-х годов прошлого века разрыв аневризмы передней соединительной артерии головного мозга43.

В результате кровоизлияния и последующего хирургического лечения, затронувших мозолистое тело, М.Р. также обзавелась «чужой рукой». И существует множество историй, повествующих о том, как «спорили» между собой её руки.

Так, например, М.Р. не давались сборы вещей — левая рука выбрасывала из чемодана всё, что складывала в него правая. Или, например, объятия с мужем часто превращались для М.Р. в своего рода перетягивание каната — одна её рука М.Р. так описывала происходящее: «Кажется, будто бы у меня в голове сидят два шаловливых ребёнка, которые никак не могут друг с другом поладить».

Впрочем, они могли и поладить, но и в этом случае положение М.Р. оказывалось немногим лучше.

Например, если женщина решала приготовить омлет, её левая рука вмешивалась в дело совершенно непредсказуемым образом — она могла бросить на сковородку яйца, предварительно их не разбив, или неочищенную луковицу и солонку вместо соли.

И это только один из множества подобных примеров.

Наконец, можно упомянуть пациента P.S., чью историю описывает Майкл Газзанига44.

У P.S. был разделённый мозг, но особенность его правого полушария состояла в том, что оно, в отличие от правых полушарий большинства людей, обладало пусть и небольшой, но способностью к речи — оно не умело говорить, но могло писать.

Для того чтобы общаться с правым полушарием P.S., Майкл Газзанига придумал хитрую схему — он предлагал его левому полю зрения задания на карточках, a P.S. отвечал ему, собирая левой рукой ответ из букв американского «Эрудита» («Скрэббла»).

В результате множества исследований Газзанига смог выяснить, что ответы правого и левого полушария P.S. неизменно различались там, где дело казалось проявления чувств симпатии или антипатии: правое полушарие было в основном куда более пессимистичнее в своих оценках.

И вот самая, на мой взгляд, примечательная история.

Газзанига спросил P.S.: «Чем вы хотите заниматься, когда окончите колледж?»

Левое полушарие P.S. ответило: «Я хочу стать чертёжником», а правое предательски честно написало буквами «Скрэббла» — «автогонщиком».

В общем, правое полушарие может быть и вполне оптимистичным (а с учётом обстоятельств дела — какой из инвалида с рассечённым мозгом автогонщик? — даже чересчур), потому что в нём есть желаемое.

Но если оно — это желаемое — невозможно, то пессимистичным, конечно, окажется левое.

Таким образом, правое и левое полушария и в самом деле представляли собой два разных способа осмысления реальности: правое — через «хочу», левое — через рациональные установки и соответствующие им «надо».

Думаю, что вы регулярно слышите в голове эту дискуссию, где сначала звучит левополушарное «надо», а затем — озвученное опять-таки левым полушарием, но пришедшее из правого «не хочу».

По сути, это те самые «два шаловливых ребёнка», о которых рассказывала М.Р. своему нейропсихологу.

И очевидно, что их дискуссия может продолжаться бесконечно долго, ведь оппоненты тут вовсе не договариваются друг с другом, они лишь продолжают и продолжают гнуть свою линию — потому что, подобно тем «художникам», они «так видят».

И ничего вы с этим не поделаете: если вы обрабатываете одну и ту же информацию, с одной стороны, с позиции своих желаний, с другой — с позиции своих рациональных установок, усвоенных в процессе взросления, воспитания и последующей жизни, вы будете всегда иметь два разных взгляда на одно и то же.

Эти два взгляда, по крайней мере если мы говорим об этой паре «зеркал», существуют в нашем мозге как две самостоятельные позиции, буквально переругиваясь друг с другом, как двое старых супругов, уже и не ждущих ни понимания от своего партнёра, ни изменения его позиции, ни какого-либо консенсуса, а лишь провозглашающих свою позицию.

Причём оба эти «супруга» нашей «семьи» из двух полушарий — можно сказать, наши субличности — имеют дело с одними и теми же событиями, но воспринимают их совершенно по-разному — хотя бы просто в силу своих особенностей.

Поэтому-то спор между ними неизбежен, более того — он не может закончиться: the show mast go on, как говорится…

Но как принимается итоговое решение?

Кажется, это должно быть важно — по крайней мере, последствия этих решений коснутся обоих партнёров. Но тут мы снова пытаемся приписать этим субличностям какую-то специфическую «разумность», личностность…

На самом деле ситуация, судя по всему, куда тривиальнее.

Всегда ведь что-то происходит — какие-то жизненные события, есть требование времени, когда уже нужно действовать, необходимо принимать решение, есть, наконец, давление обстоятельств…

И все эти факторы — по сути, внешние по отношению к этой, с позволения сказать, «дискуссии», — обусловливают её временную приостановку.

Как в знаменитой детской игре: «Море волнуется — раз, море волнуется — два, море волнуется — три. Морская фигура — замри!» — и какое-то полушарие, условно говоря, побеждает.

Что-то выпадает — орёл или решка? Где остановился наш калейдоскоп, в каком положении замерли стекляшки в тубусе, такое изображение мы и видим как «общее» решение полушарий.

По факту же это та самая «проба», о которой нам в своё время рассказывал Дэниел Деннет.

«Проба» — это не какое-то интегральное и консолидированное решение двух полушарий. «Проба» — это отдельный стоп-кадр на киноленте бесконечного разговора двух «зеркал» мозга друг с другом, их взаимного отражения.

Нет, они ни о чём не договариваются, потому что там просто нет того, кто мог бы это сделать.

Есть лишь два видения, и одно из них — в моменте, здесь и сейчас — оказывается, по каким-то ситуативным причинам, более влиятельным, чем другое, а потому и побеждает.

Затем, в другой момент, будет иная ситуации, она усилит позиции другого полушария — обстоятельства, так сказать, затребуют какого-то отличного поведения, и «проба» будет уже другой.

Другой «набросок» — если воспользоваться терминологией того же Деннета — окажется в створе нашего видения.

Из трёх пар «зеркал» мозга, которые мы с вами здесь обсуждаем, эти два — «правое» и «левое» — наиболее очевидно находятся в разговоре друг с другом.

Но не нужно обольщаться — это не беседа, не «разговор» в буквальном смысле этого слова, это столкновение образов реальности.

Одно говорит: «Это белое!» — другое: «Это чёрное!»

Первое перепроверяет: «Чёрное? Нет, белое!» — второе совершает ту же процедуру: «Белое? Нет, проверено — чёрное!»

Застегнём пуговицу на рубашке, расстегнём пуговицу на рубашке, застегнём, расстегнём.

В моменте «пробы» пуговица на рубашке может быть застёгнута или расстёгнута, расстёгиваться или застёгиваться… Но сам по себе этот процесс — это просто перетягивание каната, и не более того.

Тут нет никакого здравомыслия, садящихся за стол переговоров глав правительств. Тут просто процесс обмена между «зеркалами» разными образами реальности и перепроверка этих образов ими же.

Конечно же, сама по себе такая перепроверка как-то влияет на происходящее в каждой из подсистем. Ведь если я задаюсь вопросом: «Не чёрное ли это, когда оно кажется мне белым?» — я влияю на субъективное ощущение белизны.

Но это просто дополнительное внесение данных в систему, а не изменение её результата.

Наши «полушария» не слышат, что они друг другу говорят, ведь у них нет никакого общего языка, кроме, так сказать, электрического, по сути — лишь импульсы.

И наверное, их можно назвать «сообщениями», которыми наши «зеркала» обмениваются друг другом. Но что это за «сообщения»?

Одна сторона сообщает другой, что у неё временно сформировалась (активизировалась) какая-то функциональная нейронная связность. Другая сообщает то же самое, параллельно докладывая об аналогичной нейронной связности со своей стороны.

Дальше стороны уверяются, что их связности — справа и слева — не идентичны друг другу, и продолжают сигналить об этом.

Это приводит к тому, что те самые связности постоянно меняются с каждой из сторон:

• где-то — исходя из полученных данных от своего визави,

• где-то — из тех данных и вводных, которые они имеют в себе,

• где-то из внешнего мира, которые постоянно добавляют в эту «кашу-малашу» каждого из полушарий какие-то дополнительные сведения.

Впрочем, полушариями эти события внешнего мира опять-таки читаются по-разному, так что пространства для продолжения этих реверсивных обменов «сообщениями» у них всегда предостаточно.

ТЕАТР ЮМА

Мы с вами уже говорили о «картезианском театре», но Рене Декарт ни о каком «театре» не упоминал.

Этот термин, в чём-то иронический, ввёл в философский обиход как раз Дэниел Деннет, и с его помощью он показывает, насколько мы наивны в своём восприятии самих себя: мы кажемся себе центром вселенной, с которого мы её и обозреваем.

Вот почему мысль Декарта о том, что наше сознание — этот, по сути, оплот и центр мира — интуитивно нам очень понятно, и мы, даже не думая так, думаем именно таким образом.

Но современная нейронаука уже окончательно расправилась с мифом о том, что где-то в нашем мозге есть «седалище души» или вообще хоть что-то отдалённо напоминающее центральный центр — как его ни назови, «личностью», «сознанием», «Я».

Однако, хоть «картезианский театр», как мы теперь знаем — лишь иллюзия рефлексивного восприятия, метафора «театра» как такового вовсе не так уж бессмысленна.

И первым, кто её использовал применительно к работе нашего мозга, был великий философ Дэвид Юм.

Свою книгу «Трактат о человеческой природе, или Попытка применить основанный на опыте метод рассуждения к моральным предметам» Юм написал, будучи выпускником Университета Эдинбурга, в свои неполные 26 лет.

Впрочем, его работа предсказуемо не привлекла никакого внимания — что там может сказать молодой юноша? — ни со стороны публики, ни стороны других философов.

Хотя тут дело, конечно, не только в возрасте автора, но и в том, насколько автор опередил своими взглядами время.

При жизни Юм прославился как историк, написавший шеститомник «История Англии». И в этом есть доля иронии, потому что сейчас эту работу переиздают, кажется, лишь по той причине, что она была написана философом Юмом[32].

Реальная жемчужина мысли — это, конечно, тот самый «Трактат о человеческой природе».

В чём же была радикальность взглядов Юма?

Говоря о человеческой природе, он писал, что она — не что иное, как «связка или пучок различных восприятий, следующих друг за другом с непостижимой быстротой и находящихся в постоянном. течении, в постоянном движении…»

Что ж, в этой цитате мы с вами с лёгкостью обнаруживаем определение «сознания», которое дал ему полтора столетия спустя великий Уильям Джеймс. И в острой, так скажем, исторической фазе технологического прогресса научному сообществу принять эту мысль было, конечно, куда легче.

И тут как раз Юм обращается к метафоре «театра»: наш дух, цитирую я его, это «нечто вроде театра, в котором выступают друг за другом различные восприятия; они проходят, возвращаются, исчезают и смешиваются друг с другом в бесконечно разнообразных положениях и сочетаниях.

Собственно говоря, в духе нет простоты в любой данный момент и нет тождества в различные моменты, как бы велика ни была наша естественная склонность воображать подобную простоту и подобное торжество»45.

Добавить бы сюда ещё современное, нейрофизиологическое понимание «зеркал мозга», и картина будет практически полной!

И в самом деле, Юм не говорит о зрителе, наблюдающем за текучей мыслью, он говорит о том, что всё, что мы есть, — это течение мысли, точнее — восприятий, «перцепций».

• Юм пытается произвести опыт над собственным «Я»: что если мы попытаемся его воспринимать?

• Это, продолжает он, приведёт к тому, что воспринимающее «Я» скоро исчезнет и останется одно лишь восприятие.

И если Декарт говорил: «Я мыслю, следовательно, существую», то у Юма всё встаёт с ног на голову, а точнее — с головы на ноги: если я воспринимаю себя, следовательно, я и не существую, поскольку есть только моё восприятие, а меня вне моего восприятия нет.

Таким образом, иллюзия «Я» — это тот самый «пучок», «связка» различных впечатлений.

Поэтому если нам что-то и следует изучать в ментальной сфере, то как раз эти самые «пучки», или, говоря современным языком, не «личность» и «субъекта», а психические функции и более общие — психические процессы, который один из моих великих учителей — Лев Маркович Веккер — называл «сквозными психическими процессами»46.

Итак, давайте представим себе мозг не как мельницу и не как компьютер, а как театр…

Но не картезианский — с единственным зрителем, а вот всю эту театральную суету — с кулисами, репетициями, премьерами, заядлыми театралами, забредшими зеваками, декораторами, уборщицами, гонорами, режиссёрами, актёрами, буфетами, гримёрами, костюмерами, художниками, звуковиками и световиками, чеховским ружьём и вешалкой Станиславского, программками, рабочими сцены, пьесами, читками, заменами, кассирами, билетёрами, афишами, лебёдками, прожекторами, овациями, скандалами, интригами и интрижками…

Да, когда вы приходите в театр, вам кажется, что вы попадаете в дивный мир искусства — тут дают пьесу знаменитого автора, поставленную знаменитым режиссёром со знаменитыми актёрами, и всё подчинено спектаклю демонстрации этого спектакля.

Но за внешней, чопорной стороной представленного вам респектабельного спектакля под названием «посещение храма культуры» скрывается другой спектакль, а за ним ещё третий, да и четвёртый с пятым.

Именно в этой суете при внешней, казалось бы, ясности и понятности и заключается суть происходящего в мозге.

Зритель может думать о происходящем всё, что ему вздумается, но там как в анекдоте про Землю — Земля лежит на огромной черепахе, а дальше что? На чём покоится черепаха?

Ах, это?.. Там ещё одна черепаха, которая сама сидит на черепахе, и дальше там, знаете… бесконечность огромных черепах.

Роботы, сделанные из роботов, сделанных из роботов.

В основе нашей психической деятельности, конечно, лежит опыт, или, как говорил сам Юм, «перцепции», «восприятия». Это, так сказать, первичный элемент его модели «природы человека».

Данные «перцепции» Юм делил на первоначальный опыт — «впечатления» — и на копии впечатлений — то есть «мысли» и «идеи», которые возникают у нас на основе полученного опыта («впечатлений»).

Наша мысль, по Юму, «ограничена очень тесными пределами», «вся творческая сила ума сводится лишь к способности соединять, перемещать, увеличивать или уменьшать материал, доставляемый нам чувствами и опытом».

При этом тут, конечно, действуют определённые правила, или, как пишет сам Юм, «существует принцип соединения различных мыслей, или идей, нашего ума и что при своём появлении в памяти или воображении они вызывают друг друга до известной степени методично и регулярно» 47

Юм называет эти правила «сходством», подразумевая тем самым, что мы своей мыслью моделируем некие фрагменты реальности, «смежностью», под которой он, в свою очередь, понимает психические и психологические ассоциации, и «причинность», благодаря которой мы связываем события с теми, что им предшествовали.

И дальше он переходит от «идей» к работе, я прошу прощения, двух полушарий…

Разумеется, никакой нейрофизиологии в трудах Юма нет, но не может не поражать красота его провидческой мысли, ведь он делит все суждения, которые мы можем произвести, на те, что «основаны на отношении между идеями», и те, что «основаны на фактах».

Здравствуйте, «левое» и «правое» зеркала…

Потрогать и заговорить

Люди воздействуют на мир, модифицируя его, и, в свою очередь, модифицируются последствиями его действий.

Беррес Фредерик Скиннер

Мы уже с вами об этом говорили — младенцами мы вступаем в этом мир с преимущественной активностью правого полушария головного мозга. Левое включается постепенно, год за годом сменяя правое на его лидерском посту.

В исследованиях показано, что ребёнок первых годов жизни, которому по медицинским показаниям было удалено левое полушарие, развивается лучше, то есть эффективнее компенсирует этот недостаток нервной ткани, чем ребёнок, которому пришлось удалить правое полушарие.

В чём здесь секрет? Почему именно правый мозг так важен, когда мы с вами появляемся на свет?

Думаю, что одна часть ответа на этот вопрос лежит на поверхности — языковые центры, которые, очевидно, будут востребованы не сразу.

Прежде чем перейти к речи, младенцу предстоит обучиться куда более простым вещам — первые годы жизни идёт активная миелинизация областей мозга, отведённых под первичные анализаторы (зрительная кора, слуховая и т. д.), а также, конечно, области коры, ответственные за движения.

Но нельзя, наверное, говорить, что до момента овладения речью ребёнок — это совершеннейший овощ, который лишь на то и способен, что создавать психические модели реальности (визуальные образы, звуковые ряды, воспоминания и т. д.) и перемещаться в пространстве.

На самом деле именно этот этап — первые годы жизни ребёнка — имеет первостепенное значение для формирования основ его будущей сложной психической деятельности.

Да, в этот момент всё наше «мышление» — ещё доязыковое, правополушарное. Но это уже полноценное мышление — ребёнок думает, ориентируется в ситуации, оценивает происходящее, принимает решения.

СПЕЦИФИКА ЧУВСТВ

Основа нашего мышления — это, как ни странно, тело, а точнее — наша кожная и проприоцептивная (можно сказать, двигательная) чувствительность.

Выдающийся отечественный психолог — сначала Ленинградского университета, а затем переехавший в США на работу в Университет Джорджа Мейсона — Лев Маркович Веккер, о котором я уже вспоминал в этой книге, создал в своё время фундаментальный научный труд, системно описывающий психические процессы.

В нём он и показал, что наше восприятие вовсе не так однородно, как может показаться на первый взгляд.

Например, вы можете рассмотреть какой-то физический объект, а потом вспомнить его, вообразить, нарисовать или узнать на фотографии (хотя фотография объекта — это не сам объект, вас это не смутит).

Или другой пример: вы можете послушать музыку, а потом этот мотив будет крутиться у вас в голове.

То есть фактического изображения на сетчатке уже нет, фактического воздействия звука на ваш слуховой аппарат — тоже нет, а вы всё равно как бы видите и слышите.

Вы как бы «сняли» с предмета его характеристики и дальше можете оперировать ими как вам заблагорассудится.

Однако не со всеми чувствами так.

Есть такие ощущения, которые вы испытываете только в момент своего непосредственного взаимодействия с физической реальностью — есть она и есть чувство, нет с ней контакта, — и эти ощущения практически невоспроизводимы сами по себе.

Думаю, что вы знаете, каков на ощупь бархат, и можете, я думаю, легко отличить его от шёлка или шерсти, но вы не можете воспроизвести «чувство бархатности» в себе.

Вы его узнаете, когда прикоснётесь к бархату пальцами — произойдёт специфическое искривление поверхности кожи на них, и структура этого искривления создаст в вашем мозге специфический субъективный опыт, называемый тактильным чувством.

Но стоит вам отнять руку от бархата, и это искривление кожных покровов исчезнет, а с ним пройдёт и чувство бархатности.

То есть эти ощущения — они, по сути, свидетельствуют о фактической реальности, с которой вы имеете дело — вам не кажется, не мерещится, это не галлюцинация.

Вроде бы различия между чувствами (ощущениями) первого и второго рода не так уж существенны: ну, воздействует объект на нас или не воздействует — какая, в сущности, разница, если и в том и в другом случае он всё равно у меня «в голове»?

Но разница на самом деле огромна — если ощущение с объекта можно «снять», то его можно и исказить. Более того, искажение будет обязательно иметь место.

Если же у вас мало сопутствующих данных, так называемого контекста, то уж точно будет одна сплошная иллюзия.

А вот если ощущение у вас появляется только в тот момент, когда вы с объектом взаимодействуете, — тогда другое дело, тут вам дана, так сказать, сама правда жизни.

Можно сказать, что мы буквально прицеплены к внешнему, реальному миру, имеем о нём уверенное знание не потому, что у нас просто какие-то впечатления в голове кружатся — обрывки образов и звуков, подобно сновидениям, а потому, что мы можем его — этот мир — физически пощупать, тактильно ощутить, быть с ним в подлинном физиологическом контакте.

Впрочем, это ещё далеко не всё… Роль тактильных, а также и проприоцептивных[33] ощущений значительно шире, потому что на их основе строится и наше с вами пространственное, или, точнее даже сказать, наше «объёмное» чувство.

Да, большое значение в формировании пространственного чувства имеют и другие наши «сенсоры», включая, например, органы слуха.

Но, например, изображения, которые оказываются на сетчатке вашего глаза, двухмерны, потому что сама сетчатка — плоская. Вам только кажется, что предметы в вашей комнате отстоят друг от друга на разные расстояния.

На сетчатке же — лишь зрительные рецепторы, улавливающие падающие на них фотоны, и откуда они прилетели, издалека или от чего-то рядом, — рецепторы не знают.

В действительности ощущение «объёмности» предметов создаётся в нашем мозге благодаря тому самому тактильному и кинестетическому чувству, потому что все эти предметы (или подобные им) вы трогали когда-то в детстве и знаете, что они самостоятельны, имеют размер, объём, форму, а не просто какие-то пересекающиеся линии на плоском экране.

Грубо говоря, то, что стул — это «стул», вы узнали не потому, что вам кто-то в детстве про это рассказал, а потому, что вы сидели на нём попой, взбирались на него, падали с него, неловко на нём раскачиваясь.

Так вы определяли для себя его целостность, границы и его сущность — то, чем он для вас является.

Вам не обязательно знать, что перед вами «стул», чтобы сесть на него. Вы можете присесть на подоконник, на журнальный столик, на барный стул, на диван — это всё для вас «одного поля ягоды», но с разными границами, с набором дополнительных ощущений — мягкости, жёсткости, высоты и т. д.

И самое главное, вы всё это можете понимать, не имея для этого слов.

Именно по этой причине младенцы норовят всё потрогать, засунуть в рот, порвать, сломать, согнуть, вытянуть, разлить, прыгнуть в лужу и т. д. и т. п. Они учатся думать мир. И ведущим здесь для них является в первую очередь правое полушарие.

По мере взросления ребёнка увеличивается в размерах и его мозг.

Но не за счёт новых нейронов — новые нейроны возникают в мозге только в строго определённых областях (например, в гиппокампе — для формирования новых воспоминаний).

Растут в мозге связи между нейронами, а поэтому сильнее всего за первые пять лет жизни меняется наше мозолистое тело — те самые связи, которые контачат правое полушарие с левым и левое с правым (рис. 33).

Рис. 33. Мозолистое тело и передняя комиссура на трёх стадиях развития человека:

а) эмбриональная стадия (16 недель);

б) при рождении (40 недель);

в) взрослый индивидуум.

Изначально совершенно крошечное, мозолистое тело постепенно превращается в многополосный автобан, соединяющий правый и левый мозг человека.

Впрочем, не следует думать, что «пространственное чувство» возникает и развивается только в правом полушарии, хотя поначалу именно оно является в этом отношении ведущим.

Удивительно, но, как показывают недавние исследования, области мозга, которые у человека являются центрами речи, обнаруживаются также и у наших ближайших эволюционных родственников — увеличенные как раз в области Брока и Вернике (рис. 34).

Рис. 34. Человеческий мозг с областями Брока и Вернике, а также гомологичные им области мозга шимпанзе[34].

Но, наверное, самое интересное в том, что в обезьяньем мозге эти центры «проторечи» отвечают вовсе не за крик, как можно было бы подумать, а за… жесты49. Этот факт, к слову, установил легендарный первооткрыватель «зеркальных нейронов» Джакомо Риццолатти в совместном исследовании с профессором Университета Калифорнии в Сан-Диего Майклом Арбиба.

Теперь представьте себе, что такое жесты.

Когда вы жестикулируете, вы как бы рисуете вокруг себя некую модель реальности — «он», «я», «ему», «с ним», «туда», «сюда», «отсюда», «посмотри на меня», «я слежу за тобой» и т. д., — которую вы наглядно демонстрируете своему собеседнику.

Так что по мере формирования областей мозга, отвечающих за речь в нашем левом полушарии, мы начинаем соотносить эти две геометрии — устройство мира (знание того, как он, этот мир «работает», ощущается) и социального пространства.

Социальные взаимодействия вообще оказываются главным триггером развития левого полушария:

• прежде всего, названия предметов — ни одно из тех слов, которыми мы с вами пользуемся, не является нашим, мы его подслушали, поняли его функционал и, можно сказать, нацепили на своё ощущение того, что это слово для нас значит,

• но изначально наше мышление и наша речь предметно-конкретны — вот предмет, вот его название, — я тыкаю пальцем, гулю соответствующий звук, а мама мне этот предмет приносит,

• однако по мере уплотнения моих социальных контактов я начинаю предпринимать попытки понять, приспособить к своему опыту более абстрактные понятия.

Родителям, да и любому взрослому, очевидно, что такое «закатывать истерику», «вести себя некрасиво» (и вообще — «красивое», «некрасивое» и т. д.), «быть хорошим мальчиком», «держать себя в руках» и проч, и проч. Но что об этом знает годовалый или даже трёхлетний ребёнок?

Он просто плачет, в ужасе или от тревоги, испытывает радость, ему что-то приятно и т. д. — всё это его состояния. А те названия, которые мы для них используем, для него абсолютно непонятны — какой-то набор звуков, сопровождающих те или иные ситуации.

Ему ещё надо как-то осознать, схватить эти ситуации, чтобы понять, о чём, собственно, ему пытаются сказать взрослые.

И не нужно испытывать иллюзий — ребёнок не знает, что взрослые хотят ему что-то сказать. Надо хорошо понимать, что такое человеческая речь, чтобы в принципе пытаться угадывать смыслы в произносимых человеком звуках.

Так или иначе, здесь снова чрезвычайно важен диалог между полушариями:

• ребёнок правополушарно понимает, что что-то испытывает, что-то воспринимает, как-то действует,

• а его левое полушарие тем временем пытается ухватить название, которым это всё называется, — «истерика».

По сути, ему надо, с одной стороны, схватить образ момента, суть своего переживания, а с другой — нахлобучить поверх этого образа и всего происходящего с ребёнком в данную секунду соответствующую языковую конструкцию.

При этом ему пока с трудом даются и куда более простые, но всё-таки уже абстрактные вещи.

• Почему, например, «стулом» называется и та штука, в которую его сажают для приёма пищи, и та, которой пользуются родители, и та, которую он сам использует, усаживая своего медведя на игрушечный «стул»?

• Почему «белый медведь» тоже называется «медведем»? Мы-то привыкли к этой подмене. Но для ребёнка это два очень непохожих друг на друга существа, почему они оба «медведи»?

• Почему, наконец, «еда» и «питьё» бывают «взрослыми» и «детскими»? И мама с папой что-то пьют, и я пью — почему это разное? Я знаю, что есть «молоко», «чай», «компот», «сок», а что такое «взрослое питьё»?

Всё это ребёнок понимает исключительно в социальных ситуациях, или просто доверяя взрослым, или оценивая поведение других людей в тех или иных обстоятельствах.

И это осмысление опять-таки происходит в правом полушарии, в зонах, которые мы неслучайно называем «пространственными», а точнее — зонами, где мы учимся видеть отношение друг к другу тех или иных элементов.

В 2009 году группа итальянских нейробиологов под руководством профессора Альфредо Бран-куччи представила большое аналитическое исследование, в котором изучался корпус научных работ, посвящённых различным аспектам социальной коммуникации с точки зрения межполушарной асимметрии50.

Этот анализ убедительно показал, что наше с вами социальное поведение и в самом деле имеет в некотором смысле пространственную природу.

Исследователи объясняют это двумя причинами:

• прежде всего тем, что мы всегда воспринимаем ситуацию от первого лица, используя для этого функции картографирования и обращение внимания к местам в пространстве,

• а также тем, что мы постоянно устанавливаем своего рода границу между «я» и «другим» и как бы координируем эти отношения — «ближе», «дальше» и т. д.

Данные функции относятся к деятельности задней теменной коры правого полушария, где, судя по всему, постепенно происходит «социализация» сформировавшегося там изначально физического пространства.

Посредством языка левое полушарием лишь означивает и описывает это пространство, его социальную «геометрию»: ребёнок начинает понимать — это «моя комната», это «мой стул», это «моя чашка и ложка», а это «папино место», а «тут должна мама сидеть».

И если сначала это были просто привычки, то постепенно в этом ребёнок начинает видеть своего рода «пространственную логику».

При этом авторы данной работы отмечают, что хотя для формирования theory of mind[35] нам необходима двусторонняя нейронная сеть, то есть оба полушария, именно правополушарная активность является ключевой в формировании понимания того, что происходит с другим человеком.

По факту, мы видим, как происходит взаимообогащение структур, находящихся в правом и левом полушарии.

Мозг, по сути, нарабатывает новый функционал, специфичный для каждого из полушарий, что приводит к тому, что и отношения между полушариями становятся всё более сложными: его левая и правая стороны обмениваются результатами своего обучения, в результате чего уровней организации системы становится всё больше и больше.

Группа исследователей из Университета Калифорнии и Университета здоровья и науки в Орегоне под руководством Дэвида Грейсона провела масштабную работу по сопоставлению связности основных нервных хабов в детском и взрослом мозге, благодаря чему мы можем увидеть, как разрастается эта связь как раз в описываемых нами сейчас височнотеменных зонах (рис. 35)51.

Рис. 35. Межполушарная связность ключевых нейронных хабов мозга у взрослых (старше 25 лет) и детей (около 10 лет). Общая структура хабов и их связности оказалась практически идентичной, за исключением новоприобретаемых с возрастом связей, показанных на нижнем изображении.

Постепенно левое полушарие ребёнка с учётом развития речевых центров обретает всё большее и большее значение.

Это совершенно неудивительно, если учитывать тот факт, что взрослые делают всё возможное, чтобы наладить с ребёнком именно речевой контакт.

Сам ребёнок начинает усваивать множество социальных правил, проигрывает их в рамках своих детских забав, играя в «дочки-матери», «сватовство и свадьбу», «магазин» и т. д.

Более того, он начинает даже руководствоваться этими правилами в своём поведении, у него формируется способность воспринимать речевые инструкции и следовать им.

Ребёнок постепенно переходит из мира «предметно-конкретного мышления» в мир, где у него возникают куда более абстрактные ценности и интересы.

И если в первые годы он ориентировался в основном на внешнюю информацию, существовал, по сути, ситуативно, то теперь у него возникает, накапливается всё больше «внутренней» информации о происходящем, для управления которой и необходимо левое полушарие.

Фактически изменение доминантности полушарий с правого на левое — это переход от какого-то «восприятия мира» на определённое «отношение к нему»:

• есть то, как он на меня воздействует и что я по этому поводу ощущаю — «правое» зеркало;

• и есть то, как я пытаюсь воздействовать на него, — и это уже «левое» зеркало.

При этом, конечно, ощущения от мира и его постоянное влияние на ребёнка никуда не исчезают — правый мозг точно так же работает, другое дело, что сам ребёнок постепенно перестаёт его слышать.

Всё большее влияние на ребёнка оказывают схемы, создаваемые с помощью языковых конструкций в его левом полушарии, а не его бессловесное понимание правого полушария.

В ряде исследований было показано, например, что для детей эта смена доминантности в отношении между полушариями зачастую чревата даже психофизиологическими проблемами.

Дело в том, что правое полушарие имеет более обширные связи с подкорковыми структурами, регулирующими вегетативные реакции — работу сердечно-сосудистой системы, желудочно-кишечного тракта, потливость, половую функцию и т. д.

Поэтому при передаче правления от правого к левому полушарию часть детей сталкиваются с соответствующими функциональными расстройствами организма — дистониями, дискинезиями, гипергидрозами, экземами и т. д. и т. п., вызванными как раз проблемами центральной (преимущественно правополушарной) регуляции вегетативных функций организма.

Мы обычно думаем, что «хочу» и «надо» — это императивы, свойственные «нижнему» мозгу и «верхнему» мозгу соответственно. Но, как вы видите, тот же самый принцип работает и в отношениях между «левым» и «правым» мозгом. Хотя здесь, конечно, и чуть другие «хочу», и чуть другие «надо».

Так или иначе, у обоих участников этой дискуссии — и у «левого» зеркала, и у «правого» зеркала — есть своё «понимание», «видение» происходящего с ребёнком и его самоощущение жизни.

Поскольку же, понятное дело, никто из них не считает себя неправым — а с какой, собственно, стати? — дискуссия между этими новоявленными субличностями, как мы с вами уже говорили, может продолжаться бесконечно.

Взаимные отражения, созданные «правым» и «левым» зеркалом, как и в случае с первыми двумя парами зеркал, обречены на конфликтное взаимодействие и будут производить таким образом нашу с вами психическую активность — спонтанно и самопроизвольно…

Кто на новенького?

Новизна восхищает часто больше, чем величие.

Сенека

Исходя из всего, о чём мы с вами только что говорили, естественным образом вытекает ещё одно существенное отличие между «правым» и «левым» зеркалом.

Назовём эту особенность «реакцией на новизну».

Действительно, правое полушарие не просто так первым включается в работу после нашего появления на свет. У него в принципе, как оказывается, такая специфика — реагировать именно на что-то новое, необычное, на изменение привычного паттерна.

Это достаточно интересная особенность мозга:

• представляете — одна его половина отвечает за стабильность, за порядок, за всё привычное, за ясное-понятное,

• а другая словно стоит на стрёме — смотрит, что идёт не так и где надо что-то срочно придумывать и вообще действовать нестандартно.

Неудивительно, что данный вопрос привлёк большое количество исследователей, которые пытались понять, в чём же, собственно, специфика этого реагирования двух полушарий мозга на поступающую извне информацию.

Уже хорошо известный нам Элхонон Голдберг выделил три ключевых направления в этих исследованиях.

Например, если дело действительно обстоит таким образом (правое полушарие отвечает за «новизну», а левое — за что-то рутинное),

• то любой специалист в каком-то деле будет пользоваться, выполняя его, своим левым полушарием,

• тогда как человек, который является новичком в этом же деле, должен будет при выполнении тех же самых действий активизировать своё правое полушарие.

И действительно, данный принцип был продемонстрирован во множестве исследований.

Так, например, Томас Бевер и Роберт Дж. Кьярелло из Университета Аризоны исследовали активность полушарий головного мозга у опытных меломанов, владеющих музыкальными инструментами, и у тех, кто не имел музыкального образования52.

Результаты стали неожиданностью.

Дело в том, что традиционно считалось, что за распознавание музыки отвечает правое полушарие — конечно, ведь оно у нас такое «творческое» и «креативное»!

Но правда, как это часто бывает, оказалась чуть, так сказать, заковыристее:

• испытуемые без музыкального образования и в самом деле выполняли задание, связанное с распознаванием нот, тональностей и т. д., при помощи правого полушария,

• а вот испытуемые с музыкальным образованием, напротив, использовали для этих же самых целей левое полушарие.

Вообще говоря, это, конечно, что-то с чем-то…

Выглядит как какой-то невероятный парадокс — как может быть, что у разных людей (при этом все были правшами с левым доминирующим полушарием) музыка обрабатывается в мозге у кого-то слева, а у кого-то справа?

При этом единственное существенное отличие между «левомузыкальными» и «правомузыкальными» людьми состоит в том, что одни отучились на музыкантов, а другие не знают, с какой стороны к роялю подойти!

Впрочем, это кажется странным ровно до тех пор, пока мы думаем, что в голове у нас живут слова, музыка плюс живопись и кинематограф. Но это не так…

В нашей голове лишь нейронные структуры, которые ничего не смыслят ни в словах, ни в музыке, ни в чём угодно ещё, они лишь обрабатывают сигналы, и если сигнал мозгу не знаком, он отправляет его на сервера правого полушария, а если рутинный, обычный, без изюма, так сказать, — то в левое, и всё.

Второй вопрос Элхонона Голдберга состоял в следующем: допустим, у нас не новички и профессионалы, а один человек — как будет реагировать его мозг на новизну, если навык, который мы будем тестировать, ему хорошо знаком?

По идее, новый стимул в рамках этого навыка, должен включить правое полушарие, а известный — левое. Как это проверить?

Сотрудники Лаборатории нейрофизиологии Института физиологии в Университете Пизы нашли предельно элегантное решение: они использовали очень простой навык — навык распознавания лиц, поскольку большинство из нас с этой задачей худо-бедно справляются (я, впрочем, особенно худо и бедно).

Итак, они предложили полушариям головного мозга (по отдельности — правому и левому) смотреть на фотографии незнакомых людей и на лица всемирно известных звёзд. И вуаля!

Правое полушарие чрезвычайно интересовалось незнакомцами и игнорировало «звёзд», а левое — строго наоборот: все «звёзды» в гости к нам, а вот незнакомцы фейсконтроль левого полушария не прошли53.

Наконец, Элхонон Голдберг задаётся ещё одним вопросом: а что, если у нас один человек и одна новая для него задача?

• Сначала для человека она новая, рассуждает Голдберг, поэтому должна активизировать преимущественно его правое полушарие.

• Однако по мере того, как человек ею занимается, разве она не должна стать ему знакомой и перекочевать в левое?

И в самом деле — так и происходит.

Алекс Мартин из Национального института психического здоровья в Мэриленде придумал достаточно хитрый эксперимент. Испытуемого помещали в аппарат МРТ, что само по себе было для него ново, а затем демонстрировали ему изображения реальных и нереальных объектов, которые ещё и были подписаны.

В общем, эту задачу можно смело, по совокупности, так сказать, признать новой для участников эксперимента Алекса Мартина.

Нетрудно догадаться, что помещённые в аппарат МРТ испытуемые все как один реагировали и на реальные, и на нереальные объекты активностью правого полушария.

Но следующий замер, проведённый через полчаса просмотра испытуемыми этих объектов, показал, что их правое полушарие передало бразды правления левому.

Левое полушарие умудрилось привыкнуть к нереальным объектам, они перестали удивлять испытуемого. То есть повторение чего-то необычного с течением времени становится для нашего мозга чем-то абсолютно рутинным, теряет свойство новизны54.

Элхонон Голдберг приводит и множество других интересных экспериментальных примеров, демонстрирующих этот эффект «привыкания» с переходом задачи из правого полушария в левое55[в частности, исследование Джима Голда из Национального института психического здоровья, который использовал тест на «отложенную альтернативную реакцию» (рис. 36)56].

Рис. 36. Слева расположено схематичное изображение активности правой и левой префронтальной коры с преимущественной активностью справа в начале исследования, до привыкания. Справа — активность тех же отделов, но после снижения эффекта новизны, то есть после привыкания к задаче.

Итак, при сравнении профессионалов и непрофессионалов, при сравнении одного человека, встречающегося со знакомым и незнакомым объектом, и, наконец, при привыкании человека к задаче мы видим одну и ту же закономерность: чем задача понятнее и привычнее нашему мозгу, тем больше мы будем работать с ней левым полушарием, и чем она, напротив, нетривиальнее и необычнее, тем больше будет активизироваться правое полушарие.

Данный аспект латерализации кажется мне чрезвычайно важным.

Очевидно, что информация, которую наш мозг получает о задаче (если, конечно, он не разделён, а учёные не предприняли какие-то ухищрения, чтобы направлять информацию только в одно из полушарий), одна и та же — как для правого полушария, так и для левого.

Однако он — наш мозг — так не думает: информация для него изначально имеет разное значение — это или что-то «известное», или что-то «неизвестное».

Поэтому, если он сталкивается с чем-то ему «известным», в дело включается левое полушарие, а правое остаётся лишь на подхвате. Если же перед ним «неизвестное», то наоборот — в бой идёт правое полушарие, а левое ожидает, пока ему справа поступит результат превращения «неизвестного» в «известное».

Давайте представим себе, как это происходит…

Мне показывают какой-то объект, я его воспринимаю обоими полушариями:

если объект мне известен, то у меня есть алгоритм действий с ним — у меня есть нейронная сеть, которая может обработать эту информацию, и левое полушарие берётся за работу, а правое пока просто запаздывает, потому что оно, судя по всему, не хранит готовых шаблонов (по крайней мере, финального уровня),

если же объект мне незнаком, левое полушарие оказывается без дела — оно хранит наработанные алгоритмы, но подходящего среди них нет, а поэтому оно просто отказывается от работы, правое же полушарие тем временем радостно играется с новым объектом и придумывает, как его, так сказать, схватить, какой алгоритм придумать.

При этом чрезвычайно интересно, как с учётом этих особенностей ведут себя полушария не в тот момент, когда они воспринимают какие-то внешние объекты (сеть выявления значимости) или решают какую-то осознанную задачу (центральная исполнительная сеть), а будучи предоставленными самим себе — когда включается режим дефолт-системы мозга.

Думаю, что, если вы хотя бы чуть-чуть представляете себе суть этого режима и умеете отслеживать собственные состояния «блуждания» — когда мысль «варится», так сказать, где-то на заднем плане и практически не осознаётся нами, — то уже, наверно, догадались, что дефолт-система мозга очень любит именно правое полушарие.

И в самом деле, пациенты, у которых из-за повреждения правого полушария дефолт-система остаётся только слева, «блуждают» не так успешно, как пациенты с аналогичными расстройствами, но левой части мозга.

Для состояния «блуждания» левого полушария характерно застревание человека на каких-то определённых мыслях, возвращение к одной и той же теме, у него возникают трудности с переключением между внутренними задачами, правое полушарие, находящееся в состоянии «блуждания», напротив, буквально не может усидеть на месте — хватается то за одну мысль, то за другую, движется по пути неожиданных ассоциаций от одной темы к другой.

Это абсолютно закономерно, если учитывать, что левое полушарие, ответственное за всё привычное, представляет собой огромный архив тех самых алгоритмов — относительно небольших, крепко сцепленных нейронных сетей, взаимосвязанных друг с другом элементов уже хорошо известного нам Neuro-LEGO.

Правое же полушарие, напротив, характеризуется большей, так скажем, разреженностью связей, Голдберг даже называет её «рваной сетью».

При этом вполне очевидно, что именно такая «разорванность» позволяет правому полушарию создавать большее количество нестандартных ассоциаций, лучше понимать метафоры и формировать более причудливые образы (рис. 37).

Впрочем, я думаю, вы понимаете:

• что, с одной стороны, любой образ, с которым мы имеем дело, содержит в себе как знакомые, так и незнакомые черты (составляющие, части, элементы),

• а с другой стороны, полушария не выключаются, даже если задача не их, они просто менее активны, потому что не могут её должным образом обработать.

В результате мы и по этому параметру получаем два изображения — по одному в каждом из зеркал, в «правом» и в «левом», — которые совершенно не похожи друг на друга.

Рис. 37. Схема связей по Э. Голдбергу в левом полушарии (А), где обнаруживается высокая степень связности в локальных нейронных сетях, и в правом полушарии (В) с характерной для него «разорванностью» связей.

И что ж, у мозга опять есть прекрасная возможность заставить эти две его производные, по сути, конфликтовать (или, как я говорю здесь более деликатно, дискутировать) друг с другом.

Снова та же история: у нас два разных мнения по одному и тому же поводу, а значит, нам даже не нужно мотива, чтобы вступить в борьбу, она начинается сама собой.

НЕ БЕЗ ТРЕВОГИ

«Новизна» — звучит, конечно, очень симпатично. Но правда состоит в том, что всё новое, неизведанное, неопробованное — это риск.

Соответственно, сталкиваясь с новизной, мы побуждаем наш инстинкт самосохранения включиться и начинаем инстинктивно же защищаться.

Ричард Дэвидсон, о котором мы уже много с вами говорили, судя по всему, не был знаком с «теорией новизны — привычности», изложенной в работах Элхонона Голдберга.

Он смотрел на полушария мозга с точки зрения их роли в формировании эмоций. И этот анализ позволил ему косвенно доказать теорию Голдберга.

В 1993 году Дэвидсон публикует в журнале «Нейропсихология» статью под названием «Анализ аффективного пространства: перспективы нейропсихологии и психофизиологии»57

В ней он показывает, что у нас нет чётких признаков, которые бы позволили нам определить, какую эмоцию испытывает человек. Ни выражение лица, ни вегетативные реакции не являются уникальными для той или иной эмоции.

Однако есть по крайней мере одна характеристика поведения, которая способна точно нам сказать — позитивную или негативную эмоцию испытывает человек.

Эта характеристика — направление движения:

• если нам что-то нравится, вызывает у нас положительные эмоции, то мы движемся этому

• чему-то навстречу,

• если же нам что-то не нравится — пугает, тревожит, беспокоит, — то мы пытаемся двигаться от этого объекта.

Как показывает Дэвидсон, правое полушарие мозга отвечает как раз за «поведение избегания» (от объекта, увеличение дистанции), а левое — за «поведение подхода» (к объекту, сокращение дистанции).

Для самого Дэвидсона это открытие служит ещё одним доказательством «депрессивного правого полушария», но нам оно, конечно, что отмечает и Голдберг, важно потому, что эволюционно детерминированная реакция на новизну именно такова — поведение избегания.

Иными словами, восприятие одного и того же объекта разными полушариями мозга отличается не только описанным отношением «новизна-привычность», но ещё и непосредственным поведением — тревожно-избегающим или вовлечённо-приближающимся.

Так что мы вполне можем представить себе ситуацию, при которой:

• левое полушарие «узнаёт» объект (возможно, ошибочно, или просто какую-то его часть, а не весь объект целиком) и толкает нас к нему,

• а правое полушарие отмечает как раз его новизну, непривычность, возможную опасность и принуждает нас, что называется, пятиться, включает режим «избегания».

При этом договориться между собой полушария, как мы знаем, не могут, потому что у них просто нет общего языка, да они и не общаются между собой — они лишь сравнивают, сопоставляют в игре зеркал результаты своей работы.

В результате эта особенность приводит лишь к тому, что на эмоциональном, так сказать, уровне изображения в зеркалах одного и того же объекта просто окрашиваются в негативный (избегающий) или позитивный (приближающий) колор.

Этому также способствует особенность пролегания дофаминовых и норадреналиновых путей в мозге:

дофаминовые пути отвечают как раз за позитивные эмоции и особенно ярко реагируют в ситуации «узнавания», и неудивительно, что их значительно больше в левом полушарии по сравнению с правым;

норадреналиновые пути, напротив, ответственны за формирование негативного, тревожного, напряжённого эмоционального фона, и именно эти пути превалируют в правом полушарии.

Таким образом, даже на биохимическом уровне отображения в «правом» и «левом» зеркалах мозга далеки от подобия, что формирует вечного Тянитолкая их отношений — «и хочется, и колется», «и понятное, и неизвестное».

Глава восьмая

Калейдоскоп мышления

Всё уходит, всё возвращается — вечно вращается колесо бытия.

Всё умирает, всё вновь расцветает — вечно бежит год бытия.

Всё погибает, всё вновь устраивается; вечно строится тот же дом бытия.

Фридрих Ницше

Как вы, возможно, знаете, основная область моих научных интересов — это методология мышления.

Собственно, эта книга в каком-то смысле служит той же цели — не простому описанию механизмов мозга, а их изучению с целью увеличения эффективности и качества нашего мыслительного процесса.

Методология — это наука о методе, то есть I о том способе, который мы используем для работы со знанием.

Основателями этой науки в Новое время были Рене Декарт и Бенедикт Спиноза, а в античной истории — уже хорошо известный нам Сократ, ну и через него уже — Платон и Аристотель.

Методология мышления — это совсем новая наука, в основе которой лежат современные знания о мозге. Суть в том, чтобы использовать эти знания о механизмах мозга для создания новых методов работы со знанием — практических инструментов мышления.

Мышление — это то, как наш мозг создаёт свои карты реальности (её модели) и вообще — интеллектуальные объекты. Делает он это, очевидно, каким-то специфическим образом — используя так называемую интеллектуальную функцию.

Вот эта интеллектуальная функция нас и интересует: способы, которыми мозг организует свои знания о мире, а на более глубоком, нейрофизиологическом уровне — это как раз механика связывания и работы нейронных сетей.

Нейронные сети — это, вообще говоря, универсальный механизм любого психического процесса или конкретного акта: что бы ни происходило в нашем мозге — это активность тех или иных нейронных сетей.

Современная нейрофизиология, собственно, и пытается описать сети, которые отвечают в нашем мозге за ту или иную его активность и нашу с вами, соответственно, психическую деятельность.

Так, например, существует модель «базовых нейронных сетей», которую мы с вами уже рассматривали, — та, которая включает в себя сеть выявления значимости, центральную исполнительную сеть и дефолт-систему мозга.

Используя эту модель взаимодействия между нейронными сетями, я создал методику «факт-карт» — технологию работы со знанием, которая учитывает как раз способы и особенности взаимодействия базовых нейронных сетей.

Используя подход, который был описан в книге «Троица. Будь больше самого себя!», я создал другой метод работы со знанием — «Векторное кольцо», который помогает учесть три принципиально разных способа сборки интеллектуальных объектов.

Дело в том, что у «конструкторов», «рефлекторов» и «центристов», которых я описываю в «Троице», судя по всему, разные базовые нейронные сети вносят разный вклад в итоговое решение[36]:

• у «конструкторов» ведущим вопросом всегда является вопрос «Как?» (о причинно-следственных связях) и пропорционально мощнее центральная исполнительная сеть,

• у «рефлекторов» ведущим вопросом является «Зачем?» (о ценности) и пропорционально активнее сеть выявления значимости,

• наконец, главный вопрос «центристов» — «Что?» (о сущности), и у них превалирует активность дефолт-системы мозга.

Соответственно, в зависимости от того, каков ваш мозг, такую модель мира он и собирает — аналитическую и причинно-следственную, креативную на основе личных предпочтений или сущностную и социально ориентированную.

Методика «векторного кольца»[37] как раз и помогает человеку учитывать сразу три способа восприятия мира, получая таким образом его предельно целостную и взаимосвязанную картину (рис. 38).

Рис. 38. Структура «векторного кольца».

Но как мы с вами понимаем, одними «базовыми нейронными сетями» дело не ограничивается, и то, что мы с вами обсуждали, формулируя, так сказать, теорию «зеркал» мозга (или даже их «калейдоскоп»), вполне может лечь в основу ещё одной технологии работы со знанием.

Собственно, основы этой технологии мы сейчас и рассмотрим…

Одним из главных фокусов этой книги стали не просто отношения между различными системами мозга, которые мы назвали «зеркалами», но и, что очень важно, демонстрация ограниченности нашего «сознания».

Что бы мы ни понимали под этим термином, в нашем мозге есть интеллектуальные процессы, которые мы сознаём, и интеллектуальные процессы, которые скрыты тем или иным образом от нашего сознательного восприятия.

Пытаясь решить какую-то проблему, мы, если так можно выразиться, находимся в области сознания, осознаваемого. Однако это, как мы теперь знаем, лишь часть более общего интеллектуального процесса.

В этой связи имеет смысл посмотреть, как каждая из пар «зеркал» мозга работает в рамках этого фокуса, определив области сознаваемого и несознаваемого[38].

• В паре «верхнее» и «нижнее» зеркало сознательное относится к «верхнему», а «нижнее» зеркало — по сути, лимбический мозг, сообщающий нам о наших потребностях, внутренних состояниях, которые обычно называют «эмоциональными», — остаётся недоступным для сознания как такового.

Мы можем лишь косвенно, по внешним признакам осознать, с чем мы имеем дело в «нижнем» зеркале, а поэтому его вполне можно назвать областью «бессознательного».

• В паре «переднего» и «заднего» зеркала сознательное относится к «переднему» зеркалу, а содержание «заднего» — по сути, представляющее собой хранилище нашего опыта, внутреннюю библиотеку пазлов нашего индивидуального Neuro-LEGO, — используется по случаю (ad hoc), а в основном не осознаётся.

Мы осознаём лишь версии опыта, которые собираются в «заднем» зеркале как бы специально, по заказу, для целей нашего осознания. Поэтому содержимое нашего «заднего» мозга никогда не явлено нашему сознанию во всей своей совокупности, так что «заднее» зеркало правильно было бы называть «подсознанием».

• Наконец, в паре «правого» и «левого» зеркал «левое» зеркало обеспечивает нам осознание происходящего и его интерпретацию, тогда как «правое», проводя, по сути, туже работу, что и «левое», не предоставляет на суд сознания результаты своей деятельности.

Можно сказать, что «правое» зеркало действует, но действует неосознанно (без участия сознания), поэтому его имеет смысл назвать «неосознаваемым».

Понятно, впрочем, что разделение мозга на «зеркала» — это лишь методологический ход, уловка, позволяющая нам моделировать его интеллектуальную деятельность.

Поэтому наше моделирование работы мозга содержит в себе вполне очевидные и достаточно существенные погрешности.

Так, например, хотя мы и говорим о том, что зеркала мозга работают попарно — «верхний и нижний мозг», «передний и задний мозг», «правый и левый мозг», — на деле ситуация, конечно, сложнее:

• с одной стороны, каждое из зеркал образует взаимозависимые отношения с другими зеркалами, то есть каким-то образом связаны с зеркалами и двух других пар,

• с другой стороны, хоть мы и описываем шесть самостоятельных зеркал, четыре из них («переднее — заднее», «правое — левое») относятся взятые вместе к «верхнему» мозгуй, соответственно, зеркалу[39].

Но что поделать, мы вынуждены ограничивать уровень сложности моделей, если хотим, чтобы они сохраняли для нас свою функциональность. Так что просто зафиксируем для себя, что мы видим, понимаем и держим в уме эти ограничения.

Итак, вернёмся к нашей схеме шести зеркал мозга и воспользуемся для их визуального представления классическими осями трёхмерного пространства декартовой системы координат (рис. 39).

Рис. 39. Схематичное изображение зеркал мозга в трёхмерной системе координат.

Таким образом, мы будем говорить, что «правый» и «левый» мозг располагаются по оси X, и скоро мы узнаем, что это «ось фактов», «передний» и «задний» мозг — по оси Y, которая является «осью времени», а «верхний» и «нижний» мозг — по оси Z, и это «ось желания», с обсуждения которой мы и начнём.

Ось желания: между дискурсом и бессознательным

Почему не предположить, что если спинной мозг есть машина с немногочисленным набором рефлексов, то головной мозг есть машина с множеством наборов рефлексов, и в этом единственное между ними различие?

Уильям Джеймс

Итак, мы начнём рассматривать пары зеркал с «верхнего» и «нижнего» мозга, то есть с оси Z (оси аппликат), создающей вектор напряжения наших потребностей, базовых инстинктов, с одной стороны, и их преломления в социокультурной матрице наших представлений о реальности — с другой (рис. 40).

Рис. 40. Схематическое изображение «верхнего» и «нижнего» зеркал.

Прежде всего, давайте кратко резюмируем то, что мы узнали о «верхнем» и «нижнем» мозге, когда рассматривали их в соответствующей главе.

К «верхнему» зеркалу, как вы помните, мы отнесли все наши корковые структуры, за исключением лимбической коры. А к «нижнему» — все ядерные образования головного мозга, укрытые лимбической корой.

«Нижнее» зеркало:

• с одной стороны, производит первичную, качественную оценку стимулов,

• с другой стороны, отвечает за все наши с вами базовые потребности.

В связи с этим и оценка стимулов, которую осуществляет «нижнее» зеркало, определяется их значением для организма с точки зрения биологического выживания и продолжения рода.

«Верхнее» зеркало:

• с одной стороны, рисует (нам) окружающий мир в образах и красках,

• с другой стороны, прошито «второй сигнальной системой», то есть языком.

Как следствие, в «верхнем» зеркале мы воспринимаем мир понятийно — как некие смыслы, представления и закономерности, обусловленные социально-культурными факторами.

Тогда мы с этим разобрались, а сейчас давайте посмотрим на это с практической точки зрения.

Во-первых, о чём идёт речь, когда мы говорим о «базовых потребностях»?

В своё время я написал книгу (авторское название «С неврозом по жизни», в издательской версии — «Три инстинкта: жизнь, власть, секс»), в которой (относительно) подробно рассказывал о трёх основных инстинктах, а именно:

индивидуальный инстинкт самосохранения («инстинкт самосохранения»), который требует от особи спасти её жизнь от угроз, но при этом проявляя достаточную долю любопытства, чтобы в достаточной степени осваивать внешний для себя мир,

инстинкт самосохранения группы (или «иерархический инстинкт») побуждающий стайное животное, которое не может выжить без своих соплеменников, строить с ними отношения, с одной стороны, и конкурировать — с другой,

• наконец, третий инстинкт — инстинкт самосохранения вида (или «половой инстинкт»), поскольку отдельная особь — не то, что интересно эволюции, в нас вшита внутренняя потребность, превозмогая сопутствующие сложности, бороться за передачу своих генов посредством сексуальной активности.

Сейчас, я смотрю, эта классификация уже стала общим местом, её всюду воспроизводят, не ссылаясь на автора. Но, может быть, оно даже и к лучшему, потому что, с другой стороны, меня за неё и ругают — мол, нет у человека инстинктов.

Ну, про то, что у нас нет инстинктов — это, конечно, глупость несусветная (особенно забавно, когда это говорят люди с биологическим образованием).

Но, с другой стороны, это ведь только классификация из книжки, адресованной массовому читателю, и инстинктами я в ней называю базовые потребности, которые весьма удобно объединять именно таким образом.

Каждая из трёх наших базовых биологических потребностей представляет собой бинарную структуру:

потребность в выживании определяется — тенденцией «от» объекта и тенденцией «к» объекту, то есть страхом и любопытством,

потребность в социальной общности — тенденцией быть «над» сородичем и тенденцией быть «под» сородичем, то есть желанием властвовать и подчиняться (подчинение, напомню, предполагает защиту — то есть цель не в том, чтобы подчиниться, а в том, чтобы обезопасить себя, получить защиту, заботу),

потребность в продолжении рода в действительности связана не с сексуальным желанием как таковым (это лишь физиологический эффект), а с желанием обладать особью или принадлежать ей[40], в упрощённом виде я определяю эти потребности как потребность в восхищении (при этом вы можете желать, чтобы восхищались вами, но и сами почувствуете влечение, испытывая восхищение кем-то).

Если мы изучим процессы, протекающие в подкорковых структурах мозга (в основном в лимбической системе), то увидим, что каждый из этих трёх базовых инстинктов имеет там своё представительство.

Это представительство — или конкретные, специализированные подкорковые ядра, или их взаимодействие, которые вовлечены в сложную систему производства нейромедиаторов и гормонов, регулирующих соответствующие эффекты.

Понятно, что «страх», например (равно как, впрочем, и «агрессия»), обусловлен работой миндалины, а также выбросами норадреналина.

«Любопытство», с другой стороны, в значительной степени обусловлено дофаминергическими влияниями.

Социальное поведение определяется большим количеством комплексов самых разнообразных чувств и эмоциональных реакций, которые, как вы догадываетесь, исходят из подкорковых областей, создаются структурами лимбической системы.

Автором словосочетания «социальный мозг» считается уже хорошо известный нам блистательный Майкл Газзанига.

В 1985 году он написал одноимённую книгу, где акцент был сделан, как нетрудно догадаться, на межполушарной асимметрии. Газзанига описывал в ней, как меняется характер эмоционального реагирования на социальные ситуации у пациентов с поражением правого полушария58.

Впрочем, и Робин Данбар, рассказывая о своём «социальном мозге» и высчитывая объём нашей «внутренней стаи», делает акцент именно на новой коре — неокортексе.

Наконец, я и сам регулярно рассказываю про «социальность» дефолт-системы мозга, да и в этой книге уже приводил не один пример того, насколько сильно наша кора — в особенности орбитофронтальная — завязана на нашу социальность, способность понимать других людей, создавать их theory of mind.

В общем, вполне естественно и предсказуемо, что долгое время «социальность» рассматривалась именно как производная «верхнего» мозга, что вроде бы вполне логично. Но это только на первый взгляд…

К счастью, в начале 90-х годов прошлого века стараниями профессоров Джона Качиоппо и Гэри Бернтсона появилась новая научная дисциплина — «социальная нейронаука».

Она подошла к вопросу социальности нашего мозга куда более системно, нежели прежние авторы, рассматривавшие лишь отдельные аспекты социальности, а не социальность мозга в целом.

В общем, как вы понимаете, я подвожу вас к мысли о том, что «нижнее» зеркало содержит в себе всю базу наших с вами социальных чувств и создаёт те самые социальные потребности («иерархический инстинкт»), о которых мы с вами уже говорили.

Чтобы убедиться в этом факте, а это именно научный факт, посмотрите на следующую схему (рис. 41).

Рис. 41. Схематичное представление активности зон мозга испытуемых, оказавшихся в разных социальных ситуациях.

На данной схеме выделены области мозга испытуемого, просматривавшего видео, в котором некий человек попал в непростую социальную ситуацию.

Экспериментаторы попросили испытуемых проявить сочувствие к герою видеоролика, что приводило к активизации премоторной коры, таламуса, парагиппокампальной области, первичной моторной и сенсомоторной коры59.

В другом исследовании, на мой взгляд, весьма примечательном, более 50 болельщиков футбольных команд смотрели за тем, как их любимцы или забивают голы, или получают штрафные.

Согласитесь, трудно представить себе более архаичную социальную реакцию, чем реакция футбольных фанатов…

И вот результат: сильнейшая активация чёрной субстанции, вентральной области покрышки, островок, гиппокамп и миндалевидное тело60 — то есть вся подкорка буквально горит.

Ну, как говорится, кто бы сомневался!

Наконец, сексуальность… Тут, наверное, особенно объяснять не нужно — где ей располагаться, если не в подкорке?

Туда, напомню, её в своё время отправил ещё Зигмунд Фрейд, а сейчас это решение мэтра старательно и детально обосновывает, например, уже хорошо нам с вами знакомый нобелевский лауреат по физиологии и медицине Эрик Кандел.

СЕКСУАЛЬНОСТЬ МОЗГА

Нервный центр, который порождает у человека половое влечение, расположен в передней части <: гипоталамуса.

Раньше считалось, что этот центр активизируется при повышении уровня половых гормонов в крови человека, вырабатываемых половыми железами (яичками мужчин — андрогены, в частности тестостерон, яичниками у женщины — эстрогены).

Однако сейчас уже выявлена и обратная связь — то есть и передняя часть гипоталамуса не только реагирует на количество половых гормонов в крови, но и сама стимулирует их выработку.

Сигналами, вызывающими у человека половое возбуждение, являются действующие ещё на подкорковом уровне зрительные, слуховые, тактильные и обонятельные раздражители.

И дело, конечно, не ограничивается только половыми гормонами. Сексуальная стимуляция приводит к целому каскаду биохимических процессов:

• кроме половых гормонов, многое зависит от дофамина, особенно на первых фазах возбуждения (впрочем, он дальше поддерживает уровень желания),

• удовольствие, которое человек испытывает в процессе полового возбуждения, связано с эндорфином, концентрация которого постепенно возрастает по мере усиления влечения,

• наконец, после сексуальной разрядки отмечается рост окситоцина, который способствует ощущению удовлетворения, спокойствия и радости.

Но это если говорить о биохимии, сами же химические процессы обусловлены работой соответствующих структур, развитие последних, в свою очередь, определяется генетически.

В 2007 году коллектив учёных из Университетов Мичигана и Чикаго под руководством Черли Сиск61 провёл исследование (правда, тогда всё ограничилось грызунами), в рамках которого показал, каким образом развивается половой диморфизм на уровне мозга.

Уже к этому моменту было понятно, что антеровен-тральное перивентрикулярное ядро того самого гипоталамуса (AVPV) анатомически больше у самок, а у самцов больше ядро преоптической области (SDM) — то есть вот она, анатомическая, так сказать, основа полового поведения[41].

Но команде Сиск удалось показать, что эти изменения происходят ещё задолго до начала полового созревания, регулируются гормональным фоном, а также что нейроны в этих областях продолжают делиться и во взрослом мозге.

В одном из последних научных обзоров выдающийся нидерландский нейробиолог, профессор Амстердамского университета, основатель и директор Нидерландского института исследований мозга, который многие годы специализировался именно на проблематике полового диморфизма, Дик Франс Свааб пишет:

«Гендерная идентичность и сексуальная ориентация программируются в нашем мозге на раннем этапе развития. Во внутриутробном периоде во второй половине беременности выброс тестостерона маскулинизует мужской мозг плода. Если такого всплеска тестостерона не произойдет, это приведет к женскому мозгу».

Это уже давно подтверждённый факт, но здесь Свааб, основываясь на большом корпусе новых научных исследований, показывает, что половая дифференциация мозга происходит на более поздней стадии развития, чем половая дифференциация гениталий, поэтому оказывается возможным то рассогласование, которое может приводить человека на субъективном уровне к состоянию гендерной дисфории.

«В этом обзоре описаны структурные и функциональные различия гипоталамуса, связанные с гендерной дисфорией и сексуальной ориентацией. Нет никаких доказательств того, что постнатальная социальная среда играет решающую роль в развитии гендерной идентичности или сексуальной ориентации» 63, — заканчивает свой научный обзор Д.Ф. Свааб.

Впрочем, для нас важно другое — важно, что все эти игры пола, сексуальной чувственности в основе своей находятся в «нижнем» мозге, а следовательно, «верхний» мозг решает в отношении полового чувства какие-то другие задачи…

Страсти, возбуждаемые «первичными сигналами», бушуют в нашей подкорке, требуя от нас выживания, социальной успешности и продолжения своих генов в веках.

Но с чем эта активность, являющаяся «нижним» зеркалом, сталкивается в тубусе нашего воображаемого калейдоскопа мозга?

Напротив «нижнего» зеркала располагается «верхнее», формирование которого следует по совершенно другому пути:

• если «нижнее» зеркало черпает свои «знания» о том, как следует воспринимать те или иные сигналы из внешней и внутренней среды организма и как реагировать на них, руководствуясь программами, детерминированными биологически,

• то «верхнее» зеркало, хотя и формируется на основе генетических программ, представляется на определённом этапе своего становления — по крайней мере к десяти годам, — системой, схваченной «вторичными сигналами» («сигналами сигналов», как называл их И. П. Павлов), то есть языком, речью.

Не думаю, что неспециалист способен представить себе, насколько в действительности важна для ребёнка социальная коммуникация и связанный с нею опыт.

Поэтому, чтобы не быть голословным, я просто предъявлю вам иллюстрацию из знаменитого исследования, проведённого американским психиатром, старшим научным сотрудником Академии детских травм в Хьюстоне (Техас) Брюсом Перри (рис. 42)64.

Рис. 42. Компьютерная томография мозга двух трёхлетних детей: слева мозг ребёнка, который воспитывался в обычной социальной среде, справа — ребёнка, который имел минимальное количество социальных контактов.

В неврологии действует принцип «Используй, или потеряешь!». Это значит, что если какие-то нейроны мозга оказываются не задействованы в работе, на которую они генетически были рассчитаны, то буквально погибнут.

Слева на изображении вы видите мозг обычного ребёнка трёх лет, справа — «здорового», в сущности, ребёнка, с одним лишь отличием — он был практически полностью лишён социальных контактов и родительской опеки.

Этот мозг не только сильно меньше в размерах, что само по себе катастрофа, но плюс к этому отмечаются расширенные желудочки мозга и отчётливо видны признаки атрофии коры головного мозга.

В другом исследовании, которое Брюс Перри провёл вместе с доктором медицины Ронни Поллардом, сравнивались показатели FOC (рост, вес и лобно-затылочная окружность) 112 детей разных возрастов до того, как они попали в приёмные семьи, где получили те социальные контакты, которых им недоставало, и спустя год жизни в этих семьях (рис. 43)65.

Рис. 43. Показатели FOC детей в возрасте от одного до пяти лет (светлые столбцы) и через год после их нахождения в приёмных семьях (тёмные столбцы).

Как вы можете видеть из этой диаграммы, что чем раньше ребёнок перестаёт испытывать состояние социальной депривации, тем больше шансов, что его мозг наверстает упущенное.

Однако с годами принцип «Используй, или потеряешь!» не оставляет ему никаких шансов.

Итак, социальные контакты и взаимодействие с другими людьми — факторы, принципиально важные для развития мозга ребёнка, для разрастания его полушарий и формирования кортикального слоя.

Что же такое делают с нами социальные контакты?

Для того чтобы как следует разобраться в этом, я бы рекомендовал вам самым внимательным образом изучить монографию нашего великого соотечественника, создателя культурноисторической теории — Льва Семёновича Выготского «Мышление и речь».

«МЫШЛЕНИЕ И РЕЧЬ»

Книга «Мышление и речь» — фундаментальный научный труд, который Лев Семёнович Выготский закончил перед самой своей смертью от туберкулёза в 1934 году.

Выготский умер совсем молодым, не дожив и до своего 38-летия. Но проживи он чуть больше, ещё неизвестно, какой была бы его судьба.

Понятно, что шансов увидеть «Мышление и речь» опубликованной у него не было никаких. К этому моменту «коллеги» уже умудрились заклеймить его позором за отход от «большевизма и работ Сталина, образующих единственно верный критерий по отношению к истории».

И в самом деле, там, где «тов. Сталин» говорил о пролетарской диктатуре и борьбе с буржуазным классовым элементом, Выготский выстраивал строгую и научно обоснованную теорию формирования человеческой психики через речь.

Первые годы жизни речь ребёнка носит сугубо коммуникативную функцию, а не смысловую. С помощью слов ребёнок не передаёт родителям какие-то свои смыслы, а скорее привлекает таким образом к себе внимание.

Лишь после трёхлетнего возраста ребёнок начинает постепенно трансформировать речь из «внешней» во «внутреннюю».

От произнесения уместных по случаю звуков слов ребёнок переходит к постепенному пониманию их внутреннего смысла. Его слова в течение лет общения с другими людьми и различных социальных практик приобретают всё более весомые и внутренне организованные значения.

То есть внешняя речь постепенно становится для нас нашим собственным, внутренним мыслительным процессом, можно сказать — «внутренним голосом».

Впрочем, и с ним не всё так просто, о чём так красиво говорит моя любимая цитата из «Мышления и речи»:

«Мысль, — пишет Л. С. Выготский, — это ещё не последняя инстанция во всем этом процессе. Сама мысль рождается не из другой мысли, а из мотивирующей сферы нашего сознания, которая охватывает наши влечения и потребности, наши интересы и побуждения, наши аффекты и эмоции.

За мыслью стоит аффективная и волевая тенденция. Только она может дать ответ на последнее "почему" в анализе мышления. Если выше мы сравнили мысль с нависшим облаком, проливающимся дождём слов, то мотивацию мысли мы должны были бы, если продолжить это сравнение, уподобить ветру, приводящему в движение облака».

Лев Семёнович сравнивает мысль с облаком, проливающимся дождём слов, тогда как сами эти облака движутся силой его влечений (мотивов, потребностей). Последние, как мы с вами понимаем, это и есть наше «нижнее» зеркало.

Таким образом, Выготский строит сложную, но вместе с тем чрезвычайно изящную структуру любого нашего с вами речевого акта:

• есть то, что мы говорим,

• есть то, что мы думаем,

• есть то, что заставляет нас так думать.

Согласно Выготскому, процесс формирования этой структуры, которая очевидно должна включать в себя развитие речевых центров и ассоциативных зон коры, а также базовых нейронных сетей и, конечно, сложных корково-подкорковых отношений, происходит в течение первых двенадцати лет нашей жизни.

Лишь с этого возрастного рубежа, если всё идёт, как должно идти, и необходимого ребёнку социального взаимодействия достаточно, он обзаводится «внутренней структурой мысли».

Именно эта структура и превратит его, опять-таки постепенно, с течением лет, из подростка во взрослого, по-настоящему осознанного человека.

Однако формирование структур «верхнего» зеркала — это, конечно, не только язык, но и сама социальная коммуникация. А точнее, то, как социальные влияния, оказываемые на ребёнка, определяют внутреннюю работу языка.

О том, что она значимо влияет на формирование и структурные особенности мозга, мы уже говорили, когда обсуждали понятие «габитуса» в интерпретации Пьера Бурьё.

Но каким образом это происходит?

Ответ мы находим в той же французской философии, которой принадлежал и Пьер Бурдьё, а именно в трудах его выдающихся коллег по Коллеж де Франс, занимавшихся разработкой понятия «дискурса», — Ролана Барта и Мишеля Фуко.

Здесь у нас нет возможности подробно обсуждать работы этих философов[42], поэтому давайте сразу определимся с самим понятием «дискурса».

Это, к слову сказать, не так просто, поскольку термин этот имеет множество прочтений и использовался многими именитыми авторами, причём каждым по-своему, что, конечно, сильно путает дело.

В своих работах, где я обращаюсь к понятию дискурса, я предлагаю думать о нём следующим образом:

• социум определяет для себя и проблематизирует какие-то общественно-психологические явления («правачеловека», «религия», «сексуальность» и т. д.) — это предмет соответствующего дискурса[43],

• все утверждения (суждения, оценки, восприятия, мнения), которые есть в социуме, относящиеся к данному общественнопсихологическому явлению, представляют собой «тело» дискурса,

• при этом возможность проблематизации предмета дискурса определяется тем, что с социуме есть противоположные суждения о предмете дискурса — «прямые» и «обратные утверждения дискурса»,

• различие в суждениях предполагает, что какие-то социальные группы одним образом относятся к данному явлению, а другие зачастую к прямо противоположным, что вызывает внутреннее напряжение в системе — «поляризацию дискурса».

Весьма примечательной иллюстрацией последнего факта является исследование Джонас Т. Каплан и её коллег, которое мы уже рассматривали, когда говорили о «верхнем» и «нижнем» зеркале.

В том эксперименте, напомню, испытуемым предлагалось усомниться в знаниях, которые они считали истинными. И, как выяснилось, отношение к своим знаниям у человека существенно различается, например:

• испытуемые Каплан готовы согласиться с тем, что лампочку изобрёл не Эдисон, а теорию относительности создал не Эйнштейн,

• но вот за свои социально-политические убеждения — о праве женщин на аборты, о свободном обращении оружия, о дискриминации сексуальных меньшинств и т. д. — они держались изо всех сил.

Интересно, в этой связи, что сам факт столкновения испытуемых с «обратными утверждениями дискурса» приводил к усилению активности подкорковых центров — то есть этот вопрос (предмет дискурса) буквально «брал их за живое».

А вот опровержение каких-то абстрактных знаний, напротив, не вызывало у испытуемых того же эффекта. То есть дискурсивные высказывания и в самом деле существенно отличаются от любых других «просто высказываний».

И отличие это состоит в том, что дискурс укоренён в наших подкорковых структурах, а игра его «прямых» и «обратных утверждений» зависит не от внутренней логики самих высказываний, а от того, что в данный конкретный момент происходит в подкорковых центрах — в «нижнем» зеркале.

СУИЦИДАЛЬНЫЙ ДИСКУРС

Всё, что человек думает о самоубийстве, — это единое тело «суицидального дискурса». Условно все высказывания, касающиеся суицида, можно разделить:

• на суицидальные (или прямые утверждения суицидального дискурса)

• и антисуицидальные (обратные утверждения суицидального дискурса), —

и все они знакомы каждому человеку соответствующей культуры и общественной традиции.

Примеры прямых утверждений суицидального дискурса, которые были выявлены нами во время первого этапа исследования (с использованием модифицированного теста «Незаконченные предложения») у пациентов, страдающих депрессивными расстройствами, пациентов с суицидальными мыслями и у здоровых лиц68:

• «меня очень беспокоит, когда кто-нибудь говорит, что ему больше незачем жить или что он думает о самоубийстве»,

• «человек имеет право покончить с собой»,

• «я рассматриваю самоубийство как возможный выход в трудной для меня жизненной ситуации»,

• «если бы самоубийство не осуждалось обществом, то многие люди давно бы покончили с собой».

Примеры обратных утверждений суицидального дискурса:

• «угрожая покончить с собой, человек просто шантажирует окружающих»,

• «покончить жизнь самоубийством может только психически больной человек»,

• «когда человек говорит о том, что он готов покончить с собой, я не могу относиться к этому серьёзно»,

• «я бы никогда не покончил с собой».

По сути, каждое из этих утверждений является чем-то вроде самостоятельного «мема» (по Ричарду Докинзу) — то есть неким культурным образом, смысловым элементом, вобравшим в себя определённый поведенческий паттерн.

Всего в рамках суицидального дискурса нами было выявлено более семидесяти таких общих культурных «мемов», составляющих более-менее полное «тело» суицидального дискурса (нашей конкретной культуры, разумеется).

Но нам было важно оценить именно соотношение «прямых» и «обратных утверждений суицидального дискурса», чтобы посмотреть, насколько их количество коррелирует с клинической картиной депрессии у соответствующей группы наших испытуемых, каков он у психически здоровых лиц, а также у тех, кто уже и сам совершал попытку самоубийства.

Пациенты, страдавшие депрессивными расстройствами, в нашем исследовании достоверно больше указывали в своих отчётах «прямые утверждения суицидального дискурса» в сравнении со здоровыми лицами (рис. 43).

Рис. 43. Процентное соотношение лиц с депрессивными расстройствами (жёлтые столбцы) и без них (синие столбцы), согласившихся с утверждениями: 1. «О самоубийстве как о ''выходе” может думать любой нормальный человек, оказавшийся в крайне тяжёлой жизненной ситуации». 2. «Я думаю, что в ряде случаев самоубийство — это возможный выход». 3. «Были случаи, когда я сам рассматривал самоубийство как возможный выход из трудной жизненной ситуации». 4. «Если человек потерял смысл жизни, если ему не для чего жить, он вполне может покончить с собой». 5. «О самоубийстве хотя бы раз в жизни думал почти каждый человек».

Предлагаю вам самим присмотреться к соответствующим «мемам». Понятно, что с какими-то из представленных утверждений вы готовы согласиться, а с какими-то — нет.

Причём, как правило, часть из тех утверждений, с которыми мы согласны, относятся к «прямым утверждениям» суицидального дискурса, а часть — к «обратным».

То есть чаще всего они, если так можно выразиться, идут вперемешку:

• те утверждения, касающиеся темы самоубийства, с которыми мы согласны, являются «актуализированной частью нашего суицидального дискурса»,

• те утверждения, которые не вызывают в нас реакции одобрения, являются «латентной частью нашего суицидального дискурса» (рис. 44).

Рис. 44. Структура суицидального дискурса (примеры «прямых» и «обратных» утверждений суицидального дискурса).

Однако стоит нам впасть в депрессию, и черта, разграничивающая «прямые» и «обратные» утверждения этого дискурса, начнёт для нас сдвигаться — в актуализированном состоянии будет оказываться всё больше «прямых» утверждений суицидального дискурса, произойдёт его поляризация (рис. 45).

Рис. 45. Актуализация прямых утверждений суицидального дискурса, происходящая на фоне нарастающего депрессивного расстройства.

Впрочем, стоит нам ощутить чувство радости, какую-то эйфорию, и эта черта будет смещаться в противоположную сторону, актуализируя «обратные» утверждения нашего суицидального дискурса. Произойдёт обратная поляризация дискурса.

Чтобы лучше разобраться в этом вопросе, для второго этапа данного исследования нами был разработан специальный опросник закрытого типа (испытуемым предлагалось выбрать утверждения из фиксированного списка), с помощью которого мы смогли протестировать индивидуальное восприятие утверждений суицидального дискурса каждого из респондентов.

Если кратко говорить о результатах этого этапа, то они таковы:

• 10,5 % лиц с депрессивными расстройствами отобрали в своих отчётах исключительно прямые утверждения суицидального дискурса,

• 5,3 % выбрали утверждения, принадлежащие к его оппозиционному полюсу,

• остальные же 84,2 %, проявив изрядное единодушие, дали и те и другие ответы.

В контрольной группе, состоявшей из здоровых лиц, ситуация оказалась схожей, но пропорция выглядит несколько иначе, соответственно: 2,8 % — только «прямые утверждения», 8,3 % — исключительно «обратные утверждения», а 88,9 % — и те и другие.

И хотя результаты, полученные в исследовании, хорошо подтверждали предложенную концепцию «поляризации/деполяризации дискурсов», главным, как мне кажется, было в этом исследовании одно случайное открытие.

В самом деле, я ожидал тогда всякого, но такого— нет…

Мы выявили удивительную противоречивость индивидуальных дискурсов — как у депрессивных больных, так и у здоровых испытуемых.

Так, например, половина из тех, кто считает, что «о самоубийстве как о "выходе" может думать любой нормальный человек, оказавшийся в крайне тяжёлой жизненной ситуации», согласились с тем, что «самоубийство не может рассматриваться как способ решения жизненных проблем».

Половина из тех, кто считает, что «если человек потерял смысл в жизни, если ему не для чего жить, он вполне может покончить с собой», в то же время утверждают: «если у человека возникло желание покончить с собой, он должен бороться с ним и жить несмотря ни на что».

При этом почти 60 % респондентов, согласных с последним утверждением, то есть с тем, что «нужно жить несмотря ни на что», полагают, что «человек имеет право покончить с собой».

А 30 % людей, считающих, что «самоубийство — это постыдный поступок», думают, что «если человек потерял смысл в жизни, если ему не для чего жить, он вполне может покончить с собой».

И это только небольшой перечень «недоразумений», обнаруженных в подавляющем большинстве анкет. На самом деле таких казусов было огромное количество!

Например, наши пациенты, которые сами уже предпринимали попытку суицида, более чем в половине случаев утверждали, что суицид — это всегда шантаж и демонстрация.

Рис. 46. Пример сочетания парадоксальных (взаимоисключающих) утверждений суицидального дискурса: 100 % наших респондентов, согласившихся с «прямыми» утверждениями, выбирали и «обратные» — в процентном отношении, обозначенном на диаграмме тёмно-синим цветом (см. интерпретацию в тексте).

На рисунке 46 представлена следующая диаграмма: 100 % — это все наши респонденты с суицидальными намерениями и парасуицидами в анамнезе (они выбрали утверждения «Были случаи, когда я сам рассматривал самоубийство как возможный выход из трудной для меня жизненной ситуации» и «Я сам однажды предпринимал попытку самоубийства»), которые согласились с тем, что:

1) «угрожая покончить с собой, человек просто шантажирует окружающих»,

2) «если человек говорит, что он покончит с собой, он никогда этого не сделает»,

3) «я думаю, что самоубийство — это тяжёлый грех»,

4) «если человек пытался покончить с собой, он уже ненормальный»,

5) «если человек решил покончить с собой, он это сделает, и ничто его не остановит».

То есть человек, сам совершивший суицид и при этом выживший, ну или обдумывающий этот шаг, говорит, что если кто-то решит покончить с собой, то он это сделает, и никто его не остановит.

Казалось бы, логично спросить — если так, то почему ты до сих пор жив?

Но, конечно, подобные вопросы, мягко говоря, некорректны, а самое главное — нелепы, ведь игры дискурсов не зависят от «воли» человека, они лишь отражают напряжение его доминант, конфликтующих потребностей.

В результате противоречивые «тела» дискурсов зачастую подкидывают нам «идеи», которые не имеют на поверку никакого непосредственного отношения к действительной реальности.

Человек не хочет и не может «хотеть» смерти, нет такой опции в его, так сказать, полурептильном мозге, откуда наши желания и происходят. Но вот в сознании, где есть и идея «смерти», и идея «самоубийства», и все их возможные комбинации, подобные глупости вполне возможны.

Вот почему старые психиатры говорят, что смерть в результате самоубийства — это всегда несчастный случай.

Итак, мы достаточно подробно посмотрели на один-единственный дискурс, и картина, прямо скажем, впечатляющая! Но задумайтесь, что вас удивляет в представленных результатах? О чём, на ваш взгляд, они свидетельствуют?

О том, что дискурс может быть структурирован лишь формально (например, на прямые и обратные утверждения). В действительности же дискурс — лишь что-то вроде совокупности «мемов», которые дрейфуют в человеке от одного полюса к другому на уровне его «верхнего» зеркала.

Куда же склонится эта чаша весов, зависит не от того, что человек «думает», а от его самоощущения, психического состояния, состояния его потребностей («нижнее» зеркало), поскольку опять-таки внутренней структуры, предполагающей непротиворечивость когнитивной конструкции, в его мировоззрении не обнаруживается.

Весьма примечательна в этой связи этимология «дискурса», который произошёл от позднелатинского discursus, что значит не только «рассуждение» или «довод», но ещё и беготню, суету, манёвр, круговорот…

ЛЮБОВНЫЙ ДИСКУРС

Потрясающую иллюстрацию эффекта, который только что был сформулирован, но уже на примере «любовного дискурса», мы обнаруживаем в работе Ролана Барта «Фрагменты речи влюблённого».

Эта книга представляет собой своего рода множество набросков (вспоминаем Д. Деннета) и структурирована — что само по себе является философским высказыванием, осмысленным жестом — нарочито формально (автор располагает главы в алфавитном порядке).

Создавая своеобразный «дневник» любовного дискурса, Барт говорит, что он содержит лишь его «фигуры» (вспоминаем Р. Докинза с его «мемами»), объясняя это тем, что дискурс неспособен целиком уместиться ни в какой книге.

Это и неудивительно, ведь дискурс влюблённого столь же противоречив, как и любой другой.

На страницах «Фрагментов» Барт представляется нам влюблённым, который от первого лица педантично записывает свои «автоматические мысли» (прямые и обратные утверждения дискурса), возникающие у него в отношении возлюбленного, да и своих собственных чувств.

Удивительная психологическая динамика этого текста представляет собой настоящую синусоиду: от высших степеней «полёта» (восторг, очарование, благоговение) говорящий, словно безумный, вдруг переходит к глубочайшему «падению» (разочарование, негодование, отчаяние).

Причём мы без труда найдём подобную динамику и в каждом из представленных фрагментов, и в тексте, взятом целиком.

Если Барт начинает очередную главу с восторженных эпитетов в отношении возлюбленного, то можно не сомневаться, что закончит её осквернением взлелеянного образа.

Дискурс акробатически поляризуется сначала одним образом, затем — другим. Для иллюстрации амплитуды этих «взлётов» и «падений» достаточно привести название двух последних глав: «Я гнусен» и «Я люблю тебя».

Если же перевести эту красивую дискурсивную игру на грубый физиологический язык, то мы видим ту самую игру «верхнего» и «нижнего» зеркал:

возбуждение подкорки — дофаминовые выбросы, характерные для ожидания награды, заставляет кору создавать те самые мечты, счастливые грёзы, идеализировать возлюбленного, готовность жертвовать ради него всем — «прямые утверждения любовного дискурса»

далее, когда желание это фрустрируется (а другого и нельзя ожидать, учитывая нереалистичность фантазмов, порождаемых «верхним» зеркалом), наступает эффект «дофаминовой отдачи», хорошо описанной в знаменитых экспериментах Вольфрама Шульца — не получив прогнозируемого виноградного сока, примат приходит в бешенство, а влюблённый начинает проклинать предмет своей страсти — «обратные утверждения любовного дискурса»69.

«Если вы хотите "излечиться", — подводит Барт итог своей работе, — вам нужно верить в симптомы и верить, что я-люблю-тебя есть один из них; вам нужно правильно интерпретировать, то есть в конечном счёте уничтожать. <…>

Сказать я-люблю-тебя (повторять это) — значит извергнуть противодействующее, отбросить его в глухой и скорбный мир знаков, речевых увёрток (пересекать который я, однако, никогда не перестану)».70.

Но может быть, самое интересное в том, как эта странная механика в нашем мозге работает. Казалось бы, ну любит человек другого — в чём драма-то?

Ну хочет человек покончить с собой — почему бы и нет, если ему так хочется? Его жизнь, пусть распоряжается ею как ему заблагорассудится.

Проблема как раз в том, что отношения «верхнего» и «нижнего» зеркал не предполагают возможности окончательных решений, что и обусловливает, как мы уже говорили, эту постоянную внутреннюю динамику.

В своё время ещё Зигмунд Фрейд строит психоанализ на конфликте желаний (бессознательного, Оно/Ид) и нормирующего его социального давления (Супер-Эго), а в 1920 году в книге «По ту сторону принципа удовольствия» окончательно концептуализирует эти отношения в том самом «принципе удовольствия», с одной стороны, и в «принципе реальности» — с другой.

Однако это совершенно лишние дополнения. Нейрофизиология игры этих «отражений» разворачивается по одной и той же формуле.

Возьмём «суицидальный дискурс»: депрессивная доминанта в «нижнем» зеркале заставляет «верхнее» производить прямые утверждения соответствующего дискурса.

Однако они, толкая человека к самоубийству, порождают у него в том же «нижнем» зеркале потребность в самосохранении (страх боли, увечья, неизвестности), что формирует в нём конкурирующую доминанту.

Последняя запускает в «верхнем» зеркале обратные утверждения суицидального дискурса, и колесо «вечного возвращения» раскручивается с новой силой.

Случай «любовного дискурса»: сексуальная доминанта в «нижнем» зеркале побуждает «верхнее» создавать прямые утверждения дискурса.

Их задача — идеализировать объект влюблённости и само чувство любви, чтобы побудить особь, преодолевая любые трудности, добиться желаемого — удовлетворения сексуальной доминанты.

Однако ирония заключается в том, что обе развязки приведут в конечном счёте к фрустрации. Ведь идеализация объекта вожделения «верхним» зеркалом обещает большее счастье, чем то, на которое можно было бы рассчитывать.

Можно сказать, что «верхнее» зеркало, движимое сексуальной доминантой «нижнего», делает предмет страсти фантастическим, а потому в определённом смысле невозможным[44].

Так что разочарование неизбежно — или отказ и фрустрация, или согласие и разочарование (по крайней мере, после удовлетворения сексуальной потребности). И в том и в другом случае дискурс поляризуется из прямого положения в обратное.

И последнее, о чём нам следует знать, говоря об отношениях «верхнего» и «нижнего» зеркал, — это процесс производства дискурсов.

Как мы уже говорили, ребёнок, с одной стороны, осваивает речь, то есть в буквальном смысле этого слова выучивает соответствующие культурные мемы (изначально даже не всегда понимая значения, за ними стоящие).

Ребёнок выучивает, что «маму надо любить», что «мама всегда тебя любит», «что мама — главное слово» и т. д. Но для ребёнка важно, купит ему мама понравившуюся игрушку или нет. Так он определяет любовь, очень прозаично.

Однако постепенно эти усвоенные им культурные мемы, как мы знаем благодаря Льву Семёновичу Выготскому, не просто интериоризируются, но по каким-то загадочным причинам ещё и присваиваются человеком, становятся не только его внутренней речью, но ещё и внутренним императивом.

На самом деле это отнюдь не тривиальный, так скажем, переход хода: одно дело выучить какие-то фразы и жонглировать ими, когда того требует та или иная социальная ситуация, и другое дело — руководствоваться этими установками.

Так может ли быть, что мы всё-таки управляемся не только своими подкорковыми доминантами, но ещё и сознательными установками — то есть корой, «верхним» зеркалом?

Что ж, ответ на этот вопрос дают нам исследования Мишеля Фуко, который определяет три области генеалогии себя:

1) «себя в качестве субъекта познания»,

2) «себя в качестве субъектов действия на других»,

3) и «себя в качестве этических субъектов».

«Мы, люди, суть исторические существа, — говорит М. Фуко, следуя в точности за Л. С. Выготским. — Не в том, конечно, смысле, что мы — существа "конечные", но в том, что мы — "исторически определённые существа". Мы конституированы в соответствии с определёнными формами субъективности, типами нормативности и знания, которые являются историческими»71.

Иными словами, человек в ту или иную историческую эпоху — не тот, кого сделали «производственные отношения», не тот, кого конституировали «исторические предпосылки», но тот, каковым он стал в соответствии с тем, что он говорил.

«Формы субъективности и способы субъективации, — говорит М. Фуко, — это такие наличные в культуре формы, с помощью которых люди сами делают себя субъектами того или иного опыта»72.

Как бы там ни было, «производственные отношения» не могут повлиять на человека непосредственно, на него оказывает влияние его собственное отношение к тем или иным условиям существования, а это отношение опосредуется мышлением и речью.

Итак, указанные Мишелем Фуко «формы субъективности» и «способы субъективации» опосредуются мышлением и речью, то есть речью внутренней и речью внешней.

Равно как трёхлетний ребёнок, этот носитель эгоцентрической речи, проговаривает производимые им действия, взрослый проговаривает самого себя.

Причём, проговаривая усвоенные им культурные мемы, он всё более убеждается в том, что он именно так и думает (этот эффект знаком каждому, кому приходилось брать на себя роль преподавателя или воспитателя).

Повторяя культурный мем, озвучивая его от первого лица, мы, по сути, совершаем перформативный акт[45], раз за разом превращая себя в человека, который есть то, что он говорит («верхнее» зеркало), а не то, чего он хочет на самом деле («нижнее»).

Ребёнок, повторяющий за взрослым, что «врать нехорошо», постепенно начинает ощущать себя человеком, который не «не должен», а «не может» врать.

Конечно, ребёнок будет продолжать врать, но с каждым разом при очередном повторении культурного мема «о вранье» — всё больше пугаясь самого себя. И в этом «пугаясь» — ответ на вопрос, как становится возможным «нравственное чувство».

Как мы знаем, чувства укоренены в подкорке, и да, некие рудименты, проточувства нравственности есть у большинства приматов[46]. Но понятно, что во всём своём объёме и красе «нравственное чувство» вряд ли может быть детерминировано генетически (вся кровавая история человечества свидетельствует об этом весьма недвусмысленно). Какова же его природа?

Мишель Фуко в книге «Воле к истине», которая стала первым томом его «Истории сексуальности», определил ключевые «инстанции власти», влияющие на человека с момента его рождения и, по сути, формирующие его субъективность.

Это вовсе не политические лидеры и не государственные институты. В жизни конкретного человека, а тем более ребёнка фактической властью обладают родители, воспитатели, учителя, врачи, полицейские, судьи.

Именно от этих людей зависит его жизнь, судьба. Так что и родители, и учителя, и врачи, и полицейские могут вызывать у ребёнка буквально животный страх, то есть воздействовать — в буквальном смысле этого слова — на его подкорку.

О том же, как это происходит, Фуко рассказал ещё раньше, работая над своей знаменитой книгой «Надзирать и наказывать», которая создавалась целых шесть лет и вышла в свет в 1975 году.

В ней Фуко вывел несколько правил, которые, лишь с небольшими уточнениями, мы могли бы применить к технологиям формирования любой нашей собственной дискурсивности — нашей причастности к пространству «дискурсов».

СТРАХ ВХОДИТ ВНУТРЬ

В «Надзирать и наказывать» Мишель Фуко формулирует несколько постулатов, которые демонстрируют, как высказывания (те или иные правила, законы, утверждения) превращаются для нас в рамках нашей индивидуальной истории в ткань дискурса — связывают наши зеркала.

Итак, с нейрофизиологическими уточнениями эти шесть правил «дисциплинарного общества», как он называет нашу, по крайней мере прежнюю, культуру, выглядят следующим образом.

1. Избегание наказания должно быть «выгоднее», чем совершение преступления.

Суть этого правила в том, чтобы переориентировать нас с желания нарушить какой-то запрет (доминанта конкретного желания), на то, чтобы мы, едва подумав об этом, сразу стали бояться наказания (доминанта самосохранения).

Поэтому, когда мы не нарушаем запрет, мы таким образом как бы всегда «спасаемся», а это позволяет нам получать положительное подкрепление просто потому, что мы не нарушаем запрет.

Конечно, это ведь так страшно, если «мама отдаст тебя дяденьке милиционеру!». Что от этого «дяденьки» ожидать?! Страшно подумать…

В этом правиле есть своя иезуитская логика, своя экономика: куда удобнее так напугать ребёнка, чтобы он испытывал удовольствие от того, что не нарушил запрет, нежели поощрять его за правильное поведение.

2. Представление о боли должно пугать больше, чем ее реальное проявление.

Оказывать на нас воздействие реальной силой — затратно, муторно и может наносить делу ненужный урон. То есть делать из нас рабов — глупо, поэтому воспитание должно сделать так, чтобы мы хотели своего рабства.

Согласно этому правилу, чем сильнее нас запугивают расплатой, тем меньше мы хотим выходить на свободу. Мы выбираем подчинение и соглашаемся с ним, потому что наказание кажется нам уж слишком ужасным.

Темницы и публичные казни были прежним методом устрашения, сейчас же они сплошь дискурсивны: «Боже, ты не поступишь в вуз! Что же мы тогда будем делать!»

Ну да, все умрут, разумеется. В страшных мучениях.

3. Наибольшее воздействие наказание должно оказывать на тех, кто ещё не совершил преступления.

Когда мы наказываем виновного, мы на самом деле как бы расписываемся в своём бессилии — мы не смогли предотвратить преступление, мы, по сути, соглашаемся с тем, что нам этим преступлением был нанесён урон.

Как ни крути, наказывая преступника, мы выглядим не слишком величественно… Что же с этим делать?

Третье правило предлагает решение: мы не должны допустить совершения преступления, а для этого наказание должно казаться невыносимым.

В конце концов, смерть — это просто смерть, даже если она ужасна. Но вот если превратить жизнь в бесконечную муку… Вот это уже хорошо сработает!

«Если ты будешь себя так вести, я никогда не буду тебя любить!»

Чудовищно, согласитесь. Всю жизнь без любви!

4. Связь с совершением преступления и последующим наказанием должна мыслиться абсолютно необходимой.

Следует создать ощущение неотвратимости наказания, чтобы связь между наказанием и преступлением казалась абсолютной.

Помните «Денискины рассказы»: «Всё тайное становится явным!»?

Ну конечно, именно таким образом дело и обстоит. Я иронизирую, но ребёнку не до шуток.

5. Реальность наказания всегда должна следовать за реальностью преступления.

Неотвратимость наказания постулируется как нечто святое, нечто фатальное: «Конечно, я не хочу тебя наказывать! Конечно, я не хочу, чтобы тебе было больно и плохо! Я сам/сама плачу! Но иначе нельзя… Нельзя… Придётся. От этого никуда не уйти…»

6. Каждое нарушение надлежит определить и классифицировать.

Наличие классификации проступков, буквально системы наказаний, превращает их в настоящие «жернова, перемалывающие людей».

В прежние времена нормировалось количество ударов плетьми или розгами в школах, под каждое наказание — свой инструмент. Сейчас такими «розгами» стали оценки — тройка, двойка, единица, которые вызывают страдание родителей, последние используют количество часов или дней отлучения от гаджетов.

Конечно, правила «дисциплинарного общества», описанного Мишелем Фуко, становятся в современных условиях всё более травоядными.

С другой стороны, любая «боль» измеряется по адаптивной к травмирующему фактору шкале. То есть 10 из 10 в одной культуре — это, возможно, отсечение головы, а в другой — то самое отлучение от гаджетов. Субъективно это и в том и в другом случае — десятка.

Однако такие правила, как, например, неотвратимость наказания, и в самом деле перестают работать в современном «западном обществе». Этому способствуют новые практики («права ребёнка», «ювенальная юстиция», «политкорректность», право на «личное мнение» и т. д.).

Так что дети «цифровой волны», судя по всему, будут всё меньше «дискурсивны» и, как следствие, во взрослой жизни станут всё больше руководствоваться императивами «нижнего» зеркала, а не установками «верхнего».

Правила и уловки «дисциплинарного общества» заключаются в том, чтобы позволить самой «власти» уйти от необходимости «наказания» как очень затратной и калечащей процедуры и ограничиться лишь «надзором».

Впрочем, и всеобщий «надзор» обеспечить крайне сложно, поэтому правила, о которых говорит Мишель Фуко, — это инструмент смещения «надзора» как бы внутрь человека, его своеобразная инверсия.

Проще говоря, «дисциплинарное общество» использует практики, позволяющие последовательно формировать в «нижнем» зеркале индивидов своеобразного «внутреннего цензора», который избавит власть от необходимости «надзирать и наказывать».

В связи с этим при устранении этого «внутреннего цензора» «власть» будет движима необходимостью вернуться к практикам «надзора» и «наказания», но уже в других форматах, адекватных новой реальности «цифрового мира».

Впрочем, это уже вопросы, существенно выходящие за рамки этой книги…

Итак, что мы имеем по результатам анализа нашей оси Z, или оси желания?

Если предельно упростить, аппроксимировать то, что мы выяснили в процессе нашего анализа, то по «оси желания» мы обнаруживаем отношение того, что говорится (верхний полюс), к тому, для чего это говорится (нижний полюс).

Нами движут некие потребности, которые всегда останутся бессознательными.

• И дело не только в том, что в подкорковых центрах укоренены наши базовые потребности, лишённые даже налёта рациональности (в безопасности — страх и любопытство, в социальном взаимодействии — желания подчинения и зависимости, в сексуальном удовлетворении — стремление обладать и отдаваться).

• Дело ещё и в том, что эти потребности, будучи преобразованы различными культурными установками и практиками, многократно дублированы в «нижнем мозге» с соответствующими модификациями и образуют друг с другом специфические, зачастую противоречивые симптомокомплексы.

Эти своеобразные «дубли» базовых биологических потребностей, которые по мере взросления ребёнка укореняются в подкорковых структурах («нижнем мозге», в «бессознательном»), можно назвать своеобразными «химерами» — порождением базовых потребностей и опытов, пережитых ребёнком в социально-культурной среде.

Так, например, потребность в безопасности, преобразованная идеей смерти и связанными с ней ритуалами, способом социального реагирования и т. д. и т. п., формирует у человека «симптомокомплекс», требующий от него веры в «загробную жизнь» («я не могу полностью исчезнуть», «что-то там должно быть») и «сверхъестественное» (эзотерика, астрология и др.).

Можно ли сказать, что человек испытывает потребность в загробной жизни? Это звучит несколько странно. Но то, что его «нижний» мозг может порождать такого рода «химеры», — это вполне логично и оправдано.

Социальный инстинкт, эволюционно побуждающий нас конкурировать друг с другом, преобразованный культурными обстоятельствами, превращает эту конкуренцию из физической (кто сильнее, тот и вожак, лидер) в символическую — кто победил в споре, чьё мнение признало большинство, кто оказался по итогу прав и т. д.

Соответственно, мы можем говорить о таких «химерах», как «символическая власть», «истина», «Бог», «коммунизм» и т. д., которые побуждают в человеке соответствующие чувства («торжества справедливости», «религиозного чувства» и т. д.) и потенцируют социальную активность, утверждающую эти «ценности».

Половая потребность, основанная на характере сексуального влечения — желании обладать, завладеть, желание принадлежать, ввериться, отдаться, — в рамках культуры обретает эстетическое измерение, которое зачастую входит в прямое противоречие с изначальным биологическим влечением.

Мужчина, переживший в детском или подростковом возрасте физическое насилие, сопряжённое с сексуальным возбуждением, может испытывать сексуальное удовольствие от боли и связанных с нею фетишей, что наглядно продемонстрировано в культовых произведениях маркиза де Сада и Захера-Мазоха.

Характерные запахи, оволосение, вид половых органов и т. д. и т. п. могут вызывать у человека, натренированного на определённых эстетических стандартах, буквально физиологическое отвращение. Это кажется абсурдным, но ничего удивительного в этом нет — перед нами эстетическая «химера».

В данном случае инстинкт самосохранения, а реакция отвращения находится именно в его поле влияния, вызывает реакции на признаки, которые биологически связаны с половым влечением, и расценивает их за счёт той самой эстетической «химеры» как угрожающие жизни.

Да, «всё смешалось в доме» нашего бессознательного. И чем больше таких бессознательных «химер», тем больше между ними напряжения и противоречий, тем большая в конечном счёте нагрузка ложится на наш «интерпретатор», отвечающий за согласование наших представлений о происходящем.

Никто ведь не отменял связи между «подкорковыми» и «корковыми образованиями», «нижним» и «верхним» мозгом. И если «нижний» мозг заселяется влечениями, модифицированными культурно-лингвистической матрицей, они также оказываются обеспечены «сверху» соответствующими дискурсивными образованиями.

Таким образом, мы получаем «ось желания», которая снизу образована нашими базовыми потребностями и «химерами», а сверху — объёмной, противоречивой структурой дискурсов.

Дискурсы — это, по сути, то, что мы говорим, а базовые потребности и «химеры» не имеют своего выражения, это просто то, что мы фактически хотим, желаем мы того или нет на сознательном уровне.

То, что мы говорим, мы говорим для того, чтобы реализовать соответствующие желания, однако общая противоречивость наших желаний и сопряжённых с ними дискурсов приводит к путанице, требующей реконструкции.

Ось времени: между будущим и подсознанием

У меня сегодня много дела:

Надо память до конца убить,

Надо, чтоб душа окаменела,

Надо снова научиться жить.

Анна Ахматова

Настало время «переднего» и «заднего» мозга, то есть оси Y, или, как ещё её называют, оси ординат, которая, как мы помним, как раз связана в нашем мозге со временем (рис. 47).

Рис. 47. Схематичное изображение «переднего» и «заднего» зеркал.

Если коротко и предельно сухо резюмировать то, что мы узнали в ходе проведённого анализа об отличиях «переднего» зеркала от «заднего», то получается следующее:

в «заднем» мозге содержится информация о нашем прошлом, организованном как библиотека элементов (Awm-LECX)), из которых можно сформировать разные образы прошлого, отвечающие актуальной жизненной ситуации человека («ложные воспоминания»),

«передний» мозг решает множество задач управления — осуществляет подавление «эмоциональной» активности лимбической системы, отвечает за нашу, так скажем, рассудочную и целенаправленную деятельность, создаёт представления о людях, с которыми мы взаимодействуем (theory of mind), однако нас в большей степени интересует его способность создавать образы будущего, планы деятельности.

Конечно, мы так не думаем, поскольку это контринтуитивно, но наше «прошлое» является наделе таким же фантазмом, как и «будущее», о котором мы грезим. С той лишь разницей, что о прошлом мы говорим и думаем с куда большей уверенностью.

Мы уже упоминали вскользь исследования американского когнитивного психолога Элизабет Лофтус, которая стала известна на весь мир, показав в огромном множестве экспериментов, насколько ошибочными, ложными, фантасмагоричными могут быть наши воспоминания.

«ЛОЖНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ»

Каждого из вас можно убедить в том, что вы, будучи ребёнком, терялись в торговом центре (или просто на улице), хотя ничего такого не было, или оказались свидетелем демонической одержимости, или отравились варёными яйцами, или что на вас напала злая собака…

Так это было на самом деле или не так — неважно, вы можете это «вспомнить». Я не шучу, таковы результаты научных экспериментов, которые были поставлены Элизабет Лофтус.

А началось, если верить легенде, всё так… Семейное торжество — Элизабет исполнилось 44 года. Собралась вся семья, друзья и близкие — приятная атмосфера, непринуждённое общение.

И вдруг что-то дёрнуло дядю Элизабет вспомнить, как она маленькой девочкой обнаружила свою маму утонувшей в бассейне у их дома. Действительно, мать Элизабет трагически погибла.

Уже этим вечером воспоминания стали как будто догонять Элизабет — всё верно, она вспомнила бассейн, тело матери-утопленницы на поверхности воды…

Но каково же было её удивление, когда несколько дней спустя выяснилась правда. Элизабет вообще не было в тот день дома — так что она никак не могла видеть мать в бассейне. Тело женщины обнаружила её тётя.

То есть единственный комментарий родственника заставил Элизабет создать ложные воспоминания, которым она — будучи взрослым и осознанным человеком, профессиональным психологом — полностью поверила.

Поэтому, когда Элизабет Лофтус говорит: «Свидетели, которые указывают пальцем на невиновных, не лжецы. Они искренне верят в истинность своего свидетельства», — она основывается и на своём личном опыте тоже.

Лофтус не только выдающийся и признанный исследователь. В течение тридцати пяти лет она приняла участие более чем в двух сотнях судебных процессов в качестве эксперта-психолога, где на основе научных данных оценивала достоверность свидетельских показаний.

Данных этих, как благодаря самой Элизабет Лофтус, так и благодаря большому числу её учеников и коллег, уже предостаточно. Так, например, в 1974 году совместно с психологом Джоном Палмером Лофтус провела эксперимент, который сейчас является хрестоматийной иллюстрацией «эффекта фрейминга», или «языковой рамки».

Психологи показывали двум группам испытуемых одну и ту же видеозапись автомобильной аварии. После просмотра ролика одним задавали вопрос, в котором использовалось слово «столкнулись», а другим — слово «врезались».

• «С какой скоростью двигались машины, перед тем как столкнулись?»

• «С какой скоростью двигались машины, перед тем как врезались?»

Что же отвечали испытуемые, которых, по сути, запрограммировали «языковой рамкой» (зафреймили)73?

Как оказалось, «врезавшиеся» автомобили двигались в среднем на семь миль быстрее, чем те, что просто «столкнулись». Что, конечно, забавно, если учесть, что видео было одним и тем же.

Но психологи-экспериментаторы на этом не остановились, они уточнили у испытуемых — а видели ли они битое стекло на видеозаписи?

• Лишь 14 % участников, смотревших «видео столкнувшихся автомобилей», вспомнили о битом стекле,

• в случае «врезавшихся автомобилей» таких было уже 32 %.

Ирония в том, что битого стекла в видео не было вовсе.

Память испытуемых солгала им — ну и правда, если спрашивают про «битое стекло», то, вероятно, оно могло там быть. А если машины ещё и «врезались» друг в друга — то и подавно!

Вот он, эффект «языкового фрейминга», создающего ложные воспоминания.

Впрочем, Лофтус не ограничивается исследованиями и судебными процессами, она разработала целую технологию создания «насыщенных ложных воспоминаний», которая используется в терапевтических целях.

Представьте, что вам помогли «вспомнить», что в детстве вашей любимой едой была брокколи — вы ее любили буквально до трясучки! Почему нет?

Как только вы это «вспомните», вам будет куда легче сесть на диету, заменив сладости на брокколи. Игра с памятью.

Но что это для нас значит?..

С нейрофизиологической точки зрения как наше «прошлое», так и наше «будущее» производятся одной и той же системой — хорошо известной нам дефолт-системой мозга, то есть это как бы две стороны одной медали (рис. 49)74.

Впрочем, есть исследования, в которых показано, что, кроме дефолт-системы, в эту работу вовлекается и центральная исполнительная сеть75. То есть речь идёт в целом о «передне-заднем» зеркале, как мы с вами и обсуждали в соответствующем разделе.

Впервые, в 1985 году, идею-гипотезу о том, что мозг использует одни и те же структуры для «прошлого» и для «будущего», высказал шведский учёный и врач Дэвид Ингвар в своей статье с красивым, почти художественным названием «Memory of the future»: an essay on the temporal organization of conscious awareness76.

Рис. 49. Активность регионов, относящихся к деф олт-системе мозга, при выполнении испытуемыми задач на «прошлое» (жёлтый) и на «будущее» (оранжевый).

Прорывной статьёй, которая развивала эту идею, считается публикация под названием «Мысленное путешествие во времени и эволюция человеческого разума» за авторством Томаса Зюддендорфа и Майкла Корбаллиса, которая была опубликована в 1997 году77.

Наконец, в 2007 году вышли две статьи «Нейронные субстраты предвидения будущего»78 и «Когнитивная нейробиология конструктивной памяти: вспоминая прошлое и представляя будущее» гарвардского профессора психологии Дэниела Шактера79, которые считаются и вовсе новой эрой в развитии данной концепции.

Шактер определяет «память на будущее»80:

• как способность представить себе реалистичный сценарий будущего, сочетающий образы, мысли и действия,

• или, в другом варианте, способность проектировать и моделировать будущее на основе воспоминаний и семантических представлений в соответствии с нашими целями и автобиографическим контекстом, что во многом способствует принятию нами решений.

То есть вроде бы ничего особенного — ну, воображение, представление, планы… Зачем эта парадоксальная формулировка — «память на будущее»?

Ответ такой же, как и в случае с «торопись медленно» или «оглушающая тишина», — это попытка выразить что-то большее, чем может быть сказано.

Вообще говоря, «время», а тем более «субъективное время», «психологическое время», вещь более чем загадочная. Мы просто привыкли к часам, календарям и летоисчислению, а поэтому нам и кажется, что с ним всё понятно.

Но это не так, и антропологи вам это с лёгкостью докажут. Например, в языке племени амондава нет и намёка на «время» — ни самого понятия «время», ни прочих слов о времени — «прошлого», «будущего», даже «дней», «месяцев» и «лет».

Это обстоятельство, как вы, наверное, можете догадаться, имеет весьма существенные психологические последствия. Например, ложась спать, амондавцы считают, что умирают, поэтому, проснувшись, считают себя родившимися заново, очень радуются и ритуально знакомятся друг с другом.

Но что же такое особенное учёные хотят нам сказать своим парадоксальным термином «память на прошлое»? Почему бы просто не воспользоваться куда вроде бы более функциональным и тоже прижившимся в научной среде термином «дистальное видение»?81

Чтобы ответить на этот вопрос, давайте поразмыслим над тем, чем являются для нас «прошлое» и «будущее».

Прежде всего, очевидно, что и то и другое — это некие интеллектуальные конструкты: и «прошлое» — это нечто, что создаётся нашим мозгом под задачу (здесь существенную роль играет гиппокамп)[47], и «будущее» — это некий образ, который мы создаём.

Как я уже сказал, ключевая разница между этими двумя образами событий заключается в том, насколько мы уверены в них:

в «прошлом» мы почти всегда совершенно уверены (хотя бывает, что «память, как говорят, нас подводит» — мы вспоминаем то, чего не было, или не можем вспомнить то, что было),

в «будущем» у нас вроде бы нет такой уверенности.

Впрочем, так ли это на самом деле?

Допустим, вы готовитесь к празднованию своего дня рождения. Вы действуете так, словно бы не сомневаетесь в том, что этот день будет.

Вы не знаете, как он пройдёт — будут ли довольны гости и вы сами, всё ли получится так, как вы задумали, — но в том, что сам этот «день» случится, вы полностью уверены.

Так ведь? Но в этом нельзя быть уверенным. Вы можете и не дожить до своего очередного дня рождения… Сюрпризы случаются.

В этом особенность «сюрпризов» — предполагать их и невозможно. Поэтому даже если «сюрпризы» и ждут меня в моём реальном будущем, я о них не знаю и даже предполагать не могу.

То, что я теоретически рассуждаю об их возможности, не есть моё переживание будущего, это лишь теоретизирование насчёт абстрактной идеи под названием «будущее».

А насколько я уверен в том, что, решив сходить за очередной чашкой кофе, я, открыв соответствующую дверь, окажусь именно на кухне, а не в спальне, например, или не на улице, или не в каком-нибудь тридесятом царстве?

Всё это мне кажется маловероятным. Точнее, невероятным.

То есть я думаю о таком «будущем» постоянно и с предельной, так сказать, уверенностью в нём. Я не испытываю сомнений, для меня это не то, что «может случиться», для меня это «то, что есть». За это отвечает уже хорошо известный нам механизм «предиктивного кодирования».

«Предиктивное кодирование» — это, по сути, мои актуализированные внешней афферентацией или внутренними побуждениями динамические стереотипы, сформированные в прошлом, но распространяющие своё действие на будущее.

Можно даже сказать и так: всё, что находится в рамках моего предиктивного кодирования, — это прошлое, которое для меня одновременно и будущее, нечто как бы уже случившееся, но пока до меня ещё не добежавшее, «память на прошлое».

То есть это, по сути, один интеллектуальный конструкт, по которому я хожу туда-сюда, своего рода моя внутренняя «матрица», подобная компьютерной игре-бродилке.

ИГРА-БРОДИЛКА

Представим себе это так, словно бы мой мозг создал что-то вроде компьютерной игры-бродилки, в которой прописаны все локации, все герои и атрибуты, а я лишь передвигаюсь по этому уже существующему пространству, по сути, вне времени.

«Было» и «будет» тут для меня практически равнозначны. Но, как мы уже с вами оговорились, сюрпризы случаются.

Например, я собираюсь ехать на работу, спускаюсь на лифте, выхожу из парадной, сажусь в автомобиль, нажимаю на кнопку «Пуск»… А машина молчит — ни звука! Сюрприз.

В матрице моего внутреннего мира, обеспеченного предиктивным кодированием, что-то вроде сбоя — будущее казалось неизбежным, по сути, и не будущим вовсе, а чем-то уже случившимся, но вдруг — раз! — и схема ломается.

Меня словно бы выбрасывает из этой игры. Как сказал бы Иван Петрович Павлов — мы имеем эффект нарушения динамического стереотипа: я ощущаю стресс и тревогу.

Я нервно повторяю одно и то же действие несколько раз, жму на кнопку «Пуск» — но нет, мертво.

И тут до меня доходит… Я же был в отпуске, давно не садился за руль, и видимо, зимний холод или просто система сигнализации посадили аккумулятор в моей машине.

Ещё мгновение, и я уже звоню в сервис-центр, возвращаясь таким образом обратно — в мир моей абсолютно предсказуемой, понятной и знакомой «матрицы», из которой я был лишь на какое-то мгновение выброшен произошедшим «сюрпризом».

Вполне логично предположить, что этот интеллектуальный конструкт — эта моя «компьютерная игра», эта «матрица», в которой я провожу большую часть своей жизни, — обеспечивается одним и тем же нейронным комплексом.

Но, как я уже сказал, это достаточно условное «будущее»: когда я «отлетаю» в моменты своего «блуждания» (периоды активности дефолт-системы мозга) в «будущее», я как будто бы проигрываю что-то в настоящем.

Например, сейчас я нахожусь в Греции, но я регулярно думаю о том, что, вернувшись в Петербург, мне надо будет поговорить с тем-то о том-то, провести эфир на такую-то тему, организовать такие-то и такие-то совещания.

Но все эти события я представляю себе как нечто, по сути, настоящее, рутинное, часть, так скажем, моего «колеса сансары».

То есть я не думаю об этом как о каком-то гипотетическом будущем. Да, я теоретически понимаю, что это будет в будущем, но я понимаю это имплицитно — как бы подспудно, то есть не осознавая это специально.

Чтобы осознать тот факт, что я не просто думаю-брожу-блуждаю по лабиринтам своей «матрицы», а думаю о «будущем», мне надо выйти из своего «блуждания» и сказать себе: «Ты понимаешь, что это только фантазии? Что этого ещё нет? Что это будет (или не будет) когда-то потом?»

Ну и, будучи в здравом рассудке, я, конечно, соглашусь с этим. Но тем самым, думая «о будущем», я не буду думать будущее как таковое. Я лишь рационально сообщу себе о том, что то, что я думал, произойдёт (может, должно произойти) в некоем историческом, календарном будущем.

И эта рационализация будет сделана уже с помощью центральной исполнительной сети — то есть всё той же лобно-теменной петли, но более латеральной её (или внешней), так скажем, части.

Лишь переживая эффект «сюрприза», я оказываюсь выброшен из состояния «блуждания», из бесконечного чередования своих автоматизмов.

Поскольку «сюрприз» — это своего рода паралич, коллапс «предиктивного кодирования», поскольку это всегда аффект, обусловленный нарушением «динамического стереотипа», по И. П. Павлову, в работу включается сеть выявления значимости.

Я сижу в машине, жму на кнопку «Пуск», и ничего не происходит. Меня пугает не то, что что-то случилось с машиной (я ещё не успеваю осознать это), я испугался потому, что я столкнулся с неизвестным, что и стрессует мой инстинкт самосохранения.

О какой бы мелочи ни шла речь, если я сталкиваюсь с неизвестным, подкорка даст о себе знать активностью миндалин так, словно речь идёт о жизни и смерти. Дальше вопрос лишь в том, насколько быстро я смогу её утихомирить, осмотревшись, так сказать, по сторонам.

Итак, я могу оказываться «здесь и сейчас» двумя разными способами:

1) за счёт рационализации (в психологии ещё используется понятие «метапознания» — то есть осознание собственных психических процессов), и за этот эффект, как мы видели, отвечает центральная исполнительная сеть,

2) за счёт «сюрприза» — стресса, вызванного нарушением динамического стереотипа, можно сказать — системы взаимосвязанных динамических стереотипов (автоматизмов).

Есть ещё третий способ, но он для современного человека может быть только искусственным, специально наведённым: я имею в виду то медитативное состояние, которое основано на перцептивных практиках — концентрации на световых и цветовых пятнах, тишине, нарушаемой сторонними звуками, ощущении того, как тело соприкасается с какими-то предметами материального мира[48], а также, например, дыхательных техниках.

Итак, мы, как правило, находимся в состоянии «блуждания» или реализуем какие-то более-менее рациональные автоматизмы. И всё это «матрица», где «прошлое» и «будущее» — лишь мысли о нём, а не оно само («самое само», как сказал бы Алексей Фёдорович Лосев).

Время от времени выходим из этого внутреннего блуждания, из накатанной колеи своих автоматизмов благодаря «сюрпризам», которых в нашей жизни великое множество, хотя большинство из них вовсе не так «драматичны», как не заводящаяся машина.

Незначительные «сюрпризики» настигают нас постоянно — сахар в сахарнице закончился, зубная паста упала со щётки в раковину, человек какой-то в транспорте или в магазине повёл себя нетактично.

Впрочем, как правило, такие «сюрпризики» служат нам лишь для переключения с одного автоматизма (динамического стереотипа) на другой, это происходит с едва заметным вовлечением сознания.

Плюс мы ещё можем рассуждать о каких-то событиях «прошлого» или «будущего».

Так, например, мы вспоминаем что-то (как правило, для кого-то, в чьём-то присутствии) — мол, помнишь, было время, когда мы с тобой… Или рисуем (опять-таки для кого-то) образы некоего будущего — мол, вот будешь разводиться, узнаешь, что это такое…

Здесь и в самым деле оказывается важным наличие собеседника — человека, который самим фактом своего присутствия как бы вынимает нас из дефолт-системы мозга, заставляя концентрироваться на нём и нашем взаимодействии с ним.

Коммуникация озадачивает нас (сеть выявления значимости), заставляет рационализировать какие-то свои ощущения или представления (центральная исполнительная сеть).

И всё это происходит, в принципе, в настоящем моменте: мы именно здесь и сейчас решаем какую-то социальную или ситуативную задачу — например, мотивируя нашего собеседника на что-либо или просто поддерживая с ним необходимый социальный контакт.

Так что данное поведение тоже сложно назвать переживанием прошлого или будущего.

Да, мы обращаемся к своему «прошлому», возможно, с тем, чтобы нарисовать какой-то образ «будущего», а может быть — просто опираемся на свои «опыты прошлого», выстраивая их в логику своего повествования.

Впрочем, даже если тут и есть какое-то «будущее», то оно вполне вписывается в феноменологию, так скажем, «памяти на будущее». Это не переживание будущего или прошлого как таковых.

Действительное переживание прошлого, думаю, всем вам хорошо известно, и для этого в языке есть точное слово — «ностальгия».

К сожалению, оно относится лишь к положительным или более-менее положительным событиям, а для негативных событий такого слова нет (если не считать клинический термин «флешбэк»[49]).

Это может объясняться тем фактом, что наш мозг по-разному относится к положительным воспоминаниям, которые он пытается сохранять, и негативным воспоминаниям, которые он, напротив, склонен вытеснять, а точнее — просто забывать или по крайней мере делать менее яркими, чтобы снизить их болезненность для нас («время всё лечит»).

Большинству людей трудно представить себе, что такое флешбэк, но вот ностальгию все мы испытывали — то особенное чувство нахлынувших воспоминаний, когда, например, вы оказываетесь в местах, где провели своё детство (родительский дом, школа, аудитория в вузе и т. д.).

На нейрофизиологическом уровне ностальгия — это состояние чистой гиперфронтальности, отсюда этот эффект чего-то «нахлынувшего»: прошлое из «заднего мозга» проецируется, не встречая никакого сопротивления, в «передний мозг».

Вот какую красивую, как мне представляется, гипотезу, описывающую этот процесс, формулирует Элхонон Голдберг:

«Стабильная сеть, соединённая синапсами и отображающая определённые знания в долгосрочной памяти, активируется в задней ассоциативной коре, временно "копируется"… и воспроизводится в сетевой динамической системе связей лобных долей.

Механизм этого процесса ещё до конца не расшифрован. Мы будем называть его лобным резонансом, а гипотетическую недолговечную копию — лобным фантомом»85.

Но если переживание будущего — это состояние такой гипофронтальности (когда она лишь обрабатывает «отражение «заднего» зеркала», разворачивая в себе этот «фантом» воспоминаний), то, может быть, реальное переживание будущего — это состояние гиперфронтальности?

На это Элхонон Голдберг ответа нам не даёт, но зато мы находим чрезвычайно важные и интересные идеи на этот счёт у другого нашего великого соотечественника — профессора, члена-корреспондента АН СССР, академика РАО Андрея Владимировича Брушлинского.

Речь идёт о научной работе «Мышление и прогнозирование», которая увидела свет в 1979 году, так что современной нейрофизиологии мы в ней, конечно, не обнаружим.

Однако эксперименты над мышлением, так сказать, описанные Андреем Владимировичем в этой работе, покажут нам, что есть действительное «переживание будущего».

Понятно, что вследствие эффекта неопределённости психологическое переживание будущего — в бытовом, так скажем, смысле — неизбежно будет сопряжено для человека с огромным стрессом.

Этот стресс может быть настолько сильным, что человек оказывается не способен себе это будущее представить — оно его, как говорят в таких случаях, «парализует».

Возможно, вы испытывали что-то подобное перед судьбоносным для вас экзаменом или в случае, когда вы ожидали вердикта врача относительно серьёзного заболевания или его ответа — выживет ли ваш близкий, оказавшийся в реанимации.

Это могла быть какая-то очень значительная ставка, сделанная вами в бизнесе, или что-то связанное с преследованием, шантажом и т. д. В общем, любое ожидание будущего — это всегда что-то напряжённое, драматическое, состояние, которое можно описать простой формулой — «пан или пропал».

Да, кто-то, возможно, может похвастаться и счастливыми историями подобного рода — когда вы с таким же надрывом ждёте чего-то прекрасного и замечательного. Но в целом, конечно, действительное переживание будущего — это состояние ужаса, тревоги, безотчётного страха.

Важно, чтобы вы сейчас попытались представить себе это психологическое состояние, вспомнить его…

Особенность действительного переживания будущего, как правило, характеризуется когнитивным искажением («иллюзия альтернативы») — вам кажется, что или случится что-то, или нет: сдам экзамен или не сдам; пройду отбор или не пройду; сработает моя ставка или не сработает; разорюсь или прорвусь; выживет близкий мне человек или не выживет; умру я или не умру.

Неслучайно этот эффект получил название «суженного сознания»: у человека происходит активация гипоталамо-гипофизарно-надпочечниковой системы, приводящая к выбросу адреналина и норадреналина в кровь.

Последние вызывают целый комплекс физиологических реакций — от расширения зрачков и повышения артериального давления до невероятной бледности, холодных рук и частых позывов к мочеиспусканию.

В состоянии суженного сознания человек воспринимает только те раздражители, которые связаны с текущей угрозой, вплоть до эффекта «туннельного зрения» — то есть фактического сужения полей зрения при сильных, зашкаливающих эмоциях.

Понятно, что в этом состоянии функциональность человека снижается — он не может рационально рассуждать, рассматривать альтернативные варианты действий, оценивать их последствия, нарушается способность к самоконтролю, он движим импульсивными реакциями.

Всё это, конечно, не очень напоминает признаки работы лобных долей… Скорее это состояние характеризует превалирование подкорковых областей над корой.

Но это ведь уже лишь следствие изначального прогноза, образа предполагаемого будущего — человек увидел внутренним взором своё трагическое будущее, пришёл в ужас, и уже этот — пугающий его — образ разгоняет активность подкорковых областей, запускающих каскад физиологической реакции стресса.

Поскольку мне (в силу моей изначальной специализации) многократно приходилось наблюдать «стрессовых» пациентов, с уверенностью могу сказать — человек в этом состоянии не видит внутри себя ничего определённого, там словно бы вводящий в ужас пустой экран. Тот самый тоннель…

Просить такого человека дать вам хоть сколько-нибудь внятный самоотчёт — чтобы он сказал вам, что сейчас с ним происходит, что он видит «внутри собственной головы», а особенно — о чём он там в ней думает, — представляется абсолютно невозможным.

Поэтому, как это ни удивительно, единственный доступный нам способ понять, что же происходит с человеком, переживающим будущее, — это заставить его думать над задачей определённого типа.

В своей работе Андрей Владимирович подробно и детально объясняет, какого рода это должна быть задача, чтобы мы получили именно «прогнозирование», то есть переживание будущего, а не сугубо рациональный его анализ[50].

В итоге отбора, проведённого профессором Брушлинским, нас устроят только те интеллектуальные задачи, ответ на которые не может быть получен с помощью каких бы то ни было алгоритмов, готовых интеллектуальных конструктов, а лишь методом рассуждения.

Мы с вами уже знаем не только о «предиктивном кодировании», но и достаточно подробно разбирали теоретическую модель функциональной системы Петра Кузьмича Анохина и его акцептор результата действия.

По сути, «функциональная система» представляет собой основной принцип организации психической деятельности, который, если описывать его формальным научным языком, выглядит следующим образом:

«афферентный синтез» — пусковой стимул в контексте, так сказать, обстановочной аф-ферентации, с внешней, так сказать, стороны, а также память и мотив как потребность, с внутренней,

«принятие решения» — формирование образа ожидаемого результата (или, как говорил Пётр Кузьмич, «образ потребного будущего»),

«эфферентный синтез» — создание системы нейронных центров, способных обеспечить программу действий для достижения ожидаемого результата,

«акцептор результата действия» — сложная по сути система оценки обратных связей, которая будет сообщать функциональной системе (психике человека) о том, достигнут ли поставленный результат в процессе выполнения сформированной на стадии «эфферентного синтеза» программы действий, и если нет, то о необходимости корректировки этой программы.

Всё выглядит очень логичным: за классической формулой «стимул — реакция» скрывается сложный комплекс нейрофизиологических процессов, которые мы, как правило, совершенно не осознаём.

ПОДВОДНАЯ ЧАСТЬ АЙСБЕРГА

Кто-то окликает нас на улице («стимул»), и мы поворачиваемся («реакция») — всё просто, правда?

Но на деле это лишь верхушка айсберга. В этот момент в психике происходит сложнейший процесс — его «подводная часть».

Наше имя или то, как нас могут назвать («молодой человек», «девушка», «сударь» или как-то иначе), то есть «стимул», идентифицируется нашим мозгом в определённом контексте — «обстановочной афферентации» улицы как «сигнал».

Последний является для нас не просто шумом, а «сигналом», потому что мы идентифицируем себя как носителя соответствующего имени или определения («молодой человек» и др.) — в нас актуализируются соответствующие нейронные корреляты «памяти».

Параллельно мы оцениваем значение этого «стимула» в рамках «обстановочной афферентации» — если он будет дан нам в других обстоятельствах (например, если нас тем же словом вызывают в кабинет врача, мы не будем оглядываться, а направимся к двери, потому что в данном случае у этого стимула будет уже другое значение, нежели у оклика на улице).

Мы оцениваем и то, какова вероятность, что зовут именно нас — людей с нашим именем, а также молодых людей и девушек, в мире предостаточно. Если вокруг много других людей, то, может быть, окликнули не нас, если мало — то, скорее всего, обращаются к нам.

Параллельно память предлагает варианты (актуализируются соответствующие нейронные комплексы) — кто мог нас так окликнуть, какова его цель и как мы на неё должны реагировать?

Одно дело, если голос кажется нам знакомым — нашего коллеги, родственника, друга; другое — если этот голос вам совсем не знаком.

Кому он принадлежит — ребёнку или взрослому, мужчине или женщине? Каков тон голоса — радостный, недовольный, недоумённый, с претензией, с угрозой?

Каждая из характеристик этого звука-голоса будет влиять на наши потребности и мотивы, так что в нас актуализируются сразу несколько потребностей-мотивов — они выходят, так сказать, наизготовку: кто из них сейчас будет главным?

Стадия «афферентного синтеза закончена», теперь необходимо принять решение, как действовать.

Впрочем, это лишь фигура речи. В действительности функциональная система принимает это решение за «нас»: буквально «взвесив» все характеристики сигнала (какие он породил в нашем мозге) — обстановочные факторы, мотивы, потребности, память, — некое действие на пересечении векторов этих нейронных импульсов становится неизбежным.

Для того чтобы повернуться на оклик, мы должны выполнить сложную программу действий — допустим:

• замедлить шаг, перенести центр тяжести своего тела с одной ноги на другую, дать команду мышцам, способным чуть скрутить наше тело по оси, мышцам, отвечающим за поворот головы, повернуть голову,

• поскольку мы ещё находимся в состоянии неопределенности (не видим того, кто нас окликнул, не знаем точно, кто и зачем нас зовёт), — включается симпатоадреналовая система, мы входим в подпороговое стрессовое состояние,

• наш орган зрения заранее настраивается на то, чтобы разглядеть объект, находящийся от нас на определённом расстоянии (мы примерно рассчитали его по особенностям звука),

• изменяется характер нашего дыхания для подготовки к ответу — мы не говорим на вдохе, поэтому нам нужно попасть в фазу выдоха, нам надо что-то ответить — с определённой громкостью и интонацией (тут в дело включаются все артикуляционные механизмы — состояние гортани, напряжённость голосовых связок, положение языка в ротовой полости и т. д. — что если вы жуёте в этот момент жвачку?).

Всё это, конечно, далеко не полный список того самого «эфферентного синтеза»… Впрочем, думаю, и этого достаточно, чтобы понять, какой сложной на самом деле является нейронная «программа» такого простого, на первый взгляд, «действия».

Но будем считать, что мы с этой частью справились, и происходит то самое «действие»: вы откликаетесь… И тут нам нужен «акцептор результата действия» — мы должны убедиться, что мы достигли необходимого результата.

Задача же была не просто в том, чтобы повернуть голову, задача была сложнее:

• прежде всего, идентифицировать ситуацию, то есть понять, что происходит — кто нас зовёт и нас ли, а если нас, то зачем? — окликает ли нас коллега, которому мы что-то пообещали, но ещё не выполнили, или друг, которого мы не видели полгода, случайный прохожий, желающий узнать дорогу, преступник, рассматривающий нас в роли потенциальной жертвы,

• в зависимости от результата этого анализа нам надо будет как-то так ответить на этот оклик, чтобы это послужило нашим потребностям, актуальным для нас в куда более широком контексте — мы же ещё сейчас куда-то идём, возможно, даже опаздываем, а может быть, коротаем время или, наоборот, думаем о чём-то важном и потому не хотим отвлекаться; а возможно, для нас так значимы отношения с этим коллегой, '

что мы готовы бросить всё, чтобы долго и обстоятельно с ним расшаркиваться.

Впрочем, это уже будет другая функциональная система. А пока задача этой — лишь довести вас до «реакции», когда вы поворачиваетесь на оклик. И вы поворачиваетесь…

Но вчера грянул холод, вы впервые за осенне-зимний сезон надели пуховик с огромным капюшоном, к чему ещё не успели адаптироваться. Поэтому, повернувшись, вы утыкаетесь в него носом, а результат не достигнут — вы не видите человека, который вас окликнул.

В дело вступает «акцептор результата действия» — программа действий не привела к «потребному будущему», и вам надо её перестроить, чтобы добиться того результата, на который вы уже настроены.

Формируется новая программа действий, включающая в себя подъём руки, отведение в сторону капюшона — или, если это кажется вашему мозгу невыгодным, вы должны повернуться полностью, всем корпусом…

Результат достигнут? Нет, вы обернулись, но источник сигнала вами так и не определён — человек стоит на другой стороне дороги в тусклом свете фонаря, а у вас небольшая близорукость, но очки же вы сняли, потому что они запотевают на морозе.

«Акцептор результата действия» опять диагностирует временное фиаско — программа действий выполнена, а результат не достигнут. Формируем новую программу — теперь по поиску очков, или, может быть, просто крикнуть: «Кто вы? И что вам от меня надо?» Или какой-то третий вариант?

Рассказ про все эти расчёты и пересчёты «функциональной системы», а перечисление возможных примеров ситуаций («положения вещей», как сказал бы Людвиг Витгенштейн), можно было бы продолжать бесконечно долго. Поэтому на этой иллюстрации мы и остановимся.

Важно здесь другое: всякий раз в этих примерах, когда программа действий не срабатывает с первого раза и нуждается в переделке, у вас есть: некое «искомое будущее» (что вы ищете в этом «будущем»), которое вы сверяете с вашим «потребным будущим» (с «будущим», которое вы хотите получить), по сути, по механизму «обратной связи».

Задумайтесь — это на самом деле разные вещи:

«потребное будущее», основанное на ваших мотивах (потребностях) здесь и сейчас,

и «искомое будущее» — будущее, которое вы обнаруживаете, выполнив программу действий, созданную функциональной системой.

После обнаружения «искомого будущего» может оказаться, что оно не является вашим «потребным будущим» по какой-то другой причине.

Допустим, вы подходите к столу экзаменатора, чтобы тянуть билет…

Вашим «потребным будущим» будет вытянуть «нужный» билет — тот, ответы на вопросы которого вы хорошо знаете. А вот вашим «искомым будущим» будет тот билет, который вы вытянете.

Да, у вас есть «потребное будущее» — просто вытянуть билет (это же экзамен, без этой части представления не обойтись), и с этим вы, я полагаю, справитесь. Тут «искомое» и «потребное будущее» совпадут.

Но если речь о содержании билета, то соответствующая вероятность лишь, так сказать, вероятна. Впрочем, и это ещё не всё…

Что если вы не знаете, каким должно быть «искомое будущее»? То есть «потребное будущее» у вас есть, а «искомое» — сущая неопределённость?

Именно в такие условия и ставил своих испытуемых Андрей Владимирович Брушлинский, объясняя свой подход так:

«Благодаря чёткой фиксированности результаты предвидения легко поддаются эмпирической проверке на основании обратных связей. Последние представляют собой, по Н. Виннеру, непосредственное соотнесение (1) заранее заданных, конечных, "желаемых" и (2) фактически достигнутых, промежуточных, текущих результатов.

"Желаемое", вообще предвидимое выступает изначально с большей определённостью, например, в таких сформировавшихся актах, как ходьба, наливание воды в стакан из графина (известный пример П. К. Анохина) и др., в регуляции которых решающая роль действительно принадлежит обратным связям, то есть связям наглядным, сигнальным, непосредственным и т. д.».

«Однако, — продолжает А. В. Брушлинский, — проблема (само) регуляции становится бесконечно сложной в случае мыслительного процесса, специфического для теоретического, опосредованного познания.

Теперь в качестве «желаемого» выступает прежде всего прогнозируемое искомое (будущее решение), которое в течение длительного периода времени остаётся в значительной степени неизвестным и потому не столь определённым, как в случае предвидения.

Такая "неизвестность" искомого означает, что даже в ходе его постепенного и (или) скачкообразного прогнозирования оно до последней стадии мыслительного процесса не может быть найдено и зафиксировано с предельной отчётливостью. <…>

Без фиксации определённого эталона невозможно непосредственное сличение, соотнесение желаемых и фактически достигнутых результатов. Чтобы что-то с чем-то сличать, нужно заранее иметь это последнее в форме однозначно определённого образа, масштаба, критерия и т. д.»86.

Прошу прощения за столь длинную цитату, но мне кажется, она слишком хороша, чтобы рвать её на несколько фрагментов.

Итак, о чём говорит Андрей Владимирович?

О настоящем будущем. Поскольку настоящее будущее неизвестно, то фактическое переживание будущего — это переживание той самой неизвестности.

Как это бывает в случаях, когда речь идёт об идеаторно-аффективных состояниях, мы с вами уже говорили. Но из-за того, что там только «пустота» и «ужас», наш анализ подобного «переживания будущего» вряд ли может быть хоть сколько-нибудь продуктивным.

Но профессор Брушлинский говорит о том, что аналогичное незнание будущего существует и в процессе решения действительных интеллектуальных задач, с которыми все мы так или иначе сталкиваемся.

Да, как правило, мы движимы автоматизмами, всегда более-менее понимая, чего мы хотим, то есть имея перед собой некий, пусть и относительный, «эталон».

Однако что если у нас есть «потребное будущее» (А. В. Брушлинский использует понятие «желаемое»), проще говоря, желание чего-то — например, решить какой-то важный для нас вопрос, — но нет «искомого будущего»?

То есть мы понимаем, что хотим решить свою проблему, но не понимаем, к какому результату мы должны прийти, каким именно в принципе может быть этот результат.

В таком случае у нас нет возможности сличить «искомое будущее» (то будущее, которое мы находим в процессе своих размышлений) с нашим «потребным будущим», а поэтому мы не можем перестраивать свою программу действий (способ думать о задаче), ориентируясь на обратные связи от промежуточных решений.

Ещё один небольшой фрагмент из «Мышления и прогнозирования» (не откажу себе в удовольствии):

«Мышление как процесс объективно необходимо прежде всего потому, что на первых этапах и на многих последующих стадиях данной мыслительной деятельности для субъекта полностью или почти полностью неизвестно искомое.

В начале мыслительного процесса искомое может предвосхищаться, прогнозироваться лишь в самой незначительной степени. В этом смысле здесь ещё не существует в строгом смысле слова "конечной ситуации", или "конечного состояния" мышления.

И поэтому в принципе невозможно телеологически определять только лишь начавшийся, ещё не осуществлённый процесс решения задачи через его отношение к "конечной ситуации", или "конечному состоянию"»87.

Грубо говоря, когда мы мыслим (решаем какую-то действительную интеллектуальную задачу, жизненную задачу), мы понимаем, что нам надо идти «куда-то» (часто хотя бы потому, что «здесь» оставаться уже невозможно), но «куда» идти и как, каким образом — это остаётся для нас неизвестным.

Как в таком случае понять, «туда» ли мы идём? И более того, даже если мы случайно окажемся «там, где нужно», как мы можем понять, что это и есть нужное нам «туда», если у нас нет «эталона», с которым мы могли бы достигнутый результат сравнить?

«СВЕЧА ГОРЕЛА НА СТОЛЕ, СВЕЧА ГОРЕЛА…»

В своей монографии «Мышление и прогнозирование» Андрей Владимирович Брушлинский детально и очень скрупулёзно описывает серию экспериментов, в которой его испытуемые решали задачу на мышление с неочевидным «конечным состоянием».

Поэтому мы рассмотрим этот вопрос весьма поверхностно, желая понять, прежде всего — как вообще можно придумать такую задачу без «конечного состояния», да ещё чтобы её можно было использовать в контролируемом психологическом эксперименте?

Вообще на первый взгляд это кажется чем-то очень странным: как можно иметь задачу, в которой как бы нет решения? Как можно решить задачу, если непонятно, что надо получить в итоге?

Да, выглядит как оксюморон. Но ирония состоит в том, что вся наша жизнь — это именно такие задачи на мышление (если, конечно, мы проживаем свою жизнь осмысленно, а не на автоматизмах, не по чьим-то лекалам — культурным, общественным, идеологическим).

Впрочем, мы вернёмся к этому чуть позже. А сейчас задача со свечой в космосе, которую предлагал своим испытуемым профессор Брушлинский…

В исследовании разные группы испытуемых получали вариации одной и той же задачи (вот несколько из них)[51].

• «Будет ли гореть свеча в космическом корабле (в условиях невесомости)?»

• «Что произойдёт со свечой, если её зажечь в космическом корабле, находящемся на орбите?»

• «Если зажечь свечу в космическом корабле, она достаточно быстро погаснет. Почему?»

• «На космическом корабле не действует сила тяжести и ничто не имеет веса (даже воздух). Что произойдёт со свечой, если её зажечь в таких условиях?»

То есть кто-то из испытуемых вообще не знал, будет ли гореть свеча, если зажечь её в условиях невесомости, кто-то знал, что она всё-таки может загореться, но быстро потухнет. Но ни те ни другие не знали, почему это случится.

Испытуемым предлагалось поразмыслить над задачей, а затем, словно бы случайно, им давали ещё три задачи — на конвекцию, диффузию и атмосферное давление, которые выступали в роли своеобразных «подсказок», стимулирующих мыслительный процесс, — а затем предлагали вернуться к первой, основной задаче.

Испытуемые рассуждали отчасти про себя, отчасти вслух, общаясь при этом с экспериментатором. Их речь записывалась на магнитофон, а затем изучалась с помощью метода «микролингвистического анализа», который — с определённой погрешностью, конечно — позволяет установить, так сказать, ход мыслей человека во время его рассуждений.

Надо сказать, что сами по себе протоколы этого исследования (с комментариями Андрея Владимировича) чрезвычайно увлекательны. Автор подробно изучает и аргументирует сразу несколько гипотез, лежащих в основе его работы. Но мы сосредоточимся только на результатах.

Что бы никого не томить, я, наверное, сразу скажу о правильном решении основной задачи. Схематично оно может быть сформулировано примерно так: невесомость исключает конвекцию, благодаря которой в обычных условиях обеспечивается подъём горячего воздуха вверх, из-за того что он становится более «лёгким», и приток, соответственно, холодного воздуха (с кислородом) к очагу горения, без чего горение невозможно.

Но, допустим, вы этого не знаете, и вам надо понять, будет гореть свеча в космическом корабле на орбите или нет. Задача, прямо скажем, нетривиальная.

Если вас спрашивают — она будет гореть, но потухнет, почему? — вы можете сформировать интеллектуальный, так скажем, акцептор результата действия и придумывать гипотезы, почему дело обернётся именно таким образом.

Кто-то из испытуемых рассказывал о том, как воск (парафин) будет натекать на фитиль свечи, из-за чего та будет тухнуть. Кто-то говорил, что он не будет оттекать, из-за чего свеча опять-таки потухнет.

Верным или неверным окажется ваше объяснение — дело десятое. Если известно, что что-то случится, оно уже как бы есть. В этом нет времени…

А вот если вы не знаете, как будет происходить процесс этот горения — потухнет или не потухнет, — то вы стоите перед абсолютной неизвестностью. Какую гипотезу вам формировать? Про «потухнет» или про «не потухнет»?

Ну ладно, допустим, что у вас есть гипотеза на «потухнет». И даже, например, правильная, через объяснение феномена конвекции, о существовании которого вы знаете хотя бы потому, что батареи комнатного отопления ставят ближе к полу, а не вешают на потолке.

Но как вы можете в этом убедиться, если вы не можете это проверить?

В конце концов, можно же воспользоваться и другой «подсказкой» экспериментатора — там задачка про диффузию, про то, почему сливки на молоке скапливаются сверху.

Тут логика будет подсказывать нам другой ответ на основной вопрос — да, невесомость, да, нет конвекции, но воздушная среда-то есть — мы же, в конце концов, не в открытом космосе, а в космическом корабле…

Коли так, то свеча, возможно, всё-таки будет гореть — благодаря диффузии кислорода. Какой-то кислород в пламени, конечно, сгорает, его здесь становится меньше. Но это должно приводить к диффузии кислорода к пламени, поэтому хоть и не гореть, но тлеть наша свеча должна! Тоже вариант.

Так будет свеча гореть в таких условиях или нет? Какое из возможных решений этой задачки нам следует обосновывать, если правильность ни одного из вариантов нельзя экспериментально проверить?

Нет ответа. Всё это — будущее, и оно неизвестно. С будущим всегда так.

Вот, допустим, женщина решается беременеть и рожать. Но что она знает о своём реальном будущем? Сможет ли она забеременеть и выносить? Родится ли ребёнок живым и здоровым? А если больным, то насколько? Не погибнет ли он в первый год жизни или в первые пять лет? Будет ли у неё возможность воспитать его как следует? Хватит ли ей на это собственного здоровья?

Или, может быть, ну не дай бог, конечно, он вырастет, что-то у него в голове заклинит, и он убьёт её… Возможный вариант развития событий. К сожалению, нередко такое случается. Но вряд ли женщина таким представляет себе своё «потребное будущее». Так стоит ли игра свеч?

Будущее — это не то, что мы воображаем, думая о будущем. Будущее всегда неизвестно, его нельзя вообразить.

То, что нам кажется, что мы можем предсказывать будущее, обусловлено «предиктивным кодированием», принципом работы «функциональных систем» и «акцептором результата действия». Здесь всякое будущее — лишь «память на будущее», то есть нечто уже бывшее.

Плюс к этому есть значительное число задач, которые имеют понятные, зачастую даже прописанные алгоритмы решения, а потому в каком-то смысле они уже решены. Мы не ждём от них «сюрприза». Впрочем, мы вообще не ждём «сюрпризов», они просто настигают нас.

Да, есть теория вероятностей, которая, как кажется, вполне может претендовать на теорию «будущего», но ведь и она не содержит в себе правильных (с точки зрения конечного результата) решений.

Вы можете поступить правильно — то есть поставить на максимально вероятный вариант развития событий, но попасть в ту «раздачу», где сыграет решение с минимальной вероятностью. Вам и не следовало делать такую ставку, да вы и не поставили. А она возьми да и сыграй!

Впрочем, как показывают знаменитые опыты-эксперименты-эвристики-искажения-предубеждения-предвзятости Даниеля Канемана, Амоса Тверски и множества их коллег по когнитивной психологии и поведенческой экономике, человек даже с теорией вероятности не в ладах, принимая решения. Что уж говорить о чём-то большем?

С другой стороны, есть что-то вроде хорошей новости: мышление как некая целенаправленная деятельность в неизвестном направлении — это и есть наше с вами переживание будущего (если не считать эпизодов паники, а то и полноценных панических атак, когда будущее переживается как некая фатальность — смерть или что-то около того).

Давайте попробуем представить, что творилось в головах испытуемых профессора Брушлинско-го, которые, решая задачу, должны были найти ответ, которого, во-первых, не существовало в их опыте и который, во-вторых, непонятно было как получить.

Человек в таком состоянии не может воспользоваться готовой формулой, поэтому «наплыва» соответствующих воспоминаний из «заднего мозга» ожидать не приходится. Надо искать решение, которого там ещё нет.

И это очевидно приводит к перенапряжению лобной коры («переднему» мозгу) — наведённая, так сказать, задачей «гиперфронтальность». Она запрашивает у «заднего» мозга данные — хоть какие-то, чтобы нарисовать образ предсказуемого будущего.

«Задний» мозг предлагает какой-то ограниченный набор данных, которые «передний» мозг пытается как-то организовывать.

Это обычное для нас состояние, когда, решая какой-то серьёзный для себя вопрос (например, увольняться с текущей работы или нет, войти в какой-то бизнес или, наоборот, не входить, браться за какой-то проект или нет, сохранять отношения с каким-то человеком или порвать с ним), мы словно бы не имеем данных.

То есть мы как бы думаем сам вопрос, причём напряжённо, зачастую мучительно, но не учитываем никаких фактов — «просто думаем».

Поэтому, например, когда мы работаем с методикой «факт-карт», мы не штурмуем сам вопрос. Напротив, мы как бы отходим от него и начинаем запрашивать у «заднего» мозга, что он вообще знает по поводу задачи, какие факты могут иметь хоть какое-то отношение к делу.

Постепенно на факт-карте появляются целые семейства фактов, из которых и рисуется образ сначала «потребного», а затем и «искомого будущего».

Да, это ещё не финальное решение, не развёрнутая «программа действий». Да, мы не знаем, к каким результатам мы придём, но у нас хотя бы появляется образ «искомого будущего» — как бы вытянутый «передним» зеркалом из «заднего».

Или, по крайней мере, мы узнаём, где у нас содержательные лакуны, какой информации нам недостаёт, что нам нужно ещё сделать, чтобы их восполнить. Но в любом случае — это уже делается в некой прямой и обратной связи между осознанным «потребным будущим» и «искомым».

Итак, мы можем подвести некоторые промежуточные итоги.

«Память на будущее» — основный механизм представления будущего, который реализуется в отношениях «переднего» и «заднего зеркала», лобно-теменных петель.

Однако она не является «переживанием будущего», напротив — обусловлена механизмами мозга, ответственными за избежание неопределённости («предиктивное кодирование», «акцептор результата действия» и т. д.).

• Кроме типичного прогнозирования будущего и воспоминаний о прошлом («память» и «память на будущее»), есть также два состояния переживания времени:

— «гипофронтальность» («нахлынувшие воспоминания» — ностальгия или флешбэк),

— «гиперфонтальность» (состояние максимального стресса или интеллектуальная работа, при которой результат заранее не может быть определён).

КРИТЕРИИ «СКЛАДКИ ВРЕМЕНИ»

Впрочем, есть ещё один важный аспект, который напрямую связан с работой «передне-заднего» зеркала.

После того как понятие «память на будущее» более-менее устоялось в научной литературе, она активно изучается когнитивными психологами и нейрофизиологами, которые шерстят нашу «ось времени», кажется, всеми возможными способами.

Исследования, проведённые в этом направлении, показали, например, что мы способны лучше «видеть» и «запоминать» будущее, если представляем его от первого лица и связываем со своими целями и внутренними устремлениями88.

И вообще, эта взаимосвязь нашей идентичности, нашего самоощущения не только с прошлыми воспоминаниями, но и с «памятью на будущее» весьма и весьма, на мой взгляд, примечательна.

Целая серия таких исследований, описывающих взаимосвязь «памяти на будущее» с «автобиографической памятью», представляют собой научную программу кафедры психологии Льежского университета под руководством профессора Арно д’Аржембо.

Многие из них основываются на концепции, которую в своё время сформулировал, а затем дорабатывал профессор Лондонского университета Мартин Конвей (рис. 50)89.

Рис. 50. Схема работы «автобиографической памяти» М. Конвея.

С одной стороны, мы собираем из Neuro-LEGO наших прошлых воспоминаний значимые события нашей жизни в периоды, её этапы. С другой стороны, мы из этих же элементов создаём и своё видение будущих событий — чем мы будем заниматься, кем станем, чего достигнем.

Из этого «прошлого» и этого «будущего» возникает «схема» нашей жизненной истории, которая является базой для нашей самоидентификации — кем были, кем являемся и кем будем.

В связи с этим странно было бы, если бы я не вспомнил своё собственное социально-психологическое исследование 2014 года, опубликованное сейчас в виде монографии, — «Складка времени. Сущность и критерии» 90.

Признаюсь, достаточно сложно дать определение феномену, на описание которого мне потребовалась целая книга. Но если предельно упростить самую идею «складки времени», то я бы сказал, что это специфическое состояние общества, обусловленное его дискурсами и практиками, которое не позволяет ему создать образ потребного будущего.

То есть, если совсем просто: «складка времени» — это социальная ситуация, когда подавляющее большинство людей ведут образ жизни, который не позволяет им создать интенцию, внутреннюю направленность в будущее; они не могут его себе вообразить и не могут его желать.

Когда я ещё работал над этой книгой, у меня возникали некоторые сомнения относительно предложенных в ней трёх критериев «складки времени» — утрата идентичности, нехватка нехватки и фальсификация мышления.

Однако за несколько лет, которые прошли с той поры, моя уверенность в них лишь окрепла, более того — мне кажется, что всё более ясной и отчётливой становится их взаимосвязь и взаимопроникновение.

И не последнюю роль в этом сыграли упомянутые мною исследования «памяти на прошлое». То, что в «Складке» выглядит лишь как теоретическая формула, благодаря этим научным работам получило экспериментальное доказательство.

Если совсем упростить, то они говорят вот о чём:

• вам легче вспомнить «прошлое», если вы делаете это от первого лица, если события прошлого как-то затрагивали вас лично — ваши установки, мировоззрение и переживания,

• и то же самое касается «будущего» — оно лучше представляется, если вы представляете не какое-то абстрактное будущее, а то, какими вы будете в этом будущем, чем и каким оно будет для вас.

Вроде бы всё логично, и что может быть проще! И в самом деле так.

Проблема в той самой идентичности — если она у вас есть, то события вас затрагивают, если вы её ощущаете, то они формируют какое-то ваше отношение к ним.

Если же вы утрачиваете идентичность — то есть вам сложно сказать, понять «кто вы?», самоопределиться, так сказать, — вы становитесь как бы индифферентны по отношению к событиям, а они, соответственно, к вам.

В результате «прошлое» теряет для вас свою значимость, свой прежний объём, стягивается к моменту настоящего. «Будущее» в такой ситуации естественным образом не рисуется, не представляется и не является для вас вызовом.

Не только наше общество переживает сейчас специфическую атомизацию, распадаясь, потеряв единое информационное поле, на бесчисленное число социальных групп, своего рода «социальных тоннелей», образуемых рекомендательными сервисами социальных медиа, но и сам человек представляет собой несколько субличностей, лишь условно связанных друг с другом.

Отсюда и «желание» становится проблемой для современного человека — он не понимает, чего хочет, в чём его интерес, потребность и цель.

С одной стороны, «желание» есть результат нехватки, внутреннего дефицита, который очень сложно осознать, находясь в состоянии постоянного цифрового потребления, в стрессующей психику гиперинформационной среде.

С другой стороны, «желание» порождает «потребное будущее», но каким может быть потребное будущее, если «искомое будущее» перестало культивироваться в массовом сознании?

В прежнем, доцифровом мире, который называли временем «третьей (информационной) волны» (по Элвину Тоффлеру) или «обществом потребления» (по Жану Бодрийяру), существовал настоящий культ будущего.

В массовом сознании почти насильственно культивировались образы «искомого будущего»:

• где счастье было связано с социальным и финансовым успехом, и обещало гедонистическую праздность нелимитированного потребления на уровне индивидуального, личного мира,

• победа демократии, движение за права человека, торжество гуманистических ценностей и т. д. и т. п. — на уровне общественном.

Но постепенно необходимость в этих образах «искомого будущего» и соответствующие дефициты, его порождающие, становились всё менее и менее актуальными — цифровая среда уместила жизнь человека в одном экране «чёрного зеркала».

Наконец, третий критерий «складки времени» — фальсификация мышления.

Современный человек всё больше и больше мыслит «фальсификатами» — понятиями, которые не связаны друг с другом внутренней сетью значений.

Образно выражаясь, современная система понятий — это груда щепок, оставшихся от налетевшего на рифы некогда величественного корабля под названием «эпоха Просвещения». Эти щепки бесцельно и хаотично движутся теперь по поверхности становящегося всё более и более упрощенным сознания.

Что ж, остаётся ещё раз вспомнить, что психологическое время — действительное переживание будущего — это, как мы обсуждали сейчас, как раз мышление — поиск решений, сопряжённых с риском и стрессом, поскольку у подлинного мышления (в отличие от фальсифицируемого) его конечный итог, «искомое будущее», потребен, но неизвестен.

Таким образом, состояние и работа «переднезаднего зеркала», зеркала «времени» современного человека, по сути, отражает его — этого времени — складку.

Итак, «ось времени», которую мы здесь рассматриваем, может быть проявлена через нашу работу с собственным «Я». Понятно, впрочем, что здесь под нашим «Я» необходимо понимать не то «Я», о котором говорит психоанализ, и даже не наше самоощущение себя как некоей «личности», а именно целостную работу мозга как некую направленность из прошлого в будущее.

Всё, что является нашими автоматизмами — как прямыми (сложные динамические стереотипы, программы действий), так и косвенными (которые собираются ad hoc, по специальному случаю, из запасов уже существующих в мозге элементов конструктора Neuro-LEGO), — вне зависимости от нашей их субъективной оценки принадлежит прошлому.

Будущее же — это неизвестное, в котором «Я» присутствует «как проект». Но проект, написанный не из «сейчас», которое, в свою очередь, определяется прошлым, а из самого этого будущего, то есть из неизвестности.

Звучит, вероятно, парадоксально, но давайте подумаем об этом как о своеобразном экзистенциальном вызове: будущее неизвестно, но каким-то оно будет — каким?

Представим себе сцену, на которой находимся мы в окружении не случившихся ещё событий будущего.

Мы не знаем, какими будут эти события, но они точно будут какими-то другими, нежели то, что мы имеем сейчас, а соответственно, и мы будем другими — какими?

Представим себя на этой сцене принципиально другими — может быть, внутренне свободными, раскрепощёнными или изнурёнными и опустошёнными.

Какие события могли быть причиной того, что мы стали такими, что побудило нас измениться? Что должно случиться, чтобы мы преобразились тем или иным образом (в зависимости от того, как вы понимаете себя «как проект»)?

Иными словами, вопрос в том, какими мы должны стать, в чём состоит наше ожидание от самих себя. Именно ответ на этот вопрос определит то, какие события мы должны привлекать в свою жизнь.

Эти события и есть наше будущее — выдуманное, абстрактное, гипотетическое, но реальное, поскольку отношение нас нынешних, нашего «быть» — к нам, ставшим другими, к нашему «стать», вполне, так сказать, осязаемо, хотя это и контринтуитивно.

В этом легко убедиться, если взглянуть на самого себя и события «настоящего» (прошлого) из этого гипотетического будущего — они будут восприняты вами совершенно по-другому, иначе.

Таким образом, мы можем влиять своим не существующим ещё будущим на наше уже не существующее прошлое, создавая тем самым возможности для другого, искомого настоящего.

Ось фактов: между понятиями и неосознанным

Все люди говорят об уме без колебаний,

но растеряны,

когда просят дать его определение.

Оливер Сакс

Наконец, третья пара зеркал — «правый» и «левый» мозг, — располагается по оси X, которая, как я уже сказал, является, по сути, «осью фактов» (рис. 51).

Рис. 51. Схематичное изображение «оси времени» — «правого» и «левого» зеркал.

Начнём по традиции с короткого резюме. В процессе предыдущего анализа отношений между «правым» и «левым» мозгом мы определили несколько фундаментальных отличий, характеризующих так называемую межполушарную асимметрию.

Во-первых, межполушарная асимметрия характеризуется специфической латерализацией в мозге функций языка и речи.

• Левое полушарие нашего мозга является, по сути, языковым — содержит в себе центры речи Брока и Вернике, а также «речевой интерпретатор», работу которого подробно описал в своих работах Майкл Газзанига, изучая пациентов с расщеплённым мозгом,

• правое полушарие мозга, напротив, является неязыковым. Даже будучи способным как-то понимать язык, правое полушарие делает это, как мы выяснили, существенно иначе, нежели левое — неким специфическим образом.

Однако какую именно версию событий, так сказать, создаёт правое полушарие, мы точно не знаем, поскольку вне языковой матрицы мы не можем её осознать.

Правое полушарие буквально не может представить на суд нашего сознания те интеллектуальные объекты, которые оно создаёт. Когда же соответствующий правополушарный нейронный комплекс отражается в «левом» зеркале и облекается в слова, он уже оказывается преобразован влиянием языка (тютчевское «мысль изречённая есть ложь»).

То есть действительные, подлинные интеллектуальные объекты правого полушария скрыты от нашего сознания, образуя таким образом пространство нашего «неосознанного» — сферу, непроницаемую для сознания.

Во-вторых, межполушарная асимметрия влияет на формирование семантического поля как такового.

• Левое полушарие специализируется, если так можно выразиться, на словах и организует их соответствующим образом — с одной стороны, как графы знаний, в рамках которых одни слова обретают толкование через другие, с другой стороны — в рамках формальных закономерностей, причинно-следственных связей.

• Правое полушарие специализируется на пространственных отношениях и, судя по всему, именно поэтому вовлекается в создание структур предложений. Можно предположить, что грамматика языка основывается на способности правого полушария обнаруживать «пространственные» отношения между объектами.

• Кроме того, известно, что если левое полушарие склонно к обобщениям, создаёт категории более высокого порядка — классы и классы классов, то правое полушарие, напротив, более предметно-конкретно, фиксирует детали объектов, отличающие их друг от друга (ориентировано, так сказать, на фактические денотаты) [52].

В-третьих, межполушарная асимметрия обуславливает внутренние отношения наших «эмоциональных состояний», а также восприятие «привычного» и «нового».

• Очень упрощая, можно сказать, что левое полушарие ведёт себя более «рационально», а правое полушарие — более «эмоционально». То есть в каком-то смысле левое полушарие создаёт понятийную матрицу нашего мира, а правое — чувственную.

• При этом если левое полушарие — с изрядной долей условности, конечно — можно назвать «оптимистичным» (оно направляет нас к объектам внешнего мира, толкает как бы вовне, наружу), то правое полушарие, напротив, более «пессимистично» (отвечает за стратегии избегания — скрыться, устраниться, дистанцироваться и т. и.).

• Последнее обстоятельство, судя по всему, связано с диспозицией «привычное — новизна», где левое полушарие отвечает за привычное, стандартное, рутинное, а правое, напротив, за новизну, её идентификацию и оценку (новизна же, требующая от нас адаптивности, является стрессогенным фактором).

Рассмотренные нами данные, касающиеся латерализации психических функций в головном мозге, свидетельствуют о том, что правое и левое полушария, по сути, представляют нам две разные картины реальности:

«левое отражение» — сознательное, языковое, склонное к обобщениям (формированию общих закономерностей, правил), рационализации и стандартизации (привычное, рутинное), интенциональное (направленное во вне);

«правое отражение» — сфера неосознанного, неязыковое пространство, интеллектуальные объекты которого специфичны (фиксация на отличиях, деталях, на изменениях и новизне), предметно-конкретны и «чувственны», с внутренней, так сказать, направленностью.

С одной стороны, эти «отражения» выглядят взаимодополняющими, поэтому такое распределение функций кажется вполне логичным. Однако, с другой стороны, не очень понятно, в чём, так сказать, суть, смысл — хитрость, если хотите — этого разделения функционала?

Да, когда уже что-то случилось, мы смотрим на результат и говорим себе — да, это выглядит логичным. Но какой была изначальная интенция, почему какие-то функции стали отходить к одному полушарию, а какие-то к другому? В чём изначально состояла внутренняя логика этого размежевания?

В конце концов, мы ощущаем в себе некий единый мыслительный процесс, и не вполне понятно, зачем вообще было делить его на две части, одна из которых теперь ещё и не осознаётся нами в достаточной степени?

Тем более что изначально, как мы теперь знаем, оба полушария были, так сказать, чувствительны к языку. Зачем же тогда было скрывать деятельность одного из них? Зачем было лишать правое полушарие прямого доступа к сознанию, то есть делать его неязыковым?

При такой постановке вопроса, согласитесь, разделение функционала между полушариями уже не кажется столь логичным, как при взгляде на финальный результат этой стратегии.

Так какая же логика изначально определяла именно такую латерализацию? Какая задача решалась столь странным — если не сказать абсурдным — образом?

Судя по всему, ответ нужно искать не в мозге как таковом, а в специфической организации функции языка. В конце концов, наш мозг не был предназначен для языка, он лишь как-то адаптируется к языковой среде — врастает, если так можно выразиться, в мир социальных коммуникаций, постепенно осваивая использование языка.

«ЭГОЦЕНТРИЧЕСКАЯ РЕЧЬ»

Тому, как язык «садится» на мозг ребёнка, а это происходит в несколько этапов, посвящено множество исследований. И конечно, у нас нет здесь возможности рассматривать каждый из этапов развития языковой функции у ребёнка, поэтому я позволю себе сказать лишь о ключевой, наиболее яркой трансформации, связанной с понятием «эгоцентрической речи».

Это понятие ввёл в научный обиход выдающийся французский психолог Жан Пиаже. Он обратил внимание, что дети в возрасте пяти-семи лет постоянно разговаривают сами с собой, как бы размышляя вслух. В этот момент они совершенно не нуждаются в слушателях, а как будто бы просто обсуждают сами с собой выполняемые ими действия.

Жан Пиаже предположил, что причина этого — нетривиального с точки зрения здравого смысла — поведения в том, что язык ещё не воспринимается ребёнком как средство коммуникации, что он скорее является для ребёнка средством познания мира, способом облегчить своё знакомство с ним.

То есть речь с этой точки зрения обладает чем-то вроде звукового сопровождения — аккомпанемента действий. Ребёнок называет то, что он видит, воспринимает и делает, припоминая таким образом те звуки языка, которые используются в аналогичных ситуациях взрослыми.

Проще говоря, язык для маленького ребёнка — это не средство взаимодействия с другими людьми, а способ познания мира, один из инструментов этого познания: называние объектов и действий выполняет роль своеобразных меток для запоминания.

Вероятно, вы помните, как и сами проговаривали вслух первые математические операции, которым вас учили в детском саду или в начальной школе — «два пишем, три в уме», «если в корзине три яблока, а забрали два, то в корзине должно остаться… одно яблоко» и т. д.

На самом деле к возрасту освоения нами первых математических правил «эгоцентрическая речь» в других аспектах нашей жизни уже практически полностью отсутствует.

Однако, поскольку математический счёт — это весьма сложный навык, с трудом дающийся детскому мозгу, в его отношении возникает своего рода регресс — ребёнок словно бы откатывается к более ранним формам познания мира, и в этом «счёте вслух» мы снова видим ту самую «эгоцентрическую речь».

В доказательство своих взглядов на «эгоцентрическую речь» Жан Пиаже предположил даже, что ребёнок в соответствующем раннем детском возрасте уверен, что другие люди понимают его так же, как и он себя.

Он ещё не знает о существовании «других сознаний», находящихся по ту сторону его собственного. Поскольку же другим известно всё то, что у него самого на уме, то какой смысл с ними вообще коммуницировать? Что можно им сообщить, чего они не знают?

Так что у ребёнка, если верить трактовке Жана Пиаже, и не возникает желания воздействовать на собеседника речью, действительно что-то ему сообщить.

Лев Семёнович Выготский, также занимавшийся этим вопросом, напротив, считал, что речь является изначально социальной, а лишь затем, проходя через фазу «эгоцентрической речи», становится индивидуальной, превращается в нашу внутреннюю речь».

И в самом деле, ребёнок не начинает свой речевой опыт с «эгоцентрической речи». С самого раннего возраста он общается со взрослым с помощью звуков, которые постепенно будут превращаться для него в «язык».

Младенец гулит в ответ на обращение к нему взрослого, став чуть постарше — вторит ему, привлекает его внимание. Становясь ещё старше, он уже высказывает свою позицию, свои требования, он даже способен лукавить, что предполагает «чужое сознание», пусть и совершенно примитивное.

Но что же тогда «эгоцентрическая речь»?

Ряд интереснейших экспериментов, которые были проведены Львом Семёновичем, позволили существенно дополнить и переосмыслить взгляды Жана Пиаже на действительную роль «эгоцентрической речи» при формировании детской психики, а самое главное — самого процесса нашего с вами мышления.

Те мои читатели, которые слышали мои лекции, вероятно, знают, что я часто повторяю эту цитату из Выготского: «Мысль начинается там, где мы наталкиваемся на препятствие». И в самом деле, для Выготского этот момент, это переживание чувства «препятствия» чрезвычайно важны.

Для исследования этого феномена Лев Семёнович намеренно создавал у дошкольников «затрудняющий момент» во время эксперимента. Например, ребёнок что-то рисует и вдруг обнаруживает, что у него под рукой нет нужного ему карандаша или бумаги91.

И что вы думаете? Да, столкнувшись с «затрудняющим моментом», ребёнок тут же переходит к «эгоцентрической речи»: «Где карандаш, мне нужен синий карандаш, а его нету. Ничего, я вместо этого нарисую красным, смочу водой, это потемнеет и будет как синее».

Ребёнок, как мы видим, не просто проговаривает свои действия, не просто аккомпанирует себе речью, он конкретизирует проблему, с которой столкнулся, он, можно сказать, создаёт мысль — вслух находит выход из затруднительного положения.

Дети старше семи лет, участвовавшие в экспериментах Выготского и представителей его научной школы, сталкиваясь с аналогичными затруднениями, вели себя уже иначе — они не озвучивали ситуацию, не проговаривали вслух возможный план дальнейших действий.

Однако же в ответ на вопрос, о чём он только что думал, ребёнок давал ответы, по сути повторяющие размышления, которые делает дошкольник, но только вслух.

То есть те же размышления с возрастом переходят из внешней речи во внутреннюю, то есть «эгоцентрическая речь», которую Выготский ещё называл «речью для себя», теряет свой внешний компонент, становится беззвучной.

Всё это позволило Льву Семёновичу сделать вывод, что «эгоцентрическая речь» носит не только экспрессивную функцию, не только сопровождает активность ребёнка, но и становится постепенно инструментом его мышления — помогает ребёнку мысленно моделировать ситуацию, осознавая её и обнаруживая в ней возможные варианты решения «затруднения».

«Эгоцентрическая речь» отмирает, превращаясь в «речь внутреннюю», которая выполняет роль мышления. Впрочем, и она — эта «внутренняя речь» — является лишь переходным этапом от мысли к развёрнутой внешней речи, в которой мысль получает возможность выражения в словах.

То есть «внутренняя речь» на определённом этапе нашего развития тоже в каком-то смысле отмирает.

Мы думаем не словами, и поэтому нам зачастую очень непросто выразить с их помощью свою мысль. Если бы мы продолжали мыслить «внутренней речью», то таких проблем не должно было бы возникнуть.

Итак, «эгоцентрическая речь» («речь для себя»), возникающая во время «затруднительных моментов», постепенно, к школьному возрасту ребёнка, полностью трансформируется во «внутреннюю речь».

Далее — из «внутренней речи», когда ребёнок часто шёпотом проговаривает свои мысли и действия, — этот психический процесс постепенно становится действительным мышлением.

И теперь мы учимся выражать свою мысль в словах. Но это уже не прежняя «речь для себя», а совершенно новая речь — «речь для другого», в которой мы пытаемся выразить свою мысль.

То есть сама наша мысль в процессе всех этих трансформаций как бы отрывается от языка, который был нами усвоен извне. Теперь это уже наш собственный язык — с нашими собственными словами и нашим их пониманием.

Но всё это вроде бы теоретические рассуждения, правда? Пусть они и подкреплены экспериментами, но дальше же всё равно интерпретация экспериментов, гипотезы. Внешнюю речь мы можем объективно фиксировать, а внутреннюю — нет. Так что объективных данных у нас нет.

Хотя, конечно, это красивая идея: внешнее слово преобразуется в нашем внутреннем пространстве в какую-то нашу мысль, после чего мы, пытаясь выразить её, снова облекаем её в слова, но уже как-то по-своему. Но это только идея…

Впрочем, латерализация полушарий тоже происходит в онтогенезе постепенно — по мере роста и развития детского мозга. И с помощью современных методов исследования мы теперь можем зафиксировать соответствующие изменения объективно, проследив таким образом за этапами развития мышления, о которых нам рассказывает Лев Семёнович Выготский.

Обратимся для этого к исследованию, проведённому в Центре пластичности мозга Джорджтаунского университета под руководством профессора неврологии Элиссы Ньюпорт92.

В рамках данного исследования дети получали очень простое задание:

в одном случае они слушали записанные на плёнку достаточно простые утверждения (например: «Большое серое животное — это слон»), и если они были с ними согласны, то нажимали на кнопку,

в другом случае эти же утверждения проигрывались для них задом наперёд, после чего следовал дополнительный условный сигнал, услышав который ребёнок должен был нажать на кнопку (и не нажимать на кнопку, если его не было).

Таким образом, если ребёнок понимал вопрос, учёные видели это по его ответам. В качестве же «контроля» использовался аналогичный, по сути, но лишённый всякого смысла звуковой ряд (запись тех же утверждений задом наперёд).

Контрольные стимулы в этом исследовании позволяли учёным определить, чем обусловлена реакция мозга у испытуемого — реагирует ли он просто на звук или именно на речь, то есть понимает смысл слов и вопросов.

Полученные результаты наглядно демонстрируют следующее:

• если в возрасте около пяти лет детский мозг реагирует на речевые стимулы обоими полушариями — и правым, и левым — практически одинаково,

• то к девятнадцати годам речь обрабатывается уже только в левом полушарии (рис. 52).

То есть происходит нечто очень странное…

Мы видим, как язык постепенно как бы дезертирует из правого полушария. Да, сначала он представлен там так же, как и в левом, что в целом вполне естественно, ведь правое полушарие, как мы знаем, в принципе ориентировано на «новизну», а первые годы жизни — это одна сплошная новизна.

Рис. 52. Области левого полушария (левый ряд) и правого полушария (правый ряд) при обработке речевых сигналов в зависимости от возраста испытуемых.

Мы видим, как язык постепенно как бы дезертирует из правого полушария. Да, сначала он представлен там так же, как и в левом, что в целом вполне естественно, ведь правое полушарие, как мы знаем, в принципе ориентировано на «новизну», а первые годы жизни — это одна сплошная новизна.

Впрочем, хотя в пять-семь лет мы и воспринимаем язык всем мозгом, нельзя сказать, чтобы мы могли регулировать своё поведение речью. Ребёнку, конечно, можно дать инструкцию, что-то попытаться ему объяснить, как-то словесно направить, но толку от этого, как известно, мало.

С другой стороны, ребёнок действует во внешнем мире и, сталкиваясь с затруднениями, начинает использовать речь, чтобы сориентироваться в ситуации и найти в ней пути решения своей проблемы, проговаривая начинающийся кристаллизоваться в нём мыслительный процесс.

Постепенно, по мере того как эта наша «эгоцентрическая речь» становится всё менее «эгоцентрической» и переходит во «внутреннюю речь», наше использование языка всё больше выполняет коммуникативную функцию — мы пытаемся с помощью слов обратиться к другим людям, чтобы решить свою проблему.

Мы уже не говорим сами с собой, как это было на этапе «эгоцентрической речи», мы говорим с ними и для них:

• одно дело, когда я решаю какую-то проблему сам и говорю себе, в какой ситуации я оказался и какие есть варианты решения моего затруднения,

• и другое дело, когда я провожу все эти расчёты в уме, понимаю, что для решения моего затруднения мне нужно то-то и то-то, и обращаюсь к другим людям — прошу их о чём-то, формулирую своё требование, пытаюсь влиять на них, чтобы получить желаемое.

То есть тут я уже говорю не о том, что думаю, а лишь о том, что мне от них нужно. Язык становится для меня средством коммуникации, а не инструментом мышления, как это было на этапе «эгоцентрической речи» («речь для себя») и перехода её во «внутреннюю речь».

И это разделение «языка» — того, что мы думаем, с одной стороны, и того, что мы говорим другим людям («речь для других»), чтобы побудить их сделать то, что мы для них запланировали, — как мы видим на рис. 52, сопровождается латерализацией (языковая функция словно бы покидает правое полушарие и локализуется в левом).

Впрочем, правое полушарие сохраняет всё-таки определённый языковой функционал — и весьма, надо признать, специфический: мы реагируем правым полушарием на интонационную составляющую речи, мы структурируем им мысль (грамматический строй), мы, наконец, создаём с его помощью и им же расшифровываем языковые метафоры.

ИНВАРИАНТЫ СУЖДЕНИЯ

Хотя исследования Льва Марковича Беккера отделяют от исследований Выготского почти полвека, инструментальная их основа за те полвека практически не изменилась — всё тот же психологический эксперимент и его интерпретации, гипотезы, теоретические выкладки.

Никакой вам функциональной магнитно-резонансной томографии, которая могла бы наглядно продемонстрировать то, что происходит в живом работающем мозге. Но это лишь повышает, на мой взгляд, ценность и глубину их мысли — как в случае Выготского, так и, конечно, Веккера.

В 70-х годах прошлого века Лев Маркович Веккер, как я уже рассказывал, публикует свой грандиозный трёхтомник «Психические процессы». И второй том этого исследования посвящён исключительно проблеме «мышления»93.

Здесь он, хотя и основываясь на экспериментальной базе того же Пиаже, Выготского, а также Брунера, Эльконина, Гальперина и многих других исследователей, дедуктивно выводит принцип организации элементов мышления.

Если попытаться максимально кратко представить эту концепцию, невероятно её при этом упрощая, можно сказать следующее: мыслительный процесс представлен не только интеллектуальными объектами (теми понятиями, которыми мы пользуемся), но и двумя интеллектуальными функциями — «пространственными схемами существующих свойств» и «схемами ориентации в объектах».

Для начала рассмотрим, что представляют собой понятия, которыми мы пользуемся в своём мышлении (Веккер называет их «понятийными операндами»).

Такие понятия, говоря опять-таки словами Льва Марковича, являются «молекулярными единицами высшей формы мышления». Именно молекулярными, а не атомарными, ведь каждое такое понятие уже является продуктом мыслительной деятельности, но более низкого порядка.

Из чего же состоят эти «молекулы» высшей формы мышления?

Если совсем просто, то «молекула» понятия состоит из того, что можно было бы назвать психическим образом (каким-то нашим представлением, «значением»), с одной стороны, и логико-лингвистического символа (слова, «знака»), которым мы этот образ означиваем.

По сути, говорит Веккер, это два языка — образный и лингвистический, — где постоянно осуществляется «межязыковой перевод»: мы используем слова, чтобы создать внутренние образы, и означиваем образы словами, чтобы схватить, так сказать, их суть.

Дальше возникает вопрос с той самой «сутью» — и это, возможно, самая трудная для понимания часть веккеровской концепции мышления (честно говоря, я не уверен, что даже специалисты способны до конца её понять), — потому что «суть» объекта (или явления) определяется Беккером через понятие «инварианта».

«Инвариант» — это нечто такое, что не меняется в объекте (или явлении), что бы вы с ним ни делали, как бы вы его ни преобразовывали, — вот, собственно, это и есть «суть».

Пока есть этот объект (или явление), у него есть эта его «суть». Даже если он изменится до неузнаваемости или будет выглядеть совсем иначе в другой системе координат, в другом восприятии, он всё равно будет собой — инвариантным самому себе.

Итак, мы пользуемся понятийными единицами, и каждая из них имеет своё значение (образы, представления и т. д.), которое может быть поименовано словом (знаки языка).

И то и другое — и значения, и знаки языка — инварианты, но каждый из них относится к своему языку: или образному, или логико-лингвистическому.

То есть или к тому языку, которым мы думаем, грубо говоря, на уровне ощущений, или к тому языку, которым мы думаем, так скажем, формально-логически.

Оба эти языка, как мы уже сказали, предполагают возможность «межязыкового перевода», однако он будет корректным только в том случае, если мы сохраняем должную инвариантность обеих составляющих нашей понятийной молекулы — то есть «суть» того, что мы называем, и «суть» того термина, которым мы для этого пользуемся, — не перепутаны и адекватны.

Будем считать, что мы с этим разобрались… Теперь перейдём от структурных элементов мышления («интеллектуальных объектов») к функциональным элементам («интеллектуальной функции»).

Когнитивные элементы, которые формируются нашей психикой и которыми мы пользуемся, моделируя реальность, представляют собой по мере их усложнения следующую последовательность: ощущения (перцепции), восприятия (апперцепции), представления и наконец, понятия.

Структурной единицей мысли Лев Маркович вполне закономерно считает «суждение», которое — эта единица — ложится не поверх всей этой когнитивной пирамиды, как можно было бы предположить, а располагается между представлением и понятием.

Что вполне логично, ведь для того, чтобы перейти от представления (того, что мною внутренне воспринимается, от «значения») к понятию (всегда включённому в языковые сетки — той самой нашей молекуле, состоящей из «значения» и «знака»), как раз и нужно суждение.

По сути, тут речь идёт о том же, о чём говорил Выготский, когда объяснял, что есть мышление как «облако мысли» и внешняя «речь для другого», в которой я выражаю тот смысл, ту мысль, которую хочу кому-то сообщить.

По Беккеру, переход от «облака» к «дождю» и есть «суждение», в котором рождается отношение между инвариантами значения и знака.

Поверьте, я пытаюсь изложить всё максимально просто, так что мы на этом закончим с теорией и посмотрим, как это работает, так сказать, на практике.

Вот, допустим, у вас есть домашний питомец — кот…

• Ваш кот имеет свои отличительные признаки, которые вы можете увидеть, пощупать и пережить как ваше отношение к нему, причём вам даже не обязательно знать, что ваш питомец «кот», у вас в любом случае будут с ним определённые, специфичные отношения на доязыковом уровне,

• как инвариант ваш кот, если вы уже по уровню своего психического развития и организации речевой функции способны к созданию понятийного инварианта «кот», входит в число всех прочих котов,

• все прочие коты, в свою очередь, имеют некие общие признаки — это инвариант «всех котов»,

• при этом все прочие коты входят в «группу кошачьих» вместе со львами и тиграми, у которых есть ещё какие-то свои собственные признаки,

• все кошачьи входят в «группу млекопитающих» со своими признаками,

• все млекопитающие входят в «группу животных», которые имеют свои признаки.

Если вы думаете, что мы закончили с нашими «молекулами», вы сильно ошибаетесь…

Дальше у нас появляются такие сущности, как «кошачий хвост», «кошачьи ушки», «кошачья походка», «падать на четыре лапы», «характер как у кошки», «мартовский кот» и наконец, но не ограничиваясь этим, «улыбка Чеширского Кота».

Тут, как вы понимаете, в дело включаются другие инварианты — «хвостов», «ушей», «походки», «характер» и так далее и тому подобное, включая и «Льюиса Кэрролла». Причём инварианты обоих «языков» и образного, и логико-лингвистического. И на каждом из этих уровней есть какое-то отношение между соответствующими инвариантами, а также связи между инвариантами, составляющими понятие.

Однако если установить инвариантность между инвариантами «ушей» и инвариантами «кошек» на обоих уровнях не так сложно, то, например, справиться с этой же задачей, если речь идёт о «мартовском коте» и «кошачьей походке», — уже задача со звёздочкой.

Когда вы говорите о том, что у человека «походка кошки», вы вряд ли представляете себе его идущим на четырёх лапах, хотя это было бы и логично. Нет, вы отмечаете этим высказыванием некую особую инвариантность, которая содержит «суть», лишённую внешних, объективно верифицируемых признаков (характеристик).

И подобных «кошачьих походок» в нашем мышлении, хоть мы об этом и не догадываемся, огромное множество. Причём формально-логический анализ таких метафор (разложение их на отдельные «сущности») не приводит нас к разумному результату.

Очевидно же, что наш человек с «кошачьей походкой» не только не пользуется четырьмя «лапами», но и вряд ли виляет хвостом…

Что ж, Лакофф, как говорится, нам в помощь — с его, разумеется, правополушарной метафоричностью!

И в самом деле, то, что называется «метафорой» является куда более общим правилом: наше правое полушарие, судя по всему, высвобождается от языка намеренно, целенаправленно, чтобы понимать то, что противоречит логике и «здравому смыслу».

Мне кажется это и в самом деле чем-то совершенно удивительным, если мы смотрим на латерализацию полушарий не как на свершившийся факт, а как на способ адаптации ребёнка к языку — через все описанные нами фазы:

первичной коммуникативной фазы, когда язык ещё лишён функции означивания состояний ребёнка, но уже свидетельствующий о них своей звуковой, вокальной составляющей (отдельные слоги, которые произносит младенец),

фазы эгоцентрической речи — «речи для себя», когда ребёнок пытается помочь самому себе выйти из затруднительного положения, означивая происходящее и как бы ища в этих означениях возможный ответ,

фазы детской «внутренней речи» — когда ребёнок интроецирует свою эгоцентрическую речь, произносимую вслух, через шёпот — во внутренний разговор с самим собой,

фазы отмирания этого «внутреннего разговора», когда ребёнок научается мыслить (находить выход из затруднительных ситуаций) как бы без слов, без самоинструкций,

наконец, фазы, когда речь превращается в «речь для другого» (фактическая коммуникация), которая призвана создавать своего рода инструкции для других людей, чтобы они сделали то, что будет содействовать ребёнку в его — мыслимом уже как бы без слов — плане выхода из затруднительного для него положения.

Начиная с обеспечения присутствия в социальном пространстве коммуникации язык и речь, проходя через множество трансформаций, создают для нас базу управления этим самым социальным пространством под наши потребности, желания и нужды.

Давайте ещё раз взглянем на латерализацию функций в полушариях головного мозга, которую предлагают исследователи из Пекинского педагогического университета по руководством профессора Ни Шу, создавшие с помощью диффузно-тензорной трактографии схему анатомических связей, обеспечивающих межполушарную асимметрию человеческого мозга (рис. 53)94.

Рис. 53. Схема структурной асимметрии основных трактов белого вещества в полушариях головного мозга: СВ — связи поясной извилины, OR — зрительный тракт, IFO — нижний лобно-затылочный пучок, IFL — нижний продольный пучок, AF — дугообразный пучок, UF — крючковидный пучок.

Преобразования полушарий, вызванные латерализацией функций, как показывает данное исследование, буквально перестраивают мозг на анатомическом уровне.

Левополушарные функции:

• язык и функция слуха (средняя и нижняя височные извилины, хвостатое ядро, извилина Гешля, треугольная и орбитальная части нижней лобной извилины),

• зрительная функция (средняя и нижняя височные извилины, калькариновая щель и окружающая её кора),

• эмоции, ощущения и аддитивность (островок),

• ассоциативная функция коры (парацентральная долька, предклинье, задняя поясная извилина и нижняя теменная извилина).

Правополушарные функции:

• пространственное внимание (угловая и надкраевая извилины),

• распознавание лиц (веретенообразная извилина),

• эмоции и память (гиппокамп и миндалевидное тело),

• ассоциативная функция коры (верхняя и средняя лобная извилины, верхняя теменная извилина и средний височный полюс).

Следуя формальной логике, где располагается язык, там нам, вероятно, и стоит искать социальность. Но, анализируя данные, представленные в этом исследовании, трудно отделаться от ощущения, что именно правое наше полушарие подлинно социально.

Распознавание лиц и пространственное внимание — это наиважнейшие социальные функции, благодаря которым я узнаю людей и определяю области так называемого личного пространства (то есть то, насколько другой человек удалён от меня и что это может значить).

Сюда же примыкают «эмоции» и «память», причём не те «эмоции», которые связаны с островком и, соответственно, с моей интерорецепцией, а те, что связаны прежде всего с моими отношениями с другими людьми.

Наконец, обширнейшие области ассоциативной коры в правом полушарии. Значительная часть левого полушария оказывается с возрастом отдана речевым центрам, включая интерпретативную кору, а правое полушарие освобождено от необходимости хранить эту информацию.

Таким образом, в правом полушарии, можно сказать, высвобождается место для какой-то другой, видимо важной для нас деятельности. И судя по всему, она как раз и связана с социальным взаимодействием:

• прежде всего потому, что сама трансформация функции речи в процессе нашего индивидуального развития из гуления превращается в способ решения задач с использованием ресурсов и возможностей других людей (правое полушарие придумывает, как этого добиться, а левое обеспечивает подходящие для воплощения соответствующего плана формулировки),

• но также социальность правополушарной деятельности очевидно связана с «пространством социального», в котором мы располагаем людей, проигрывая с ними те самые стратегии — способы влияния на них, привлечения их на свою сторону, создание с ними психологического контакта, чему как раз и служат те самые метафоры и художественные образы.

Если же проанализировать с этой точки зрения ещё и эксперименты на пациентах с расщеплённым мозгом, проведённые Майклом Газзанигой, то этот правополушарный «язык», если его ещё можно назвать «языком», есть осмысленное, но не осознаваемое нами понимание ситуации (определённого положения вещей и людей), выражающееся в неких действиях, фактических поведенческих актах, поступках.

Так что, резюмируя всё сказанное, мы, как мне представляется, вполне можем заключить, что язык делится на два — язык, обозначающий нечто (левополушарный), и язык-действие (правополушарный).

Причём «действие» я здесь имею в виду прежде всего социальное — то, что в обыденной речи мы называем «поступком». Ведь «сказать» что-то другому человеку можно не только словами, но и поступками, некими жестами в широком смысле этого слова.

Возьмите в качестве примера отношения между влюблёнными. Вы можете говорить предмету своей страсти, что вы влюблены, что он прекрасен и т. д. Но можете и действовать с тем же самым значением: подарить цветы, кольцо, пригласить в путешествие или на концерт.

Причём ваши действия будут тем успешнее, чем лучше вы понимаете человека и то, что он вам сообщает, используя для этого не только вербальный язык (это считается в подобных случаях не вполне уместным), но и именно язык намёков, образов и тех же самых жестов.

То есть говорить вовсе не обязательно словами, можно говорить и делами, мотивированными внутренней интенцией, социальным чувством.

Причём последние, как правило, вызывают у нас даже большее доверие. Метафора заботы, выраженная в том, что вы захотели отдать свою одежду мерзнущему на холоде человеку, окажет куда больший эффект и скажет ему куда больше, нежели сотня ободряющих и поддерживающих слов.

ФИЛОСОФИЯ ПОСТУПКА

«Поступком должно быть всё во мне, каждое моё движение, жест, переживание, мысль, чувство — всё это единственно во мне — единственном участнике единственного бытия-события — только при этом условии я действительно живу, не отрываю себя от онтологических корней действительного бытия. Я — в мире безысходной действительности, а не случайной возможности»95.

Это высказывание из записных книжек выдающегося философа и литературоведа Михаила Михайловича Бахтина. Его же перу принадлежит очень небольшая, но ставшая культовой работа, которая так и называется — «Философия поступка».

Сам я очень люблю Михаила Михайловича, но его творчество настолько объёмно и многогранно, что попытаться представить его здесь, хотя бы и в нескольких словах, не представляется возможным.

Поэтому я хочу остановиться лишь на одной идее, возможно, самой парадоксальной и контринтуитивной во всём творчестве философа, — на той самой философии поступка.

Уже из приведённой цитаты понятно, что «поступок» определяется Бахтиным не в утилитарном смысле — как некое действие, а в сущностном: всё есть поступок моего бытия-события, в котором, можно сказать, я и сам свершаюсь.

«Осознаваемая жизнь в каждый её момент, — говорит Бахтин в другом месте, — есть поступление: я поступаю делом, словом, мыслью, чувством; я живу, я становлюсь поступком»..

Казалось бы, если «поступок», по Бахтину, столь всеобъемлющ, то что о нём вообще говорить? Вся жизнь есть поступок с той мерой осознанности, на которую мы способны, с той силой ответственности, которую мы в себе ощущаем.

Но всё не так просто… Михаил Михайлович противопоставляет это «бытие-событие», эту действительную жизнь, её подлинное «есть», миру теоретического обобщения, формальной объективации, предопределённости.

«Никакая практическая ориентация моей жизни в теоретическом мире невозможна, — говорит Бахтин, — в нём нельзя жить, ответственно поступать, в нём я не нужен, в нём меня принципиально нет. Теоретический мир получен в принципиальном отвлечении от факта моего единственного бытия».

Тот мой читатель, кто знаком с работами Мартина Хайдеггера, Карла Ясперса, Жоржа Батая, Жана Поля Сартра, Эммануэля Левинаса, может думать, и не без оснований, что речь в этом противопоставлении — бахтианского «мира поступка» «мира теоретическому» — идёт об экзистенции.

Однако же у Бахтина тут сложнее и глубже. По сути, он говорит, о том, что:

• у каждого из нас есть некая теоретическая модель мира, созданная философией, культурой, социальными практиками и т. д., с одной стороны (как мы понимаем — левой),

• и есть мы сами, с другой стороны (очевидно — правой), которые что-то фактически делаем в своей реальной жизни.

И она — эта наша реальная жизнь — нам недоступна, потому что воспринимается нами через фильтр того самого «теоретического мира», который мы интроецировали в себя.

Более того, Михаил Михайлович говорит об «участком мышлении» (которое я бы назвал, с определёнными оговорками, правополушарным) — действенном, открытом всему новому и самой жизни, — которое, впрочем, скрыто от нас мышлением «теоретическим», а потому его голоса мы практически не слышим.

«Участному и требовательному сознанию ясно, что мир современной философии, теоретический и теоретизированный мир культуры в известном смысле действителен, имеет значимость, но ему ясно и то, что этот мир не есть тот единственный мир, в котором он живёт и в котором ответственно совершается его поступок, и эти миры несообщаемы, нет принципа для включения и приобщения значимого мира теории и теоретизированной культуры единственному бытию-событию жизни».

Как вы уже, наверное, поняли, я в некотором смысле отождествляю то, что Михаил Михайлович Бахтин говорит об отношениях «мира поступка» с «миром теоретическим», с теми отношениями, в которых находится наше «правое» и «левое» зеркало:

«правое» зеркало говорит, взаимодействует с миром и другими людьми поступками-отношениями, в которых воплощается всё, что оно думает,

«левое» зеркало — это мир теоретизированной культуры, то есть культуры, которую мы в себя вписали, организовав её в некий логиколингвистический аппарат.

Последний становится своего рода интерфейсом нашего взаимодействия с действительностью, что лишает наши поступки и действия их естественности, их действительной интенции.

К добру это или к худу — я сказать не могу. Но то, что это два разных способа познания и восприятия мира, можно утверждать с абсолютной уверенностью. И теперь мы более-менее понимаем, в чём их особенность.

Трудно здесь не вспомнить знаменитое высказывание Людвига Витгенштейна: «Не думай, смотри!»

И в самом деле, каким был бы наш мир, если бы могли бы лишиться левого полушария, не пострадав при этом физически? Что бы мы видели?

Мы понимали бы происходящее, как понимало его правое полушарие испытуемых в экспериментах Майкла Газзаниги — как некое руководство к действию. Лежит снег на улице, а у вас есть лопата — что вам делать? Взять лопату и убирать снег.

Да, в обычном случае левополушарный интерпретатор, живущий во времени, в культуре, учитывающий множество параметров, благодаря его невероятно разросшейся семантической сети, скорее всего, придумает, почему вам не следует этого делать, и подавит изначальный импульс.

Но что если его — этого левого полушария — у нас нет (как в этом нашем мысленном эксперименте)? Мы приступим к действию и, что важно, будем ощущать столкновение с реальностью через действие, через непосредственное взаимодействие с ней.

То есть это как бы два плана, два образа мира — фактическое присутствие в реальности (благодаря правому полушарию) и постоянное подправление, так сказать, этого присутствия нашей рациональностью (оцениванием, взвешиванием, объяснением, анализом).

И важно понимать, что всё это происходит в социальном мире: в той матрице социальной связности, которая опутывает нас по рукам и ногам, как те свифтовские лилипуты, обнаружившие Гулливера на песчаном берегу Лилипутии.

Всякое наше действие имеет социальное измерение — или потому, что оно как-то влияет на других людей, затрагивает их, то есть, по сути, является социальным, или потому что будет оценено другими людьми, в особенности их представительством (образами theory of mind) в нашем же мозге.

Факты, иными словами, это не просто события внешнего мира, некое положение вещей в нём. Нет, факты — это:

• с одной стороны, наши фактические действия в культурно-лингвистическом контексте («правое» зеркало, преломляющееся в «левом»),

• а с другой стороны, наши суждения, применительно к социально-пространственной реальности («левое» зеркало, преломляющееся в «правом»).

Если максимально приземлить эту логику на практику, то «фактами» окажутся наши действия, оценённые другими людьми как-то, и наши мысли, которые должны быть соотнесены с мыслями других людей.

В этом процессе мы, скорее всего, обнаружим своего рода зазоры:

• так, например, есть мои действия, которые осуждаются какими-то социальными группами (конкретными людьми) или, наоборот, поддерживаются ими,

• ровно так же есть мои мысли, которые созвучны мнению определённых групп (или конкретных людей), а есть те, которые отличны от них.

Таким образом, если мы говорим о «фактах», то есть два способа их получения: инвентаризация действий и соотнесение их с представлениями различных групп (или конкретных людей), а также формализация наших мыслей, с тем, чтобы определить тех, кто с нами согласен, а кто — нет.

Именно таким образом мы получим пространство фактов, в котором нам следует прокладывать свои маршруты.

«ТРЕУГОЛЬНИК ФРЕГЕ» И СМЫСЛ

В 1892 году уже немолодой экстраординарный профессор математики в Йенском университете Готлиб Фреге публикует статью «Смысл и значение»96, значение которой для философии языка поймут далеко не сразу. Впрочем, такова судьба большинства работ этого выдающего мыслителя — для современников он со своим логицизмом был слишком сложен.

Если бы не последующие исследования Бертрана Рассела с Альфредом Уайтхердом, Людвига Витгенштейна и Рудольфа Карнапа, ещё неизвестно, сохранился ли бы в науке «треугольник Фреге», который он, впрочем, никогда не рисовал.

И в самом деле, его работа «Смысл и значение» не содержит треугольника, однако же он наглядно воспроизводит те отношения между знаком (словом), его значением и смыслом, которые эта статья устанавливает (рис. 54).

Рис. 54. «Треугольник Фреге».

Семантическая модель Готлиба Фреге говорит следующее: мы имеем в языке некие знаки (фонетические слова), которые обозначают (называют) определённые предметы (вещи), но это ещё не всё, есть ещё и смысл, выражаемый этим словом.

Слово принадлежит к лингвистической картине мира и обозначает вещи (предметы, явления), существующие в реальности, а смысл зависит от контекста и определяет суть ситуации.

Допустим, я говорю — «собака». Все мы с вами, я думаю, понимаем, о чём идёт речь: есть определённый тип живых существ, которых мы называем собаками. А теперь представьте, что я произношу это же слово, но в ситуации, когда мы с вами перелезли через соседский забор и воруем там яблоки…

Речь идёт о той же «собаке», но вот смысл моего высказывания другой — «бежим», «берегись», «опасность», «оглянись», «нам конец».

Мы можем использовать разные слова, обозначая одни и те же вещи (например, на разных языках), мы можем обозначать предметы, которых не существует (например, эфир в физике), но смысл всегда один: это то, что я хочу сказать, неважно как.

Почему это важно понимать? Потому что эта «механика языка» определяется специфической активностью мозга.

В самом простом варианте речь идёт об отношении воспринимаемого нами, первосигнального, по И. П. Павлову, образа, и сигнала второй сигнальной системы, слова, знака. При этом разная «обстановочная афферентация», по П. К. Анохину, будет приводить к разным выходам (действиям), так сказать, этой связи.

И то, каким будет этот «выход», зависит не от формальной связи образа вещи, ощущаемого мною, и знака, который я использую для его обозначения, а от того положения вещей, от той ситуации, в которой я нахожусь.

Может быть, я умилюсь, если слово «собака» впервые произносит мой годовалый ребёнок, а может быть, отмахнусь от него, если он говорил это уже сотню раз и я на него сейчас сердит, или начислю балл в игре за «слово на букву С», или же перепрыгну обратно через забор в нашем недавнем примере.

Смысл «собаки» может быть разный.

Конечно, у Фреге вы этого «психологизма», против которого он яростно выступал, не найдёте. Но поскольку мы тут занимаемся не лингвистикой и не логикой, а работой мозга, то данное понимание «смысла» — как того, что мы намереваемся сообщить своим высказыванием, — является для нас чрезвычайно важным.

По сути, «смысл» — это то, что рождается на стыке двух отражений «правого» и «левого» зеркала, а латерализация мышления, превращающая наш правый мозг в неязыковой, нужна нам именно для понимания «смыслов», состоящих из знаков (слов), вещей (их значений) и действий, которые совершает или порывается совершить наше правое полушарие, воспринимающее контекст происходящего — саму ситуацию, актуальное положение вещей.

И если в рамках «оси желания» мы, по сути, спрашиваем себя, почему, с какой целью кто-то говорит то, что говорит, а в рамках «оси времени» мы узнаём, кто на самом деле это говорит, то здесь — в рамках «оси фактов» — мы видим, что именно он говорит.

Распаковка смыслов

В то время как можно не колеблясь говорить о смысле, говоря о представлении, нужно указывать, кому оно принадлежит и к какому времени относится.

Готлиб Фреге

Изучение механизмов мозга — не самоцель, а возможность создания инструментов мышления, позволяющих нам решать практические задачи. И говоря о «зеркалах мозга», конечно, я имею в виду сохраняющийся дефицит таких инструментов.

«Факт-карты» — это инструмент, позволяющий нам находить дальнейшие шаги в ситуациях, которые воспринимаются нами как своего рода тупики.

В этом смысле полезно провести дефиницию:

• «задачи» — это вопросы, для ответа на которые существуют конкретные алгоритмы, обеспечивающие достижение необходимого результата (пример: алгебраическая задача, задача определения маршрута из пункта А в пункт Б с помощью карты того или иного типа, задача возведения типового сооружения и т. д.),

• «проблемы» — это вопросы, которые предполагают альтернативные варианты решения, притом что результат во всех случаях является непредсказуемым (пример: проблема глобального потепления, проблема выбора, психотерапевтическая проблема и т. д.).

Инструмент мышления «факт-карты» может быть применён в отношении «проблем», но не «задач»[53]. Для решения последних необходим специфический интеллектуальный навык, можно сказать — знание соответствующих задаче интеллектуальных алгоритмов.

«Факт-карты» помогают нам как раз в тех ситуациях, когда подобные интеллектуальные алгоритмы, выполняя свою функцию, не приводят нас к результату, позволяющему закрыть гештальтзадачи.

Когда нам требуется переосмысление её положений и состояний, использование нетипичной комбинации интеллектуальных алгоритмов, когда она, иными словами, представляет собой именно «проблему».

Однако есть и другие ситуации — когда, например, нам надо реконструировать некий аспект реальности, чтобы рассмотреть соответствующую ситуацию (положение вещей) более детально.

Для этих целей разработан инструмент «векторное кольцо», как раз упомянутый в начале этой главы, который помогает использовать три разных способа думать — конструкторский, рефлекторский и центристский, — создавая таким образом наиболее полную модель соответствующего аспекта реальности.

Но есть ещё один тип задач, который также требует своего инструмента, — это задачи, связанные с коммуникацией, а точнее — с извлечением смысла из сообщений.

Да, мы регулярно это и так делаем, но, что называется, на автомате — слушаем, читаем, смотрим, — полагая, что мы понимаем, о чём идёт речь. Но насколько мы можем быть уверены, что извлекли действительный, а не поверхностный смысл из интерпретируемых нами сообщений?

Любое сообщение, с которым мы имеем дело, будь то текст книги, рассказ очевидца, статья в журнале или лайк в Instagram, является сообщением, которое мы подвергаем интерпретации, то есть выявляем его смысл.

Но, как писал ещё Александр Афанасьевич Потебня, «при понимании мысль говорящего не передается слушающим; но последний, понимая слово, создает свою мысль, занимая в системе, установленной языком, место, сходное с местом мысли говорящего»97.

Впрочем, ситуация значительно сложнее, чем кажется. Да, конечно, то, что мы оперируем разными значениями одних и тех же слов, что обусловлено нашим историческим, так скажем, бэкграундом и психобиологической спецификой, вещь вполне очевидная и является непреодолимой проблемой в донесении адресату сообщения именно того смысла, который ощущает в себе говорящий, пишущий, показывающий.

Ещё более глубокой проблемой коммуникации является «диалогичность» сообщения, концептуализированная Михаилом Михайловичем Бахтиным.

Да, сам автор термина описывал «диалогичность» как позитивную составляющую коммуникативного взаимодействия — «открытость сознания», «способность вызывать отклик на собственные высказывания и действия», наконец, эффект внутренней работы высказывающегося, поскольку «всякий говорящий сам является в большей или меньшей степени отвечающим».

Но с точки зрения донесения смысла, возникающего во мне, я именно благодаря бахтинскому эффекту «диалогичности» оказываюсь в своеобразной эхокамере собственных смыслов, не воспринимаю действительную обратную связь от реальности — могу ощущать себя «понятым» или изъясняющимся «понятно», когда это совсем не так.

Более того, чем ярче «диалогичность» в общении двух человек, тем более субъективным, а потому индивидуальным будет их восприятие смыслов, которыми они обмениваются в своём диалоге.

Вне всяких сомнений, бахтинская «диалогичность» создаёт специфический и очень ценный с гуманистической или даже с психотерапевтической точки зрения формат взаимодействия, атмосферу доверительного общения между собеседниками…

Тут можно вспомнить и Алексея Алексеевича Ухтомского с его «Заслуженным Собеседником», и Мартина Бубера с его «Я-Ты», и Эммануэля Левинаса с его «Другим», не говоря уже обо всём корпусе гуманистической психологии и психотерапии.

Однако в каком-то смысле все эти подходы лишь дискредитируют «диалогичность» как способ передачи действительных смыслов сообщения, поскольку вовлекают адресата в тот самый «диалог».

В этом есть определённый парадокс, ведь действительная коммуникация предполагает получение того сообщения, которое было отправлено, а при интерпретации и ответном сообщении мы общаемся уже не с сообщением, а с сознательным человека, с его лингвистическим интерпретатором.

Если мы хотим понять действительный смысл сообщения, нам следует искать его, этот смысл, а не пытаться понять, что думает о своём собственном сообщении наш собеседник, видя нашу реакцию. Весь этот смысловой пинг-понг лишь удаляет нас от фактического смысла сообщения.

Разумеется, ответное вопрошание — дополнительные вопросы, сбор новой информации, уточнения и конкретизация — всё это может быть необходимо, но не «диалогичность» как «развитие» высказанного смысла.

Впрочем, всегда надо учитывать, что сам автор сообщения не знает своего бессознательного, подсознательного и неосознанного. Поэтому уточняющие вопросы следует задавать к ситуации, а не к его интерпретации тех или иных событий или положения вещей.

Таким образом, распаковка смысла сообщения заключается в нашем обращении к бессознательному, подсознательному и неосознанному автора сообщения — будь то текст, речевое высказывание или другой знак, нам или кому-либо ещё адресованный.

РАСПАКОВКА ЦЕЛИ СООБЩЕНИЯ

Зная об отношениях «верхнего» и «нижнего» зеркала, мы понимаем, что всякое сообщение производится с какой-то целью:

• возможно, автор сообщения хочет передать нам какой-то смысл, и тогда нам надо понять, с какой целью он пытается до нас донести именно это, какую цель он таким образом преследует,

• возможно, просто поддерживает с нами разговор (и тогда нас должен интересовать не столько смысл самого сообщения, сколько то, с какой целью человек поддерживает с нами разговор),

• возможно, автор сообщения не знает, что передаёт нам своим сообщением какой-то иной, дополнительный, другой смысл, нежели тот, который он вроде как нам сообщает (цель его сообщения в таком случае не увязывается автором с нами, но, невзирая на это, может быть нами в данном сообщении усмотрена).

Наверное, кому-то может показаться странным утверждение, что всякое высказывание делается человеком с какой-то «скрытой» целью. Однако если мы понимаем, что имеем дело не с гомункулусом в его голове, абсолютно точно понимающим самого себя, а с «машиной мышления», то очевидно, что всякое высказывание делается ею зачем-то.

И даже если человек думает, что он знает, с какой целью он сообщает нам что-то, за этим его сообщением и в этом случае находится какая-то «химера» его бессознательного, которую он не сознаёт.

Итак, что бы человек ни говорил нам (если, конечно, его речь не является неврологическим автоматизмом, обусловленным, например, болезнью), он преследует какую-то цель, которую он не сознаёт и которая может быть понята лишь из контекста ситуации, где соответствующее высказывание производится.

И разумеется, не нужно думать, что вопрос только в «наличной», «внешней», так сказать, ситуации. Зачастую куда важнее та внутренняя ситуация автора высказывания, породившая напряжение в системе, которое и требует от человека предпринять какие-то действия речевого свойства.

Вот почему даже условная «бессмыслица» произносится человеком почему-то: то есть существует какое-то положение вещей, которое не устраивает автора сообщения, и он пытается таким образом его изменить.

Если перед вами ребёнок, чей мозг ещё не пережил латерализацию мышления (то есть его речь обрабатывается обоими полушариями), а также не обладает ещё широким спектром «химер», постепенно, по мере взросления, заселяющих его бессознательное, вы можете без особого труда понять, какую он преследует цель, создавая те или иные свои высказывания. То есть вы понимаете не только то, что ребёнок говорит, но и какую цель он преследует, чего он хочет от вас своим обращением добиться.

Однако с возрастом ситуация меняется — само мышление человека усложняется специфическим «двуязычием» его полушарий, большим объёмом нажитого опыта, меняющего его «переднее» и «заднее» зеркала, а также теми самыми «химерами», начинающими играть первую скрипку в его бессознательном.

Теперь для выявления цели высказывания необходимо совершить ряд «допусков» и расположить в них левополушарные социальнокультурные установки автора высказывания, и его правополушарные «поступки» (все доступные вам аспекты его поведения, связанные с содержанием высказывания), на пересечении которых нам и следует искать действие его бессознательных «химер», определяющих скрытые цели авторских сообщений.

Например, человек говорит, что «хочет привести себя в порядок», садится на диету, начинает ходить в спортзал, при этом находится в состоянии постоянных склок со своей второй половиной. В этом зазоре возможны совершенно разные цели — вызвать ревность партнёра и вернуть его чувства, или же автор высказывания уже нацелен на новые отношения, но не уверен, что способен вызвать у потенциальных партнёров интерес. О том, каковы его действительные намерения, какова его истинная цель, мы можем понять, лишь получив дополнительную информацию о контексте, о той ситуации, в которой человек находится.

Но, конечно, это только начало работы с сообщением. Далее нам предстоит реконструировать его самого — автора сообщения — «как проект».

РАСПАКОВКА АВТОРА СООБЩЕНИЯ

Поскольку всякое высказывание имеет какую-то цель, значит, его автора (как «машину мышления») не устраивает существующее положение вещей в каком-то аспекте существования, и он хочет добиться его изменения.

Исходя из того, какова эта цель автора сообщения, мы можем понять, каким он видит себя в результате изменений, когда соответствующая цель будет реализована. То есть из цели рисуется его «"Я" как проект».

Как мы с вами уже говорили, в отношениях «переднего» и «заднего» зеркал возникает «время»: каждый из нас определяется своим прошлым, которое мы проговариваем, создавая новые и новые интерпретации самих себя для целей будущего.

Очевидно, что мы делаем это не просто так, а потому что находимся под воздействием тех потребностей (прежде всего, наших «химер»), которые наполняют наше бессознательное. В результате наше подсознание («заднее» зеркало) является вариациями на тему удовлетворения данных потребностей («химер» из «нижнего» зеркала).

По сути, мы постоянно решаем вопрос того, как мы будем «выглядеть», но в зависимости от наших психобиологических особенностей это «выглядеть» может быть по-разному акцентировано:

• то, как мы будем выглядеть в глазах других людей сточки зрения социальной «приемлемости», «допустимости», «значимости» (невротический радикал, мышление центриста),

• то, как мы будем выглядеть в собственном самоощущении, которое зависит от того, какие, по нашему мнению, мы вызовем реакции в других людей (истероидный радикал, мышление рефлектора),

• то, как мы будем выглядеть с точки зрения логики, причинно-следственных связей и «здравого смысла», который, впрочем, может сильно варьировать (шизоидный радикал, мышление конструктора).

«Прошлое» как «опыт» или «знания» может быть нужно нам из, так сказать, практических соображений — например, может быть полезно знать, как следует ухаживать за растениями, как брать квадратный корень, как подшивать штаны.

Но нам, как правило, не нужно такое проговаривать такое «прошлое» в рамках социальной коммуникации. Да, мы можем на эти темы рассуждать, но это «прошлое» не связано с нашим личностным «Я» (если, конечно, мы не пытаемся своим рассказом произвести на слушателя определённое впечатление — мол, посмотри, какой я талантливый, опытный и т. д)

Если же прагматический смысл в высказываемом «прошлом» не обнаруживается, то оно, это «прошлое», вспоминается нами, реинкарнируется для целей создания нашего собственного образа (можно сказать, что всякое наше такое воспоминание имеет или прямой, или косвенный «автобиографический» смысл).

То есть по высказываниям о таком «прошлом» мы можем определить, каким человек хочет «казаться» (для самого себя — «быть») в глазах других людей. Зная же его цель — как именно он пытается повлиять на них (что они должны в себе изменить, как поступить, реагируя на обращённые к ним его слова), мы можем определить его собственный искомый образ будущего.

Изменение ситуации, на которую человек пытается воздействовать своим сообщением, важно для него в контексте его собственного самоощущения — как он будет выглядеть в глазах других людей, как он будет себя ощущать в отношениях с ними, какие возможности он получит, если цель его сообщения будет достигнута.

Такой образ-проект может быть совершенно рядовым — например, человек рассказывает нам о своих достижениях с целью ощутить себя признанным нами, или чтобы он чувствовал, что мы ощущаем в отношении его заслуг трепет, испытываем к нему благодарность, что-то готовы сделать для него и ради него и т. п.

Но такой образ-проект может быть и куда более амбициозным — например, человек пишет книгу, снимает фильм, создаёт музыку или даже идеологию, желая ощутить себя в будущем автором, которого любят, боготворят, который вызывает безмерное уважение, не ограничивающееся временными рамками.

Впрочем, он может делать ровно то же самое — писать книгу, снимать фильм, создавать музыку или даже идеологию, — но для достижения какого-то конкретного результата. Например, для получения гонорара, или в рамках научного спора с конкретным оппонентом, или для сохранения отношений с продюсером, или решая, представим себе, математическую задачу, или кодируя числовой ряд в музыкальной фуге, или, предположим, желая отомстить за смерть казнённого брата.

В этом случае мы тоже можем говорить об образе-проекте собственного искомого «Я», но цель этого «Я» нам уже следует искать не в самих продуктах — книга, фильм, музыка, идеология и т. д., — а в деньгах, научном споре, отношениях с продюсером, в математическом интересе, в удовлетворении испытанной уязвимости и т. д.

То есть здесь мы уже будем отвечать на вопрос, каким планирует ощущать себя человек, получив эти деньги, победив в споре, сохранив отношения с продюсером, удовлетворив свой математический интерес или победив царизм в России. По сути, то же самое — тот же образ-проект, то же самое искомое «Я», — но через переход, так сказать, хода.

РАСПАКОВКА СУТИ СООБЩЕНИЯ

Третий шаг, который может быть и первым, и вторым в зависимости от наличной ситуации, — это сопоставление продуктов «правого» и «левого» зеркала, лингвистической картины и картины действия, реакций, контекста.

Каждое из полушарий имеет значение для распаковки сути сообщения — того, что именно «говорится» (неважно, фактическое это высказывание, какой-то перформативный акт, например признание в чём-то, или конкретное социальное действие — допустим, драка или призыв к ней).

Всякое сообщение (включая действие, поступок) является элементом лингвистической картины мира автора данного сообщения. И здесь мы оказываемся перед необходимостью рассматривать семантическое поле конкретного слова, взаимосвязанный индивидуальный граф понятий.

Для кого-то «драка» находится в семантическом поле — «настоящий мужик», «на понт» и «движуха», а для кого-то — «глупость», «инфантильность», «риск». Очевидно, что цель и искомое-будущее «Я» у этих двух людей будут сильно различаться, и именно эта специфика является теми «фактами», которые мы ищем.

То есть, распаковывая суть сообщения, мы должны понять, каково значение сообщения (будь то высказывание или означенное действие) для автора данного сообщения в рамках его собственной лингвистической картины мира («левое» зеркало).

С другой стороны, всякое высказывание (сообщение) есть ещё и метафора («правое» зеркало), то есть в нём заключено больше смысла, чем может быть выявлено нами в рамках формально-лексического, так скажем, анализа.

Метафорическое значение высказывания (сообщения, действия) может быть определено из ситуативного контекста: призыв к драке, прозвучавший на улице, не то же самое, что тот же призыв, звучащий в телевизионной студии, адресованный молодому человеку с девушкой и молодому человеку нестандартной внешности или поведения.

То есть другие люди, являющиеся наблюдателями, свидетелями и опосредованными адресатами происходящего, по сути, модифицируют высказывание, создавая его дополнительное метафорическое значение, вынимая из него свои смыслы.

То, создал ли автор сообщения соответствующую ситуацию намеренно или же это произошло случайным образом (его подслушали, сняли скрытой камерой, получили доступ к его переписке), будет определять и то, какими будут факты при нашей распаковке смысла происходящего.

Автор сообщения может и не знать, какое звучание оно получит, оказавшись в другом контексте, в другом социальном пространстве. Но в этом случае, если он не закладывал соответствующую возможность — не предусмотрел её, — то суть его высказывания изменится, точнее — будет искажена по отношению к его действительной сути.

Так, например, супруга, изучая переписку мужа с другой женщиной, если он не предполагал этого, может «вычитать» в его высказываниях «суть», которую он, вполне возможно, не вкладывал в свои сообщения, адресованные любовнице. Супруга может посчитать, например, что в его высказываниях, кроме прочего, есть ещё и проявление неуважения к ней, хотя действительная суть сообщения её супруга не содержит этого.

Иными словами, суть высказывания (или действия) всегда сопряжена с действительным адресатом сообщения — именно по отношению к нему действуют цели, порождающие данное сообщение, по отношению к нему формируется искомое «Я» автора.

Поэтому, если мы хотим распаковать суть сообщения, нам нужны не только семантические поля лингвистической картины мира его автора, но и неосознанные им контексты, то есть предполагаемые «правым» зеркалом (предполагаемые неосознанно), «другие», связи с которыми он, наш автор, взятый, так сказать, в целом, учитывает, создавая своё высказывание (сообщение, поступок).

В этом смысле в нашем примере с сообщениями любовнице неверным супругом, уличённым женой в измене, конечно, учитывает её присутствие в своей жизни, но не как адресата данных сообщений, а как контекст. Само наличие супруги влияет на положение вещей в его «правом» зеркале, задаёт дополнительный контекст сообщений, отправленных любовнице.

Метафоричность высказывания (поступка) — это смыслы, транслируемые «другим». Зачастую эти другие могут ещё даже не существовать, но, созданные воображением автора, они уже влияют и образуют метафорическое поле его высказывания.

Так что тут, в свою очередь, необходимо учитывать то, каковы образы этих «других» у автора данного сообщения — будь то непосредственные адресаты или свидетели сообщения или те, кто узнает о нём позже, когда-нибудь (например, я расскажу своему отцу, как выступил на такой-то конференции).

Эти авторские «образы других» точно так же имеют формально-лингвистическое, левополушарное измерение — «женщина», «тунеядец», «ветеран», «начальник» — и метафорическое, правополушарное звучание, то есть те дополнительные смыслы, которые вкладываются автором в эти его внутренние образы других людей.

Не учитывая того, как автор сообщения понимает «других» — тех, кого он рассматривает в качестве адресатов или свидетелей его высказывания (действия), невозможно будет распаковать и суть его сообщения: формально-логически — да, но не в пространстве сообщаемых и считываемых смыслов.

Если образ определённого человека (адресата, свидетеля) у автора сообщения сильно отличается от вашего представления о данном человеке (адресате, свидетеле), то вы не сможете понять, в чём суть сообщения, отправленного ему автором.

Таким образом, для распаковки сути сообщения (не учитывая распаковки его цели и автора) нам необходимо создать следующее пространство фактов:

• определить формально-лингвистическое значение сообщения (или поступка, обозначаемого его автором определённым образом) — его место и прочтение в лингвистической картине мира автора,

• определить метафорическое значение, ситуативный контекст данного сообщения (или поступка), обусловленного его адресатами или свидетелями, предполагаемыми автором,

• соотнести адресатов сообщения и его свидетелей с их образами в голове автора сообщения, как в формально-лингвистическом аспекте, так и в метафорическом (отношений автора высказывания с ними).

Суть авторского сообщения — это то, что он пытается им сказать. При этом он делает это зачем-то, по какой-то причине, с какой-то целью, что влияет на распаковку сути данного сообщения.

И важно, кроме прочего, принимать во внимание, что автор сообщения является кем-то, но не как набор характеристик, а как его прошлое, с одной стороны, и его ещё не существующее «Я», к которому он стремится («"Я" как проект»).

Распаковывая смысл сообщения (поступка, действия, текста или конкретного высказывания), то есть, решая коммуникативную задачу, мы имеем дело не с тем, что человек говорит (делает), а с ним целиком. Понять смысл его высказывания отдельно от этого контекста невозможно.

При этом сам этот контекст не является в восприятии автора сообщения частью его высказывания (поступка), поскольку для него самого это — бессознательное, подсознательное и неосознанное. То есть автор сообщения всегда говорит нам больше, чем хочет сказать (или думает, что говорит).

С другой стороны, мы сами являемся авторами сообщений — высказываний, поступков и текстов. То есть если верно то, что всякий автор сообщения не понимает всего объёма своего сообщения, мы также не понимаем объёма своих сообщений. И это не может не вызывать у нас интереса…

Кроме того, наши сообщения оказываются в пространстве интерпретации. Одно дело, если их расшифровывает тот, кто способен к корректной распаковке смысла нашего сообщения или по крайней мере знает о соответствующей методологии, что позволяет ему видеть области потенциальных ошибок. И другое дело, если это делает человек, не обладающий соответствующими знаниями и навыком.

Вместо заключения

Бесконечная рекурсия

Что такое наши слова, которыми мы описываем факты, как не новые сигналы, которые могут, в свою очередь, затемнить, исказить истину.

Иван Петрович Павлов

В начале книги я сказал, что заключённую в ней мысль можно было бы выразить всего в нескольких словах. Вот они…

Наш мозг, запертый в герметичной черепной коробке, получив любую информацию извне, начинает анализировать её в разных каналах: один и тот же квант информации, оказываясь в мозге, стимулирует различные его области, которые специализированы по-разному.

Поэтому один и тот же сигнал может вызвать у вас и невообразимый приступ радости, и депрессивные, самоуничижительные мысли.

По одному и тому же поводу наш мозг какой-то своей частью «думает» одно, а другой — другое. Причём не только информация, которую вы получили, по-разному обрабатывается в разных областях вашего мозга, но ещё и результаты этой проработки затем влияют друг на друга.

Эти взаимовлияния и создают иллюзию, что наша мыслительная деятельность, не говоря уже о психической, сознательна, целенаправленна и подчиняется нашей личности, нашему желанию. В действительности же это просто шесть отдельно стоящих дураков — зеркал мозга — перекидываются информацией друг с другом.

В каждом зеркале возникает своя интерпретация сигналов, которая отражается в другом зеркале, где уже есть своя версия того же самого сигнала. Конечно, удивительно, что всё так… Но боюсь, что это пока лучшая концептуализация того процесса, который мы считаем психическим или называем мышлением.

Причём разница между «психическим» и «мыслительным» лишь в том, что в первом случае мы обращаемся к субъективным эффектам нервной деятельности (тем самым квалиа), а во втором — к смысловому аспекту.

Вот, собственно, и всё, что важно понимать про наш мозг. Но, разобрав по частям эту «машину мышления», мы естественным образом подходим к вопросу о возможности воссоздания этой штуки на серверах.

Да, современный мир, мучительно разгадывающий «тайну» мозга, живёт в тягостном предощущении «второго пришествия». Но речь, как вы уже поняли, не об очередном Спасителе, который спустится с небес и в какой уже раз искупит своими страданиями наши прегрешения.

Пока миру был явлен лишь наш — естественный — разум. Но не за горами то время, когда нам придётся мириться с присутствием на Земле «сильного искусственного интеллекта». И да, ожидается, что эта машина будет умнее человека.

Возможно ли это?.. Разумеется, но не так, как мы об этом думаем. Мы уже знаем компьютеры, которые оказались умнее человека, играя в шахматы и го, в телевикторину «Своя игра», во множестве рутинных и бизнес-задач (например, торговля на бирже).

Очень скоро искусственный, а точнее машинный, интеллект победит человека-водителя, человека-логиста и даже, вполне возможно, человека-психолога (по крайней мере, с точки зрения предсказательной силы). Дальше — больше.

Несомненное преимущество машинного интеллекта перед естественным — в способности учитывать огромные массивы данных, находить общие закономерности там, где человеческий разум просто неспособен их увидеть.

Ну и больше всего меня, конечно, воодушевляет, что машинный интеллект потенциально может быть беспристрастен, а значит, насколько это вообще возможно, объективен.

В конце концов, если разработчики всё сделают правильно, у него не будет той бездны когнитивных искажений, которые так свойственны человеку, его природе и человеческому мозгу как таковому.

Да, я намекаю на то, что машинный интеллект, я надеюсь, будет свободен от нашего с вами хронического чувства уязвимости, проявляющегося у человека обыкновенного бесконечным стяжательством и агрессией.

Однако надо иметь в виду другую проблему — нашу склонность очеловечивать всё, что хоть чем-то напоминает нам человека.

Хорошо известный факт: если установить в общественном туалете нечто, хотя бы отдалённо напоминающее человеческую голову, — например, коробку с двумя черными кружками, расположенными наподобие глаз, — посетители за собой, извините, лучше смывают и вообще ведут себя куда аккуратнее.

Так что вполне естественно, что мы при малейшей возможности начнём очеловечивать и машинный интеллект — усматривать в нём личность, думать, что у него есть потребности, чувства и даже предрассудки. Что мы, впрочем, уже и делаем, общаясь с Siri или Alexa, с Алисой или Джой.

Так что спутать, ошибиться, принять машинный интеллект за что-то человеческое, живое человек может, что даже обеспечит машинному интеллекту прохождение «теста Тьюрига». Но лишь потому, что оценщиком человечности будет сам человек, движимый своей социальной биологией, архаичными инстинктами и сонмом когнитивных искажений.

Поэтому, как говорит, а точнее предупреждает нас, Дэниел Деннет, «при нашей жизни мы увидим только умные инструменты, но не товарищей. Не думайте о них как о товарищах, не пытайтесь делать их товарищами. И, более того, не обманывайтесь, что вы якобы им товарищи».

Однако то, что машинный интеллект, не будучи человекоподобным, не сможет быть умнее нас, — иллюзия. Честно говоря, я не думаю, что быть умнее человека — это какая-то непосильная задача. Это мы все вместе, общим умом, так сказать, умны. Если же приглядеться к каждому из нас по отдельности — дураки дураками.

Без языка, общества, культуры, обучения, социализации, без бездны накопленных поколениями знаний, без современных технологий, наконец, наш — собственно человеческий — разум мало чем отличается от разума человекообразных приматов, шимпанзе и орангутанов.

Те, в свою очередь, конкурируют с другими «интеллектуалами» живой природы — дельфинами, слонами, собаками, воронами, крысами и осьминогами. И у них тоже есть конкуренты послабее умом…

Так что, если продолжать эту линию заочного интеллектуального соревнования, мы — люди-человеки, лишённые культуры и организованного социума, — очень скоро окажемся где-то в районе пчелы и муравья, а ещё через переход хода — рядом с аплизией или нематодой.

На аплизиях, кстати, очень любят практиковаться нейробиологи, потому что у них большие, видимые буквально невооружённым взглядом нейроны. А вот нематода прославилась тем, что наконец-то целой группе исследователей удалось полностью простроить её коннектом.

Коннектом — это все связи между клетками отдельно взятой нервной системы. И когда он был расшифрован у нематоды Caenorhabditis elegans, этот фундаментальный труд был торжественно опубликован в Nature. Полюбуйтесь — она на рисунке 55.

Рис. 55. Коннектом нематоды Caenorhabditis elegans98.

Кто-то, вероятно, почувствовал в моих словах некоторую иронию. И вы совершенно правы, иронии у меня хоть отбавляй!

Во-первых, потому, что коннектом представленной нематоды состоит всего лишь из 959 нервных клеток и 460 узлов. Так что полная расшифровка человеческого коннектома, которую все в научном мире так ждали, предвещали, рекламировали и так, надо сказать, богато финансировали — миллиардами долларов, — судя по всему, пока откладывается.

Во-вторых, потому, что, как теперь стало абсолютно понятно, даже полная расшифровка коннектома человеческого мозга (находящаяся, прямо скажем, под вопросом) вряд ли приблизит нас к заветной цели — переносу человеческого сознания на технический носитель.

Да, сейчас в целом вполне понятно, как нашинковать человеческий мозг на бесчисленное количество микроскопических кусочков, а затем с помощью компьютерных алгоритмов прописать все точки контакта одной нервной клетки с другой.

Однако это не решает как минимум трёх принципиальных вопросов…

Первое — это специфичность разных клеток, работающих в мозге (например, пирамидальных клеток, клеток ретикулярной формации, клеток разной локализации в кортикальных слоях, дофаминовых клеток, клеток глии и т. д. и т. п.), о чём мы с вами говорили.

Это значит, что даже если мы простроим все связи между клетками отдельно взятой нервной системы, мы всё равно не будем знать, в чём заключается специфика этих связей, какой удельный вес им присваивать, что считать синапсом, а что каким-то вспомогательным миелиновым контактом.

Второе — это, конечно, особенности в работе нейромедиаторов и других нейроактивных веществ, участвующих в функционировании нервной системы (ГАМК, глутамат, глицин, аспарагинат, норадреналин, ацетилхолин, дофамин, серотонин, анандамид, таурин, гистамин, VIP, бомбензин, брадикинин, вазопрессин, карнозин, нейротензин, соматостатин, холецистокинин, АТФ, триптамин, эндоканнабиноиды, NAAG, эйкозаноиды, арахидоновая кислота, аденин и т. д.).

Причём не следует обольщаться, глядя на этот внушительный список: пока функции этих нейреактивных веществ изучены, мягко говоря, недостаточно, а то и вовсе непонятны.

Одно и то же химическое вещество, например глицин или дофамин, в зависимости от особенности нейронов и их рецепторов может вызывать прямо противоположные эффекты — где-то тормозные, где-то возбуждающие. И как это всё просчитать и засунуть в общую формулу?

А ведь именно благодаря этим химическим веществам, судя по всему, мы с вами и способны испытывать чувственный опыт, или, как сказали бы философы, — квалиа.

Уникальность нашего внутреннего мира как раз и обусловлена тем, что мы способны ощущать мир каким-то особенным, психологическим образом. И эта «магия» создаётся как раз этими химическими веществами. Но понятно, что непонятно как.

И наконец, третье — постоянный нейрогенез в мозге и перманентная перестройка системы внутренних связей между нейронами.

Проще говоря, в процессе нашей с вами жизни в мозге постоянно появляются новые нейроны (по крайней мере, в гиппокампе), а с новым опытом перестраиваются прежние связи между существующими нейронами. То есть наш мозг невероятно изменчив…

Но каким образом эту изменчивость можно будет «перенести» на компьютер? Непонятно категорически. Не говоря уже о том, что каждый человеческий мозг индивидуален, поэтому вот так морозить, шинковать и воспроизводить на «железе» нужно будет мозги каждого человека в отдельности, а это уже, конечно, совершенно псевдонаучная фантастика.

ТУПИКОВЫЙ ПУТЬ РАЗВИТИЯ

В настоящий момент в мире над созданием машинного интеллекта по образу и подобию человеческого мозга работает большое количество научных команд. Вот только самые известные проекты в этой области:

• проект Blue Brain Project, основателями которого стали компания IBM и Швейцарский федеральный технический институт Лозанны,

• проект BRAIN Initiative, который осуществляется при поддержке DARPA, IARPA, а также частных компаний и университетов США, Австралии, Канады и Дании,

• проект Human Brain Project, финансируемый средствами Евросоюза,

• проект China Brain Project, в котором объединено сразу несколько научно-исследовательских центров КНР.

Эти и многие другие, менее, правда, масштабные, проекты основываются, в сущности, на одном принципе: у нас есть мозг, мы можем его реконструировать (воспроизвести на железе, в программном комплексе), и эта штука станет «сильным искусственным интеллектом», подобным человеческому, а то и «сверхсильным», то есть качественно превосходящим наши с вами способности.

На эту работу, как я уже сказал, тратятся миллиарды долларов, однако прогресс пока нельзя назвать ощутимым. Впрочем, это и неудивительно — слишком сложная у нас с вами в черепной коробке машина, а думать, что её можно скопировать один в один, — это и вовсе, на мой взгляд, утопия.

Мы уже с вами видели коннектом нематоды — это первое цельное живое существо, представленное в виде коннектома.

Но ещё в 2007 году сотрудниками Blue Brain Project, занимающимися картированием неокортекса, был создан протокол, соответствующий реконструкции одной колонки неокортекса крысы (по оценке исследователей, человеческий коннектом равнозначен примерно одной тысяче крысиных мозгов)99.

На основе протокола в 2008 году участники проекта смогли заставить эту виртуальную кортикальную колонку работать. Точнее, они показали, что у 10 тысяч нейронов с замыканием такая же электрическая активность, как и у реальной колонки неокортекса крысы.

Проще говоря, на выходе модель генерировала те же сигналы, что и настоящая нервная ткань животного.

И многим это внушает оптимизм. Но надо иметь в виду, что это просто изолированная совокупность нейронов, а вовсе не мозг. Так что, когда в 2011 году исследователи собрали миллион искусственных нейронов вместе, различия стали сыпаться одно за другим.

Построенная 3D-симуляция неокортекса крысы, как оказалось, отличается куда более сложной системой соединений, чем предполагалось ранее.

В 2015 году в журналах Nature Neuroscience и Neuron вышли публикации, посвящённые обнаружению нового типа нервных связей. Оказалось, что сигналы в мозге способны распространяться через астроциты глиальной ткани100.

Также в гиппокампе были обнаружены нейронные клетки, связывающиеся между собой в одиннадцати измерениях (в терминах алгебраической топологии).

Исследователи проекта Blue Brain откликнулись на все эти публикации и сообщили, что интегрируют новый механизм в свою модель.

Но, судя по всему, проект продолжает сталкиваться с новыми сложностями и ограничениями: чем лучше мы понимаем мозг, тем призрачнее становится надежда на его искусственное воспроизводство.

Впрочем, даже если бы всё с ним было просто, технически такой план выглядит по меньшей мере безумным. Для моделирования 1 % мозга человека на 2018 год требовалось 10,5 миллиона процессорных ядер, то есть это порядка тысячи квадратных метров площади и примерно 16 МВт электрической мощности (столько производит большая котельная, обслуживающая микрорайон).

Для полноценной же симуляции одного мозга понадобилось целое здание размерами 300 на 300 метров, а на энергозатраты потребовалась отдельная Саяно-Шушенская ГЭС.

Думаю, что из сказанного вполне понятно, почему я с некоторой иронией отношусь к возможности воспроизводства человеческого сознания на железе.

А также почему настаиваю на том, что мы должны говорить не об «искусственном» интеллекте в случае технических устройств, а именно о «машинном», чтобы самих себя не путать.

Машины уже сейчас способны «думать», а в ближайшем времени смогут делать это ещё лучше. Но какой бы машинный интеллект мы ни создавали, он, хотя бы по представленным выше основаниям, будет принципиально отличаться от нашего, естественного, человеческого.

Но и это ещё не всё, потому что вишенка на безумном торте тут вот в чём…

Если мы отбросим единственное разумное основание — почему нам имело бы смысл трудиться над созданием человекоподобного искусственного интеллекта, а это малодушное желание личного бессмертия хотя бы и в виде цифрового аналога, — то нет никаких причин, почему бы нам вообще следовало создавать такую машину. Просто нет!

Человеческий мозг вовсе не так удивителен и прекрасен, как мы привыкли о нём думать. Прекрасен мир, созданный множеством человеческих мозгов. Вот это действительно вызывает восторг и трепет!

И если Исааку Ньютону было позволительно сказать, что он стоял на плечах гигантов, то подавляющему большинству из нас и вовсе следует помнить, что мы этими гигантами фактически созданы.

Да, можно восхищаться тем фактом, что бесконечная рекурсия между тремя парами зеркал создаёт такие эффекты, как «Я» и «сознание», но это не меняет сути дела — сама по себе эта «машина», хоть и трудно воспроизводима искусственно, весьма и весьма примитивна.

И я практически не сомневаюсь, что этот мир был бы ещё куда лучше, если бы мозги, его создавшие, не страдали от немотивированной агрессии, невротической тревоги, патологической ненасытности и жажды власти.

Так что воспроизводить этот мозг — сущее безумие. Пусть машинный интеллект будет многократно умнее нас, но по-своему.

Наша же задача сейчас, как мне кажется, в сохранении той сложноорганизованной культуры, которая будет способна воспроизводить качественные мозги — полноценный, хорошо работающий естественный интеллект.

К сожалению, структура прежней культуры и сама организация нашего общества сейчас радикально меняются — не скажу, в лучшую или в худшую сторону (тут любые оценки будут весьма и весьма субъективными), но это изменения кардинальные.

Главное, что она не такова, как прежде, а значит, у нас нет никаких гарантий, что мозги, которые будут формироваться в этом «новом дивном мире», окажутся, по крайней мере, не хуже прежних.

Вот почему, мне кажется, мы должны заниматься развитием человеческого мышления, естественного интеллекта, используя для этого все доступные нам возможности:

• с одной стороны, реализуя образ жизни, который способствует формированию и развитию полноценного интеллекта у людей (сюда относятся цифровая гигиена, развитие «эмоционального интеллекта» и, конечно, качественная социализация наших детей, воспитание их в среде),

• с другой стороны, создавая технологии, интеллектуальные практики, а также социальные общности, способные потенцировать мышление, тренировать его и делать саму нашу жизнь более осмысленной.

И если то, чем занята моя «машина мышления» в рамках своей исследовательской и просветительской деятельности, этому хоть как-то поспособствует, я буду считать, что она работает не зря.

Список литературы

Глава 6

Спереди назад и обратно

1 Лурия А.Р. Высшие корковые функции и их нарушение при локальных поражениях мозга. М., 1962, 2-е изд. 1969. С. 418–419.

2 Cowan, N., Morey, С.С., Chen, Z., & Bunting, М.Е (2007). What do estimates of working memory capacity tell us? In N. Osaka, R.H. Logie, & M. D’Esposito (eds.). The cognitive neuroscience of working memory. Oxford, U.K.: Oxford University Press. P 43–58.

3 Лофтус Э. Память. Пронзительные откровения о том, как мы запоминаем и почему забываем ⁄ Пер. с англ. И. Никитиной. М.: Азбука-Аттикус, 2018.

4 L.D. Selemon and Р. S. Goldman-Rakic. Common Cortical and Subcortical Targets of the Dorsolateral Prefrontal and Posterior Parietal Cortices in the Rhesus Monkey: Evidence for a Distributed Neural Network Subserving Spatially Guided Behavior. Journal of Neuroscience.

8 (1988). P. 4049–4068.

PS. Goldman-Rakic. Circuitry of the Primate Prefrontal Cortex and the Regulation of Behavior by Representational Memoir. In Handbook of Physiology, The Nervous System, Higher Functions of the Brain. Ed. F. Plum. Bethesda, MD: American Physiological Society, 1987. P. 373–417.

M.L. Schwartz and P. S. Goldman-Rakic. Prenatal Specification of Callosal Connections in Rhesus Monkey. Journal of Comparative Neurology 307 (1991). P 144–162.

5 Hamid Reza Naghavi, Lars Nyberg Common fronto-parietal activity in attention, memory, and consciousness: Shared demands on integration? // Consciousness and Cognition. 2005.14(2). P. 390–425.

6 Jung R.E., Haier RJ. (2007). The parieto-frontal integration theory (P-FIT) of intelligence: converging neuroimaging evidence // Behavioral and Brain Sciences. 30. P. 135–187.

7 Deary I. J., Penke L., & Johnson W. (2010). The neuroscience of human intelligence differences. Nature Reviews Neuroscience. 11(3). P. 201–211.

8 Baars B. A cognitive theory of consciousness. Cambridge University Press. 1988. P. 424.

9 Dehaene S., ChangeuxJ. P. Experimental and Theoretical Approaches to Conscious Processing // Neuron. Vol. 70. Issue 2. 28 April. 2011. P. 200–227.

10 Dehaene S., Kergsberg M., and Changeux J.P. A neuronal model of a global workspace in effortful cognitive tasks // Proceedings of the National Academy of Sciences USA. 95.1998. P. 14529-14534.

11 Xia Liang, Qihong Zou, Yong He, Yihong Yang Topologically Reorganized Connectivity Architecture of Default-Mode, Executive-Control, and Salience Networks across Working Memory Task Loads // Cerebral Cortex, 2015.26(4).

12 Roger E. Beaty, Mathias Benedek, Robin W. Wilkins, Emanuel Jauk, Andreas Fink, Paul J. Silvia, Donald A. Hodges, Karl Koschutnig and Aljoscha C. Neubauer Creativity and the default network: A functional connectivity analysis of the creative brain at rest // Neuropsychologia, 2014. 64. P. 92–98.

13 Лурия А. Потерянный и возвращенный мир. Маленькая книжка о большой памяти ⁄⁄ СПб.: Питер, 2018.

14 Powell J., Lewis Р, Dunbar R., Garcfa-Finana, M. & Roberts, N.: Orbital prefrontal cortex volume correlates with social cognitive competence // Neuropsychologia. 2010. 48. P. 3554–3562.

15 Murphy A.C., Bertolero M.A., Papadopoulos L. et al. Multimodal network dynamics underpinning working memory // Nature Communications. 11. 3035 (2020).

16 Derek Evan Nee Integrative frontal-parietal dynamics supporting cognitive control // eLife (IF 7.080) Pub Date: 2021-03-02.

17 A-C. Ehlis at all. Cortical activation during two verbal fluency tasks in schizophrenic patients and healthy controls as assessed by multi-channel near-infrared spectroscopy // Psychiatry Research: Neuroimaging. Vol. 156. Issue 1. 15 October. 2007. P. 1–13.

18 Голдберг Э. Креативный мозг: как рождаются идеи, меняющие мир. М.: Эксмо, 2019. С. 221–222.

19 Голдберг Э. Парадокс мудрости. Научное опровержение «старческого слабоумия». Революционный взгляд на мышление человека. М.: Поколение, 2007. 384 с.

20 Arnsten А.Е, Paspalas C.D., Gamo N.J., Yang Y, Wang M. Dynamic network connectivity: A new form of neuroplasticity // Trends Cogn Sci. 2010. 14. P 365–375.

21 Голдберг Э. Креативный мозг: как рождаются идеи, меняющие мир. С. 111.

22 Corbetta М., Patel G., and Shulman G.L. The Reorienting System of the Human Brain: From Environment to Theory of Mind // Neuron. 2008. 58. P. 306–324.

23 Simone Vossel S., Geng J.J., Fink G.R. Dorsal and Ventral Attention Systems. Distinct Neural Circuits but Collaborative Roles // Neuroscientist. 2014. Apr. 20(2). P. 150–159.

24 Buckner R.L. The brain’s default network: origins and implications for the study of psychosis // Dialogues in Clinical Neuroscience. Vol. 15. No. 3. 2013.

Глава 7

Справа налево и обратно

25 Falk D., Lepore ЕЕ., Noe A. The cerebral cortex of Albert Einstein: a description and preliminary analysis of unpublished photographs // Brain. Vol. 136. Issue 4. 2013.P 1304–1327.

26 Weiwei Men, Dean Falk, Tao Sun, Weibo Chen, Jianqi Li, Dazhi Yin, Lili Zang, Mingxia Fan The corpus callosum of Albert Einstein‘s brain: another clue to his high intelligence? // Brain. 2014. 137(4). P e268.

27 Газзанига M. Кто за главного? Свобода воли с точки зрения нейробиологии. М.: ACT: CORPUS, 2017.

28 Knecht S., Drager В., Deppe M., Bobe L., Lohmann H., Fidel A., Ringelstein E.B., Henningsen H. Handedness and hemispheric language dominance in healthy humans // Brain: A Journal of Neurology. 2000. C. 2512–2518.

29 Хомский H. Язык и мышление. M.: Изд-во Московского университета, 1972.

30 Лакофф Дж. Метафоры, которыми мы живем: М.: Едиториал УРСС, 2004. С. 93–96.

31 Пинкер С. Субстанция мышления: язык как окно в человеческую природу. М.: УРСС: Книжный дом «ЛИБРОКОМ», 2016. С. 38, 67–68.

32 D. Galin, R. Ornstein. Lateral specialization of cognitive mode: an EEG study. Psychophysiology. 1972.

33 Mariska E. Kret, Beatrice de Gelder. A review on sex differences in processing emotions // Neuropsychologia. 2012. 50(7). P. 1211–1221.

34 Rena Li. Why women see differently from the way men see? A review of sex differences in cognition and sports //Journal of Sport and Health Science, 2014. Vol. 3. Issue 3. P. 155–162; Mikkel Wallentin Putative sex differences in verbal abilities and language cortex: a critical review // Brain Lang. 2009. 108(3). P. 175–183.

35 Frings L., Wagner K., Unterrainer J., Spreer J., Hals-band U., & Schulze-Bonhage A. (2006). Gender-related differences in lateralization of hippocampal activation and cognitive strategy. NeuroReport: For Rapid Communication of Neuroscience Research. 17(4). P 417–421.

36 Cahill L. Why Sex Matters for Neuroscience // Nature reviews Neuroscience. 2006. 7(6). P. 477–484.

37 David Miller, Diane Halpern. The new science of cognitive sex differences // Trends in Cognitive Sciences. 2013. 18(1).

38 Ruben C. Gur, Bruce I. Turetsky, Mie Matsui, Michelle Yan, Warren Bilker, Paul Hughett and Raquel E. Gur Sex Differences in Brain Gray and White Matter. In: Healthy Young Adults: Correlations with Cognitive Performance // Journal of Neuroscience, 1999. 19(10). P. 4065–4072.

39 Madhura Ingalhalikar, Alex Smith, Drew Parker, Theodore D. Satterthwaite, Mark A. Elliott, Kosha Ruparel, Hakon Hakonarson, Raquel E. Gur, Ruben C. Gur, and Ragini Verm. Sex differences in the structural connectome of the human brain // PNAS. 2014. V 111. № 2. P. 823–828.

40 Дэвидсон P., Бэгли Ш. Эмоциональная жизнь мозга. СПб.: Питер, 2017. С. 43–44.

41 Annukka К. Lindell Continuities in emotion lateralization in human and non-human primates // Frontiers Human Neuroscience, 2013.

42 Borod J. C. (1993). Emotion and the brain – anatomy and theory: An introduction to the Special Section // Neuropsychology. 7. P. 427–432; Дэвидсон, P, Бэгли Ш. Эмоциональная жизнь мозга. С. 44.

43 Alan Parkin. Explorations in Cognitive Neuropsychology // Psychology Press. 1st Edition. 1999. 296 p.

44 Wolman David. The Split Brain: A Tale of Two Halves // Nature. 2012. 483. P. 260–263.

45 Юм Д. Соч.: в 2 т. М.: Мысль, 1996. Т. 1. С. 298–299.

46 Веккер Л.М. Психика и реальность: единая теория психических процессов. М.: Смысл, 1998. 670 с.

47 Давид Юм. Соч.: в 2 т. Т. 2. С. 16, 19–20.

48 Corballis МС (2014) Left Brain, Right Brain: Facts and Fantasies. PLoS Biol 12(1). P. el001767.

49 Rizzolatti G, Arbib M.A. Language within our grasp // Trends in Neuroscitnce. 1998. 21(5). P. 188–194.

50 Brancucci A., Lucci G., Mazzatenta A., Tommasi L. Asymmetries of the human social brain in the visual, auditory and chemical modalities // Philosophical Transactions of The Royal Society В Biological Sciences, 2009. 364(1519). P. 895–914.

51 David S. Grayson, Siddharth Ray, Samuel Carpenter, Swathi Iyer, Taciana G. Costa Dias, Corinne Stevens, Joel T. Nigg, Damien A. Fair Structural and Functional Rich Club Organization of the Brain in Children and Adults // Pios One. 2014.

52 Bever T.G., Chiarello RJ. Cerebral Dominance in Musicians and Nonmusicians // The Journal of Neuropsychiatry and Clinical Neurosciences. 2009. 21. P. 94–97.

53 Marzi C.A., Berlucchi G. Right visual field superiority for accuracy of recognition of famous faces in normal // Neuropsychologia. Vol. 15. Issue 6. 1977. P. 751–756.

54 Martin A. Automatic activation of the medial temporal lobe during encoding: Lateralized influences of meaning and novelty // Hippocampus, 1999. 9(1). P. 62–70.

55 Голдберг Э. Управляющий мозг: лобные доли, лидерство и цивилизация. М.: Смысл, 2003. 335 с.

56 Gold J. М. et al. PET validation of a novel prefrontal task: Delayed response alteration // Neuropsychology. 1996. Vol. 10. P. 3–10.

57 Davidson, RJ. Parsing affective space: Perspectives from neuropsychology and psychophysiology. Neuropsychology. 1993. 7(4). P. 464–475.

Глава 8

Калейдоскоп мышления

58 Gazzaniga Michael S. Social Brain: Discovering the Networks of the Mind (англ.). Basic Books, 1987.

59 Nummenmaa L., HirvonenJ., Parkkola R., Hietanen J.K. Is emotional contagion special? An fMRI study on neural systems for affective and cognitive empathy // Neuroimage. 43 (2008). P. 571–580.

60 Duarte I.C., Afonso S., Jorge H., Cayolla R., Ferreira C., Castelo-Branco M. Tribal love: the neural correlates of passionate engagement in football fans // Social Cognitive and Affective Neuroscience. 12 (2017). P. 718–728.

61 Ahmed E.I., Zehr J.L., Schulz K.M., Lorenz B.H., Don-Carlos L.L. & Sisk C.L. Pubertal hormones modulate the addition of new cells to sexually dimorphic brain regions // Nature Neuroscience. 2008. Vol. 11. P. 995–997.

62 Takashi Yamaguchi, Dongyu Wei, Soomin C. Song, Byungkook Lim, Nicolas X. Tritsch, Dayu Lin. Posterior amygdala regulates sexual and aggressive behaviors in male mice // Nature Neuroscience. 2020. Vol. 23. P. 1111–1124.

63 Swaab D.E, Wolff S.E.C., Bao A.-M. Sexual differentiation of the human hypothalamus: Relationship to gender identity and sexual orientation // Handb Clin Neurol. 2021.181. P. 427–443.

64 Perry B.D. Childhood experience and the expression of genetic potential: What childhood neglect tells us about nature and nurture // Brain & Mind, 2002. 3(1). P. 79–100.

65 Perry B.D. & Pollard R. Altered brain development following global neglect in early childhood // Proceedings from the Annual Meeting of the Society for Neuroscience. New Orleans. 1997.

66 Барт P. Фрагменты речи влюбленного ⁄ М.: Ad Marginem, 1999.

67 Фуко М. Воля к знанию. История сексуальности. Т. 1. М.: Касталь, 1996. 448 с.; Фуко М. Использование удовольствий. История сексуальности. Т. 2 ⁄ Пер. с фр. В. Каплуна. [СПб.]: Академический проект, 2004. 432 с.; Фуко М. Забота о себе. История сексуальности. Т. 3. Киев: Дух и Литера, 1998; Фуко М. Признания плоти. История сексуальности. Т. 4 ⁄ Пер. с фр. С. Гашков. Ад Маргинем Пресс, 2021.

68 Курпатов А.В., Аверьянов Г.Г., Полетаева О.О. Суицид и суицидальный дискурс //V Клинические павловские чтения: сб. работ. Вып. 5. Кризисные состояния. Суицидальное поведение ⁄ Под общ. ред. А.В. Курпатова. СПб.: Человек, 2002. С. 28–35.

69 Wolfram Schultz, Leon Tremblay, Jeffrey R. Hollerman. Reward Processing in Primate Orbitofrontal Cortex and Basal Ganglia // Cerebral Cortex, 2000. Vol. 10. Issue 3. P. 272–283.

70 Барт P. Фрагменты речи влюбленного. С. 415–416.

71 Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. Работы разных лет ⁄ Пер. с франц. М.: Касталь, 1996. С. 436–437.

72 Там же. С. 434.

73 Loftus Е.Е, Palmer J.С. Reconstruction of automobile destruction: An example of the interaction between language and memory // Journal of Verbal Learning and Verbal Behavior. 1974. 13(5). P. 585–589.

74 Addis D.R., Pan L., Vu M.A., Laiser N., Schacter D.L. Constructive episodic simulation of the future and the past: distinct subsystems of a core brain network mediate imagining and remembering // Neuropsychologia. 2009. 47. P. 2222–2238.

75 R.P. Roberts, K. Wiebels, R.L. Sumner, V. van Mulukom, C.L. Grady, D.L. Schacter, D.R. Addis An fMRI investigation of the relationship between future imagination and cognitive flexibility // Neuropsychologia. 2017. 27. 95. P. 156–172.

76 D.H. Ingvar. «Memory of the future»: an essay on the temporal organization of conscious awareness // Human Neurobiology. 1985. 4(3). P. 127–136.

77 Suddendorf T. The Rise of the Metamind. 1997. In: M.C. Corballis, S.E.G. Lea (Eds.). The Descent of Mind: Psychological Perspectives on Hominid Evolution // Oxford University Press. P. 218–260.

78 Karl K. Szpunar, Jason M. Watson, and Kathleen B. McDermott. Neural substrates of envisioning the future // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2007. 104(2). P 642–647.

79 Daniel L. Schacter, Donna Rose Addis. The cognitive neuroscience of constructive memory: remembering the past and imagining the future // Philosophical Transactions of the Royal Society of London. Series B. Biological Sciences. 2007. 362(1481). P. 773–786.

80 Daniel L.Schacter, Donna Rose Addis, Demis Hassabis, Victoria C.Martin, R. Nathan Spreng, Karl K.Szpunar. The Future of Memory: Remembering, Imagining, and the Brain // Neuron. 2012. Vol. 76. Issue 4. P. 677–694.

81 Meyer M.L., Hershfield H.E., Waytz A.G., Mildner J.N., & Tamir D.L Creative expertise is associated with transcending the here and now // Journal of Personality and Social Psychology. 2019. 116(4). P 483–494.

82 Курпатов A.B. Чертоги разума. Убей в себе идиота! СПб.: Капитал, 2018. 416 с.

83 Курпатов А.В. Счастлив по собственному желанию. СПб.: Капитал, 2020. 448 с.

84 Курпатов А.В. Таблетка от страха. СПб.: Капитал, 2020. 256 с.

85 Голдберг Э. Креативный мозг: как рождаются идеи, меняющие мир ⁄⁄ М.: Эксмо, 2019. С. 111.

86 Брушлинский А.В. Мышление и прогнозирование: Логико-психологический анализ. 2-е изд., стереотип. М.: ЛЕНАНД, 2021. С. 105–106, курсив в цитате авторский.

87 Брушлинский А.В. Мышление и прогнозирование: логико-психологический анализ. 2-е изд., стер. М.: ЛЕНАНД, 2021. С. 106–107.

88Jeunehomme О., D’Argembeau A. The role of self-reference and personal goals in the formation of memories of the future // Memory & Cognition, 2021.

89 Conway M. A., Justice L.V., & D’Argembeau A. (2019). The self-memory system revisited: Past, present, and future. In J. H. Mace (Ed.) // The organization and structure of autobiographical memory. Oxford University Press. P 28–51.

90 Курпатов А.В. Складка времени. Сущность и критерии. СПб.: Издательский дом «Нева», 2021. 240 с. Первая публикация состоялась в 2015 году на портале Полит. ру.

91 Выготский Л.С. Основы дефектологии. СПб.: Лань, 2003.654 с.

92 Olumide A. Olulade, Anna Seydell-Greenwald, Catherine E. Chambers, Peter E. TurkeItaub, Alexander W. Dromerick, Madison M. Berl, William D. Gaillard, and Elissa L. Newport. The neural basis of language development: Changes in lateralization over age // PNAS, 2020. 117(38). P. 23477-23483.

93 Веккер Л.М. Психические процессы. T. 2. Мышление и интеллект // Л.: Издательство Ленинградского университета, 1976. 344 с.

94 Ni Shu, Yaou Liu, Yunyun Duan, Kuncheng Li. Hemispheric Asymmetry of Human Brain Anatomical Network Revealed by Diffusion Tensor Tractography // Research Article. Vol. 2015. Article ID 908917.

95 Бахтин M.M. Собрание сочинений ⁄⁄ Русские словари: языки славянской культуры. М., 1997–2012.

96 Frege Gottlob. Uber Begriff und Gegenstand // Vi-erteljahresschrift fur wissenschaftliche Philosophic, 1982.16. P. 192–205. Reprinted in FBB. P 66–80. English ‘On Concept and Object’. In CP (transl. Peter Geach). P. 182–194.

97 Потебня A.A. Теоретическая поэтика. M.: Высшая школа, 1990. С. 138.

Вместо заключения

Бесконечная рекурсия

98 S.J. Cook, ТА. Jarrell, Ch. A. Brittin, Yi Wang, A.E. Bloniarz, M.A. Yakovlev, K.C.Q. Nguyen, L.T.-H. Tang, E.A. Bayer, J.S. Duerr, H.E. Billow, O. Hobert, D.H. Hall, S.W Emmons. Whole-animal connectomes of both Caenorhabditis elegans sexes // Nature. 2019. Vol. 571. P 63–71.

99 Schurmann E, Hill S. & Markram H. The Blue Brain Project: building the neocortical column // BMC Neuroscience. 2007. 8. P 109.

100 Baljit S. Khakh, Michael V Sofroniew. Diversity of astrocyte functions and phenotypes in neural circuits // Nature Neuroscience. 2015. Vol. 18. P. 942–952.

Примечания

1

Надо отметить, что различные исследователи выделяют и множество других «крупномасштабных нейронных сетей», отвечающих за различные режимы работы мозга. Так что если попытаться понять общее их количество, то оно превышает пятьдесят штук. Впрочем, все они так или иначе или непосредственно включены в три базовые нейронные сети, или же сопрягаются с их работой.

2

Термин «дивергентное мышление» ввёл в научный обиход выдающийся американский психолог Джой Пол Гилфорд. Он понимал это мышление как «мышление, идущее в разных направлениях». То есть речь идёт о способности человека решать задачи разными способами, креативно.

3

Мой любимый философ Людвиг Витгенштейн прямо запрещал говорить о том, о чём сказать нельзя, поэтому лично я ни понятием «квалиа», ни понятием «интенциональность» не пользуюсь.

4

Справедливости ради надо отметить, что теоретическое наследие Ч. Дарвина содержит и второй эволюционный принцип – «полового отбора», но в данном случае можно считать его вариацией естественного отбора.

5

Справедливости ради правильно было бы сравнивать муравья не с нейроном, а с группой нейронов, в конце концов, так они в нас и организованы. Вышло бы в пересчёте с нервной системы муравья на нашу кору примерно 500 её гиперколонок. Но это уже детали.

6

«Данное сообщение показывает, какие удивительные вещи может делать наш разум! Впечатляющие вещи! Сначала это было трудно, но сейчас, на этой строке, ваш разум читает это автоматически, не задумываясь об этом. Гордись. Лишь определённые люди могут прочитать это». Впрочем, уверен, что практически все могут с этим заданием справиться.

7

Учёные, впрочем, до сих пор проверяют и перепроверяют эти расчёты. Многие считают, что мы стали слишком многочисленны и начали неприлично толстеть за последнее столетие, что позволило нам вырваться вперёд в этой гонке весов с муравьями.

8

Декарт по-латински, что важно, поскольку все научные работы писались тогда на латинском, – Картезий. Отсюда и вся последующая «картезианщина».

9

Тут уже Чалмерс ссылается на другого философа сознания – Томаса Нагеля, создавшего философский мем «Что значит быть летучей мышью?». В одноимённой статье Нагель выступил с критикой попыток свести все психические процессы к материальному субстрату и утверждал, что существо может обладать сознанием только в том случае, когда «что-то является» этим существом, то есть воспринимает мир с субъективной точки зрения.

10

Справедливости ради надо отметить, что и этот «внешний мир» находится в коре нашего головного мозга – в соответствующих корковых анализаторах. Впрочем, иллюзию «внешнего мира», как и «направленность нашего внимания вовне», мы с вами уже разбирали.

11

Речь, разумеется, не об интернет-мемах, а о смысловых единицах, с помощью которых мы понимаем и даже воспринимаем окружающий нас мир.

12

Синестезия – известный в нейрологии феномен, когда раздражение в одной сенсорной или когнитивной системе ведёт к автоматическому, непроизвольному отклику в другой сенсорной системе. Синестет может, например, при звуках музыки видеть цвета или чувствовать запах цвета.

13

Как я когда-то писал в своём «Психософическом трактате», «слова (или другие знаки, их заменяющие) [означающие] могут толковаться только друг другом».

14

Именно по этой причине настоятельно рекомендую вам не посещать продуктовый магазин, испытывая голод, если, конечно, вы не желаете покупать лишнего.

15

Онейроид (от греч. oneiros— сновидение и eidos— вид) в психиатрии – это особая форма помрачения сознания, сопровождающегося общей отрешённостью и наплывом непроизвольно возникающих фантастических бредовых представлений, содержащих отдельные фрагменты когда-либо виденного, прочитанного, услышанного, пережитого. Часто эти картины-грёзы, похожие на сновидения, следуют одна за другой так, словно бы одно событие вытекает из другого.

16

Впрочем, тут нам компанию составляют приматы, а также некоторые виды китов, дельфинов и слонов

17

К ним также примыкает большое количество модерирующих этот переговорный процесс между «зеркалами» структур – дофаминергические влияния черного тела, норадренергические влияния голубого пятна, серотонинергические влияния ядер шва, монаминергические влияния ядер ствола (но эти детали мы опускаем).

18

В частности, Пол Грингард открыл механизм фосфорилирования белков – присоединения фосфатной группы к белку, который служит своеобразным затвором для ионных каналов в мембране нейрона. Собственно, фосфорилирование эти затворы и открывает^47.

19

Это важно, потому что сам дофамин не может пройти через гематоэнцефалический барьер и попасть из кровеносной системы в мозг.

20

Кстати, именно она потом ляжет в основу учения И. П. Павлова о «художниках» (примат первой сигнальной системы) и «мыслителях» (примат второй сигнальной системы), которая, думаю, хорошо известна всем тем, кто читал мою книгу «Троица. Будь больше самого себя!».

21

«Зефировый тест» – медийное название, которое получило исследование профессора Стэнфордского университета Уолтера Мишела. В 1960-70-х годах в рамках эксперимента детям предлагали выбор между одной сладостью прямо сейчас и двумя такими же вкусняшками, но через 15 минут^56. В последующих исследованиях оказалось, что дети, которые смогли дождаться второй «зефирки», были в будущем более успешны в учёбе, карьере, личной жизни и даже по характеристикам индекса массы тела.

22

Впервые эту модель основных принципов работы мозга я представил на международной конференции, посвящённой искусственному интеллекту – Al J., в 2019 году, а 2021 году она была опубликована в коллективной монографии «Сильный искусственный интеллект: на подступах к сверхразуму» (Москва, Издательство интеллектуальной литературы)58.

23

Речь идёт о так называемой глимфатической системе мозга, которая была открыта и описана совсем недавно, в 2012 году, группой исследователей из Рочестерского университета под руководством профессора Майкен Недергаард^59.

24

Раньше подобный эффект можно было получить и с помощью цифровой камеры. Но сейчас внутренние алгоритмы этих камер (сплошь искусственный интеллект) так хороши, что нам уже не получить с их помощью такое изображение.

25

Гематоэнцефалический барьер – это клеточная граница, обеспечивающая мозг специфической системой фильтров, не допускающей прямого смешения кровеносной системы организма с внутренней средой центральной нервной системы. Этот барьер пропускает в мозг те вещества, которые необходимы ему для поддержания жизнедеятельности, но препятствует попаданию в него микроорганизмов, токсинов (включая большинство медицинских препаратов), клеточных и гуморальных факторов иммунной системы и т. д.

26

Об этом куда более доходчиво и весело, нежели могу сделать я, рассказывают, например, Вилейанур Рамачандран или Роберт Сапольски.

27

«Вещью в себе», или ноуменом, И. Кант называл умопостигаемые объекты, в отличие от чувственно воспринимаемых объектов (феноменов). То есть «вещь в себе» – это вещь как таковая вне зависимости от специфики нашего восприятия^63.

28

Для описания данной абстракции в методологии мышления используется понятие «мир интеллектуальной функции».

29

Изначально, впрочем, в теории выдающегося американского психолога Реймонда Кеттела, который эти термины и предложил, они имели специфическое значение. Но этими терминологическими нюансами, я думаю, мы сейчас можем пренебречь.

30

О чём в 2010 году торжественно возвестил Nature Reviews Neurosciens — обзорный журнал по нейронаукам группы Nature Research^7.

31

В нейропсихологической литературе существует традиция кодировать таких необычных пациентов с выраженной симптоматикой двумя заглавными буквами, чтобы можно было описывать их состояние, не нарушая врачебную тайну. обнимала мужа, тогда как другая пыталась его оттолкнуть.

32

По крайней мере, за себя могу сказать точно – это та причина, почему я купил «Историю Англии» Дэвида Юма.

33

Кожно-суставное чувство, возникающее благодаря нервным окончаниям, находящимся в сухожилиях и связках.

34

Схема разработана Тоддом Прейссом, Центр исследования приматов Йеркса^48.

35

Модель внутреннего психического состояния другого, благодаря которой мы можем догадываться о состоянии человека, его чувствах, мотивах и потребностях.

36

Определить свой тип мышления можно с помощью специального текста, который находится по адресу: www.3mind.ru. Там же вы получите и рекомендации, актуальные для вашего психотипа и способа думать.

37

Методику «векторного кольца» изучают на третьей ступени во время обучения в «Академии смысла», также с ней можно ознакомиться в рамках моего онлайн-курса «Векторное кольцо. Стратегическое мышление в бизнесе».

38

Сразу оговорюсь, что термины, которые сейчас будут предложены, имеют техническую функцию классификатора. Не следует смешивать их с различными интерпретациями этих понятий в тех или иных психологических теориях – в психоанализе, например, гештальтпсихотерапии или нейролингвистическом программировании (НЛП). сообщающий нам о наших потребностях, внутренних состояниях, которые обычно называют «эмоциональными», – остаётся недоступным для сознания как такового.

39

Последнее обстоятельство (то, что в одной из пар второе зеркало состоит из четырёх, связанных друг с другом) имеет существенное методологическое значение, но мы здесь этот вопрос опустим.

40

Данная, так скажем, «драматургия» очень подробно описана мною в монографии «Психология пола», которую, впрочем, я пока так и не опубликовал.

41

Впрочем, есть, конечно, ещё множество других нюансов и особенностей. В частности, в 2020 году группа исследователей Медицинского центра Лангона при Нью-Йоркском университете и Калифорнийского университета в Сан-Диего опубликовали в Nature Neuroscience результаты, согласно которым половой диморфизм распространяется также и на заднюю часть миндалины, чем может определяться, например, связь сексуального возбуждения и агрессии у мужчин^62.

42

В рамках нашей темы особенно интересны такие работы, как «Фрагменты влюблённого» Ролана Барта^66, а также семинары Мишеля Фуко, прочитанные им как раз в Коллеж де Франс, и его «История сексуальности» (те четыре тома, которые он успел написать)67.

43

С моими сотрудниками по Санкт-Петербургскому городскому психотерапевтическому центру мы проводили исследования, например, «суицидального дискурса», «психосоматического дискурса», «психотерапевтического дискурса» и др.

44

Используя формулу Жака Лакана, мы легко обнаружим эту «невозможность», поскольку «верхнее» зеркало, пропитанное соответствующими культурными мемами, как ромовая баба ромом, мы не только желаем другого, но ещё и желаем, чтобы он вожделел нас так же, как его хотим мы. Поскольку отношения влюблённого и возлюбленного всегда диспропорциональны просто из-за ролевых функций – кто-то ухаживает, а кто-то принимает ухаживания, – разочарование, фрустрация этой интенции фактически неизбежны.

45

Перформативным высказыванием является, по Джону Остину, высказывание, которое в каком-то смысле само по себе является поступком. Например, когда вы говорите: «Я клянусь!» – вы не только говорите, но и действуете – вы клянётесь.

46

Например, в экспериментах было неоднократно показано, что шимпанзе достаточно отчётливо обладают своего рода чувством «справедливости», как, впрочем, и способностью намеренно обманывать.

47

Подробнее о роли гиппокампа в механизмах памяти я рассказываю в книге «Чертоги разума»82.

48

Речь идёт, в частности, о психотерапевтической технике «переключение во внешнее», о которой я рассказываю в книгах «Счастлив по собственному желанию»83 и «Таблетка от страха»84.

49

Флешбэк-феномен – диссоциативный эпизод, связанный с повторным переживанием психотравмирующих событий, «как если бы событие происходило вновь» («оживление или оживание опыта»).

50

Желающие прояснить для себя этот вопрос могут обратиться к соответствующей работе А. В. Брушлинского, благо она была совсем недавно переиздана.

51

Не буду делать акцент на разнице между группами, скажу лишь, что таким образом исследователи (А. В. Брушлинский и его коллеги) получали возможность более детально рассмотреть различные этапы формирования у испытуемых вариантов решения, а также то, как влияли на процесс их мышления подсказки.

52

Денотат в лингвистике – предмет, обозначаемый словом.

53

Напомню также, что мы рассмотрели возможность использования концептуальной модели Brain principles programming (ВРР) для углубления инструмента «факт-карты» в заключительной главе первой части этой книги.

Content

Доктор Андрей Курпатов
Машина мышления. Заставь себя думать. В 2 томах

Книга первая

Предисловие

Вместо введения: даймон Сократа

Жизнь Сократа

Смерть Сократа

Глава первая Нейрофизиология даймона

Перегрузка сетей

Остановленное время

Самозарождение мысли

Глава вторая Дух из машины

Мозг из муравьёв

Время разума

Невозможное возможно

Глава третья Роботы, сделанные из роботов

Жизнь нейрона

Конструктор Neuro-LEGO

Внутренние зеркала мозга

Глава четвёртая Снизу вверх и обратно

Триединый мозг

Кора сама по себе

Ядра — чистый изумруд

Переплетение петель

«Верх» и «низ» — сухой остаток

Глава пятая Методология мозга и мышления

Немного методологии

Координата данности

Координата процесса

Реконструкция реальности

Список литературы

Книга вторая

Глава шестая Спереди назад и обратно

Лоботомия

Загадка памяти

Ловим сетями

Ещё немного безумия

Глава седьмая Справа налево и обратно

Понимает, но молчит

Кто справа, кто слева?

Потрогать и заговорить

Кто на новенького?

Глава восьмая Калейдоскоп мышления

Ось желания: между дискурсом и бессознательным

Ось времени: между будущим и подсознанием

Ось фактов: между понятиями и неосознанным

Распаковка смыслов

Вместо заключения Бесконечная рекурсия

Список литературы

Примечания