Эвелина Катайцева, Марат Нигматулин

Культ оружия

Как скулшутинги и терроризм стали новой нормой в США?

Введение

В настоящее время Америка общепризнанно является самой милитаризированной развитой страной мира. По количеству и процентной доле рядовых граждан, имеющих на руках простое или даже автоматическое огнестрельное оружие [1][1], Соединённые Штаты находятся на первом месте среди всех стран ОЭСР, далеко обходя по этому показателю других финалистов списка: Швейцарию, Голландию и Республику Ирландию [2].

При этом отличительной чертой Соединённых Штатов на фоне всех названных здесь стран является не только широчайшее распространения гражданского оружия и весьма либеральное на большей части территории страны законодательство, регулирующее его обращение, — но также и наличие в огромных слоях общества того, что сами американцы называют не иначе, нежели gun culture — «культура пистолета» [3].

В отличии от других развитых обществ современного Запада, в Соединённых Штатах сохраняется массовый запрос на владение и, что особенно важно, применение огнестрельного оружия гражданским населением.

Если в большинстве европейских стран на протяжении всего послевоенного времени шла непрерывная демилитаризация общества, выражавшаяся с одной стороны в падении интереса населения к оружию, с другой же — в ужесточении оружейного законодательства со стороны государства [4], то в Соединённых Штатах в это же время шли процессы куда более сложные и противоречивые.

Так, уровень уличного насилия в Соединённых Штатах в начале века падал. Затем, в годы Депрессии, рос. Потом, во время войны, опять падал. Потом, в пятидесятые, рос, но незначительно. В шестидесятые годы он опять падал. В семидесятые и восьмидесятые — рос. В девяностые он снова падал, а в нулевые опять рос. При этом наибольшего пика уровень уличного насилия достигал на рубеже семидесятых и восьмидесятых годов. На высоком уровне он сохранялся все восьмидесятые годы. Сейчас его уровень сильно выше, чем в пятидесятые и шестидесятые.

С убийствами и насильственными преступлениями мы видим нечто подобное: их уровень рос в годы Депрессии, затем падал, а потом опять рос в семидесятые и восьмидесятые. В настоящее время в Америке убивают, грабят и насилуют чаще, чем в 1890-е годы.

Иначе обстояло с оружием. С одной стороны, на протяжении всего двадцатого и начала двадцать первого века относительно применения оружия в Америке сохранялась единая тенденция: американцы с каждым годом всё реже и реже пускали в ход огнестрельное оружие. И тем не менее касательно владения этим самым оружием мы наблюдаем прямо противоположную тенденцию: начиная с 1910-х годов, американцы с каждым годом приобретали всё больше и больше оружия [5]. В настоящее время на руках у американцев как в абсолютных, так и в относительных величинах на руках находится больше оружия, чем во времена Дикого Запада [6].

Итак, мы видим, что в американском обществе в целом за двадцатый век произошло значительное падения уровня открытого насилия. Иными словами, средний американец нашего времени реже участвует в драках и других силовых конфликтах, нежели его предок в начале прошлого века. В то же время уровень насильственных преступлений в обществе вырос. При этом частота использования оружия в целом упала в разы. Одновременно с этим количество закупаемого и не используемого по назначению оружию выросло многократно [7].

В целом всё это говорит о том, что американское общество за двадцатый век не стало в полном смысле менее агрессивным. Постепенное усиление полицейского контроля несколько сократило уровень открытой активной агрессии в обществе. Теперь эта агрессия всё чаще приобретает пассивный характер, лишь иногда прорываясь наружу. В особенности распространение этой пассивной агрессии можно видеть на примере расцвета Милицейского движения и упомянутой выше gun culture [8].

Глава первая

Исторические предпосылки формирования gun culture в Соединённых Штатах

Где следует искать истоки той традиции, которая и привела США к достаточно распространенному ношению оружия в стране? Возможно, следует начать с восприятия индейцев, жителей исконной территории. Предки будущих современных американцев очень сильно ощущали себя пришедшими, захватчиками, и укоренилось восприятие, что эту территорию могут у них отбить все, в том числе и предыдущие хозяева — индейцы.

Следует также правильно представлять, как выглядела жизнь в североамериканских колониях того времени.

К моменту достижения независимости в тринадцати штатах проживало всего около пяти миллионов человек. Значительная их часть обитала в северо-восточной части страны на морском побережье, — в районе Нью-Йорка и Бостона. Остальное население с относительной регулярностью растекалось по лесистым просторам Новой Англии [9].

Основным типом поселений в северных штатах того времени были фермы — небольшие хуторки, расположенные на довольно большом расстоянии друг от друга. Места в Новой Англии труднопроходимые: хвойные и смешанные леса, болота, овраги, быстрые ручьи и речки. Дорожная сеть была развита плохо. Дороги почти все были грунтовые. Осенью и весной их сильно размывало. Разные фермы отделялись друг от друга расстоянием нередко в двадцать-тридцать километров, что в условиях пересечённой местности и бездорожья довольно много [10].

В тех местах, где регулярны были нападения индейцев, — фермы приобретали характер укреплённых сооружений. Дома могли окружать неглубокими рвами, на ночь выставляли караулы. Разумеется, фермеры, жившие в глубоком отрыве от цивилизации и в предельно враждебном окружении, вынуждены были вооружаться.

За всё время британского владычества в североамериканских колониях так и не был наведён полноценный порядок в гражданском и военном управлении. Полиция существовала далеко не везде, а в первую очередь в относительно крупных городах. Но даже там её влияние было заметно мало. Суды почти везде находились под прямым контролем наиболее богатых землевладельцев и промышленников [11].

В целом можно сказать, что тогдашние колонии были местностью дикой, развитой мало. Единственное право, которое свято соблюдалось там, — так это право сильного. Законы существовали в первую очередь на бумаге, а потому любой насильник мог брать себе всё, что в силах был отобрать у других, не чувствую никакого стеснения со стороны властей. Известно достаточно плантаторских и промышленных династий, разбогатевших в те времена именно таким способом [12].

Земля в Новом Свете не принадлежала никому, — а следовательно, она принадлежала тому, кто мог её захватить.

Об уровне развития тогдашних колоний ярко свидетельствует тот факт, что на момент окончания Войны за независимость во всей Виргинии было лишь одно каменное здание. И это была тюрьма [13].

Население было малокультурное. Основу американских колонистов составляли обнищавшие английские крестьяне, бродяги, нищие, беглые и просто каторжники, бандиты, разные авантюристы, религиозные сектанты и тому подобная публика.

Большая часть американцев того времени не имела даже начального образования. Среднее же и высшее были доступны только для крайне немногочисленной элиты. Университеты целиком контролировались радикальными протестантами, а уровень обучения в них был крайне низок. На протяжении долгого времени в Америке не развивалось книгопечатание, не было ни театров, ни музеев в сколь бы то ни было заметном количестве. Вплоть до Войны за независимость большая часть книг в колонии завозилась из Англии. При этом везли в первую очередь лубочную литературу [14].

Какая же картина складывается в целом? Далёкая и очень бедная периферийная страна, малокультурное, почти поголовно неграмотное население, религиозный фанатизм и ксенофобия как главные общественные настроения, высокий уровень преступности, высочайшая коррупция и слабость гражданской власти, сырьевая экономика и большое количество природных ресурсов при низкой освоенности территории.

Проще говоря, Америка того времени была типичной «страной третьего мира», как сказали бы в наше время.

Само по себе всё это уже подразумевало довольно суровые нравы этих территорий. Однако же была и ещё одна причина, по которой в Северной Америке так плотно закрепился культ оружия.

Испанские, французские и португальские колонии в Новом Свете находились под властью военно-сельскохозяйственных феодальных империй Старой Европы. Эти страны сами были глубоко феодальными. Основу их экономики составляло архаичное плантаторское хозяйство. В их культуре (к слову, куда более развитой, чем культура североамериканских колоний [15]) всецело господствовали старые феодально-рыцарские идеалы. Более того, в культурном поле уже бывших испанских и португальских колоний эти идеалы сохраняли доминирующее положение даже дольше, чем в культуре их собственных метрополий [16].

Нормы же феодально-абсолютистского общества неизбежно подразумевают сакральный и властный характер оружия. Оружие в таких обществах — атрибут власти, а потому носить его подобает лишь определённым группам население. В странах Европы в качестве таких групп выступали дворяне и завербованные из простолюдинов солдаты. Напомним, что в Испании вплоть до революции 1834–1843 годов за ношение ножа простолюдина могли повесить [17].

В Латинской Америке после её освобождения оружие стало считаться атрибутом военного, бандита или партизана. В любом случае право носить оружие воспринималось как привилегия, а не как неотъемлемое право каждого [18]. Тем более, армии латиноамериканских стран с самого начала были кадровыми и воевали в первую очередь против партизан, а не внешнего врага. Именно поэтому подавляющее большинство жителей Латинской Америки не имело тогда опыта службы в регулярной армии [19].

Безусловно, и во времена гражданских войн девятнадцатого века, и в годы революционных герилий века двадцатого, и в наше суровое время уровень распространения оружия в Латинской Америке был и остаётся очень высоким. Однако же там на протяжении очень долгого времени местные диктатуры старательно ограничивали доступ граждан к оружию, а само оно не рассматривалось как неотъемлемая часть свободного общества и атрибут полноправного гражданина [20].

Оружие в Латинской Америке было широко распространено, но оно там не фетишизировалось. Винтовка не рассматривалась там как источник свободы. Напротив, отношение к оружию было далеко не самым положительным: все знали, что в первую очередь его применяют военные и бандиты против мирных жителей.

В отличии от жителей Соединённых Штатов, латиноамериканцы также не были сосредоточены на формальной легализации оружия. Диктатуры постоянно норовили изъять оружие из свободного обращения, но все предпринимаемые ими в этом направлении меры носили самый временный и поверхностный характер. Латинская Америка была краем ещё более диким, чем Америка Северная. В принципе, это было суровое общество небелых цисгендерных мужчин-католиков, живущих почти в дикой природе. В этом обществе владение хоть каким-то оружие было просто необходимо для выживания. Так, знаменитый нож мачете использовался в первую очередь использовался для сельскохозяйственных работ (точно так же первоначально использовалась и кавказская шашка). Точно также ружья и копья применялись местным населением в первую очередь для истребления ягуаров и других диких зверей, а не людей.

Уровень преступности в тех местах сдерживался патриархальным укладом: в условиях, когда весь общественный порядок и система власти держались на родственных и клиентельных связях, на личной ответственности каждого перед каждым, а всякий человек занимал своё, вполне определённое место в жизни, — уровень преступности был довольно низок.

В североамериканских колониях сложилась несколько иная ситуация.

Местное общество с самого начала формировалось не как патриархальное и феодально-военное, а как раннекапиталистическое [21]. При этом в отличии от Англии, где капиталистические отношения и до, и после Английской революции сдерживались полуфеодальными порядками и установлениями, — в Америке таких ограничителей у них не было.

Соединённые Штаты стали первой страной, которую целиком и полностью создала буржуазия. Американские порядки с самого начала были насквозь буржуазными. Здесь не знали ни рыцарской чести, ни монашеской безмятежности, ни мещанской сентиментальности. Дух, всецело владевший североамериканскими колониями, — это с самого начала был дух жажды наживы, дух предприятия [22].

Если во Франции, в Италии, в Германии, даже в Англии буржуазия вынуждена была оглядываться на господствовавшую вокруг аристократическую культуру, вынуждена была мимикрировать, соблюдать некоторые приличия (учить своих детей латыни и фехтованию, посещать театры, заводить фамильные гербы), — то в Америке буржуа могли не стесняться этими формальностями [23]. В образцовом царстве буржуазии имелось место лишь нужным, полезным и прочным вещам. Необходимость быть честным здесь отсутствовала. К западу от песчаных берегов Уэлльса начиналось нескончаемое царство чистогана.

Американская буржуазия с самого начала представляла собой откровенный сброд: разбогатевшие уголовники и уголовницы, наподобие воспетой Дефо Молль Флендерс [24], бывшие и действующие пираты, работорговцы, мошенники, за бусы выкупавшие у индейцев обширные земли, торговцы водкой, спаивавшие коренное население континента, лидеры протестантских сект, просто душегубы рангом помельче. Из этих людей и сформировался правящий класс североамериканских колоний, — грубый, наглый, дремучий, алчный до денег и совершенно беспринципный.

Разумеется, дворянство европейских стран тоже первоначально рекрутировалось из людей жестоких и честолюбивых. Однако же в Европе за много лет правящий класс обзавёлся некоторым лоском. В Америке же этого так и не произошло. Местная элита как тогда, так и в будущем гордилась своим невежеством, своим духовным убожеством, своей подлостью и ненасытностью.

В отличии от патриархальных обществ Латинской Америки, где каждый человек знал своё место (подчас весьма незавидное), а социальная мобильность была затруднена, — в североамериканских колониях мы уже в ранний период видим раздробленное и предельно атомизированное общество.

Патриархальное общество принято осуждать, и это осуждение вполне понятно. Такое общество является предельно иерархизированным, и по сути своей оно безусловно эксплуататорское. Однако же патриархальное общество предоставляло своим членам также и определённые гарантии. Человек, родившийся в определённом сословии, всегда морг рассчитывать на помощь корпорации, на поддержку со стороны большой семьи, со стороны определённых покровителей. Такое общество характеризовалось низкой социальной мобильностью, хотя даже оно предполагала некоторые карьерные пути наверх для простолюдинов (таковым путём была, к примеру, лакейская служба у богатых патронов). Впрочем, главным здесь было то, что родившийся в таком обществе человек с трудом мог подняться наверх, но зато и опуститься на самое дно общества было для него весьма затруднительно. При наличии всесторонней поддержки со стороны корпорации сделать это было не так просто.

Каждое место здесь было учтено, регламентировано и жёстко закреплялось за определённым человеком. В таком обществе всякий знал, где ему положено быть.

Как исходя из этого можно понять, уровень преступности в таком обществе был невелик. Для того, чтобы стать преступником, человеку требовалось выйти сперва из-под власти корпорации, а это подчас было невозможно. В целом, уровень семейного и корпоративного давления был здесь настолько велик, что человек практически не мог распоряжаться своей жизнью самостоятельно. Это часто приводило к личным трагедиям, но сокращало в обществе уровень нерегламентированного законом насилия.

Даже бандитизм и преступность в Латинской Америке носили характер патриархальный. Организованная преступность была такой же корпорацией, такой же ремесленной гильдией, как и другие отрасли экономики.

В североамериканских колониях ничего подобного не было даже и близко. Человек там был забит, унижен, лишён всякой поддержки со стороны семьи и общества. Идеологией американского общества с самого начала сделался хищнический закон выживания сильнейшего.

Война всех против каждого составляла повседневность американской провинциальной жизни, право сильного было её законом, агрессивный культ материального успеха любой ценой — его подлинной идеологией.

Первоначально американское общество состояло из люмпенов и маргиналов. В отсутствии всякого социального контроля они породили тиранию столь страшную, что при виде её могли бы содрогнуться тираны пиренейских и апеннинских стран и даже турецкие и персидские цари, — это была тирания большинства, тотальная власть «народного сообщества», мощнейшее культурное и силовое давление агрессивной и ненавидящей всё на свете массы неграмотных ханжей [25].

В обществе, где человеку не гарантировалось абсолютно ничего, где каждый мог разбогатеть или умереть в канаве, — оружие подчас становилось единственной возможной гарантией хотя бы и минимальной безопасности. Ружьё и пистолет были единственными аргументами в споре человека с природой и общественными обстоятельствами.

В сумрачной протестантской стране, где невежество и бескультурье, жестокость и грубость, алчность и предательство почитались единственными добродетелями, — только владение оружием обеспечивало человеку возможность не дрожать без конца от ужаса.

Результатом всего этого стало формирование в Америке того странного культа вооружённого человека, культа не гражданина, но вооружённого до зубов обывателя.

Впоследствии многие идеологи этого чисто американского культа утверждали, что только вооружённые граждане смогут противостоять диктатуре государства [26]. Разумеется, это не имеет ничего общего с реальностью. В действительности история много раз показывала нам, что при наличии развитого гражданского буржуазного общества, способного и желающего противостоять диктатуре, — таковая просто не может быть установлена. Во Франции народ помешал приходу фашистов к власти даже без наличия большого количества штыков на руках у граждан [27]. Так же обыкновенно и бывает всегда: если граждане имеют решимость противиться диктатуре, то никакой диктатор просто к власти не придёт. Если же диктатура уже установлена, а все несиловые методы борьбы с ней оказались безрезультатны, и теперь уже необходимы методы, связанные с вооружённым противостоянием, — народ, позволивший диктатуре так расшириться, — вряд ли будет бороться против тиранов с оружием в руках, и вооружённое восстание останется уделом немногих одиночек.

Тем более, если народ не распознает и не уничтожит тиранию в зародыше, позволив ей усилиться и укорениться, — она скорее всего успеет уничтожить все свободы, связанные с ношением оружия, и борцы против неё вновь окажутся в неравном положении.

Таким образом, мы ясно видим, что массовое владение оружием вовсе не обязательно для того, чтобы избежать диктатуры. Для этих целей необходимо лишь развитое сознательное общество, состоящее в массе своей из образованных, альтруистически настроенных людей, готовых пожертвовать собой ради процветания Родины.

Народное восстание 2014–2015 годов на востоке Украины ясно показало, что массовые коллективные действия сознательных, настроенных на борьбу до конца и победу активных граждан способно сокрушить любую, даже прямо фашистскую диктатуру. Фактор наличия оружия не имеет здесь решающего значения. Если оружия первоначально не было, — очень скоро оно появится в результате разграбления военных и полицейских складов [28].

В Америке же, вопреки распространённому заблуждению, развитого гражданского общества так и не сложилось. Много лет потребовалось американцам на то, чтоб избавиться от таких постыдных явлений, как креационизм, институциональная расовая сегрегация. До сих пор так и не достигнуты в Америке важнейшие ценности любого современного цивилизованного общества — бесплатная медицина и бесплатное высшее образование. К настоящему времени в мире остаётся всего две страны, где по-прежнему нет бесплатной общедоступной медицины (притом в одной из таких стран таковая медицина до недавнего времени имелась) — это Соединённые Штаты Америки и Украина [29].

Вместо общества вооружённых свободных граждан в Соединённых Штатах сложилось общество нетерпимых, недалёких, склонных к бессмысленному насилию фанатичных обывателей. Диктат этой вооружённой толпы на протяжении многих лет подавлял любые прогрессивные инициативы, обрекая страну на культурную и политическую стагнацию. В конце концов именно диктат этой вооружённой массы привёл Америку к тяжёлому внутреннему кризису [30].

Воинствующие обыватели, одержимые религиозным фанатизмом и страхом за свою собственность, — на протяжении многих лет противились прогрессивным реформам в сфере среднего и высшего образования, в области медицины, в области социального страхования, прогрессивного налогообложения и государственного регулирования экономики. Опасаясь проникновения «коммунизма», эти люди разрушили собственную страну. Благодаря их усилиям Америка так и осталась страной колоссального экономического неравенства, очень плохого среднего и абсолютно недоступного большинству населения высшего образования, страной всесильных корпораций, религиозных сект и деструктивных культов, глубоко укоренённого расизма и самых чудовищных предрассудков [31].

В 1662 г., вслед за резней английских колонистов в Виргинии, последовало еще более кровавое усмирение индейцев. В 1675 г., через пятьдесят лет после прибытия первых колонистов, верховный вождь большого племени, обитавшего на Атлантическом побережье (к сегодняшнему дню полностью исчезнувшего), — собрал своих воинов и предложил изгнать захватчиков. Вспыхнула первая индейская война. Первая, и самая смертоносная. 20 000 краснокожих, вооруженных луками и стрелами с костяными наконечниками, противостояли 50 000 колонистов, у которых были мушкеты, стальные шпаги и сабли. Индейцы были разгромлены, а их вождь, которого англичане называли королем Филиппом, убит. Уцелевших в этой войне индейцев вывезли на Антильские острова и продали в рабство. За первой войной последовали другие, и вооруженное противостояние затянулось на 200 лет.

Возможно, с этого и начинается вся история, однако, она продолжается дальше, уже в эпоху развитого английского колониализма. В США постоянно бегут представители разных религиозных течений, которые тогда преследовались в Европе, что и формирует нестабильную религиозную ситуацию. В 16–17 веке, времени развитого религиозного состояния и Английской революции, которая в первую очередь была религиозной, именно различные трактовки учения Христа, различные порядки и различные идеи, связанные с церковным обновлением, могли создать как единство в стране — если не было в государстве крупных религиозных меньшинств, — так и полную неорганизованность, которая приводила к внутриполитическим конфликтам.

Территория США не стала территорией веротерпимости, — даже там, хоть иногда, но возникали религиозные конфликты, или же события, которые подогревались религиозным сознанием. Многие религиозные явления Европы выли распространены и в США — процессы за ведовство, конфликты населения по вопросу религиозного статуса пастора в епархии и многое другое. Самым знаменитым явлением стал Салемский процесс.

Такая дестабилизация не могла не привести к тому, что внутри Американских колоний одна часть населения ополчилась против другой и для самозащиты начала активно осваивать использование оружия, чтобы у них была хоть какая-то возможность защититься от ближайших врагов, которыми легко могли оказаться соседи, внезапно оказавшиеся не братьями по вере с представителями общины.

Нужно отметить и другой момент. Это наличие внешнего врага. Английская пропагандистская машина работала исправно, даже на далеком Американском континенте.

Особенно на далеком американском континенте. Главных врагов английской колониальной империи того времени: голландцев и французов — потомки тех, кто бежал под покровительство английской короны, видели постоянно, и вследствие этого обострялась как внутриполитическая ситуация (во время англо-голландских войн даже в литературе, связанной с тем временем, голландское происхождением становилось клеймом для человека, постоянным клеймом, которое никогда нельзя было снять). А что касалось французов, то колонизацией занимались там в основном аристократы, что еще сильнее настраивало американских англичан против внутренних французов.

К северу от английских колоний — в Канаде — находились французские, и между французами и англичанами постоянно вспыхивали вооруженные столкновения. Эта война продолжалась около ста лет до поражения маркиза под стенами Квебека в 1759 г. Четыре года спустя победа английских колонистов (и Англии) была официально закреплена Парижским договором, положившим конец французскому суверенитету над американскими землями в Канаде).

Можно, к примеру привести некоторые моменты данного конфликта. Отношения между конкурирующими морскими державами, и без того бывшие отнюдь не дружелюбными, начали постепенно накаляться. На море произошло несколько недоразумений, связанных с отданием салюта. Вопиющий инцидент случился с английской яхтой «Мерлин», которая, угрожая открытием огня, потребовала от стоящей в собственных водах голландской эскадры салюта. К чести командующего ван Гента, он клятвенно пообещал потопить дерзкого британца, если тот посмеет сделать по его кораблям хоть выстрел. В начале 1672 года Англия по дипломатическим каналам спустила Нидерландам пожелание, больше похожее на ультиматум. Голландцам предлагалось салютовать теперь и самому маленькому английскому кораблю — даже у собственно голландских берегов. В ответ на подобную наглость, явно переходящую в оскорбление, Генеральные Штаты, парламент Нидерландов, начинают предпринимать меры, которые давно уже стоило бы предпринять.

Здесь мы можем уже видеть то, что в психологии называют контрзависимостью — население осознает некоторое влияние определенных групп, но вместо того, чтобы идти с ними и объединяться, чтобы создать мир и процветание для всех, население находит множество поводов выступить против части своего населения, которое чем-то отличается от него. В этом плане, безусловно, важно еще отметить такой факт — население США не воспринимало себя кровнородственно связанным друг с другом, что дает, с одной стороны базис для выработки в определенное время очень высокого уровня толерантности, а с другой стороны, до этого момента любой внешний конфликт означает, что у населения появляется возможность погромить внутреннего врага, которым становились то индейцы, то голландцы, то французы, то ведьмы, то многие-многие другие.

В этом плане, безусловно, следует сказать о той форме национализма, который выработался в США и который, безусловно, очень сильно повлиял на то, почему в стране было настолько сильно распространено ношение оружие. Мы действительно можем говорить об особенном пути национализма в США, который складывался изначально из идеи того, что все эти люди, приехавшие, потомки приехавших, завоеванные, потомки завоеванных — их предки не родились на этой территории, все они не связаны кровнородственной связью друг друга. Факт того, что они потомки приезжих и то, что все они были поданными английской короны — и делал эту общность реальной. Однако, следует понимать, что такое общество, где люди друг с другом ментально почти не связаны, может существовать только тогда, когда есть враг — внешний или внутренний. Это мы можем видеть в произведениях того же Ирвинга, где очень важной деталью становится национальность тех людей, кто конфликтует друг с другом — если говорить об англичанах и голландцах. В его произведениях оружие — это такая же часть быта, как тарелка, оно часто кажется обязательным для всех, оно есть у всех, и это не «Чеховское ружье», которое стреляет в определенный момент. Это ружье, которое часто стреляет на постоянной основе и стреляет не только в животных, но и, что происходит не менее часто, в людей.

И не забывайте еще про одну вещь — это про то, что начинало формироваться гражданское самосознание, где право на ношение оружие сопряжено с правом защиты своей земли и своего государства и короля. Несмотря на то, что институт гражданства появился значительно позже, отдельные его элементы уже можно наблюдать в 17 веке.

Одним из этих элементов было то, что никто не вооружал рабов, не только потому что они могли сбежать или убить хозяина, но и потому что это было отличием свободного гражданина от раба. Уже тогда, помимо цвета кожи, главным отличием человека вольного и человека подневольного была возможность осуществлять власть человеком вольным над человеком подневольным. Очень часто эта власть была сопряжена именно с угрозами применения оружия, что способствовало подчинению даже самого непокорного раба и укреплению положения будущих южных рабовладельцев на своих плантациях.

На бесконечных просторах «Дикого Запада» личное оружие особенно было особенно необходимо пионерам: первопроходцы — будь то промышлявшие грабежом пираты, или мечтавшие о своем клочке земли переселенцы из Европы — без него просто не смогли бы непрерывно продвигать Фронтир (передовой рубеж, по которому проходила западная граница США) все далее на запад, к Тихому океану. И мешали этому продвижению не только индейцы — сама природа была и помехой, и источником опасностей. Оружие помогало справляться с самым худшим из хищников — человеком, тем более что в те времена, единственным законом, который знали и как-то соблюдали, оставался вошедший в притчу «закон Кольта». Три века подряд Америка создавалась личным почином любого и каждого, у кого было в руках ружье или револьвер. Прибывшие в начале XVII в. в Виргинию пионеры привезли с собой европейский обычай того времени, согласно которому привилегия иметь и носить оружие принадлежала только людям благородного происхождения. Из 107 колонистов 54 считались «джентльменами», имевшими право на оружие. Различие это вскоре исчезло само собой. Через четыре года после прибытия какое-либо оружие было у всех колонистов.

После крупного индейского восстания и кровавой бойни 1662 г. в Виргинии возникло первое народное ополчение («милиция»), к которому принадлежали все лица мужского пола в возрасте до пятидесяти лет. Ополчение формировалось из всех мужчин — сельских жителей, рабочих и состоятельных горожан, которые владели оружием и всегда готовы были выступить по первому же призыву. Вскоре каждая колония обзавелась собственной милицией. Вторая поправка к Конституции Соединенных Штатов, принятой после Войны за независимость, торжественно провозгласила: «Поскольку для безопасности свободного государства необходима хорошо организованная милиция, право народа хранить и носить оружие не подлежит ограничению». Револьвер на поясе или в кармане оставлял рукам свободу трудиться или управлять лошадью. Он придавал уверенность подвергавшемуся опасностям пионеру — «оружие самозащиты» оказывалось равносильным «носимой с собой уверенности в себе».

Перед войной за независимость у американцев больше не оказалось очевидных врагов, Канада была захвачена, Франция и Голландия были подчинены, была, ещё, безусловно, Испания, однако она уже тогда ощутимо экономически слабела.

И связь, которая способствовала тому, что американцы воспринимают себя подданными английской короны — обрывается. Вместо этого, в голове у американцев появляется новая объединяющая идея — это идея новых объединяющих институтов, выигранной Войны за Независимость и, безусловно, идея демократии в Америке.

Если мы вернемся к де Токвилю, то мы вспомним его главную идею, что однажды везде, во всем мире станет настолько же прогрессивная демократия, как в Америке, и этому поспособствуют само население США. И здесь нужно упомянуть два фактора, которые де Токвиль считал основными, которые поспособствуют развитию демократии в Америке. Во-первых, это равенство стартовых возможностей, которая изначально использовалась в пуританских общинах. Де Токвиль писал: «Поскольку в Соединенных Штатах нет общего центра, в котором все должно неизбежно сводиться воедино, то здесь не возникает ни огромных столичных городов, ни громадных состояний, ни глубокой нищеты, ни внезапных революций.». То есть, децентрализация в США создает основательную стабильность, которая способствует тому, что в США создается экономическое равенство, и наоборот, равенство создает стабильность. Также, де Токвиль писал: «Никто не способен больше меня оценить все преимущества системы федеративного устройства государства. Я вижу в ней самый верный залог процветания и свободы человечества», что делает его сторонником федеративной системы США. Кстати, именно этой федеративной системы и благодарны тому, что в каждом штате абсолютно разное законодательство по вопросам ношения оружия.

Нужно вспомнить еще про одну вещь — это про вооруженные восстания, которые были абсолютно нормальной практикой, если мы затронем США того времени. Особенно стоит вспомнить восстание Шейса и Дорра.

Начнем с восстания Шейса. Восстание Шейса было вооруженным восстанием в Западном Массачусетсе и Вустере в ответ на долговой кризис среди граждан и в противовес возросшим усилиям правительства штата по сбору налогов как с физических лиц, так и с их торговли. Борьба происходила в основном в Спрингфилде и его окрестностях в течение 1786 и 1787 годов. Ветеран Американской войны за независимость Дэниел Шейс возглавил четыре тысячи повстанцев (называемых шейсит) в знак протеста против несправедливости в области экономических и гражданских прав. Шейс был батраком из Массачусетса в начале войны за независимость; он вступил в Континентальную армию, участвовал в сражениях при Лексингтоне и Конкорде, битве при Банкер-Хилле и битве при Саратоге и в конце концов был ранен в бою. Шейс и Дэй и другие лидеры повстанцев на западе организовывали свои силы, создавая региональные полковые организации, которые управлялись демократически избранными комитетами. Их первой главной целью был федеральный арсенал в Спрингфилде. Генерал Шепард вступил во владение арсеналом по приказу губернатора Болдуина и использовал его в своих целях.

В 1787 году повстанцы Шейса совершили марш на федеральную оружейную палату Спрингфилда в безуспешной попытке захватить ее оружие и свергнуть правительство. Федеральное правительство оказалось не в состоянии финансировать войска для подавления восстания, и поэтому сперва власти оказались в смятении.

Марш Линкольна положил конец крупномасштабному организованному сопротивлению. Главари, избежавшие захвата, бежали в соседние штаты, и очаги местного сопротивления продолжались. Некоторые лидеры повстанцев обратились за помощью к лорду Дорчестеру, британскому губернатору провинции Квебек, который, как сообщается, обещал помощь в виде воинов-могавков во главе с Джозефом Брантом. Однако в Лондоне на предложение Дорчестера было наложено вето, и мятежникам не оказали никакой помощи. В тот же день, когда Линкольн прибыл в Питершем, законодательное собрание штата приняло законопроекты, разрешающие ввести военное положение и наделяющие губернатора широкими полномочиями действовать против повстанцев. Законопроекты также разрешали государственным платежам возмещать расходы Линкольна и торговцев, которые финансировали армию, и разрешали набор дополнительного ополчения. 16 февраля 1787 года законодательное собрание Массачусетса приняло Закон о дисквалификации, чтобы предотвратить законодательную реакцию сторонников «милиционеров». Этот законопроект запрещал любые ранее признанные милицейские организации.

Если на Севере экономическое развитие шло по интенсивному пути развития, то на Юге — по экстенсивному, за счет бурного развития плантационного рабства.

Новый импульс развитию рабовладения, которое находилось в состоянии кризиса в конце XVIII века, был придан появлением новой товарной культуры — хлопка с длинным волокном, а также появлением хлопкоочистительной машины «Джин», изобретенной Э. Уитни. Хлопок стал основным сырьем для американской и английской хлопчатобумажной промышленности, ведущей экспортной культурой США (к середине 19 века хлопок составлял 60 % американского экспорта).

В результате рабовладельческая система органично «встроилась» в развивающуюся капиталистическую промышленность. Но южное общество было противоречивым и не укладывалось в модель ни буржуазного, ни рабовладельческого. Рабовладельческая плантация работала ради прибыли, т. е. была по своей природе капиталистической, но из-за дефицита рабочей силы использовала труд рабов; это обусловило появление элементов натурального хозяйства в жизни плантации. Юг отличался большей, чем Север, поляризацией общества, высокой концентрацией богатства и значительной долей бедных и безземельных.

Динамизм и географическая мобильность — характерная черта населения США — соседствовали здесь с кастовостью и социальной иерархичностью. Фигура плантатора была противоречивой: он являлся одновременно рабовладельцем и капиталистом, причем большую часть капитала направлял не на развитие промышленности в регионе, а на покупку рабов. Двойственной была и политическая система Юга — общеамериканская либерально-демократическая по форме, но рабовладельческая по содержанию. На Юге были приняты первые демократические конституции штатов США, провозгласившие всеобщее избирательное право без имущественного ценза (Кентукки, Теннесси), но политическая власть принадлежала рабовладельцам, составлявшим четверть белого населения региона. Несмотря на существование двухпартийной системы, политическая борьба была здесь слабее, чем на Севере, т. к. партийные разногласия были несовместимы с рабством, требовавшим единства всех белых, особенно в районах с численным преобладанием рабов (Южная Каролина, Миссисипи).

Противоречивость социально-политической системы отразилась на характере и психологии южанина. Рабство разрушало протестантские ценности; образ жизни плантаторов был близок к европейской землевладельческой аристократии. В результате протестантское уважение к труду сменилось презрением к нему как занятию черных рабов; стало зазорным заниматься предпринимательской деятельностью. Кодекс чести определял этические нормы жителей Юга, среди которых были защита личного достоинства на дуэли, поклонение женщине, приверженность семейному очагу. В 1830–1850-е гг. благодаря американским плантаторам Кэлхуну и Фицхью на Юге оформилась рабовладельческая идеология, среди основных положений которой была критика социальных последствий промышленной революции, утверждение о превосходстве рабовладельческого общества, которое не вызывает стачек и выступлений против собственности, представление о Юге как регионе достатка и социальной гармонии.

Север и Юг представляли разный тип социально-экономического и политического развития. На Севере господствовала мелкая земельная собственность, существовал значительный средний класс (фермеры, мелкие предприниматели), утвердилась политическая демократия. Юг характеризовался крупным землевладением, высокой концентрацией богатства, социальной поляризацией. Качественные различия внутри этих двух систем обуславливали противоположные интересы в тарифной политике (Юг, торговавший с Англией, выступал за их снижение, а Север — за повышение), строительстве дорог и каналов, колонизации Запада.

История США до Гражданской войны была наполнена конфликтами и попытками их разрешения путем компромиссов. К началу 1860-х гг. ориентированный на внешний рынок Юг для сохранения своей системы, угроза которой была создана избранием лидера антирабовладельческой Республиканской партии А. Линкольна на пост президента США, решил пойти на крайнюю меру — отделение. Север, стремившийся создать общенациональную рыночную экономику, пытался сохранить союз. Конфликт был разрешен в ходе Гражданской войны (1861–1865 гг.), закончившейся победой Севера. В последовавший за ней период Реконструкции (1865–1877 гг.) господство рабовладельцев на Юге было сломлено, и экономическое развитие этого региона стало активно перестраиваться в соответствии с моделью Севера.

Помимо рабства, существовали еще и внешние конфликты, например, с Великобританией, которая до сих пор владела Канадой, с Испанией за Флориду, были очень сложные отношения с Техасом, завоевали Никарагуа. Кроме того, продолжались внутренние конфликты одной части населения с другой. Оружие воспринималась как необходимая вещь, как то, что подтверждает статус свободного человека и гражданина, который проливает кровь врагов ради защиты себя и своей родины. Отчасти поэтому было и очень критичное мнение, если оружие носила женщина, ибо женщины воспринимались как хрупкие и беззащитные создания, которые не могут проливать кровь врагов.

Избирательное право также оставалось одним из главных противостояний, голосование по своей системе ставило в приоритет сельских жителей. К 1829 году 60 % свободных белых мужчин некоторых штатов не имели права голоса (женщинам и большинству небелых мужчин было запрещено голосовать). Это было связано с хартией Род-Айленда, по которой только мужчины-землевладельцы имели право голосовать на выборах. Это не учитывало то, что в США началась новая волна иммиграции, а оружие было раздобыть гораздо легче, чем землю, и, вследствие этого, в США было очень много восстаний с применением оружия. Самым известным из восстаний было восстание Дорра.

Вопрос, стоит ли вооружать прибывших в США мигрантов, стоит ли им давать избирательное право, спровоцировало мощное вооруженное восстание, которое, несмотря на поражение Дорра закончилось победой его сторонников. Эта победа способствовала еще большей популяризацией вооруженных методов борьбы в США, а вследствие этого еще сильнее популяризовала оружие в стране. Все чаще появлялись идеи о том, что оружие — это необходимость для здравомыслящего американца, чтобы сопротивляться тем, кто посягает на его имущество.

В чём же кроются причины столь удивительной озабоченности оружейным вопросом в современном американском обществе?

Ответ на этот вопрос достаточно сложен. Его мы имеем все основания искать в культурных, экономических и политических особенностях американской жизни.

Американское общество являет собой удивительный пример сосредоточения всех мыслимых и немыслимых пороков, свойственных любой крупной империалистической стране. Фактически всё то плохое, что мы можем наблюдать в Европе, Японии и других богатейших странах метрополии, — в наибольшей степени концентрируется именно в Соединённых Штатах.

Вопреки распространённому заблуждению, Соединённые Штаты ни в общественном, ни даже в деловом, сугубо коммерческом отношении не являются страной динамичной. С конца девятнадцатого века в американской хозяйственной жизни наблюдается длительный застой. В жизни политической он ещё дольше — там его можно проследить аж со времён окончания Гражданской войны [32].

Америка уже в довольно ранний период своей истории была страной с предельно невротизированным населением. Маркс, а вслед за ним и такие выдающиеся мыслители, как Веблен и Фуко, не раз указывали на то, что распространение многих психических болезней в обществе происходит по вине капитализма [33].

Дело в том, что человек в капиталистическом обществе (а тем более в обществе дикого капитализма) подвергается тотальному, абсолютному отчуждению, теряет связь с природой, семьёй и с самим собой. Он больше не человек, не личность, — он винтик в механизме капиталистической эксплуатации, он — лишь машина для зарабатывания денег. Вся его ценность отныне измеряется лишь по единственному критерию: как много прибыли он может произвести.

Такая ситуация неизменно складывается во всех капиталистических странах. Однако же в некоторых государствах это пагубное влияние капиталистической экономики сглаживалось за счёт многоукладности здешней экономики и особенностей культурного развития.

Так, во многих странах континентальной Европы в экономике вплоть до двадцатого века сохранялись многие феодальные элементы. Наиболее выраженным их влияние было в странах Южной Европы: в Испании, Италии и Португалии. Несколько меньшее, но всё равно существенное воздействие феодальных пережитков в хозяйствовании мы можем наблюдать во Франции, Германии, Греции и Польше [34].

Во всех этих странах — в Испании и Италии больше, во Франции и Германии меньше — на протяжении очень долгого времени сохранялась многоукладная экономика, а наряду с капиталистическим промышленным и сельским фермерским производством сохранялось и типичное феодальное хозяйство. В первую очередь это, конечно, были крупные помещичьи хозяйства, но не только. Так, в Италии и Германии вплоть до второй половины девятнадцатого века во многих городах сохранялось типичное цеховое производство [35]. В иберийских странах цеховая и ремесленная промышленность сохраняла лидирующие позиции вплоть до конца Второй Мировой войны [36]. Во Франции ещё в 1870-х годах большую часть рабочего класса составляли именно ремесленники [37].

Во всех указанных государствах на протяжении очень долгого времени сохранялась развитая многоукладная экономика. Эта экономика обеспечивала существование в обществе иных, некапиталистических по сути отношений и элементов. В некотором роде наличие феодального и ремесленного по своей сути сектора обеспечивало наличие общественной и политической альтернативы [38].

С точки зрения большинства классических марксистов именно промышленный пролетариат должен был наиболее решительно выступить против капиталистического порядка. Этот прогноз оказался верен лишь с некоторыми оговорками: по мере превращения европейских стран в коллективного мирового паразита уровень жизни местных промышленных рабочих значительно вырос, а их революционность сильно сократилась.

В реальности даже в середине века, когда рабочие жили хуже, чем когда бы то ни было, — не они составляли основу всех великих европейских революционных движений. Их подлинной движущей силой были крестьяне и батраки в аграрных областях и странах, ремесленники и кустари в районах развитым промышленным производством, а также многочисленный люмпен-пролетариат. Именно батраки, люмпены и ремесленники стали движущей силой большинства европейских революций [39].

Антикапиталистический протест в Европе рождался не из противоречий самого капитализма, но из противоречий между некапиталистическими и капиталистическими общественными отношениями. Самыми решительными борцами против власти капитала стали не промышленные рабочие, но те группы населения, что возникли до капитализма и сумели пережить крушение феодального строя. Это крестьянство и батрачество, интеллигенция (и особенно студенчество), военные, ремесленники, в некоторых областях также духовенство и даже аристократия. При этом антикапиталистический протест этих групп, разумеется, далеко не всегда приобретал левый и вообще прогрессивный характер [40].

Во Франции, к примеру, имелась длительная, — идущая со времён Шуанерии и вплоть до современного «Национального фронта», — традиция правого антикапиталистического сопротивления. Подобное, разумеется, имело место и в Германии с её Фёлькише Бевегунг, и в странах Южной Европы, во многих странах Восточной Европы (особенно — в Польше, Венгрии и Румынии), а также в России. Однако ничего подобного и близко не было в англосаксонских странах, — в Англии, США, Австралии и Новой Зеландии. Там правые силы с самого начала были глубоко проникнуты духом предприятия, капиталистическим по своей сути [41].

Несмотря на то, что в культуре Британии сохранялись многие феодальные элементы, эти последние там представляли собой лишь мёртвые формы [42].

Так, для феодальной культуры краеугольным камнем всегда было представление о том, что место человека определяют не деньги, а его происхождение. Следовательно, дворянин, даже обедневший, по-прежнему будет выше торговца, как бы тот ни был богат. Дворянская честь не продаётся за деньги.

В среде английского дворянство такие представления были изжиты ещё во времена Елизаветы I. Собственно, это и неудивительно в контексте того, что дворянство в Британии с пятнадцатого века массово раздавалось богатым буржуа за деньги. К девятнадцатому веку в Англии практически не осталось феодальных дворян: почти все дворянские роды Британии того времени появились в шестнадцатом, семнадцатом и восемнадцатом веках [43].

В Америке никогда не было полноценных феодальных, антикапиталистических правых традиций. Эрзац такой традиции мы могли бы наблюдать в Диксиленде перед Гражданской войной. К тому времени там сложилась полуфеодальная плантаторская культура. В Луизиане она испытала сильное французское влияние. Просуществовала эта культура недолго. После Гражданской войны она уже более не возрождалась.

Итак, ни в Англии, ни в США так и не появилось правого антикапиталистического движения. Очень долгое время не появлялось там и левого сопротивления капитализму [44].

В Британии девятнадцатого века эта борьба ограничивалась борьбой более-менее умеренных тред-юнионов. После того, как доходы рабочих во времена Дизраэли пошли вверх, эта борьба постепенно спала [45].

В целом Англия была страной с очень богатым и могущественным правящим классом, со многочисленными и лояльными средними слоями. Там так и не возникло мощного революционного движения: активная бедняцкая молодёжь предпочитала уезжать в колонии, а не бороться у себя дома [46].

Аналогичная ситуация складывалась и в США: в ранний период в распоряжении бедняков был Фронтир, на котором всегда было чем поживиться. Позднее же Америка превратилась в мирового гегемона, где даже в эпоху Депрессии рабочие жили много лучше, чем в старой Европе [47].

Важным фактором здесь было то, что ни в Англии, ни в Соединённых Штатах на протяжении очень долгого времени не было массовой интеллигенции. Собственно, интеллигенция в Англии так до сих пор и не возникла. Истоки этого, конечно, следует искать в английской общественной системе, но не последнюю роль здесь сыграли и особенности местной системы образования [48].

В Англии никогда не было в полном смысле слова классического, ориентированного на комплексное развитие личности образования. Английские частные школы готовили детей элиты для торговой или военной службы. Немногочисленные профессиональные учебные заведения выпускали узких специалистов в различных областях. В целом образование было доступно лишь привилегированным группам. Этический, морально-нравственный элемент из британского образования был почти полностью устранён. Вместо морального чувства англичане предпочитали воспитывать «характер» [49].

В Америке уровень среднее образование на протяжении всего периода истории было просто очень плохим. Уровень образования высшего начал выправляться только с конца девятнадцатого столетия [50].

Англо-американское общество изначально сформировалось как плоское, мещанское, лишённое аристократических и пролетарских традиций. Это общество не граждан, но обывателей. Обыватель, одномерный человек, является доминирующим культурным типом этого общества. Он доминирует здесь не только численно, но также культурно [51].

Так, в Италии, Франции, Германии, России на протяжении многих веков существовала развитая мещанская традиция жажды наживы, агрессивного себялюбия, невежества и аполитичности. Однако же эта традиция была маргинальной. Мещанин в Италии или Франции был лишён ощущения собственного превосходства. Вокруг него доминировали аристократическая и революционная культуры. Культура мещанства была загнана в гетто [52].

Если в Англии обыватель гордился собой, во Франции он себя стыдился. Английский мещанин обчитывался бульварными ужасами и пошлыми детективными романами, искренне полагая, что потребляет истинную культуру [53]. Во Франции его классовый брат читал похожие книжонки украдкой, в уборной. В библиотеке же он выставлял тома Гюго и Шатобриана. Английский филистер не стесняясь говорил о том, что единственная цель в его жизни — деньги и примитивные удовольствия. Итальянский или французский филистер вынужден был скрывать свои эгоистические интересы за пафосными речами о Республике, Свободе и Равенстве. Или же прятать за разглагольствовании о Чести, Совести и Долге [54].

Собственно, в отличии от английского собрата мещанин из континентальной Европы вынужден был мимикрировать под не-мещанина, прикрываясь либо гражданско-революционной, либо аристократической риторикой [55].

Это очень хорошо видно на примере героев бульварной литературы Франции и Англии. Литература эта была ориентирована именно на мещанство, а потому очень хорошо показывает его настроения в разных странах: британский Шерлок Холмс — совершеннейший обыватель, не скрывающий этого; француз Арсен Люпен — мещанин, старающийся вести себя как аристократ (иногда небезуспешно).

Итак, англо-американское общество с самого начала было абсолютно и тотально мещанским и прокапиталистическим. В отличии от обществ континентальной Европы и Латинской Америки, оно на протяжении очень долгого времени не могло породить внутри себя никакого мощного антисистемного движения (ни правого, ни левого). Это общество очень долго оставалось (и в значительной степени остаётся сейчас) обществом одного мнения и одной партии. В Америке и Британии политические дискуссии и сейчас во многом сводятся к самым незначительным вопросам, а разница между демократами и республиканцами, консерваторами и лейбористами в наше время крайне неочевидна, а подчас и незаметна [56].

Как ни странно, ни Англия, ни Соединённые Штаты так и не смогли построить у себя подлинно гражданское общество, — общество неравнодушных граждан, готовых жертвовать собой ради чужих интересов. Эти общества так и остались обществами преимущественно частных интересов. Большинство общественных организаций там — это лоббистские группы, проталкивающие интересы определённых категорий граждан в публичном поле. Это могут быть этнические, расовые, гендерные или социальные группы. Как бы то ни было, создаваемые ими структуры борются не за фундаментальные изменения в обществе, а за продвижение узких групповых интересов [57].

Англия так и не смогла выработать у себя полноценную революционную традицию. Коммунисты и анархисты в этой стране так и остались представлены малыми, разрозненными и маргинальными по своему положению группами. Почти всем им свойственны такие качества, как сектантство, догматизм и идейная зависимость от зарубежных товарищей. В этих группах не формируется историческая преемственность. Каждое новое поколение в них — первое. Младшие товарищи не перенимают там традицию у старших, а каждый раз начинают всё с нуля. Именно поэтому мы не можем говорить о британской революционной традиции [58].

В отличии от Британии, в США революционная традиция к 1970-м годам всё-таки сформировалась. Сформировалась она поздно, с трудом и под большим идейным влиянием эмигрантов из континентальной Европы. В конце концов, творцы американской революционной традиции, начиная от Сакко и Ванцетти и заканчивая Ноамом Хомским, — в массе своей были людьми отнюдь не британского происхождения. Это были итальянцы, немцы, евреи, поляки, украинцы, русские, негры, латиноамериканцы.

Американская революционная традиция сложилась яркой и разнородной, сильной и плодотворной, но при этом парадоксально бесплодной, крикливой и идейно расплывчатой. Даже будучи весьма многочисленным и радикальным, это движение просто потонуло в огромном обывательском болоте, каковым была Америка. Даже в шестидесятые и семидесятые годы, когда движение было на подъёме, а в его рядах состояли миллионы людей, — влияние его было несопоставимо (относительно общей его численности) мало [59].

Американское общество оказывало самое решительное сопротивление левому радикализму и левизне вообще. При этом само движение мучили те же проблемы, что и всё американское общество в целом [60].

Начнём с того, что американские левые с самого начало включили в себе большое количество негритянских национально-освободительных организаций. Первая линия раскола таким образом пролегла между белыми и чернокожими революционерами. Но были и другие, не менее важные проблемы.

Чудовищно низкий уровень образования в стране, засилье агрессивной антикоммунистической пропаганды в СМИ, наличие развитого «культа успеха» в стране мешали распространению левых идей. При этом важной проблемой было то, что многие революционеры сами были людьми малообразованными, многие из них сами плохо разбирались в собственных доктринах. Это порождало догматические споры ни о чём, расколы, пустые обиды и бесконечные ошибки. Важной бедой было доминирование рабочей аристократии и мелкой буржуазии, следующий из этого оппортунизм многих массовых организаций [61].

Неслучившиеся революции неизбежно оборачиваются тяжёлой болезнью для всего общества.

Америка, лишённая любой традиции, кроме традиции капиталистического рвачества, страна людей без происхождения, без исторической памяти, без корней, страна, где не только не произошло социальной революции, но так и не сформировалось необходимых предпосылок для неё, — эта страна оказалась обречена на тяжёлые социальные бедствия.

К настоящему времени Америка оказалась самой проблемной, самой социально неблагополучной, самой невротизированной из стран Запада. По уровню счастья Соединённые Штаты находятся много ниже, чем иные страны третьего мира. По количеству же психически и физически больных людей в принципе Америка находится далеко впереди остального мира не только по абсолютным, но и по относительным показателям. Америка лидирует по количеству серийных убийц (как в расчёте на душу населения, так и в принципе), а также по числу актов скулшутинга.

Подчас связанная с этими американскими особенностями статистика бывает весьма курьёзной: так, среди всех развитых стран мира США лидируют по уровню распространённости там ожирения, сердечно-сосудистых заболеваний и деменции.

С чем связано такое положение Соединённых Штатов?

В некоторой степени его можно объяснить особенностями американского образа жизни. Средний американец больше и хуже ест, больше подвергается стрессам, меньше двигается и читает, нежели средний житель Франции или Испании. Во многом это связано с тем, что американское общество является в целом куда более агрессивным и конкурентным, чем европейское.

Американец знает, что в случае болезни бесплатно лечить его никто не будет. Обучение его детей в колледже также никто не оплатит. Исходя из этого американец склонен больше работать. Также он подвергается куда большему стрессу, чем европеец, — ведь его положение (даже если он принадлежит к верхушке среднего класса) в целом куда менее устойчиво, чем положение европейца или латиноамериканца с сопоставимым социальным статусом.

Современная Америка представляет собой страну, где более чем просто широко распространены психические заболевания вообще, заболевания же нервные в частности. В Америке чудовищно велико людей, страдающих депрессиями, нервными расстройствами, разного рода зависимостями. И притом их число с каждым годом растёт.

Во многом виноват здесь развитый в Штатах культ успеха. Во многом именно он является источником и многих нервных болезней (особенно — у молодёжи), и вытекающего из этих болезней скулшутинга [62].

Средний американский школьник живёт в мире соцсетей и массовой культуры. На него воздействуют образы звёзд Инстаграма, знаменитостей из мира шоу-бизнеса. Окружающая среда диктуем ему завышенные требования к самому себе: он должен правильно питаться, хорошо учиться, быть спортивным, подтянутым, позитивным и социально активным.

Как нетрудно догадаться, далеко не каждый молодой человек или молодая девушка может соответствовать этим критериям [63].

В принципе, ситуацию могла бы решить поддержка семьи, друзей, каких-либо общественных организаций. Молодые люди, не приспособленные к жизни в условиях помешанного на материальном успехе развитого общества потребления, могли бы уйти в церковь, в мафию, в ультраправые и ультралевые организации.

Однако же этого не происходит в силу того, что и церковь, и мафия, и правые организации, и многие левые — в американских условиях не представляют собой культурной и общественной альтернативы потребительскому капитализму.

Не спасает также и уход в личную жизнь.

Во-первых, начиная со времён Рейгана в Америке идёт перманентная сексуальная контрреволюция. Возраст начала половой жизни стремительно смещается к двадцати пяти, а то и к тридцати годам. Большинство американцев уже не вступает в сексуальные отношения в школьные годы. Очень многие теперь отказываются от романтических отношений также и на время обучения в колледже [64].

Абсолютное большинство американок предпочитает воздерживаться от сексуальных контактов с мужчинами вплоть до обретения своей финансовой независимости. Не так многие из них теперь стремятся вступать в брак.

Молодые американцы мужского пола страдают от других проблем: многие из них десоциализированы, не имеют опыта налаживания дружеских и романтических отношений как с представителями своего, так и тем более с представительницами противоположного пола.

Культура романтических вообще в значительной степени утрачена американской молодёжью. Многие молодые люди рассматривают отношения с женщинами в сугубо прагматическом, сексуальном ключе: они понимают лишь прямое сексуальное взаимодействие. Дружеские или асексуально-романтические отношения не воспринимаются ими всерьёз [65].

Большой проблемой в этом контексте становится объективация женщины.

Современные американские подростки, воспитанные на порнографии и вебкам-проституции, дети общества потребления, привыкшие получать всё и сразу, — подчас оказываются совершенно неспособны выстроить даже дружеских отношений с девушками, не говоря уже о романтических или семейных. В людях они видят лишь объект потребления.

К сожалению, не может решить сложившуюся проблему и современный феминизм: он бессилен перед ней как в либеральной, так и в радикальной своей ипостаси.

Либеральный феминизм, призывающий женщину бороться с патриархальным угнетением посредством работы и продвижения в структурах самого патриархального общества, — только укрепляет общественный раскол. Освобождение женщины он видит не в коллективной борьбе за свои права, но в индивидуальной борьбе за личное продвижение и обогащение.

Либеральный феминизм призывает женщин быть «сильными», «независимыми», «самим решать свою судьбу», — однако же под этим подразумевается нечто вполне определённое. Женщину учат скрывать свои эмоции («быть сильной»), во всём полагаться только на себя («не зависеть от мужиков»), строить индивидуальную буржуазную карьеру («добиваться успеха»).

Однако же реальность весьма далека от лозунгов. Большая часть девушек, выбравших карьеру, а не семью, — успеха никогда не добьётся хотя бы потому, что количество мест на самом верху общественной пирамиды ограничено, а желающих занять эти места много, и конкуренция между ними всегда идёт нешуточная.

Некоторые, разумеется, добьются успеха, но огромные массы женщин будет перемолоты, использованы и выброшены капиталистической системой. Большинство этих женщин будет много лет трудиться на тяжёлой, плохо оплачиваемой работы, подвергаться объективации, харассменту и домогательствам со стороны начальства и коллег.

«Независимость», выражающаяся в активном нежелании строить отношения с мужчинами (а подчас и женщинами) или принимать от них помощь, обернётся в итоге социальной изоляцией.

Не в силах решить проблему и радикальный феминизм: объявление всех без исключения мужчин насильниками явно не будет способствовать налаживанию общественного мира.

В настоящее время в Америке наблюдается странное озлобление и размежевание общества.

Порождённые атомизацией и деградацией горизонтальных общественных отношений инцелы, — злобные, неприятные, в политическом отношении тяготеющие к ультраправым, склонные к насилию и способные подчас даже на совершение террористических актов, — с одной стороны. С другой стороны мы видим не менее злобных, крикливых и не способных к конструктивной работе SJW. И те и другие объективно нагнетают атмосферу в обществе, но никто из них не в силах в реальности решить назревшие проблемы: побороть атомизацию, расправиться с воинствующим культом успеха, добиться в конце концов более гармоничного и слаженного общества.

Проблемой здесь является то, что ни неореакция и «альтернативные правые» с одной стороны, ни social justice warriors и большинство феминисток — с другой, не являются подлинной альтернативой современному потребительскому обществу. И те и другие суть индивидуалисты, пропагандируют именно индивидуальный успех и индивидуальное освобождения (хотя и понимание успеха и освобождения у них сильно разнится). Обе стороны отстаивают узкогрупповые интересы и даже не претендуют на отстаивание интересов всего общества.

Америке могло бы помочь развитие культуры нетоксичных, непотребительских и некапиталистических личных и общественных отношений. Свобода и равенство начинаются там, где заканчивается желание всё тащить под себя, думать только о своём комфорте и заботиться лишь о собственных интересах.

Подлинная дружба рождается из желания бескорыстно делать добро другому человеку. Подлинная гражданственность развивается из стремления служить своему народу, не требуя за это ничего взамен.

Пока же мы видим прямо обратное: неореакционеры мечтают превратить негров и женщин в свою частную собственность, тогда как SJW хотят освободить себя от всех обязательств перед обществом, обязав при этом всё общество перед ними.

В последнее время мы наблюдаем первые сдвиги в этом направлении: появление бодипозитива здесь может рассматриваться как однозначно положительное явление. Однако же пока мы не имеем ни адекватной современным реалиям гендерной теории, ни пригодной к нынешним условиям социально-экономической и политической программы.

Инцелы уже успели продемонстрировать нам, что хотя бы некоторые из них готовы к террору. В целом в наше время мы можем сказать, что то явление, которое раньше выражалось в одиночных разрозненных актах скулшутинга или стрельбы в общественных местах, — теперь находит своё идеологическое выражение и оправдание.

Разумеется, это крайне негативная симптоматика.

Стрельба в общественных местах в Америке регулярно случалась и раньше. Однако тогда массовые убийцы не образовывали отдельного сообщества, не формировали единой идеологии. Сейчас такая идеология начала появляться.

Больная, слабая, бедная, десоциализированная и по большому счёту лишённая перспектив молодёжь (преимущественно белая, но не только) сформировала теперь сообщество «альтернативных правых» и неореакционеров. Теперь у выходящих из этой среды школьных и просто массовых стрелков и правых террористов появилась мощная группа поддержки, целое сообщество сторонников, защитников и потенциальных подражателей.

Эта сила является безусловно деструктивной и контрреволюционной. Но в первую очередь именно деструктивной — вывести страну из кризиса оно не в силах.

В настоящее время выхода из этого общественного тупика, куда загнала себя Америка, мы не видим.

Возможно, в будущем американцы выработают адекватную идеологию и программу сопротивления таким проблемам. Возможно, обострение кризиса сильно дестабилизирует Америку и приведёт к радикальному разрешению вопроса против воли самого народа.

Однако такие сценарии хоть и представляются условно возможными, пока ещё весьма маловероятны. В настоящее время наиболее очевидным и вероятным представляется углубление имеющегося кризиса в политических и социальных отношениях.

Америка — богатейшая страна мира. Её политический режим имеет ещё достаточно ресурсов для массового подкупа населения страны, а также располагает могучим аппаратом силового подавления.

Революции и развала страны такой режим в обозримой перспективе попусту не допустит.

Конечно, кризис будет усугубляться, а деструктивные процессы нарастать. Но загнивание, как известно, может продолжаться очень долго.

Современные Соединённые Штаты можно сравнить с Испанской империей в семнадцатом веке: к тому моменту эта могучая некогда страна уже утратила мировую гегемонию и инициативу на политической арене; в её хозяйственной, культурной и политической жизни наблюдался очевидный упадок.

Однако же эта страна ещё сохраняла могучий флот, огромную армию, развитую по тем временам политическую полицию, гигантские колониальные владения и фантастических размеров казну. Вследствие этого испанские короли могли беспрепятственно подавлять любые внутренние и многие внешние угрозы своей власти, тормозить любые попытки обновления политической и общественной системы. Испанская монархия оказалась достаточно сильной, чтобы остановить прогресс у себя в стране.

Современная американская олигархия ныне оказалась в таком же положении: во всяком случае социальный прогресс (хотя во многом, как ни странно, и технический) в Америке почти полностью остановлен.

Испанская империя, как известно, просуществовала более двух столетий с момента гибели Непобедимой Армады.

Трудно сказать, сколько просуществует нынешний американский режим с момента терактов 11 сентября.

Глава вторая

Миф о «покорителях лесов и прерий» и его деконструкция. Насилие как свойство «белого человека»

Говоря о культуре любой страны, имеет смысл вспомнить о её национальном мифе. Национальный миф Америки — миф о покорителях и переселенцах, построивших здесь принципиально новое общество.

С его деконструкции и начнём.

Кто был этот человек, — покоритель Америки? Кто заселял эти негостеприимные, так похожие на тверские или владимирские лесные просторы Новой Англии? Кто был этот первый американец?

Безусловно, это был англосакс, пуританин. Нищий крестьянин, согнанный овцами с родной земли, батрак, просто нищий, беглый каторжник, преступник, матрос, загнанный нуждой или королевскими вербовщиками на флот. В лучшем случае сапожник.

Он был кальвинист, но не знал имени Кальвина. Ненавидел католиков, но продолжал верить в католических святых и молиться им. Книг он скорее всего не читал вовсе. Грамоту если и знал, то половинчато: либо умел читать, но не умел писать, либо наоборот. Часто он помнил далеко не все буквы.

Знания о мире он черпал из рассказов тех, кто ездил дальше него, а также из проповедей своего приста, если таковой имелся. Собственно, и Библию первый американец знал из пересказов приходского священника — чаще всего невежды, не знакомого ни с латынью, ни с греческим, ни с трудами Отцов Церкви, а знающего только Библию и работы основателей той протестантской секты, к которой он принадлежал.

Первый американец был суеверен: его постоянно искушал дьявол, защищали святые, рядом с ним обитала различная нежить, которая совсем не стеснялась показываться на глаза, во снах и наяву ему то и дело являлись привидения.

Первый американец переселился сюда, спасаясь от долгов, нищеты и религиозных гонений. Жил он уединённо, расселялся хуторами. С себе подобными он старался не контактировать: люди это были грубые, злые, от общения с ними проблем не оберёшься.

Первый американец уходил от моря подальше в леса, бежал от сборщиков податей и рекрутского набора. Он поднимался в горы, рубил лес, корчевал пни, строил фермы. Он был крестьянин, а потому стремился отвоевать себе как можно больше земли, которой ему недоставало в Англии. Тем более, земля здесь была тощая.

Так и жил первый американец: в крохотном домике вместе со скотиной, семьёй с десятью детьми и забитой женой, которую он без остановки колотил. Он жил посреди дикого леса, полного не только индейцев и диких зверей, но и всякой нечисти.

Возле окон первый американец ставил на самодельные лафеты ружья, как Робинзон Крузо в известном романе. Ночами он со своей семьёй лежал на грязном полу с мушкетом в руках и вслушивался в темноту: не идёт ли Вендиго или сам дьявол к его дому?

Он трясся от ужаса, боясь демонов.

Словом, он был настоящий американец.

К моменту отделения тринадцати американских колоний общее их население едва достигало пяти миллионов человек. Тем более, большая часть из них жила у моря. В Южной и Северной Каролине население не достигало тридцати тысяч жителей.

Америка тогда была не только одноэтажная, но и деревянная. Во всей Вирджинии было лишь одно каменное здание, — и это была тюрьма.

У Лавкрафта — этого подлинного певца и одновременно разоблачителя той старой, протестантской Америки — есть отличный рассказ «Картина в доме». Как раз про такого одичавшего за много лет, превратившегося в нежить чудовищного старика-пуританина, живущего на заброшенной на первый взгляд ферме где-то в глуши Новой Англии.

Этот рассказ — выражение того первозданного американского духа.

Так мастер описывает эти заброшенные дома первых поселенцев, — тогда, на рубеже девятнадцатого и двадцатого века, ещё вполне сохранившихся:

«Самое страшное кроется в убогих некрашеных домишках, притулившихся на сыром склоне холмов, прилегающих к скале. Так они и стоят два столетия или больше, прижавшись, притулившись, прилегая к чему-нибудь, и тем временем их оплетает дикий виноград, окружают деревья. Домишки почти незаметны в своевольном буйстве зелени, в осеняющей их тени. Их оконца тупо таращатся на мир, будто моргают, оцепенев от небытия, отгоняющего безумие, притупляющего в памяти жуткие события.

В таких домишках обитали поколения необычных людей, которые давно перевелись. Мрачная фанатичная вера взяла в тиски их предков, разлучила с родней, приучила к глухим местам и свободе. Здесь отпрыски победившей расы процвели, разорвав узы ограничений и запретов, здесь же они сгорбились от страха, угодив в страшное рабство собственных мрачных фантазий. Вдали от цивилизации и просвещения сила пуритан нашла странный выход, а их изоляция, мрачное самоистязание, борьба за выживание с безжалостной природой пробудили в их душах нечто тайное и темное — гены доисторических предков, живших в холодных северных краях. Жизнь воспитала в них практичность, вера — строгость, но греховность победила душевную красоту.».

Америка расцвела во многом за счёт того, что находилась вдалеке ото всех крупных конфликтов, раздиравших другие стороны света. После Войны за независимость здесь не случилась ни революций, ни крупных вторжений неприятельских армий, ни голодоморов, ни чего-то ещё подобного.

В отличии от французов, вынужденных постоянно то оборонять страну от неприятеля, то нести знамя Революции аж до Урала, то свергать одного тирана за другим, — американцы жили спокойно на своих лесах и пустошах, постепенно обогащаясь и накапливая всё больше бабла.

К сожалению, Америку обошли не только крупные катастрофы того времени. Миновали её и образование, и культура, и много что ещё.

В отличии от жителей Латинской Америки, обитателей Америки англо-саксонской никогда не посещали благородные порывы сердца.

Пока обитатели Колумбии и Бразилии воевали против кровожадных помещичьих хунт за землю, волю и счастье всех людей на Земле, — американцы обогащались.

Герой никарагуанцев — Аугусто Сесар Сандино — героической борец за свободу Родины, предательски убитый злобным Сомосой.

Герой американцев — кровавый и ограниченный ковбой Баффало Билл, гордившийся тем, что лично скальпировал больше тысячи индейцев.

Миновало Америку и образование. Это в Колумбии и Никарагуа, даже несмотря на всю царившую там тогда (да и сейчас царящую) бедность, в школах монахи-иезуиты обучали сельских детей хотя бы начаткам латыни. А у благородных юношей и девушек учили не только языку Цицерона, но и наречиям древней Эллады. Это там в иезуитских коллежах школьники учились переводить древние стихи с одного древнегреческого диалекта на другой.

В Америке такого никогда не было. Первый американец — да и не только первый — не особенно-то ценил культуру. Не больно она была ему нужна.

Впрочем, пример наших собственных олигархов ясно свидетельствует, что культура скорее мешает обогащению, чем способствует ему.

Американец — что в девятнадцатом веке, что сейчас — ценил более осязаемые вещи: оружие, бухло, легкодоступных девушек… Этот примитивный «материализм» ничуть не мешал ему оставаться таким же суеверным чурбаном, каким был его приехавший в тогда ещё британскую Америку прадед.

Только теперь это уже не тот тёмный крестьянин. Теперь это ковбой — покоритель Дикого Запада.

Отметим здесь ещё одну важную черту характера этих людей — американцев.

Склонность к насилию, пьянству и половому разврату удивительно сочеталась не только с суеверностью, но и с чудовищным ханжеством и фанатической религиозностью. Пуританство и разврат шли в этой стране рука об руку.

«Грешные, как и все смертные, но вынужденные скрывать свои грехи из-за строгости религиозных догм, они все меньше и меньше осознавали свои скрытые грехи. Только безгласные домишки в медвежьих углах могут поведать, что здесь кроется с давних времен, но они необщительны и не хотят стряхнуть дремоту, позволяющую им предать все забвению. Порой кажется, что милосерднее было бы снести эти домишки, чтобы спасти их от сонного оцепенения».

Это тоже Лавкрафт. Та же «Картина в доме».

Возможно, именно в этих словах великого писателя кроется ответ на вопрос о том, почему Америка, — такая пуританская и ханжеская, — в конечном итоге оказалась так повёрнута на сексе.

Эпоха ковбоев и покорителей Дикого Запада миновала. Их дети и внуки стали клерками, коммивояжёрами, маклерами, брокерами, в крайнем случае — содержателями придорожных забегаловок, куда заезжали теперь ковбои современные — байкеры.

Наступила эпоха крупных корпораций, сетевого маркетинга, одинаковых домиков в пригородах и тому подобного.

В Америке она наступила сильно раньше, чем у нас. Там это началось сразу после того, как закончилось освоение фронтита — то есть в конце девятнадцатого — начале двадцатого века.

В двадцатые годы там расцвело первое общество потребления. Появились массово автомобили, стали выходить книжки по популярной психологии, открывались фастфудные, вдоль дорог вырастали дурацкие билборды с рекламой кока-колы.

На время это всё прервёт Великая депрессия, но и её масштабы не были катастрофическими.

В СССР при Сталине даже не разрешили к показу фильм «Гроздья гнева». Решили, что советские колхозники и рабочие вряд ли будут сопереживать американским фермерам, которые могут в случае неурожая просто уехать в другой конец страны на собственных автомобилях.

Кончилась Война. Америка стала богатой. Даже не просто богатой, а неприлично богатой.

Вот теперь общество потребления расцвело там во всю мощь.

Америка производила всё. Эта была единственная страна в мире, по-настоящему выигравшая от двух мировых войн.

Именно тогда и начинает расцветать новая волна американского мистицизма. Во многом она была связана с предыдущей волной: такие тоталитарные секты, как мормоны или свидетели Иеговы, возникли именно в старой, пуританской Америке.

Но теперь была новая волна, уже мало общего имевшая и с пуританством, и с христианством вообще.

Появляется Хаббард со своей саентологией, затем на волне интереса к Востоку — Общество сознания Кришны. Затем вылезли Антон Шандор Лавей, Мэнсон и прочие.

Появилась американская контркультура.

От европейской она отличалась кардинально.

Это в Европе были Сартр, Камю, всякие ультралевые и ультраправые теоретики и практики. Это в Европе была революция.

В США были битники.

А чем отличается тот же Керуак от Сартра?

Сартр — политически ангажированный философ, коммунист. Керуак — просто мировоззренческий писатель. Идеология его не волнует. Его ключевые понятия — мировоззрение, жизнь. Он пишет про быт. Пусть и не самый обычный.

Дальше — больше.

В Европе — баррикады и стрельба. В Америке — песни хиппарей на Вудстоке.

Свою роль здесь сыграло и знаменитое американское невежество (вожди американской контркультуры редко имели доступ к высшему образованию), и имперская замкнутость американской культуры на себе, и то, конечно, что Америка была гипертрофированно, болезненно религиозной страной, где люди, даже отринувшие основные постулаты протестантской веры и этики (любовь к Богу, умеренность, трудолюбие) искали альтернативу не в светских концепциях марксизма, анархизма или фашизма, — а в другой религии.

Чернокожие примыкали к «Нации ислама», белые шли за пророками Кришны, за Хаббардом, за дзен-буддистскими и даосскими гуру.

Для европейцев протест против Системы был светским, либо материалистически-марксистским, либо фашистски-традиционным. Но Америка, привыкшая всё упрощать и опошлять, выбрала иной путь поп-культуры, субкультурного анархизма и «революции образа жизни» (впрочем, последний термин изобрели всё же в Европе).

Ну, а наиболее радикальной оппозицией господствовавшей в Америке протестантской культуре стал теистический сатанизм с богохульством, чёрными мессами, жертвоприношениями детей и животных.

Трагедия Соединённых Штатов — трагедия любой белой англосаксонской страны. Страны, где ничего не меняется, но при этом меняется всё.

У простого американского парня нет выхода. Что бы он ни делал, режим, при котором он живёт, не рухнет. Общественный порядок настолько прочен, что может обойтись без секретных тюрем и страшного политического сыска (впрочем, они у государства тоже имеются).

Можно убиться головой об стену, но порядок не сломать. Он прочен потому, что держится на человеческом невежестве. Естественно, ведь в этой стране даже самая радикальная оппозиция — сатанисты — говорит на том же ханжеском протестантском языке «греха», «желания» и «личной выгоды».

Именно поэтому у американского парня нет выбора. Как нет выбора и у любого белого парня в любой англосаксонской стране. Он родился как бы привилегированным, а потому не имеет права жаловаться. И уж тем более не смеет он поднять руку на господствующий порядок.

Кто держит цепь в руках, сам скован ей.

В Европе в этом отношении проще. Гаврош может героически погибнуть на баррикадах.

В Англии и США сложнее. Оливер Твист может либо сгнить в канаве либо стать таким же мерзавцем, как и окружающие его буржуа и люмпены.

Если ты в Америке родился в сословии «вайт трэш», то ты либо так и останешься в нем, будешь жить в трейлере у себя в Кентукки, либо вырвешься из всего этого, закончишь колледж, уедешь работать в Кремниевую долину, но всё равно проезжая по хайвеям огромной страны, будешь из окна своей «Теслы» видеть всё то же убожество трейлерных парков и медвежьих уголов, где люди пьют пиво, смотрят американский футбол и бьют своих жён. И ты сам так же будешь пить пиво и смотреть футбол. И будешь понимать, что хоть ты и вырвался из трейлерного парка, — трейлерный парк из тебя не уйдёт. Просто потому, что вся Америка — один сплошной трейлерный парк.

Америка — страна без прошлого и страна без будущего. Страна вечного настоящего. Страна, у которой нет явных традиций, но где мертвец всё равно цепко хватает за горло живого.

Это и есть американский ужас: токсичная, одержимая религиозным фанатизмом родня («Керри»), злобные похотливые мужики с кольтами («Соломенные псы»), преследующий тебя повсюду трейлерный парк — или старый грузовик какого-то фермера с мощным скотоотбойником впереди («Джиперс Криперс»), а всё вместе — затхлое болото, из которого нельзя сбежать, потому что оно внутри тебя, оно будет звать и обязательно поглотит («Оно»).

Это ведь лишь авторская условность — победа главных героев в финале известного кинговского романа.

Роман этот совершенно гениальный, но конец там откровенно всё портит. Повзрослевшие «неудачники» не могли победить Пеннивайза. Он сожрал их, точно так же, как сожрал тысячи других им подобных.

Ключевая тема американской литературы ужасов — это нищета. В первую очередь — нищета духовная. Полное отсутствие мысли и вытекающее отсюда отсутствие смысла жизни. Эту полость американцы могут заполнять хоть сатанизмом, хоть культом личности известного писателя, хоть истовой протестантской верой.

Отсюда, кстати, название ещё одного гениального кинговского романа — «Мизери».

Misery по-английски — нищета.

Тут же уместно вспомнить и «Призраков двадцатого века» Джо Хилла.

Рассказ «Лучшие новые ужасы» там — отлично иллюстрирует не только американский образ мышления, но и саму специфику американских ужасов. Тут задета и тема коммерциализации, и тема социальной маргинальности в такой богатой стране, и деградация человека, занятого лишь отчуждённым трудом, и много что ещё.

Рассказ, посвящённый жизни редактора альманаха ужасов, который сам оказывается вплетённым в чудовищные события. Заканчивается он так:

«Продолжая этот сумасшедший бег, непрестанно набирая скорость, с каждым шагом пролетая ярды и ярды темноты, Кэрролл ощутил мощный прилив эмоций. Это чувство можно было бы назвать паникой, но одновременно оно очень напоминало восторг. Кэрроллу казалось, что его ноги вот-вот оторвутся от земли и никогда больше не ступят на нее. Он знал этот лес, эту тьму, эту ночь. Он знал свои шансы: почти нулевые. Он знал то, что гонится за ним. Оно гналось за ним всю жизнь. Он знал, где находится — в рассказе, что приближается к концу. Он лучше других знал, чем заканчиваются подобные истории, и если кто-то и способен выбраться из леса, то только он сам.».

Американский ужас широко представлен на наших книжных полках, однако же так ещё и не исследован не только в полной, но и в достаточной степени. Своего исследования он вполне заслуживает (и не одного). Пока же такого нет, мы ограничимся этой небольшой книжкой.

Тем не менее, сейчас речь идёт не о литературе ужасов (хотя произведения того же С. Кинга можно считать энциклопедией американской жизни, а исследование американской культуры через приду хоррора вне всякого сомнения заслуживает внимания).

Культ индивидуализма и брутальности очевидно порождал за собой насилие и культ насилия.

«Покоритель прерий» — это белый (теперь иногда и чернокожий) немногословный мужчина, склонный подавлять свои чувства, заглушать боль выпивкой, потребительски относящийся к женщинам и валящий своих врагов направо и налево.

В настоящее время американская массовая культура всё реже эксплуатирует его образ в чистом, открытом виде. Гораздо чаще он встречается теперь в рамках иного мифа, — мифа о прирожденном убийце.

Согласно ему, современный белый американец в глубине души — прирожденный убийца. Он создан для того, чтобы убивать. Он умеет убивать лучше, чем что-либо ещё.

Тем не менее, современное общество в лице женщин, расовых и национальных меньшинств, гомосексуалистов, правительства, корпораций и левых активистов подавляет его, лишает его возможности «раскрыть своего внутреннего зверя», дать волю эмоциям. Общество эксплуатирует его, не понимает и не принимает. Оно враждебно белому мужчине с его простыми мыслями и простыми радостями.

Этот миф эксплуатируют самые разные произведения современной американской массовой культуры — от «Джона Уика» до «Джокера».

Конечно, полное завершение этого мифа — фильм «Бойцовский клуб».

Безусловно, этот миф, как и почти все американские мифы насквозь буржуазный, был практически во всём противен традиции, был антитрадиционен, противостоял всем европейским канонам и обычаям, ещё сохранявшимся на рубеже девятнадцатого и двадцатого веков в американском обществе.

Именно этот миф, являющийся разновидностью другого американского мифа, породил множество проблем, до сих пор раздирающих Америку.

Американское общество, не имевшее прочных феодальных оснований в виде уже сформировавшихся культуры и институтов, — сформировалось вокруг одного мономифа, из которого растут все прочие американские мифы. Это — миф о герое-разрушителе традиций.

Краткая его суть очень проста: общество состоит из обывателей, задавленных традициями и штампами. Они не могут смотреть на мир смело, не могут быть по-настоящему эффективны, так как подчинены пагубным отжившим учениям. В этом болоте появляется герой-разрушитель, который смело ломает устоявшийся порядок вещей, разрушает традиции, шокирует обывателей и в награду получает богатство и любовь женщин.

Этот миф — исключительно американский по своему происхождению, хотя похожие мифы есть и у других народов.

Отличие состоит в том, что в мифах иных народов речь обычно идёт о том, что герой не разрушает традицию, а напротив, реставрирует её. Обыватели отвернулись от древних нравов, и нужен герой, который вразумит их и вернёт традиции былую мощь.

Также нужно понимать, что в европейских и российских мифах такого рода герой неизбежно выступает как коллективная сила (даже если он один, он всё равно олицетворяет некие общественные, коллективные интересы) и совершает подвиг не ради награды, а во имя общественных интересов. Также американский миф требует неизменного хэппи-энда, поскольку его отсутствие будет обесценивать подвиг героя.

Таким образом, американский героический миф — испорченный, деформированный. Он существенно отступает от необходимых для такого мифа стадий, выделенных Джозефом Кэмпбеллом.

В этом смысле весьма интересно то, как американцы проинтерпретировали европейскую сказку «Русалочка» в своём диснеевской мультфильме 1989 года. Религиозные и сложнейшие личные мотивы были заменены самым примитивным желанием, исполненным на уровне любовной линии в низкосортном вестерне. Сложнейшая история о личном выборе, предательстве, самопожертвовании, жажде чистой любви и вечной жизни — заменили дешёвым мюзиклом о вроде как запретной, но на самом деле не такой уж запретной любви. Но главное — героиню превратили в разрушительницу традиции, которая бросает своими действиями вызов своему подводному обществу.

Безусловно, это несказанно опошлило всю суть истории, вывернуло её в самом ужасающем направлении.

Не надо забывать и о том, что данный мультфильм — ода мизогинии поднекапиталистического общества. В нём укрепляются самые отвратительные представления о женственности и межличностных отношениях, какие только можно вообразить.

В настоящее время различные правые группы внутри Америки старательно охраняют американский мономиф о герое-разрушителе от нападок левых и либералов. Миф, воплощённых в сотнях произведений от диснеевской «Русалочки» до ранних вестернов про Баффало Билла, в книгах про бойцовский клуб, американского психопата и Джона Голта.

Как ни парадоксально, но и Джон Голт, и Говард Рорк, и Патрик Бэйтмен, и Ариэль, и Бэтмен, и Джокер, и Баффало Билл, и Марти Макфлай — все они те самые герои-разрушители традиции, американские герои, подчинённые американскому мономифу.

В следующей главе мы рассмотрим, чем англо-американское консервативное сознание отличается от традиционного, как это сознание порождало мизогинию и почему положение женщины с наступлением капитализма и пуританства, с упадком традиции только ухудшилось.

Глава третья

Традиционалист «как» консерватор. Разговор о традициях, насилии и американском образе жизни

Россия — удивительная страна. Удивительна она в том числе и потому, что русский традиционализм не имеет ни аналогов, ни каких-то очевидных параллелей в мире.

В наше время мнящие себя умными либеральные публицисты любят указывать, думая, что указывают на что-то важное: мол, власть говорит о «традиционных ценностях», но на самом деле Россия — страна низкой рождаемости, высокого процента разводов, низкой религиозности и прочего, и прочего, и прочего.

Иными словами, либералы верят в одну максиму: «традиционные ценности» возможны только в стране аграрной, с развитыми семейными горизонтальными связями, с корпоративным, почти сословным рынком труда, с верующим населением и с непременным запретом абортов.

Что ж, тут необходимы некоторые пояснения.

Действительно, если мы говорим о том наборе «традиционных ценностей», какой обычно сейчас продвигает государство и разные окологосударственные структуры, — то да, безусловно, всё это так.

Это так, и смысла отрицать этого нет.

Многодетная многопоколенная семья, во главе которой стоит патриархальный Отец, цеховая структура ремесленного производства (а позднее и корпорации аналогичные американским «белоботиночным» фирмам или японским дзайбацу), обязательное посещение церкви по воскресеньям, навязчивое желание «не отставать от Джонсов», переживания по поводу девственности (для девушек по поводу её сохранения, для мужчин — по поводу её скорейшей потери), страх перед абортами и иностранцами — всё это наши отечественные идеологи, как охранительские, так и либеральные, называют «традиционными ценностями». Именно это они хотят выдать за «традицию». При этом они не забывают про такие слова, как «консерватизм» или «религия», тем самым ещё более осложняя наш анализ.

На самом деле тут мы наблюдаем чудовищную путаницу и подмену понятий: притом трудно различить, где заканчивается одно и начинается другое.

Итак, попробуем прояснить.

Хотя многим в России такие моменты кажутся незначительными, на самом деле между такими понятиями, как традиционализм, консерватизм и религиозность находится пропасть. Эти понятия не просто различны, но во многом и враждебны друг другу. Хотя наши публицисты любят заменять одно другим, не особо заботясь о смысле, мы считаем необходимым разделять эти понятия. Для этого воспользуемся нормативными, признанными в западном мире определениями.

Традиция — жизненный уклад доиндустриального общества, существующий в передаваемом из поколения в поколение виде. Он может изменяться от страны к стране и от эпохи к эпохе, но суть его не меняется никогда. Эта суть именуется примордиальной традицией. Традиция вариативна по форме, но универсальна по сути.

На первый взгляд это может показаться парадоксальным утверждением, но в реальности оказывается именно так.

Возьмём, к примеру, такую традиционную практику, как самоубийство чести.

Оно было широчайше распространено и в России, и на Западе, и в Японии, Китае, Корее, в Индии и на Ближнем Востоке.

Суть его в том, что человек, совершивший бесчестящий поступок, либо же униженный убивает себя, тем самым через смерть очищая свою честь от позора.

Эта практика (равно как и необходимое для неё представление о чести и бесчестьи) была распространена повсеместно, везде принимая различную форму: в Японии это всем известные обычаи харакири (у мужчин) и дзигай (у женщин). В России и на Западе офицеры харакири обычно не совершали (хотя позднее, после знакомства западной общественности с японскими обычаями, бывали и такие случаи). Вместо этого они стреляли себе в голову.

Точно так же обстоят дела и с женскими самоубийствами чести: если японки при их совершении перерезали себе яремную вену, то русские женщины обычно топились в водоёмах.

Об общности русских и японских самоубийств чести может говорить и очевидное сходство между японскими поверьями о юрэй и русскими о мавках, вилах и русалках. В обоих случаях это мстительные женские духи — неуспокоенные души покончивших с собой или зверски убитых женщин.

Таким образом мы видим общность традиции при наличии у неё внешних отличий.

Точно так же в традиционных обществах может отличаться содержание такого понятия, как честь, но само его наличие совершенно обязательно.

Традиция, как мы отметили, имеет универсальный характер, но при этом для каждой страны уникальна. Она суть архаическая, докапиталистическая и доиндустриальная. Более того, она враждебна рыночным механизмам и всегда вступает с ними в неизбежный конфликт. В то же время она не обязательно феодальная и патриархальная по своему происхождению.

Вообще отношения традиции с такими понятиями, как патриархат, религия и национализм более чем сложное.

Вопреки заблуждению, традиция не тождественна патриархату.

Она может включать патриархальные, но вместе с ними включает обычно и матриархальные элементы. Многие традиционные практики не имеют выраженной гендерной направленности.

Более того, даже т. н. «патриархат отцов» — явление довольно позднее, в Западной Европе окончательно оформившееся вместе с пуританской этикой и имеющее скорее раннеиндустриальный характер.

Не тождественна традиция и религии.

Строго говоря, развитое религиозное сознание является достижением очень небольшого числа людей. В этом оно подобно позитивистско-научному или метафизическому сознанию.

В реальности очень небольшое количество людей на планете строго придерживается заповедей или шариата, соблюдает все установленные религией посты и ограничения, проводит обряды и посещает молельные заведения, не примешивая при этом к своей вере элементы народного язычествам или местных верований.

Так, многие православные в России признают существование и колдовства, и ведьм, и различной славянской нежити, и даже ауры, «энергии космоса» и прочего. Это никак не стыкуется с канонами официальной церкви. Христиан, мусульман или представителей других конфессий, строго соблюдающих все указания своей веры без примесей язычества или суеверий, — сущие единицы.

Развитое религиозное, теологическое сознание предшествует метафизическому и научному. Строго говоря, оно догматично и антитрадиционно.

Так, это можно показать на примере. У русских до настоящего времени есть традиция празднования Ивана Купалы, гадания на Святки, купания в проруби на Крещение. Долгие годы в России существовали традиции снохачества и других форм институциализированного и одобряемого обществом инцеста. Существовали традиции адюльтера и поклонения различным языческим существам, даже демоническим (начиная от задабривания домового до откровенно сатанинских обрядов на кладбищах).

Такие традиции существовали и существуют не только у русских, но и у всех народов, когда-то насильно крещённых в авраамическую веру.

Всё это — традиции, но в то же время эти традиции (даже купание в проруби на Крещение) суть языческие, народные и антихристианские. Церковь веками боролась с ними (пусть чаще лишь формально).

Таким образом, институт официальной церкви по крайней мере в христианских и мусульманских странах чаще всего играет антитрадиционную роль, роль гонителя, а не хранителя традиций.

Национализм тем более враждебен традиции. Сам по себе он — явление буржуазное, индустриальное, являющееся следствием образования национальных рынков и подъёма «городского класса» — классической буржуазии. В этом смысле он разрушает и разоряет традицию.

Традиция по своей сути антинационалистична, а временами даже анархична. Она просто не признаке таких понятий, как нация, государство, общенациональные интересы. Для неё нет Отечества в современном буржуазном понимании.

Она не признаёт нации: для неё нет русских или немцев. Есть отец и мать, есть господин, которым может быть как феодал, так и цеховой мастер, есть сельский староста или казацкий старшина, есть поп или знахарь, есть старший по возрасту, старший по роду (более знатный) и старший по званию. Есть связи вассалитета и взаимных обязательств, представления о долге господина перед его подчиненными и подчиненных перед господином. Все подобные связи очень конкретны и вполне ясны. Само представление о том, что миллионы совершенно разных людей, не связанных между собой ни родством, ни контрактом, ни гласными обязательствами, ни происхождением, ни даже прямыми хозяйственными связями, которые не знают друг друга и подчас друг друга ненавидят при этом составляют некую общность под названием «нация» — для человека традиционного сознания представить подчас затруднительно.

При этом надо отметить, что традиция недогматична и может впитывать в себя отдельные элементы даже явно враждебных ей построений, абсорбировать их и делать их безопасными для себя: именно так русские крестьяне приспосабливали под свои нужды православие, а затем социализм и национализм.

Итак, с традицией мы разобрались. Соответственно, традиционализм, исходя из нашего анализа, — это приверженность традиции, желание возродить докапиталистические по своему происхождению практики в современном обществе.

Теперь нужно понять, что такое консерватизм и чем он противостоит традиции.

Консерватизм — явление позднее, относится к концу восемнадцатого века. Важное уточнение: явление это изначально буржуазное.

Консерватизм возник как политическая идеология крупной и средней буржуазии, уже добившейся власти и отбросившей либеральные и демократические фразы как более не соответствующие ни её духу, ни её целям.

Отныне крупная буржуазия желала сохранить и упрочить свою власть, избегая как опасных реформ, так и возвращения к феодальным порядкам. При этом буржуа понимали, что дальнейшей демократизации общества им вряд ли удастся избежать: уже в начале XIX века пока относительные успехи движения чартистов в Англии, действия левых на континенте очевидно говорили о том, что рано или поздно избирательное право будет дано и беднякам, и женщинам, и даже туземцам.

Именно поэтому если традиционализм желает романтического возврата к «старым временам», «возрождения древних нравов», то консерватизм ставит перед собой куда более утилитарную задачу — тормозить социальный прогресс любой ценой.

Приведём несколько примеров для того, чтобы показать разницу между традиционалистами и консерваторами.

Так, возьмём важный вопрос последнего времени — бодипозитив.

Традиционное отношение к человеческому телу в принципе довольно бодинейтрально. Человек традиционного общества обычно живёт без особых рефлексий на этот счёт. Он просто не обращает внимания на наличие или отсутствие волос в некоторых местах его тела, на изменения веса или постепенное облысение.

Если он занимается физическими упражнениями, то его целью обычно является не красота тела, а ловкость, сила, гибкость, скорость или же боевые навыки, то есть вполне конкретные физические качества, но не внешний вид.

Традиция не склонна стыдить человека за полноту (подчас напротив, за неё она как раз хвалит). Полнота не ассоциируется в ней с леностью, а сама леность традицией не стигматизируется. Вообще стигматизация лени — сомнительное достижение индустриальной эпохи и протестантской, преимущественно пуританской, этики.

При этом традиция никак не поощряет чрезмерные рассуждения о теле, придания ему чрезмерной важности. Оно выступает либо как тленный и по недоразумению необходимый сосуд для души, либо как божественное творение, прекрасное и заслуживающее заботы, но не обязанное соответствовать некой единой «норме».

В любом случае традиция никогда не придаёт телу первостепенного значения, а часто не придаёт ему и вообще никакого значения, кроме утилитарного.

В традиционном обществе вряд ли кому пришло бы стыдить девушку за худобу или полноту: если она худа, то значит плохо питается или болеет, а это не её вина; если она полная, то это не плохо, а хорошо.

Более того, традиционное общество вообще подозрительно смотрит на ситуацию, когда кто-то (особенно мужчина) чрезмерно обращает внимание на особенности женского тела. Так что подобные комментарии были бы быстро осажены со стороны старших или общины.

Таким образом традиция как раз оказывается бодинейтральна или даже бодипозитивна.

Совсем иное дело обстоит с консерватизмом.

Современные консерваторы (преимущественно они себя называют неоконсерваторами), так активно пытающиеся противодействовать бодипозитиву, — ориентируются не на опыт доиндустриальной эпохи, а на конвенциональные нормы красоты, притом довольно поздние, в лучшем случае 1950-х, а чаще 1970–1980-х или даже 1990–2000 годов.

Так, бритьё ног и интимных мест у женщин, похудение, фитнес, пользование косметикой и прочее относятся в основном к практикам второй половины двадцатого века.

Традиция скептически (хотя и без явного неодобрения) смотрит на использование косметики, на вообще любые попытки модификации тела с целью понравиться другим, распознавая эти попытки как лицемерие.

Не вписывается в традиционные представления и фитнес. Физкультура в традиционном обществе вообще существует либо для здоровья, либо как часть военного дела, либо как особая форма жертвоприношения богам. Такая профанизация этого занятия как фитнес для традиции весьма болезненна.

Однако консерваторам нет дела до того, как было в глубокой древности: их интересует то, что было лет десять или двадцать назад. Именно поэтому они настаивают на том, что все девушки должны худеть и брить ноги: ведь так было в 2000-е, а значит, так было всегда.

Таким образом традиционалисту следует радоваться тому, что сейчас появились движения за бодипозитив и бодинейтральность. Консерватору же остаётся кусать локти.

Это же касается и сексуальной объективации женщин.

В традиционном обществе вообще, как ни смешно, нет такого понятия, как секс — то ест половой акт, совершаемый для удовольствия.

Любовь возносится традицией на пьедестал, но сексуальность при этом исторгается или вводится в очень жёсткие рамки.

В любом случае, в традиционном обществе половой акт может иметь ритуальные или репродуктивные функции, но никак не рекреационные.

Именно поэтому любая сексуальная объективация женщины рассматривается как подозрительная или прямо враждебная.

Даже храмовая проституция, сексуальные обряды скандинавов, связанные ко всему прочему с приёмом спорыньи, некоторые практики тантры не ставят целью получения удовольствия ни для мужчины, ни для женщины. Напротив, они подчас болезненны, насильственны и несут участникам только страдание.

Таким образом, традиционалист только поддержит сегодняшнюю борьбу против объективации женщин.

Консерватор же, ориентирующийся не на далёкое прошлое, а на времена своей молодости или просто относительно недавний период, — будет доказывать необходимость наличия полуголых полногрудых девушек в кино, компьютерных играх и прочем.

Другой пример: в IX–X веках католическая церковь открывала при своих монастырях больницы и абортарии. За это её в пуританском XIX веке стыдил либеральный публицист Лео Таксиль.

Требовать возрождения католических абортариев, используя аргумент «так тысячу лет назад жили» — это традиционализм, а требовать запрета абортов — это консерватизм.

Наконец, третий пример, касающийся педофилии.

Это — в высшей степени традиционная практика. Знакомство с сексуальной сферой в традиционном обществе вообще чаще всего происходило посредством растления родителями, то есть через педофилию и инцест. Такая ситуация сохранялась даже в буржуазном европейском обществе даже в начале двадцатого века.

Традиционалист, следовательно, должен поддерживать идею вновь легализовать педофилию.

Консерваторы, наоборот, являются первыми борцами с ней. Именно они повсеместно продавливают репрессивные законы под лозунгами борьбы с растлением детей.

Как же обстоят дела с традицией в России?

Говорят, что неважно.

С одной стороны, как писал покойный Егор Просвирнин, «русский национальный костюм — это не косоворотка, а военный мундир». То есть русские существует в некотором роде не как нация (как существуют французы, поляки или даже немцы), но как огромная масса людей, которая составляет ядро Империи, выступает строительным материалом для грандиозных государственных проектов. Быть русским — значит быть рабом государства, всю жизнь посвящать ему, получая взамен одни оплеухи и при этом не только быть довольным такой ситуацией, но и прямо подпрыгивать от неё от радости.

У нас нет никакой этнокультуры: выдавать за таковую кокошник с балалайкой и лапти с косовороткой — издевательство над великим народом.

Отчасти именно поэтому у нас нет и никакой «традиции» в привычном для Запада и даже Востока понимании.

С другой стороны, привычен аргумент либералов о том, что русские люди давно уже ничем не отличаются от европейцев, и только правительство нам мешает.

Мол, нет у нас ни патриархальной семьи, ни «чувства хозяина», ни связи народа с почвой (!), ни ещё чёрт знает чего ещё. По проценту разводов мы впереди всех, как и по уровню самоубийств. Зато уровень рождаемости у нас низкий.

Следовательно, констатируют либералы, у нас не может быть никаких «традиционных ценностей», кроме тех, что навязало наше правительство.

Ну, что на это можно сказать?

Во-первых, правительство у нас под видом «традиционных ценностей» навязывает новомодные придумки американских консерваторов, к русским традициям и Традиции в целом не имеющие никакого отношения.

С точки зрения традиции суицид — абсолютно нормальное явление. В России культура самоубийства по разным поводам развита не меньше, чем в Японии или Корее. Кстати, мы стоим на первом месте по числу самоубийств как в абсолютном, так и в относительном исчислении, далеко обходя других лидеров списка — Республику Корею и Японию. Обходим мы их также и по числу самоубийств среди подростков. Впрочем, мы лидируем во всех возрастных категориях уже последние тридцать лет (до этого статистика не публиковалась).

Самоубийство — очень традиционная и очень распространённая в России практика. Точно так же как и неполная семья.

В отличии от украинцев или кавказцев, жители Русской равнины вели хуторное хозяйство, жили крохотными поселениями, занимались в основном охотой и собирательством.

Так, до XVI века основным продуктом питания для русских было бобровое и птичье мясо, и лишь в наименьшей степени — хлеб.

Это вызывало явление отходничества, когда мужчины надолго покидали свои дома сначала для занятия собирательством (эта практика дожила на Русском Севере до нашего времени; там и сейчас мужчины и женщины на месяцы уходят в тайгу на сбор ягод), а позднее и для работы на государственных и частных заводах, бурлачества или батраческого труда на поместных землях.

Девственность в Центральной России имела очень низкую ценность, на Русском Севере — вообще отрицательную. Точно также как смена половых партнёров для молодых девушек не стигматизировалась (слово «блудница» обидным не было; оно обозначало, что девушка «блуждает» в поисках мужа).

Вот так мы и приходим к весьма парадоксальному выводу: как ни крути, Россия осталась очень традиционной страной. Просто традиции у нас специфические (как, впрочем, и у других).

Наш высокий уровень самоубийств, высокий уровень разводов, психических расстройств, развитая культура насилия, вообще многие явления отечественной жизни происходят не оттого, что мы ушли от наших традиций, — наоборот, это и есть наши традиции.

Так, те же психические расстройства в традиционной культуре во многом не стигматизированы, особенно в нетяжёлых формах.

Скажем, человек с симптомами лёгкого ПРЛ мог бы без проблем вписаться в традиционное общество, но с трудом вписывается в общество современного капитализма.

Разумеется, отечественные традиции сохранились даже вопреки многим разрушительным действиям властей, в некотором роде приспособившись к ним.

Во многом этому помогло то, что в России традиции не институциализировались, как это было на Западе или, скажем, в Японии.

Отсутствие институциализированной традиции в нашей стране заставляло некоторых либеральных публицистов и вовсе утверждать, что никакой традиции у нас нет: мол, если дедов дом три раза горел (частая проблема на Руси) и отстраивался ещё при жизни деда, — как могут внуки хранить хоть какую-то память о дедовых временах?

Однако традиция — это не формальная и абстрактная «память». Это живое действие. Это передача огня, а не поклонение пеплу (особенно примечательно в примере с домом).

Совершенно буквально это проиллюстрировал Юкио Мисима: чтобы сохранить традицию, надо сжечь храм.

По этой же причине в «Жизни на продажу» того же Мисимы хранительницей традиции внезапно (именно внезапно) оказывается девушка-хиппи Рэйко, которая, казалось, никак не могла бы справиться с такой ролью.

Традиции в других странах оказались выхолощены во многом именно потому, что были институциализированы, и враги их сразу знали, куда бить.

В России традиция была стихийна, она мимикрировала, точно трикстер, под господствующий нарратив, во многом определяя его.

Как писал советский философ Михаил Лифшиц, классика в трудные годы ищет «щель», где может укрыться, чтобы потом выйти на свет. Классика в лифшицианском понимании не тождественна традиции, но во многом ей дружественна.

Российская традиция никогда не институциализировалась, а потому она вечно находится в становлении. Она вечно молода, для неё в некотором роде продолжается «мифическое время».

Это значит, что мы так и живём в эпоху богов и великих героев. Наша традиция начинается прямо здесь и сейчас, как начиналась она и сто, и триста, и тысячу лет назад.

* * *

Однако вернёмся к вопросу о консервативном и традиционном сознании.

Традиционализм — не идеология, а мировоззрение, в рамках которого могут существовать самые различные верования и убеждения.

Консерватизм — идеология, притом идеология неполноценная, существующая только вместе с социализмом и либерализмом.

Консерватор, как не раз было отмечено (лучше всего в замечательной книге книге К. Робина «Реакционный дух. Консерватизм от Эдмунда Бёрка до Сары Пэйлин»), всегда находится в отступлении. Он вечно цепляется за отживающие, умирающие формы, терпит поражение и принимает новую точку зрения, продавливаемую либералами и социалистами. Когда же устаревает и она, консерватор вновь пытается защитить ценности уходящей эпохи. Так он постоянно отступает, но никогда не прекращает борьбы.

Консерваторы нашего века защищают то, против чего боролись консерваторы 1950–1960-х годов — свободный секс без обязательств, объективацию женщин в рекламе и кино, «право» на сквернословке, безнравственное и хамское поведение в целом.

Именно поэтому консерватизм крайне живуч и ползуч. Его можно уничтожить только при объединении двух мощнейших животворных общественных сил: массового политического просвещения и социальной борьбы угнетённых за свои права.

Глава четвёртая

Экономическая подоплёка насилия. Допустимо ли рабство в либертарианской и анархо-капиталистической идеологии

Мы знаем тезис, который часто ассоциируют с современными классическими либерализмом, либертарианством и анархо-капитализмом: «Чем свободнее рынок — тем свободнее люди». И из-за убеждения в том, что именно свободный рынок дает реальную свободу человеку, многие начинают поддерживать либертарианство и анархо-капитализм, воспринимая их, как идеологии, которые, прежде всего, во главу угла ставят свободу человека.

Либертарианская утопия для многих — это минимальное государство, которое не вмешивается в экономику. Но многие упускают из виду тот факт, что государство может выступать в роли защитника населения и его прав. И именно здесь, мы наталкиваемся на ключевое противоречие в либертарианской идеологии: если мы допустим существование абсолютно свободного, нерегулируемого государством рынка, то как будут соблюдаться там права человека?

В данном конкретном эссе я решила рассмотреть один частный случай, как в абсолютно свободном от государственного вмешательства рынке либертарианцы видят возможность того, что нам сейчас кажется максимально аморальным — существования института рабства. Своей целью я ставлю показать, что это — дискуссионная и неоднозначная проблема в либертарианской идеологии. Но не менее важной целью я считаю дать ответ на вопрос, а действительно ли либертарианство и анархо-капитализм ставят во главу угла свободу, а не нечто другое? Быть может, их нелюбовь к сильному государству связана вовсе не с тем, что оно может иметь большой репрессивный аппарат, а с чем-то другим. И, наконец, я бы хотела ответить на вопрос, действительно ли максимально свободный рынок предполагает максимальную свободу людей.

Либертарианцы считают себя наследниками классического либерализма и продолжателями идей либеральных философов, в первую очередь Джона Локка. Локк исходит из тезиса что каждый — частный собственник самих себя, а, следовательно, своих прав.

Локковское понимание рабства — договор между законным победителем и пленником. Это историческое понимание рабства, связанное с захватом пленников на войне и мировой работорговлей. Для современной ситуации данное понимание рабства не актуально, поскольку реальные войны с захватами населения в рабство сменили войны на полное уничтожение мирного населения.

Куда более частой и наиболее дискуссионной в либертарианстве является проблема добровольного контрактного рабства, которое также исходит от локковского понимания ситуации. Здесь же мы имеем дело с тем, что раньше Локк подразумевал под термином «тяжелая работа»: «люди продавали себя; но ясно, что это была продажа на тяжелую работу, а не в рабство». Здесь имелось ввиду соглашение об ограниченной власти, с одной стороны, и о повиновении — с другой, где одной из немногих возможностей разорвать данный контракт является смерть подчиненного.

Заключение контракта подразумевает передачу отдельных своих прав другому. И продавать он может все, включая собственную жизнь. Именно этот тезис берут за основу многие апологеты контрактного рабства.

С точки зрения Роберта Нозика, продавать себя в рабство возможно, так как это связано с возможностью продавать свои права на себя. Каждый человек в этом плане сможет определить, какие права он отдает рынку, а какие — остаются у него неотчуждаемыми.

На продажу будут выставлены такие права на себя, которые могли бы быть действительно полезны или выгодны другим: право решать, у кого они могут покупать конкретные услуги (которое будет называться правом лицензирования профессиональной деятельности); право устанавливать, товары каких стран они будут покупать (право на регулирование импорта); право выбирать, будут они или нет употреблять ЛСД, героин, табак или цикламат кальция (право на наркотики); право определять, какая часть их дохода пойдет на различные цели, независимо от их согласия или несогласия с этими целями (право налогообложения); право ограничивать разрешенные виды и формы сексуальной активности (право на защиту морали); право решать, когда они будут воевать и кого убивать (право призыва) и т. д.

Это обусловлено тем, что почти каждый человек, продающий определенные права, продает их ровно столько, чтобы — с оговорками и ограничениями — возникало право собственности. Полное подчинение для Нозика связано с целым рядом легитимных шагов, а именно с акциями и контрактами, другие люди хотят владеть этими правами или иметь возможность влиять на их реализацию, а потому огромное количество прав будет продаваться и покупаться, иногда за очень значительные суммы.

В связи с этим Нозик утверждает, что человек будет иметь возможность продать в себя рабство. По его мнению, таких людей будет немного, а такое явление будет абсолютно легитимным.

Главным сторонником контрактного рабства можно назвать анархо-капиталиста Уолтера Блока. Именно его тезисами оперирует большинство сторонников этой концепции. Блок признает возможность существования рабства, используя то же локковское понятие права частной собственности на себя, а, следовательно, и возможность делать с собой все, что угодно.

Блок открыто критикует тех либертарианцев, которые не поддерживают контрактное рабство:

1. Добровольное рабство не связано с продажей моральной ответственности, потому что добровольные рабские контракты будут связаны только с имущественными правами.

2. Можно продавать и моральную ответственность. Блок аргументирует это следующим примером: босс мафии покупает моральную ответственность у убийцы. Если киллера поймают, то босс берет на себя всю ответственность за организацию данного преступления. В то же время жертва преступления не имеет права на то, чтобы понес наказание убийца, а не босс мафии, она может требовать лишь неустойку.

Из этого Блок выводит свой ключевой тезис: если я владею чем-то, то я могу это продать, а, следовательно, это должно быть разрешено законом. Если я не могу что-то продать, то полностью я этим не владею. Если я могу владеть правом на передачу определенных чувств, поэтому я должен иметь право и продавать эту способность. «А значит, что если я обладаю правом на свободу и жизнь, я должен обладать правом и на то, чтобы продавать эту свободу и жизнь».

Главный критик рабства в либертарианстве и анархо-капитализме — М. Ротбард. Согласно его тезисам, у человека есть отчуждаемая трудовая повинность и неотчуждаемая воля. Человека нельзя принудить к определенной деятельности, а рабство предполагает принуждение одного другим. Если рабочий добровольно остается подчиненным своему хозяину, то он не является рабом, ибо его подчинение добровольно. Если же он, например, передумает, и хозяин будет принуждать его к рабству насилием, то рабства не будет. Волю человека отчуждать невозможно, а, следовательно, невозможен и контракт, превращающий человека в раба. Из этого следуют и некоторые другие неотчуждаемые права и, в первую очередь, право на распоряжение собственным телом.

Высказывался ли Мюррей Ротбард против рабства? Если говорить о контрактном рабстве, то да, однако выше было указано, что рабство также может означать продажу одного человека другому. Существует единственное исключение, при котором Ротбард не имеет ничего против продажи одного человека другому — это отношения родителей и детей. Ротбард утверждал, что у родителей есть право отдать ребенка добровольно на усыновление или продать ребенка по добровольному контракту, что станет благом для общества, так как создаст «процветающий свободный рынок детей».

Право обладания ребенком касается не только прав на усыновление, но и затрагивает право на распоряжение их жизнями. Так, по мнению Ротбарда, «родитель не должен иметь юридического обязательства кормить, одевать или воспитывать своих детей, поскольку такие обязательства влекут за собой позитивные действия, принуждающие родителя и лишающие его прав». А следовательно, у родителей должно быть право позволить своему младенцу умереть от голода, не получив за это никакого наказания. Дети, в свою очередь, имеют право убегать от родителей, правда, как будет защищаться их право на побег, Ротбард не говорит.

Изучая вопрос о поддержке либертарианцами контрактного рабства, можно с уверенностью ответить, что существуют видные идеологи, которые в целом поддерживают рабство, причем не только добровольно-контрактное, но и возможность продажи одним человеком другого.

Таким образом, идеология либертарианства не имеет ровным счетом ничего общего с провозглашаемым ею же идеалом свободы, поскольку оправдывает эксплуатацию и подавление. Чем власть частной компании, которая имеет абсолютную власть над территорией и человеком, отличается от власти государства над территориями и людьми? Как государство, так и отдельный человек могут быть рабовладельцами, на частной территории может быть произведен геноцид населения (вспомним, пример бельгийского колониализма, когда Конго было частной собственностью короля Леопольда II, а население Конго — фактически его рабами, что не привело к более гуманному отношению к ним, так как населению не удалось избежать геноцида). Рабство само по себе оправдывает эксплуатацию и поэтому, проблема не в том, какое рабство — проблема в самом институте.

Увы, но либертарианство и анархо-капитализм ставят во главе угла не свободу, а право на частную собственность. Здесь мы видим достаточно абсурдное понимание идеологии, при котором человек поддерживает рабство, ибо верит в свободу.

Либертарианство осуждает государство, которое подавляет оппозицию, проводит репрессии, ограничивает свободу слова. Но будет ли оно также осуждать рабовладельца, который истязает своих «контрактных рабов»? Как рабы будут защищать свое положение, прописанное в контракте, кто будет наказывать рабовладельца, который прикончил своих рабов?

Именно рассмотрев пример рабства, мы видим главное противоречие либертарианства: оно просто подменяет государственный авторитаризм частной системой эксплуатации, считая вторую не просто меньшим злом, а даже благом. Права могут спокойно продаваться и покупаться, что создает дополнительный, никем не регулируемый свободный рынок потенциальных услуг. Люди могут спокойно продавать себя в рабство, не имея возможности выйти из него, оказавшись просто живым орудием эксплуататора.

Рассмотрение проблемы рабства в либертарианстве указывает на то, что в целом либертарианцы выступают за сохранение неравенства, что является куда более потенциальной возможностью для возникновения авторитаризма. Сильные не равны слабым, слабые не всегда смогут защитить себя. И теперь уже неравенство доходов перетекает в неравенство прав: одни будут обладать всей свободой действовать, как они захотят, другие будут вынуждены продавать свои возможности за деньги, а в некоторых ситуациях — и собственную жизнь.

Чем же это отличается от современной ситуации? Возможно, большей силой государства, которое обладает инструментами, способными защитить потенциально угнетаемые категории: рабочих, женщин, детей. Большей силой гражданского общества, которое способно противостоять государству и частникам, отстаивая свои интересы, защищать невинно пострадавших и помогать тем, кто нуждается в этом. Не свободный рынок определяет свободу людей, а возможность для угнетенных защитить себя и не стать рабами.

Глава пятая

«Культура насилия» в современных США, Militia movement и «альтернативные правые»

Не секрет, что современные Соединённые Штаты располагают развитой и прочно укоренённой в обществе «культурой насилия». В сущности, каждый средний американец — по природе своей насильник.

Вообще тот самый «средний американец» из малограмотных лжесоциологических исследований, выполняемых по заказу крупных корпораций, — нечто весьма убогое и при этом тошнотворно мерзкое.

Средний американец — это всегда человек невежественный, глупый, эмоционально неразвитый. Вследствие этого он равнодушен к чужим страданиям и заботится только о себе. Его идеология — прикрытый тонкой вуалью пуританского ханжества воинствующий индивидуализм и потребление. Он есть расист, женоненавистник и гомофоб.

Первейшая причина, по которой средний американец вырастает именно таким, — это есть невежество. Всякий американец по своей природе — великий невежда. Причина его невежества кроется в структуре американского образования.

Американская средняя школа, «— половинчатая, фрагментарная, в полной мере «клиповая», а ко всему прочему в целом весьма убогая, бедная, с морально разложившимся и малограмотным педсоставом, — представляет собой мощнейшее оружие в руках американского правящего класса [66].

И здесь необходимо сделать одно очень важное замечание.

Разумеется, политические элиты с древних времён знали, насколько огромной контрмятежной силой располагает невежество масс. Неграмотный, погрязший в религиозности и глупейших предрассудках народ едва ли сможет осознать собственные интересы Именно поэтому на протяжении многих веков правители классовых империй и республик делали всё возможное для того, чтобы остановить распространение знаний в народе, подавить его интеллектуальные силы.

На протяжении многих веков эта борьба правящих классов против революции была по сути своей направлена на ограничение доступа народа к знанию и книге. Однако же в девятнадцатом столетии положении дел здесь коренным образом изменилось: в условиях всё усложняющегося промышленного общества, когда в силу самих рыночных механизмов рабочая сила становилась всё более и более образованной, — в англосаксонских странах, где развитие производства оказалось тем более быстрым, — правящие классы впервые начали не ограничивать доступ народа к знаниям, но навязывать ему искусственное невежество.

Отныне правящие классы англосаксонских стран не столько ограничивали доступ народа к высокой, то есть единственно подлинной культуре, — скорее подменяли эту культуру культурой ложной, варварской, дикой. Вместо того, чтобы запрещать крестьянским детям ходить в школу — англосаксонская элита предпочла не сдерживать их в этом, но создала в то же время такую школу, где невежественные и развратные учителя обучали бы детей только дурному [67].

Это всё совершенно неудивительно. Известно, что человек, ничего не знающий и не получивший никакого образования, — по большому счёту открыт для любой агитации, тогда как получивший дурное образование — это существо по определению испорченное и на всю жизнь искалеченное. Собственно, средний американец или англичанин — это и есть в полном смысле нравственный калека.

Британская и американская элита первыми начали навязывать массам отвратительный суррогат, именуемый «массовой культурой» [68].

С самого своего зарождения для всей массовой культуры был крайне характерен культ бессмысленной жестокости.

Первые американские фильмы, предназначенные для массового проката, — это были фильмы про ковбоев. В них прославлялось превосходство англосаксонской расы над «дикарями», воинственная токсичная маскулинность, деляческо-хищнический тип мировоззрения, эксплуатация и немотивированная бессмысленная жестокость.

Вся американская массовая культура, начиная с самого своего рождения, со времён «Шоу Баффало Билла», — это была «культура» чудовищной садистской жестокости, культура обмана, невежества, грубости, насилия вообще и сексуального насилия в частности. «Культура» «Дикого Запада» — это культура диктатуры ножа и «кольта», культура салуна и борделя, культура треньканья на банджо и кровавых зрелищ со стрельбой и кровью.

Из этого отвратительного мира родилась Америка, — та самая Америка, какую мы все превосходно знаем [68].

Как говорил Вильгельм Дибелиус, «вся английская культура — массовая». То же самое можно с известной долей условности сказать и о культуре любой англосаксонской страны [69].

Американская культура — это есть по самой сути своей культура насилия, рабства, угнетения и ненависти. Это культура богатых белых цисгендерных англосаксонских протестантских мужчин.

Вне этого контекста нельзя рассматривать такое чисто американское явление, как Militia movement.

Сами адепты этого движения утверждают, что их цель — защита американской конституции, законного порядка, противодействие тоталитарным тенденциям власти и так далее в том же духе. В реальности, однако, это движение не имеет почти ничего общего с его декларируемыми целями [70].

«Американская милиция», как часто называют у нас это движение, выросла из большого количества структурно разнородных, но идейно близких организаций девятнадцатого века. Главными её предшественниками были так называемые «комитеты бдительности», распространившиеся по всему Американскому Югу и Среднему Западу на исходе первой половины девятнадцатого века, — в 1840–1850-х годах.

Что они представляли собой?

Как уже не раз говорилось, полицейские структуры в тогдашней Америке были развиты слабо. Почти всюду имелась лишь местная полиция, возглавляемая шерифами. Полиции часто не хватало сил, а потому всюду учреждались те самые «комитеты бдительности», — организации, состоящие из волонтёров, целью которых было помогать полиции бороться с правонарушителями.

Так это выглядело на бумаге. Реальность, как правило, была иной.

Начнём с того, что в тогдашней Америке шерифы сами нередко были либо пособниками местных бандитов, либо даже бандитами. «Комитеты бдительности» тоже были далеко не мирными организациями: во-первых, многие из них представляли собой де-факто легализованные банды, занимавшиеся всеми обычными для тех мест и того времени видами криминальной деятельности; во-вторых, даже те из них, что бандами в точном смысле слова не являлись, часто вершили самосуд, подчас весьма жестокий. В качестве мер воздействия на преступников использовались такие меры, как публичные избиения, различные унижения (обливание дёгтем, вываливание в перьях), «суды Линча» и даже сексуальное насилие.

Нельзя забывать здесь про классовый и расовый аспект: повсеместно в состав «Комитетов бдительности» входили только зажиточные граждане соответствующей местности. Бедняки (даже если они были белыми протестантскими мужчинами англосаксонского происхождения) до принятия туда не допускались. Негры почти никогда не входили в состав «Комитетов» (известно несколько исключений в северных штатах) [71].

Особая ситуация сложилась в Диксиленде. Там «Комитеты» приобретали характер расистских террористических организаций, деятельность которых почти всецело была направлена против чернокожего населения и аболиционистов [72].

Собственно, «Комитеты» вообще были именно классовыми организациями воинственной хищнической буржуазии. Это были отряды, сформированные из богачей для охраны порядка, угодного этим богачам. Почти всегда насилие «Комитетов» обращалось против наименее защищённых групп населения — чернокожих, латиноамериканцев, китайцев, ирландцев, англосаксонских бедняков [72].

После Гражданской войны в южных штатах из «Комитетов» вырос Ку-Клукс-Клан.

В принципе, это было совершенно неудивительно. «Комитеты» с самого начала создавались на юге как военизированные организации белых рабовладельцев. После окончания войны они окончательно трансформировались в полуподпольные террористические организации.

В двадцатом веке, в связи с усилением центрального правительства, «Комитеты» из чисто вигилантских организаций трансформировались либо в праворадикальные террористические группы, либо в сообщества добровольных помощников полиции.

Вигиланты из таких организаций помогали полиции с патрулированием улиц, участвовали в разгонах митингов, служили полицейскими провокаторами, помогая американскому правительству в борьбе с профсоюзными и социалистическими организациями.

Позднее, уже после окончания второй Мировой войны, когда в США была в разгаре борьба за гражданские права чернокожего населения, — указанные организации снова начали мобилизовываться. Начиная с 1970-х годов численность их стала стремительно расти. Рост их продолжался вплоть до конца восьмидесятых годов.

Нельзя так же забывать про ту огромную роль, какую в развитии движения «милиционеров» играли американские спецслужбы. ФБР и ЦРУ на протяжении многих лет накачивали ультраправых боевиков деньгами, давали им своих инструкторов, тренировали их на своих базах [73].

Американская разведка использовала ультраправых боевиков для исполнения грязной работы внутри страны: провокации, теракты, убийства коммунистов осуществлялись в первую очередь не штатными сотрудниками соответствующих ведомств, но завербованными внештатными работниками из числа членов ультраправых террористических банд. В первую очередь — милицейских [74].

Несмотря на то, что в американских спецслужбах долгое время считали такие организации полностью подконтрольными правительству, — предотвратить теракт 1995 года в Оклахоме, совершённый одним из «милиционеров», Федеральное бюро расследований не смогло.

Разумеется, американские спецслужбы и после этого не стали прекращать своего сотрудничества с ультраправыми, — а после событий 11 сентября 2001 года дополнительно его усилили.

В девяностые годы рост «милицейских» организаций замедлился, но потом снова оживился. Особенно взрывным он стал после 2016 года.

В целом можно заметить, что численность «ополчения» в Соединённых Штатах прямо коррелирует с уровнем экономического благосостояния и распространением ультраправых настроений в обществе: при падении уровня благосостояния и росте ультраправых настроений в обществе численность вигилантских организаций начинает расти.

Особенно сильный их рост наблюдался с мая по декабрь 2016 года. Как нетрудно догадаться, связан он был с избирательной кампанией Дональда Трампа. Позднее рост продолжался вплоть до лета 2017 года, но уже не такими темпами. Затем, в конце 2020 года, рост снова возобновился.

Почти все «ополченческие» организации глубоко проникнуты антикоммунизмом, расизмом и конспирологией. Их члены — в массе своей белые мужчины средних лет с достатком выше среднего. Взгляды их можно однозначно характеризовать как ультраправые.

В последние годы наряду с расистскими и неонацистскими структурами появились также альтрайтовские и неореакционные.

Так, с 2016 года широко прославилась альтрайтовская группировка «Baphomet», совершившая целый ряд тяжёлых преступлений, среди которых многочисленные провокации против левых активистов, поджоги и подрывы офисов профсоюзных и социалистических организаций, убийства членов коммунистических, анархистских и феминистских организаций [75].

Если говорить про юридическую сторону вопроса, то размышления о второй поправке идёт с самого начала существования, а именно, с появления «Билля о правах», где 2 поправка входит в 10 изначальных поправок, закрепляющих права и свободы граждан США.

Следует упомянуть такой момент, что существует два подхода к трактовке права на ношение оружия — индивидуальный, означающее право отдельных граждан и коллективного, как право участие в хорошо организованном ополчении, которое обеспечивает само себя оружием, боеприпасами, что и происходило обычно с ополчениями в США. («A well regulated Militia, being necessary to the security of a free State, the right of the people to keep and bear Arms, shall not be infringed»).

Так говорится во второй поправке. Юридические дискуссии вызывают некоторые понятия, например, что такое «militia».

До конца 20 века под этим словом подразумевали ополчение, а следовательно за ним, признавалось право на сопротивление угнетения неправильному правительству. А право на сопротивление угнетению близко к праву на восстание. И, если мы вспомним первую главу, то мы увидим то, что вооруженные восстания по вопросам избирательных прав в США нередко воспринимались, как легитимация права свободного гражданина США на участие в политической жизни и сопротивление угнетению, так называемое, право на вооруженное восстание.

Отчасти это ещё шло от отцов-основателей США, которые признавали, что хорошо организованное ополчение соотносится с воинской повинностью, то есть, широкие массы фермеров для защиты США должны были быть постоянно готовы к защите своей земли и постоянно проходить военную подготовку.

Вопрос заключается в том, должен ли распространяться термин «Militia» на всех граждан США или же это ополчение — глубоко локализованная небольшая группа людей, на которую возложена ответственность поддерживать порядок, и именно для этого им необходимо держать при себе оружие и использовать его по мере необходимости?

Время диктует методы. В 19 веке американец чувствовал себя окруженным врагами настолько, что он видел врага в каждом приезжем, в своем соседе и в члене своей семьи (что в свою очередь и привело к тому, что оборот оружия настолько сильно возрос, что запреты на его скрытое ношение начали появляться уже тогда (как, например в Луизиане и Кентукки в 1813 году, в Алабаме и Огайо в 1859, в конце 19 века это произошло с Техасом, Оклахомой и Флоридой). Любой порядочный гражданин США, особенно на диком Западе и на юге, имел огнестрельное оружие, чтобы защищать свою плантацию и свое имущество от врагов, которые, как ему казалось, его окружали. Если мы посмотрим на обсуждения оружейного вопроса того времени именно с точки зрения законодательства, то право на скрытое и открытое ношение оружия трактовалось в юридическом смысле по-разному, первое считалось делом преступников, второе — правом на самооборону. Но уже тогда, в свою очередь и начали появляться штаты, где было введено лицензирование оружия.

Вспомним случай, связанный с Кентукки. По судебному делу Блисс против Кентукки суд постановил, что право на ношение оружия легитимно, так как оно защищено Конституцией. Тем не менее, уже вскоре в новой конституции штата было внесено право на скрытое ношение оружия, именно потому, что раньше это считалось поведением, свойственным преступнику, а не порядочному гражданину.

Выше упоминалось, что существует два варианта трактовки данного понятия. Именно в случае Кентукки мы можем наблюдать торжество индивидуального подхода, когда суд занимается решением вопроса о том, может ли оружие быть частной собственностью и как оно может использоваться человеком — открыто или скрытно. Если говорить о коллективном праве, то здесь сразу вспоминается судебное дело Арканзаса против Баззарда, где вторую поправку интерпретировали как необходимость существования для штата хорошо вооруженная милиция и что право на ношение оружие — это не индивидуальное, а политическое право, а легислатура имеет полное право регулировать все вопросы, которые затронуты ношением оружия.

Именно благодаря этим делам и появились две основные трактовки 2 поправки, которые в свою очередь поделили толкователей на несколько групп. У каждой трактовки есть сторонники и противники, и каждый из дискутирующих по вопросам вооружений в США вынужден учитывать оба эти подхода.

Еще одним делом, о котором следует упомянуть, стало дело Нанн против Джорджии 1846 года, где впервые был снят запрет на ношение оружия не по конституциям штатов, а наоборот по самой второй поправке. Данный инцидент сыграл очень важную роль в дальнейших событиях, этот инцидент вспомнили через полтора века, в 2008 для рассмотрения нового дела, затронувшего ношение оружия. Данный прецедент демонстрирует всю сложность американского права, где прецедент становится не просто судебным решением, но и влияет на законодательство штата в полной мере.

Важно заметить то, что с момента Восстания Дорра начала появляться идея третьей трактовки — оружие использовать разрешено, но определенным людям. Но наибольшую актуальность данный вопрос приобрел после Гражданской войны, потому что необходимо было решить вопрос предоставления вышедшему из рабства чернокожему населению прав, которые бы уравнивали этих людей с преимущественно белым, имеющим право голосовать и защищаться населением Соединенных Штатов.

Увы, но с появлением третьего подхода, ситуация стала намного сложнее и противоречивее, например, если в северных штатов была популярна уравниловка в правах — темнокожее население чаще получала право на ношение оружия в тех же рамках, что это было доступно белому населению штатов, то в южных штатах даже во время Реконструкции появлялись законы, которые запрещали темнокожему населению пользоваться оружием. Но это была не самая большая проблема. В литературе, не только публицистической и научной, но и художественной того времени, упоминается очень часто проявляющаяся практика линчевания, то есть практика нерегулируемого ничем самосуда. Именно эту практику воспроизводили некоторые представители милиции, а также печально известный Ку-Клус-Клан, чтобы не только заниматься разоружением темнокожих, но и физически уничтожать афро-американцев, особенно активных афро-американцев.

За вооружение афро-американцев выступало центральное правительство, которое много раз вводило федеральные войска в штаты, а также занималось одновременно принудительным разоружением жителей южных штатов, вооружением темнокожего населения, обучением этого темнокожего населения правильному пользованию оружием и формированием особых ополчений, которые могли б защитить многих представителей темнокожего населения от неминуемой гибели от рук реакционно настроенных представителей Ку-Клус-Клана.

Здесь возник конфликт между южными штатами и центром, так как, несмотря на то, что четырнадцатая поправка, направленная на защиту темнокожего населения, вступила в силу, разоружение противоречило Второй поправке, к которой апеллировали бывшие сторонники сецессии. Представители федералистов использовали тот самый аргумент, который господствовал в умах американцев того времени: скрытое ношение оружия — это признак преступников, которые, разоружая население, нарушали Четырнадцатую поправку Конституции.

Федералы это делали не из альтруистических побуждений, а с целью установить относительную стабильность в США, чтобы способствовать большей интеграции бывших территории Южных штатов в общенациональную экономику. Позиция сторонников Сецессии была более правомерна, так она апеллировала ко Второй поправке, что и вышло в результаты дела Соединённые Штаты против Крукшанка, по которому Четырнадцатая поправка могла дать центральному правительству право на ограничение полномочий правительств штатов и что Вторая поправка по сути своей направлена на ограничение вмешательства федерального правительства в дела штата. Вплоть до 30-х годов 20 века вторая поправка использовалась только как мера противодействия попыткам федерального правительства регулировать оборот оружия в штатах.

После «Бойни в день Святого Валентина», ответственность за которую взял Аль Капоне и покушения на убийство Франко Делано Рузвельта, а также после роста популярности и широкого распространения пистолетов-пулеметов Томпсона, центральное правительство разработало National Firearms Act, который впервые вмешивался в право штатов самостоятельно определять свою политику по оружейному вопросу, так как установил критерии на приобретение и владению оружием.

Самое интересное, это то, что после данного акта, все основные проекты по ограничению оружейного оборота и вручению лицензий в США проходили после триггера — особо выдающегося случая, который встревожил бы все американское общество и который стал бы источником немедленных обсуждений в штате или на общефедеральном уровне. Они становились очень ситуативными, настолько же, насколько ситуативным был и данный закон, который установил очень жесткие ограничения на владение оружием. Тем не менее, данный акт не способствовал тому, что центральная власть установила контроль над оружейным рынком внутри каждого штата.

Серия громких убийств, а именно убийства братьев Кеннеди и Мартина Лютера Кинга поставила центральное правительство США в патовую ситуацию, решением которой стал закон «О контроле над Огнестрельным оружием» (1968 год). Данный закон вводил новые положения, самыми важными из которых были:

1. Обязательное лицензирование всех предприятий, которые занимались продажей, покупкой, производством, импортом и экспортом оружия и обязательное введение записи и учета всех проданных единиц оружия.

2. Запрет был на межштатную продажу оружия с помощью почты.

3. Запрет определенным лицам покупку оружия (к которым относились люди младше 21-го года, отсидевшие больше одного года бывшие заключенные, люди, с позором исключенные из рядов вооруженных сил и т. д.).

4. Ужесточение наказаний, в случае совершений определённых преступлений хозяином оружия.

После попытки покушения на жизнь Рейгана, а также трагедии 1989 года в Стоктоне, центральное правительство разработало два акта — Законом Брэди, который создал национальную систему проверки людей, которые заинтересованы в покупке оружия, и AWB, который наложил запрет производить и покупать полуавтоматические штурмовые винтовки.

Однако, в это же время появляется новая сила в американской политике, которая полноценно защищает вторую поправку, а также индивидуальное право ношения оружия в стране. Им стала Национальная стрелковая ассоциациях, которая с момента смены руководства в 1975 году постепенно становилась одним из крупнейших лоббистов в США. Данная некоммерческая ассоциация сосредоточила все свое внимание на политике, что и способствовало появлению Рейгана, который состоял в этой организации и поддерживал идею достаточно свободного ношения оружия. Сказанные выше два акта оказались для борцов оружейного оборота пирровой победой, так как именно НСА выступала против возобновления временного федерального запрета на штурмовое оружие, который истек 13 сентября 2004 года.

Начало 21 века в США сопровождалось серьезной полемикой между сторонниками и противниками ношения оружия. 2003 и 2004 года — время полемики экономистов Джона Лотта и Д. Хемингуэя по вопросам Второй поправки. В книге книгу под названием «Больше оружия, меньше преступлений» (More Guns, Less Crime), в которой он приводит статистику, согласно которой выводит корреляцию между увеличением количества единиц оружия на американском рынке и уменьшением преступлений, совершенных с использованием огнестрельного оружия. Данное исследование во многом послужило научной базой противников регулирования оружия. Д. Хэменуэй, в свою очередь, в своей монографии «Частное оружие, общественное здоровье» (Private Guns, Public Health) скептически отнёсся к работе Лотта, заявляя, что в указанные годы невозможно установить точные корреляции между количеством оружия и падением числа преступлений, которые произошли с использованием огнестрельного оружия. Данная полемика привела к подписанию в 205 Джорджем Бушем-младшим закона «О защите законной торговли оружием», который защищал производителей оружия от исков, возбужденных против них местными властями, а также людей, которые выступали резко против ношения оружия только потому что эти люди стали жертвами в преступлениях, в котором был замешан огнестрел.

Два судебных прецедента после данных событий подтвердили преимущества теории трактовки Второй поправки как индивидуального права. Сначала в 2008 Верховный суд в деле «Округ Колумбия против Хэдлера» постановил, что право правительства налагать запрет на продажу и владение оружие гражданскими лицами противоречит Конституции. В 2010 году в рамках дела МакДональда против Чикаго Верховный суд признал правомерным использование Второй поправки в законодательствах штатов.

Сейчас вторая поправка признается обязательной для исполнения не только на общем государственном уровне, но и на уровне штатов, что означает, что ни федеральное правительство, ни полиция штатов не может забрать оружие у тех групп, которые им владеет. Кроме того, получение разрешения на ношение оружия не занимает много времени, а также бюрократических затруднений. Кроме того, оружие может перевозиться из одного штата в другой, что не способствует облегчение работы другим правохранительным органам.

Глава шестая

Массовый убийца — новый герой американского мономифа

Ввиду всего сказанного ранее нетрудно догадаться, почему американское консервативное, либертарианское сознание сделало своим героем массового убийцу — скулшутера или другую его разновидность.

В принципе, скулшутинг как идея появился очень рано: уже в фильме 1968 года «Если» в самом конце всё завершается бойней.

Симптоматично, что фильм о восстании учеников частной школы вышел в год Красного Мая в Париже.

Симптоматично и то, что в противовес французскому студенческому восстанию — британское восстание школьников не только происходило лишь в кино, то есть было теоретическим восстанием, но и было по своей идеологии предельно асоциально. Его целью не было устроение нового общества, борьба с пережитками старины и так далее. Оно преследовало единственную цель: его организаторы хотели поквитаться с теми, кто был им неугоден.

Тем не менее, тогда скулшутинг был лишь теоретическим изыском, произведением холодного британского ума. Он не существовали в реальности.

Тем не менее, по прошествии лет стало понятно, что британский фильм во многом опередил своё время и предвосхитил реальность.

Первый полноценный скулшутинг произошёл в Канаде в 1975 году. После этого такие акты происходили с различной периодичностью в Северной Америке, Японии и России.

Понятно, почему убийцы так часто выбирали именно учебные заведения. С одной стороны, практическая сторона вопроса состояла в том, что они мало защищены. С другой, в рамках американского мифа о белом человеке как прирожденном убийце, — именно академическая система занимала место одного из самых репрессивных институтов.

Ведь белого американца, прирожденного хищника и покорителя прерий, — угнетают в первую очередь именно высоколобые интеллектуалы, правительственные чиновники и, разумеется, коммунисты и вообще леваки, окопавшиеся, в соответствии с тем же мифом, в кампусах и школах. Поэтому выбор целей так часто останавливался на учебных заведениях.

Через некоторое время то, что изначально было лишь эстетизированной изощренной формой самоубийства, — стало частью одержимого ресентиментом белого консервативного американского большинства.

Именно поэтому с начала двадцать первого века массовые убийства приобретали всё более выраженный идеологизированный характер. Особенно это стало очевидно после терактов Андерса Брейвика, массовых убийств в Новой Зеландии в 2019 году, бойни в синагоге Питтсбурга, убийства в супермаркете в Баффало (2022), стрельбы в Гейдельбергском университете (2022), а также инцельских убийств Элиота Роджера (2014), бойни в Кольере (2009), бойни в Торонто (2018).

Тем не менее, женоненавистнические мотивы в массовых убийствах встречались ещё со времён массового убийства в одном из колледжей Монреаля (1989).

С определённого времени тактика точечных массовых убийств была взята на вооружение праворадикальными группами как один из методов политического террора. Именно это явление и было обозначено в научной литературе как bedroom terrorism или терроризм нового типа.

Его распространение было связано с тем, что старые методы длительных кампаний террора, состоящих из множества локальных актов, стали затруднительны. Усовершенствовавшиеся с 1970-х годов методы работы полиции и спецслужб на ниве борьбы с терроризмом сделали растянутую на долгое время террористическую деятельность малореализуемой.

Если в 1970-е террористическая группа могла совершить много различных актов перед тем, как её уничтожали, то сейчас вероятность разгрома становится предельно высока уже после первой же атаки. Следовательно, террористы стали озабочены тем, чтобы первый же их акт был как можно более крупным и существенным (поскольку велика вероятность, что он же будет и последним).

В настоящее время спецслужбы во многом остаются бессильны против терроризма нового типа. Типичные методы агентурной работы против такого рода структур не работают, а распространение шифрованных проколов общения в Интернете подрывает и информационную работу спецслужб.

Более того, с определённого времени американские политологи заговорили о нормализации «внутреннего терроризма» в США, превращение его в часть «новой нормальности».

Весьма интересным остаётся вопрос грядущего развития всех этих странных постидеологических концепций в современном мире. Здесь мы вынуждены признать, что за ними сейчас большое будущее. Во многом — будущее и принадлежит им.

Во всём нашем анализе нельзя упускать важной детали: любая постидеология является весьма правой политической концепцией.

Как известно, в феодальном обществе идеологии в собственном понимании не существовало. Место идеологии занимала религия, во много также обычай, но полноценных идеологических концепций как явления там не было.

В классическом буржуазном обществе XIX века впервые появляются партийная парламентская борьба, газетная полемика, первые ассоциации свободных граждан, а также ещё одно важное нововведение — социализм, так или иначе противопоставляющий себя действующим институтам. При этом сохраняется отчасти и влияние аристократии и церкви. Именно тогда появляется феномен цельной политической идеологии.

В отличии от религиозных и политических идей прошлого, современная (в значении принадлежности Модерну по М. Веберу) идеология обладала рядом определённых черт.

Она представляла собой вполне цельное учение, в известном смысле претендующее на универсальность. В то же время она явно размежёвывалась и с религией, и с наукой. И хотя некоторые идеологии того времени явно претендовали на совмещение одного с другим, — здесь важен сам факт разделения твёрдого этих понятий, не вполне характерного для более ранних эпох. Идеология имела явно политическое и социально-экономическое направление, побуждала к действию и давала человеку возможность через неё осмыслить своё существование. Подчас оперируя моральными концепциями, идеология, однако, возвышалась над моралью.

Любая идеология того времени была догматична. Она усматривала первопричины общественного зла в определённых явлениях. Коммунизм видел их в частной собственности, социализм — в имущественном неравенстве, анархизм — в государстве, социал-демократия — в общественной несправедливости.

Идеология основывалась на некоторых догмах, редко когда изменяемых, очень устойчивых и не подвергавшихся сомнению.

Золотым веком идеологии становится эпоха «Массового общества» — период, продолжавшийся с начала Первой Мировой войны и продолжавшийся вплоть до конца 1970-х годов.

На этот период выпал расцвет массовых политических партий и фронтов, насчитывавших от сотен тысяч до миллионов и даже десятков миллионов людей. В это время человечество пережило тоталитарные режимы гитлеровской Германии, сталинского СССР, маоистского Китая.

Однако же не тоталитарные режимы стали главным, определяющим феноменом того времени. Куда большее значение имел тот факт, что практически во всех странах именно в этот период имело место массовое вовлечение людей в политику. Подобное, пожалуй, никогда не наблюдалось ни до, ни после этого. В этот период и либеральные демократии, и тоталитарные и авторитарные режимы — вовлекали огромные массы в политическую борьбу. Активистами и рядовыми членами партий являлись миллионы людей. Люди мыслили политически и являлись агентами той или иной политики.

Таким образом, именно участие масс в политике в этот период стало определяющим фактором истории.

С конца семидесятых годов положение радикально меняется.

В связи с упадком Советского Союза, долгой политикой «разрядки» и «мирного сосуществования», постепенной деградацией компартий в Европе, изменением самой классовой структуры западных обществ, деиндустриализацией Запада и поражением попыток построения социализма в отсталых странах, — оказывается, что мобилизация масс со стороны правящего класса более не требуется (по крайней мере в прежних объемах).

Важным отличием нового исторического этапа стала яркая деполитизация масс.

Если в эпоху «Массового общества» общественные лидеры и правящие классы, элиты и контр-элиты вынуждены были для своего политического успеха постоянно привлекать к политической борьбе на своей стороне огромные массы людей, — то теперь этого отныне не требовалось. Если раньше в ответ на мобилизацию трудящихся со стороны Коминтерна правящие классы отвечали мобилизацией со стороны фашистских партий, — теперь такие мобилизации больше не были нужны ни одной из мейнстримных политических сил (а у маргинальных партий возможности для этого и не было).

Если Рузвельту и Сталину требовалось вовлекать в политическую деятельность миллионы граждан только для того, чтобы спасти свою власть и удержать от распала собственные страны, — то Рейгану и Брежневу, наоборот, нужно было как можно сильнее ограничить участие масс в политике, максимально деполитизировать общество.

Массы стали мешать. Их необходимо было утихомирить.

Тем не менее, в связи с повышением образовательного уровня масс, вернуться к старой системе их полного неучастия в политике феодальной эпохи, было уже невозможно. Также хотя необходимость массовых мобилизаций упала, — она всё же не исчезла полностью. Иными словами, правящим классам и лидерам мнений по-прежнему периодически необходимо было призывать общественность к действию в свою пользу, но уже значительно реже и на более короткие сроки.

Отныне массы требовалось мобилизовывать в рамках конкретных кампаний (избирательных, пропагандистских, политтехнологических или военных). Большая их часть была весьма кратковременна. После таких кампаний массы опять становились ненужными, а их участие в политике — избыточным. Необходимо было получить возможность быстро, в сжатые сроки призывать на помощь себе пусть ограниченную по численности, но идейно заряжённую публику, — после чего так же резко, практически по щелчку, эту публику демобилизовывать и возвращать в пассивное состояние.

Во многом именно такое положение стало возможным благодаря распространению неолиберальной политики, которая вся строчилась на превращении населения в деполитизированных, атомизированных и аномичных обывателей, никак не выходящих за рамки своего повседневного существования. Лишь изредка требовалось посредством пропаганды быстро собирать их в агрессивную толпу для участия в политических кампаниях в пользу тех или иных отрядов правящего класса.

В связи с этим власти и доминирующие политические силы постепенно отказываются от традиционной идеологии, основанной на тех или иных догматах религиозного, философского или квазинаучного свойства. На место раз и навсегда утверждённых принципов идеологий XIX века приходит нечто иное.

«Железные законы бытия» XIX века не подходили для быстрой мобилизации и не способствовали столь же быстрому роспуску мобилизованных масс. Новые законы идеологии должны стать мягкими, как губка.

Отныне пропаганда работала не с цельными концепциями христианской демократии, христианского социализма, фашизма, национализма, консерватизма. Отныне она работала со «смыслами» — то есть эфемерными, фрагментарными концепциями, сиюминутными и локальными.

От обывателя отныне не требуется последовательно придерживаться «генеральной линии партии» (поскольку ни партии, ни генеральной линии нет). Не требуется от него и строить свою жизнь в соответствии с определённой идеологией (это сделало бы его крайне негибким и потому неподходящим для манипуляций).

Отныне определенные элитные группы лишь время от времени вбрасывали в общество определённые идеи — «мемы» в изначальном понимании этого слова. От населения требовалось лишь вовремя подхватывать их и транслировать, иногда осуществлять некие действия (символические или реальные).

Так, прекрасным примером такого рода манипуляции стали «Оранжевая революция» 2004 года и «Майдан Незалежности» 2013–2014 годов на Украине.

В обоих случаях политические события начались как бы искусственно, были в известной степени спровоцированы активным действием СМИ и лидеров мнений. Через популярных блогеров, через журналы и интернет-сайты в общество вбрасывались мемы: «Украина — это Европа»; «Европейский путь»; «Возвращение в общую семью европейских народов»; «Европейские ценности»; «Независимость»; «Борьба с тоталитарным прошлым».

Все эти идеологемы не составляли никакого единства: они не объясняли ни что такое «европейский путь», ни какова суть «европейских ценностей».

Это были идеи одновременно и фрагментарные, вырванные из контекста, — и при этом удивительно всеохватывающие, вплоть до того, что каждый мог увидеть в них нечто своё, близкое своему сердцу. Это, однако, делало их удивительно бессодержательными.

Под «европейскими ценностями» одни люди могли подразумевать высокий уровень жизни и социальное государство, другие — рынок и невмешательство в него со стороны властей, третья — поддержку ЛГБТК+, а кто-то — идеи «белой Европы», White Power.

Тем не менее, все эти люди, в рамках классических идеологических представлений прошлого века никак не могущие оказаться вместе, в новом веке оказались по одну сторону баррикад.

Тем не менее, нужно отметить, что люди всё же не настолько забывчивы и безынициативны, чтобы полностью забыть о вброшенных мемах после того, как их мобилизация закончится. Мемы копятся, накладываются один на другой и образуют в итоге постидеологию. Точнее, постидеологии.

При этом чем более глубокий кризис поражает неолиберальной капитализм, к чем большим проблемам ведёт безответственная политика, — тем больший размах приобретает постидеология.

* * *

В самом начале XXI века многим интеллектуалам казалось, что на фоне сапатистского восстания, появления альтерглобалистского движения, «левого поворота» в Латинской Америке и возвращения умеренных левых к власти в некоторых странах Европы — неолиберализм в самом скором времени потерпит крах, а массы вновь станут фактором политики.

По прошествии двадцати лет стало понятно, что эти надежды не оправдались.

«Боливарианская революция» показала свою ограниченность и относительную слабость, влияние США в Латинской Америке отчасти даже укрепилось. Венесуэла не смогла стать в полной мере успешным экономическим примером для других стран.

«Левый поворот» в Восточной и Центральной Европе оказался крайне умеренным и эфемерным, очень быстро сменившись жёсткой, вот уже более двадцати лет неизменной консервативной линией.

Тем не менее, кризис неолиберальной модели по всему миру на протяжении времени нарастал, а общественные проблемы никак не разрешались.

Кризис 2008 года только усугубил положение. Последовавшая за ним рецессия повлекла за собой серьёзные политические изменения в странах Первого мира. Кризис так и не был до конца преодолён, превратившись из временного катаклизма в постоянную, хроническую болезнь мировой экономики.

Не оправдались надежды и на «восстание среднего класса» — модную в начале 2000-х идею о том, что именно «средний класс» станет двигателем борьбы против неолиберального капитализма.

В реальности оказалось, что «средний класс» как раз весьма восприимчив к неолиберальной пропаганде. В 2000-х и 2010-х годах он не раз выступал в различных странах проводником неолиберальных и антисоциальных преобразований. Также именно в этой среде наибольшее влияние приобрела постидеология в различных формах.

* * *

К концу 2010-х годов в рамках постидеологии сформировались такие концепты, как альтернативные правые, неореакционное движение, а также отчасти некоторые популярные псевдолевые концепции современного Запада (среди них можно вспомнить эклектичное BLM — фактически движение, радикальные группы которого возрождают «чёрный расизм» как мейнстримное явление, при этом маркирующее себя как левое).

К сожалению, в настоящее время мы вынуждены констатировать, что ожидать улучшений в данном вопросе не приходится: с конца 2010-х годов по настоящее время на Западе и по всему миру продолжается рост атомизация общества, распад горизонтальных связей, распространение аномии. Во многом этому способствовала пандемия COVID-19.

На фоне последней значительный рост популярности получили разнообразные конспирологические теории ультраправого толка.

Кризис демократических институций на Западе, постепенная поляризация общества и экономический кризис вносят свою лепту.

Так, большую роль играет общественная поляризация. Западный либеральный мейнстрим активно внедряет идеи толерантности, инклюзии, гендерной нейтральности, «новой этики» и «новой нормальности» (все эти понятия тоже, в сущности, составляют одну из разновидностей постидеологии). Само по себе это не составляет такой проблемы, как тот факт, что в ответ эти меры вызывают огромное неприятие со стороны консервативного обывателя и рост ультраправых настроений, которые уже вылились в избрание Д. Трампа в 2016 году, последующий штурм Капитолия, а теперь и победу ультраправых на выборах в Италии.

Необходимо отметить в данном вопросе тот факт, что хотя этические и культурные нововведения, кратко именуемые в России «новой этикой» формально маркируются как левые или либеральные как их критиками, так и сторонниками, и во многом являются безусловно прогрессивными, — всё же не затрагивают экономическую основу капитализма, а местами и реставрируют более архаичные, даже докапиталистические формы общественных отношений, укрепляя тем самым общественное неравенство.

Нельзя забывать и о том, что вместе с «новой этикой», «экологичностью» и инклюзивностью либеральными правительствами внедряются и принципы «бережливой экономики», «шеринговой экономики» и «новой нормальности».

Суть всех этих концепций сводится к тому, что граждан стараются примирить с тем фактом, что они в обозримом будущем будут жить всё хуже и хуже.

Так, «новая нормальность» предполагает, что явления, которые раньше считались кризисными, теперь получат статус нормальных.

«Бережливая экономика» предполагает сознательное ограничение потребления со стороны низших и средних слоёв во имя сохранения экологии, а шеринг фактически сводится к массовому отказу от личного имущества в пользу аренды и отказу от постоянной занятости в пользу «экономики платформ» с минимальной защитой трудовых прав.

Ввиду углубления и распространения мирового политического и экономического кризиса, а также по причине отсутствия заметной антисистемной и антикапиталистической инициативы снизу — скорее всего в обозримом будущем мы будем наблюдать продолжающийся рост и ветвление постидеологических концепций.

Глава седьмая

Woke-культура — противоядие или новая проблема?

2017-й год открыл нам эпоху MeToo и массового, впервые по-настоящему массового феминизма. Не навязываемого сверху и не развиваемого относительно большой группой студентов и студенток из среднего класса, как это было в ранней Советской России или на Западе в эпоху молодёжных протестов 1960–1970-х.

Мы живём в удивительное время. Двадцатые годы двадцать первого века уже окрестили «новыми шестидесятыми». По всему миру мы наблюдаем уникальный рост новых общественных движений, подъём интереса к политике у миллионов трудящихся граждан. Где-то этот подъём приобретает характер митингов, манифестаций, интеллектуальных дискуссий, где-то — из-за него даже начинаются революции (как мы недавно видели на Шри-Ланке, а теперь видим повсеместно).

Во всём мире, включая страны Запада, резко выросла не только протестная активность, но и интерес молодёжи к левым идеям. Эта тенденция особенно усиливается в последние два года в связи с экономическим кризисом, вызванным последними событиями на Украине.

Повсеместно происходят бунты, мятежи, вызванные повышением цен на углеводороды. Вслед за нефтью и газом в цене растут и другие товары. Уровень жизни в странах Первого мира стремительно падает, а издержки кризиса снова и снова списываются за счёт самых бедных слоёв населения.

Тем не менее, все аналогии хоть с двадцатыми годами прошлого столетия, хоть с молодёжной революцией шестидесятых — должны делаться весьма осторожно, с известной поправкой на отличия и реальную жизнь вообще. В конце концов леворадикальная идеология с тех пор проделала немалый путь, отмеченный как множеством успехов, так и значительными поражениями.

Оформился, пережил расцвет и канул в Лету автономизм. Экологическая повестка из маргинальной превратилась в мейнстримную даже для таких периферийных стран, как Россия. Поднялся на небывалую высоту и рухнул альтерглобализм начала 2000-х годов.

В настоящем предисловии не место анализировать эти явления с точки зрения их движущих сил, причин их подъемов и поражений, не место здесь и для указания на ошибки их руководства.

Куда уместнее будет поговорить о современных движениях.

После заката альтерглобализма в конце 2000-х и начале 2010-х годов, в революционном лагере стран Запада и отчасти Третьего мира наступило некоторое затишье.

Альтерглобализм умер как коалиция, «левый поворот» в Латинской Америке стал всё сильнее буксовать, показывая свои изначальные проблемы всё сильнее. Правда, случилась революция в Непале, но это не оказало большого воздействия на остальной мир, а сами маоисты быстро столкнулись как со внутренними проблемами, так и с экономическим давлением якобы дружественного, а на деле глубоко враждебного Китая.

У нас в стране ситуация несколько отличалась от мировой: на это время выпали и пик уличных войн между неонацистами и левыми, и лимоновская коалиция «Другая Россия», и митинги на Болотной площади.

Тем не менее, этот период постфактум можно охарактеризовать как время хоть и насыщенное событиями, но всё же в известном смысле болотистое.

«Это была скучная дичь» — сказала про нулевые годы одна из левых активисток, активная участница и той политической эпохи, и нынешней.

Эпоха уличных войн и широких коалиций левых и либералов отличалась весьма эффектными действиями (в том числе и прямыми) и высоким уровнем насилия. Драки с полицией и неонацистами, леворадикальные рок-концерты, попытки анархической герильи и так далее.

Тем не менее, в теоретическом и идеологическом отношении та эпоха оказалась удивительно пуста.

И левые, и правые, и либералы того времени пользовались для агитации весьма устаревшими идеологическими конструктами.

Либералы аппелировали к ценностям и идеологемам времён Перестройки, правые поддерживали антииммиграционную политику и склонялись подчас к обычному белому расизму.

Левые поделились: некоторые из них пытались оппонировать власти со стороны «советских ценностей», так же, как делали это и в девяностые годы. Другие — и таковых оказалось меньшинство — пытались увязаться вслед за либералами под лозунгами свободных и честных выборов и демократизации.

Разумеется, оба направления оказались тупиковыми: патриотический «Левый Фронт» во главе с Удальцовым превратился в почти системную политическую силу, тогда как различные леволибералы вообще растеряли большую часть поддержки, потеряли свои структуры, а большая часть их лидеров (таких как Пономарёв) вынуждена была эмигрировать или отказаться от активной деятельности.

В целом нулевые и начало 2010-х годов прошли для российских левых бодро, но бесперспективно и безрезультатно. Ситуация начинает меняться в районе 2013–2014 годов, когда в стране появляется сразу несколько новых факторов левой политики.

Во-первых, присоединение Крыма и события на Донбассе раскалывают российских левых. Поскольку многие из них решают участвовать в событиях непосредственно (и в основном на стороне национально-освободительного движения Донбасса), начинается быстрое накопление российскими левыми боевого опыта, в том числе опыта партизанских военных действий специальных военных операций. Особенно это проявилось в кейсе с т. н. «Украинской Красной Армией», батальоном «Призрак», различными коммунистическими формированиями в Донбассе, а затем и в истории «Уфимского дела», многие фигуранты которого — по версии следствия замыслившие поднять вооружённые восстание против правительства — были ветеранами донецкого освободительного движения и участниками боевых действий.

Во-вторых, усиление антимитинговой борьбы правительства привело к тому, что левые постепенно исчезали с улиц, переходя от митингов, массовых беспорядков, шествий и «прыжков» на оппонентов к более интеллектуальным видам деятельности.

В-третьих, последнему способствовали и поражения 2011–2012 года, подтолкнувшие многих искать выход за пределами существовавших до этого идеологем.

Наконец, в-четвёртых, с 2013–2014 года начинается всё большее распространение современного феминизма в России. Так, по некоторым оценкам число подписчиц и подписчиков феминистских пабликов в соцсетях с 2012 по 2022 годы выросло более чем в сто раз.

Если в 2013 году левый публицист Илья Полонский обоснованно называл русский феминизм маргинальным явлением, в 2022 году такое определение его покажется однозначно абсурдным.

В свою очередь нарастание феминистского и околофеминистского активизма произошло по целому ряду причин, среди которых и рост патриархальных устремлений наших властей, и вступление во взрослую жизнь нового поколения молодых девушек и молодых людей, рождённых на рубеже тысячелетий, — так называемых «зумеров», и даже увеличение выпуска переводной западной и отечественной литературы по психологии и психотерапии, рост популярности её у населения (в первую очередь у молодёжи).

Всё это породило современное российское левое движение со всеми свойственными ему противоречиями.

Предметом отдельной дискуссии является вопрос, куда это движение придёт после событий 2022 года.

Женское движение, до того маргинализованное даже на Западе, а на постсоветском пространстве и вовсе почти неизвестное, — внезапно вырвалось на политическую арену и очень быстро превратилось в одну из самых могущественных политических сил.

То, что на Западе когда-то презрительно называли SJW (social justice warriors) стало не просто частью мейнстрима, но определяющей его частью.

Любой режиссёр, хоть на Западе, хоть в России сейчас желает снять свой феминистский фильм. Даже у нас уже вышли такие кинопроекты как «Ника» или «Обоюдное согласие» (притом вышли не как артхаус, снятый на коленке, а именно как магистральное дорогое кино, спонсируемое государством). В такие ультрадорогие западные проекты, как «Кольца власти» или «Дом дракона» авторы готовы вставлять женские линии даже вопреки всем гневным окрикам правых фанатов-мужчин. Выходят и чисто пропагандистские, в духе «Александра Невского» и «Кольберга» феминистские деколонизационные картины, типа «Женщины-короля».

Ещё году эдак в 2005 или 2007 в каком-нибудь московском салоне богатая дама, читающая глянцевые журналы, могла небрежно бросить своей подружке: «Феминистки — это просто глупые женщины, которые не умеют находить общий язык с мужчинами».

Сейчас это уже невозможно. Теперь и бедные, и богатые дамы все либо уже стали феминистками, либо как минимум с последними не спорят, либо наоборот, всю свою жизнь вынуждены посвящать борьбе с феминизмом.

Иными словами, в области того, что называется Kulturkampf — феминистки за последнее десятилетие добились колоссального успеха.

Однако совсем не всё так радужно, как хотелось бы видеть некоторым современным авторам, упивающимся духом «новых шестидесятых».

В конце концов, нельзя забывать, что «молодёжная революция» того времени захлебнулась. За негде последовала невиданная доселе политическая реакция, «неолиберальной наступление», начавшееся путчем в Чили, приходом к власти Пиночета в Чили, а потом Тэтчер и Рейгана в Британии и США.

При всём грандиозном уважении к революционерам и революционеркам прошлого, нам хотелось бы избежать их ошибок в грядущем.

Наша страна во многом может гордиться своей ролью в достижениях на ниве борьбы за права женщин последнего времени.

Вопреки дискриминационным законам и консервативной пропаганде, у нас сформировалось мощное феминистское движение, вполне сопоставимое по своим возможностям и численности с американским.

При этом российский феминизм развивался в агрессивной, токсичной, бедной, озлобленной, аномичной и атомизированной, крайне маскулинной (притом в значительной степени искусственно маскулинной) среде, а потому как явление оказался с одной стороны гораздо более радикальным, чем феминизм западный, а с другой — подверженным всем тем порокам, каким было подвержено общество, его породившее.

Во многом важной проблемой российского феминизма стала неграмотность большинства российских активисток, их незнание иностранного опыта и недостаточное знакомство с иностранной литературой.

Во многом эта проблема была вызвана тотальным разрушением образования и науки в России после неолиберальных реформ 1990-х годов.

В Советском Союзе, несмотря на общую идеологизированность книгоиздания, иностранная научная литература переводилась и издавалась централизованно. Она была доступна рядовому читателю. Те труды иностранных авторов, которые не переводились, — имелись не только в центральных, но и в областных библиотеках. Научная литература на иностранных языках закупалась в большом количестве, а доступ к ней лишь в некоторых случаях ограничивался через систему спецхранов. Доступ в сами спецхраны предоставлялся без особых затруднений, а хранилось там много интереснейшей литературы, среди которой была и переведённая с иностранных языков и распространяемая малыми тиражами по библиотекам и отдельным научным сотрудникам.

После гибели СССР наступил упадок библиотечной системы, разрушалось книгоиздание, у издательств оставалось всё меньше денег на переводы иностранной литературы, умирала школа советских переводчиков. Качество самих переводов стремительно падало.

В конечном итоге мы пришли к ситуации, когда лишь некоторые крупные коммерческие издательства (например, «Бомбора») могут позволить себе издавать хорошо переведённую иностранную литературу. При этом речь идёт в основном о литературе по бизнесу и личностному росту, ориентированной на состоятельных жителей крупных городов.

Научная, философская литература стала гораздо реже переводиться и издаваться (исключая классику или переводы отдельных популярных авторов, вроде Славоя Жижека).

Вкупе с упадком преподавания иностранных языков в стране и постепенной деградацией советского образа жизни — это дало колоссальные негативные изменения.

Вынужденные с ранних лет тяжело работать и зарабатывать, задавленные не только патриархатом, но и капитализмом, отравляемые с детства самой реакционной пропагандой, — девушки из России вынуждены были строить своё движение в предельно некомфортной среде.

Если в Советском Союзе человек в известной степени был свободен от «крысиных бегов» капиталистического выживания и мог посвятить время высокому, — в современной России всё государство давно уже превратилось в один большой крысиный ипподром, где люди в борьбе за выживание перестали замечать главного.

Отсутствие качественной переводной литературы, нехватка времени и общее озлобление, свойственное всему постсоветскому обществу, тотально травмированному неолиберальными реформами, — всё это плохо сказалось на женском движении в современной России.

* * *

После таких предисловий можно поставить вопрос уже напрямую, избегая экивоков: почему русский радфем настолько злой?

Конечно, некоторые люди из феминистской среды склонны не замечать этой злобности, либо из тактических побуждений делать вид, что её не замечают, либо же отрицать её, списывая всё на ошибки восприятия тех, кто эту злобность усматривает.

Однако же такая позиция не только неверна, но также скрыто патриархальна и реставрирует штампы государственнического, охранительного мышления и современной российской пропаганды. Об этом будет сказано ещё дальше.

Итак, почему же русский феминизм в целом оказался с одной стороны весьма радикальным, а с другой таким злобным, кондовым и во многом лишённым способности к анализу современной реальности?

Причины кроются не столько в феминизме, сколько в самом российском обществе.

Критики и критекессы не могли не обратить внимание на одно из важнейших качеств многих российских радфем-сообществ: яростно отрицая на словах, они косвенно реставрируют (в преобразованном виде) многие патриархальные установки.

Так, в одном из сообществ секс-негативных радфем на протяжении долгого времени утверждали, что секс с мужчиной в любой форме вредит женщине потому, что соглашаясь на него, она таким образом принимает подчинённое положение. Притом выводилось это из того, что в традиционных сексуальных отношениях мужчина должен физически находиться сверху во время акта соития (!).

Разумеется, это наиболее выдающийся пример, который мы могли бы здесь привести, поскольку тут налицо реставрация целого ряда патриархальных установок.

Так, именно патриархальная (притом докапиталистическая) культура считает вступление в сексуальные отношения с мужчиной унизительными для женщины в том смысле, что вступая в них, женщина признаёт господство конкретного мужчины над собой в отдельности и всего мужеского сообщества в целом.

Именно поэтому в тех культурах, где женщины всё же допускались к таким важнейшим занятиям, как военное дело или религиозный культ, — от них подчас требовалась девственность.

Отчасти именно поэтому девы-воительницы в индоарийских культурах — это почти всегда именно девы, то есть девственницы. По этой же причине широко известные женщины-конунги в древней Скандинавии вынуждены были хранить девственность: вступление в сексуальные отношения с мужчиной рассматривалось либо как слабость, либо как добровольное подчинение, а потому могло поколебать власть.

По этой же причине изнасилование в традиционной культуре рассматривается не только как именно насилие, но и как страшный позор — изнасилованная женщина рассматривается как подчинившаяся, «завоёванная», потерявшая честь и фактически взятая в рабство (пусть чаще всего и на время).

С другой стороны, в той же традиционной культуре это даёт два противоречивых вывода: с одной стороны, изнасилование — преступление более тяжкое, чем убийство, так как если убийца отнимает у жертвы всего лишь жизнь, то насильник забирает честь, свободу и вообще «портит» жертву, то есть забирает безвозвратно её внутреннюю сущность. Девушка после такого уже теряет в некотором смысле свои человеческие черты и, зная, что она пережила, люди с ней будут обращаться уже совсем не так, как обращались бы в противном случае.

В то же время именно это вынуждает традиционную культуру учить девушку, что изнасилование — участь хуже смерти, а потому такого позора необходимо всячески избегать. Это приводит к стигматизации жертвы.

В примере выше мы видим, что данное радфем-сообщество считает любую сексуальную связь между мужчиной и женщиной унизительной для женщины.

Однако в реальности, если мы посмотрим на этот вопрос вне любых культурных шаблонов (хотя в полной мере это и невозможно), мы увидим, что секс — лишь физиологический процесс, никак не унижающий ни одного из его участников.

Таким образом, мы видим, что данное радфем-сообщество косвенно сакрализирует сексуальную связь между мужчиной и женщиной, при этом стигматизируя её для женщины, и тем самым реставрирует патриархальные штампы.

Пример выше — лишь один из наиболее вопиющих. В реальности мы наблюдаем нечто подобное очень часто.

* * *

Возникает очевидный вопрос: в связи с чем такое поведение остаётся незамеченным со стороны самих участниц данного сообщества? Почему никто не желает возразить?

Ответ на этот вопрос и достаточно прост, и неимоверно сложен одновременно, но в краткой форме он звучит так: идеологическая гегемония правого консервативного дискурса в современной России, почти полное отсутствие организационных и идейных конкурентов у него тотально мешает российским девушкам осознать глубинно патриархальный характер их собственных построений.

Это можно было бы объяснить гегемонией патриархального сознания в нашей стране, но в реальности это объясняется несколько сложнее.

Особую проблему здесь создаёт ещё один факт: в России последние тридцать лет проходили процессы реставрации патриархального общества в неопатриархальной форме и конструирования новых, непривычных для нашей страны форм маскулинности.

Традиционный «патриархат отцов» к моменту развала СССР у нас в стране давно уже сошёл на нет.

Впрочем, тут нужно понимать, что во многих регионах страны его в полной мере и не было: наибольшей патриархальностью отличались южные регионы, населенные казаками, Украина.

Однако на Русском Севере, в районах Пскова и Новгорода, в Сибири, отчасти в Поволжье и Центральной России уже в девятнадцатом веке происходит очень быстрая деградация такой важнейшей институции традиционного патриархата, как многопоколенной патриархальной семьи.

В России эта институция, как ни странно, в реальности никогда и не существовала. В древности в Центральной России и на Русском Севере люди жили хуторами с небольшим населением, поэтому влияние родственников было минимальным. Такое расселение сохранялось в массе до XVII века. Позднее в России больше развивается практика отходничества — отъезда мужчин в крупные города и на фабрики на заработки или на работу по государственному подряду. Это приводит с одной стороны к росту роли женщин в хозяйстве, с другой же, — к распространению практики снохачества.

Постепенно повсеместно (даже на Юге) падает роль девственности девушек при выдаче замуж. Постепенно девственность из достоинства превращается в проблему для девушки.

Изначально представления о девственности как об обузе для девушки наличествовали только в Сибири и на Русском Севере (где девственница практически не могла выйти замуж). Однако со временем они распространились по всей стране.

Таким образом, «патриархат отцов» в привычных для Запада формах в России в полном смысле никогда и не существовал. У нас была своя версия патриархального общества — её особенности ещё предстоит изучить будущим исследователям — но эта версия очень отличалась от всего, что было в те времена на Западе.

Позднее эти патриархальные формы стали рассыпаться. В шестидесятые-восьмидесятые годы в Советском Союзе происходит тихая сексуальная революция: уходит сакрализация этой сферы, люди начинают гораздо свободнее действовать в данном отношении. Именно здесь берёт начало современный российский культ романтической любви и современные же представления о ней.

Дело в том, что если на Западе сексуальная революция происходила, во-первых, гласно, а во-вторых, под лозунгами борьбы за свободу от пуританской морали, то в России ситуация была иной.

Сексуальная революция в СССР была тихой и при этом её участниками и участницами не осознавалась как революция. Совершавшие её люди полагали, что реставрируют архаичные представления о любви в новых формах. Отчасти именно так и было.

Советская сексуальная революция настаивала на следующих утверждениях:

1. Любовь — иррациональна. Она возникает «просто потому что».

2. Любовь в отношениях мужчины и женщины всегда первична. Отношения без неё отвратительны.

3. Иррациональная романтическая любовь важнее, чем формальный долг. Если любовь ушла, то никакого долга больше нет и не может быть. Супружеская измена таким образом вполне допустима.

4. Любовь может настигать человека много раз в жизни; каждый раз она священна.

Во многом такие представления, сложившиеся у советской молодёжи на рубеже пятидесятых и шестидесятых годов, — развивались под воздействием классической и куртуазной литературы, которую много издавали в Советском Союзе.

Сами молодые люди даже не догадывались, что принимая такие убеждения, они совершают сексуальную революцию. Они думали, что восстанавливают куртуазные представления о любви.

Так сложилась очень интересная гендерная специфика позднего СССР.

После развала СССР в нашу страну хлынул поток западной масс-культурной продукции. На экранах появилось насилие, в том числе сексуальное.

Но этот же период характеризуется изменением традиционных для России представлений о маскулинности, которые, конечно, отличались от западных.

Так, сравните мужские образы в фильмах вроде «В бой идут одни старики», «Офицеры» или «Секунда на подвиг» — и мужские образы в американских фильмах «Терминатор», «Коммандос» или «Цельнометаллическая оболочка».

Строго говоря, «токсичная маскулинность» в её современном понимании не была традиционна для России.

Так, ни в девятнадцатом, ни в первой половине двадцатого века в России не существовало культурной стигмы на выражение мужчиной своих чувств. Напротив, холодность, отсутствие эмоций не приветствовались и рассматривались как лицемерие или природная злобность. Повышенная эмоциональность у мужчин никак не осуждалась.

В целом традиционная для России маскулинность, напротив, очень хрупкая, чувственная, во многом даже жертвенная.

Однако так продолжалось до 1990-х годов, когда представления о маскулинности стали меняться. Притом нарочитая брутальность, мачизм и выраженный сексизм в это время подавались коммерческой рекламой и либеральной прессой не как пережитки прошлого, а как, напротив, нечто очень хорошее и прогрессивное.

Господствовала установка такого рода: русский мужчина, вечно заботящийся о других и проявляющий избыточные чувства, — слабак и рохля, тогда как американский мужчина, насилующий всё, что движется, и думающий только о бухле и сексе — напротив, природный господин, представитель высшей расы, потому и добившейся успеха, что её представители не обременены чувствами.

Разумеется, англо-саксонские токсично-маскулинные образы проникали в отечественное массовое сознание и раньше: всё же масс-культурная продукция с Запада шла и до этого. Но именно в девяностые годы токсичную маскулинность начали навязывать россиянам сверху, притом навязывали её совершенно императивно.

С определенного времени мотив навязывания сменился. Если раньше пресса превозносила сексуальное насилие, бесчувственность и эгоизм «потому что так живёт Запад», то потом стали говорить, что это и есть наша традиция. Мол, тысячу лет так жили. Советский период, как обычно, записали в аномалию, списав всё на происки злобных коммунистов — «врагов природного порядка вещей».

Реальную традицию к тому времени мало кто помнил, а кто помнил — запомнили её по советскому периоду и не вполне понимали, откуда она идёт.

Навязывание «сверху» токсичной маскулинности как нормы имело чудовищные последствия для страны: отсюда и рост незапланированных беременностей (в начале девяностых российская желтая пресса много воспевала незащищённый секс как особую радость); рост алкоголизации и наркотизации населения (во многом — результат намеренного создания культа алкоголя как «мужского» занятия), рост числа убийств и самоубийств и так далее.

Во времена президенства Владимира Путина мало что изменилось. Токсичная маскулинность стала не просто навязываться сверху — она превратилась в часть государственной идеологии.

Впрочем, тут необходимо осознавать одну вещь: несмотря на все разговоры о патриотизме и «русскости» современные российские власти выстраивали Российскую Федерацию не просто по западным, — а по англо-американским лекалам.

Главная проблема внедряемых сейчас правительством «традиционных ценностей» — в том, что для России они никакие не традиционные.

Вместо возрождения настоящих русских традиций (которые были более чем многогранны) наше правительство копирует штампы пуританской этики и псевдотеологические построения американских евангелистов, а затем выдаёт их за российское явление. Более того — явление традиционное.

Что же мы имеем в виду, когда говорим о российских традициях? Ну, например это: «О бабах он печалился, не с бревнами же весь век проводить. И все не мог найти. И наконец нашел такую, которая пришлась ему по вкусу, а мне матерью… Долго он ее испытывал. Но самое последнее испытание папаня любил вспоминать. Было, значит, Григорий, у отца деньжат тьма-тьмущая. И поехал он раз с матерью моей, с Ириной значит, в глухой лес, в одинокую избу. А сам дал ей понять, что у него там деньжищ припрятаны, и никто об этом не знает. То-то… И так обставил, что матерь решила, про поездку эту никто не знает, а все думают, что папаня уехал один на работы, на целый год… Все так подвел, чтоб мамашу в безукоризненный соблазн ввести, и если б она задумала его убить, чтоб деньги присвоить, то она могла б это безопасно для себя обставить. <…> Ну вот сидит папаня вечерком в глухой избушке с матерью моей, с Ириной. И прикидывается эдаким простачком. И видит: Ирина волнуется, а скрыть хочет. Но грудь белая так ходуном и ходит. Настала ночь. Папаня прилег на отдельную кровать и прикинулся спящим. Храпит. А сам все чует. Тьма настала. Вдруг слышит: тихонько, тихонько встает матерь, дыханье еле дрожит. Встает и идет в угол — к топору. А топор у папани был огромадный — медведя пополам расколоть можно. Взяла Ирина топор в руки, подняла и еле слышно идет к отцовской кровати. Совсем близко подошла. Только замахнулась, папаня ей рраз — ногой в живот. Вскочил и подмял под себя. Тут же ее и поимел. От этого зачатия я и родился… А отец Ирину из-за этого случая очень полюбил. Сразу же на следующий день — под венец, в церкву… Век не разлучался. «Понимающая, — говорил про нее. — Не рохля. Если б она на меня с топором не пошла — никогда бы не женился на ей. А так сразу увидал — баба крепкая… Без слезы». И с этими словами он обычно похлопывал ее по заднице. А матерь не смущалась: только скалила сердитую морду, а отца уважала…».

Скорее всего, многие читатели «Шатунов» и не знали этого, но здесь Юрий Мамлеев описывает вполне распространённый даже в середине двадцатого века в Тверской, Новгородской, Кировской и Волгоградской областях способ проверки потенциальной жены на благонадежность.

Как вы понимаете, необходимые для прохождения такой проверки качества плохо сочетаются с ролью покорной прислуги.

Вообще, из всех русских писателей именно Мамлеев ближе всех подошёл к раскрытию настоящих русских традиций, хоть и в несколько гротескных формах.

Разумеется, мы не хотели бы оправдывать все обычаи российского прошлого (среди них было много довольно кровавых).

Так, считалось, что в случае смерти мужа жена должна убить их общих несовершеннолетних детей и покончить с собой. В случае смерти жены то же самое должен был сделать муж. Этот обычай в разных формах был распространён у многих индоарийских народов, а также у японцев, корейцев и китайцев.

В России многие люди ещё в 1950–1960-е годы следовали этому обычаю.

Тем не менее, нужно отметить, что при всей странности и кровавости русские традиции не имеют практически ничего общество с тем, что государство сейчас преподносит под именем «традиционных ценностей».

Те «традиционные ценности», которые сейчас нам пытаются преподнести, — это ценности протестантские, распространённые либо среди баптистов Диксиленда, либо среди евангельских христиан Среднего Запада.

Впрочем, и это — лишь часть общего тренда на вестернизацию, происходящую под разговоры об «особом русском пути».

Даже известный мультфильм «Дети против волшебников» снят как нравоучительная протестантская притча, каких много снимается в Америке.

Творчество журналиста Владимира Соловьева — это калька американских ультраправых ток-шоу восьмидесятых годов. Вся риторика «Русского мира» — тоже не наша, заимствованная с Запада. Она калькирует именно американскую риторику времён Холодной войны.

Современное российское правительство годами строило из нашей страны маленькую Америку, при этом не забывая ритуально ругать Америку большую.

Итак, получается, нам навязали чуждые нашей стране гендерные представления?

Да, именно так. Но куда важнее здесь то, что всё это так и осталось неосознанным, и наши люди в массе своей по-прежнему уверены в том, что так (или примерно так) было всегда.

Это, увы, касается и наших феминисток.

Основная масса активисток продолжает жить в иллюзии, что, во-первых, тот коктейль идей под именем «традиционных ценностей», что внедряется сверху, — это и есть наши традиционные ценности.

Во-вторых, очень многие из этой среды совершенно не хотят учиться. И эта проблема куда более фундаментальна. Причины её мы постараемся раскрыть ниже.

* * *

Современный российский феминизм оказался в очень уязвимом положении.

С одной стороны, общество покорно воспринимает нарратив неопатриорхальной правительственной пропаганды. С другой, сами активистки в известной мере тоже этой пропаганде подвержены, сами мыслят её штампами и нуждаются в апробации с её стороны. Это приводит к очень интересным коллизиям.

Тут следует сделать важное замечание. Когда мы говорим о подверженности активисток пропаганде, то речь идёт не столько о том, что те разделяют продвигаемые ею постулаты (хотя и такое бывает). Скорее речь о том, что они мыслят её нарративами, рассуждают в тех информационных координатах, которые заданы пропагандой.

Так, к примеру, на канале «Царьград» некий консерватор продвигает нарратив о том, что «Домострой» — очень хорошая книга, которая во многом сформировала русский характер и русскую жизнь. И вообще — наши традиции.

Феминистки отвечают, что нет, «Домострой» — очень плохая книга, при этом соглашаясь с тезисом о том, что она «сформировала русский характер».

Иными словами, они остаются в рамках государственнического нарратива, при этом меняя плюс перед конкретным явлением на минус.

Однако же они не говорят о том, что «Домострой» — это компиляция переводов с латыни и греческого, написанная для Ивана Грозного, который книгу не оценил. Не говорят они и о том, что долгое время книга была забыта, а вспомнили о ней лишь в конце XVIIII века как о курьёзном литературном памятнике, и лишь ещё спустя столетие она пригодилась русским черносотенцам, которые, однако, её не читали, как не читают её и современные консерваторы.

Пропаганда продвигает тезис о том, что мужчина должен быть мачо, должен бухать, бить жену и любить футбол, а также о том, что так было всегда, что это наша традиция.

Феминистки признают, что это традиция, признают, что так было и раньше, но говорят, что это плохо.

И никто не вспоминает, что футбол — английское изобретение, как и коммерческий футбол, созданный с целью манипуляции массами со стороны английской же элиты. Не говорят они и о том, что в середине девятнадцатого века русские считали англичан варварами как раз потому, что у тех было распространено рукоприкладство по отношению к женщинам.

Так, когда в 1860-х годах в Петербург для работы на военных предприятиях стали массово переезжать английские специалисты с семьями — у них регулярно случались конфликты с местным населением как раз из-за того, что англичане били своих жён, что вызывало у русских крайнее неприятие.

Российский феминизм не формирует обычно собственного нарратива, своей теории, своей мифологии. Он как бы соглашается с нарративами даже не общества, а именно пропаганды, «вписывает» себя в них.

Так, пропаганда продвигает идею о том, что война — мужское занятие. И тут же феминистки отвечают текстами о «маскулинной природе войны».

Однако ни роль женщина на поле боя в России, ни древние мифы о девах-воительницах никому не приходят в голову.

Более того, часто российские авторки вообще стараются не замечать общества вокруг себя и переносят нарративы государственной пропаганды на всё общество.

Иными словами, если пропаганда говорит, что большинство поддерживает правительство, то ответом вроде бы радикальной оппозиции становятся сетования на то, что огромные массы людей так оболванены, что и вправду поддерживают правительство. При этом сомневаться в утверждениях пропаганды для них будет нормально, однако же по итогу сомнений они всё равно хоть в чем-то с пропагандой согласятся. И притом это что-то как назло будет самым главным.

Вместо того, чтобы целиком и полностью, от начала и до конца отрицать господствующий нарратив, просто не мыслить его категориями — активистки подчас предпочитают мыслить в рамках этого нарратива, при этом честно с ним споря на его же языке.

Конечно, само устройство пропаганды приводит к тому, что эти споры никуда не ведут.

Это приводит к закономерным последствиям: так, феминистская публицистика в нашей стране не просто очень агрессивная. Она — ответно-агрессивная.

На самом деле этот очень бросается в глаза: при чтении феминистских текстов часто ощущается эта их интересная особенность. Многие из них выглядят как ответ на критику даже если никакой критики и полемики перед этим не было, некоторые же написаны так, будто представляют собой ответ на будущую критику, ещё не поступившую, но которая, как кажется авторке, обязательно поступит. Именно потому в текстах часто проявляется пассивная агрессия вместе с желанием заранее ответить на возможные претензии возможных хейтеров.

Во многом этим же объясняется и крайняя обидчивость многих людей в этой среде, острые реакции даже на сделанные даже в самой доброжелательной форме замечания: их сознание везде ждёт подвоха, постоянно готовится к конфликту.

Разумеется, за этим во многом стоят ещё и личные моменты, случаи пережитого насилия и опыт угнетения, но не это имеет определяющее значение.

Когда человек убеждён, что люди вокруг в целом добры и правильны, а все их преступления и дурные поступки порождаются нищетой и невежеством, то акты насилия со стороны конкретных людей воспринимаются как омерзительные исключения из общих правил, которые могут быть устранены посредством более или менее глубоких преобразований. Угнетение и неравенство в таких условиях представляется результатом неправильного общественного устройства, но не плохой человеческой природы.

Но если человек убеждён в том, что люди вокруг него по определению злобные, алчные и похотливые создания, которых не исправляет ни образование, ни нормальная жизнь, — то насилие и притеснение превращаются для него в неисправимое зло, к которому можно лишь подготовиться, но которого нельзя избежать.

В конце концов отказ от собственного социального проектирования, нежелание формировать собственный нарратив, зависимость от государственной пропаганды — приводят к тому, что феминизм (особенно радикальный) начинает приобретать черты «идеологии ресентимента» (хотя мы и не вполне приемлем этот термин).

Важную деструктивную составляющую вносит также современная психотерапия, в последнее время ставшая очень модной. Поскольку обрадуются за помощью такого рода в основном девушки и молодые женщины из крупных городов, имеющие притом травмированную психику, — аудитории любителей психотерапии и феминисток очевидным образом пересекаются.

Современное увлечение психотерапией в известной степени наследует увлечению людей «популярной психологией» в 2000-е годы. Есть в нём и некоторая доля разочарования в той самой популярной психологии с её советами в духе «будь позитивным».

В любом случае современная психотерапия имеет явный неолиберальной характер. В основе её лежит отрицание таких понятий, как личная честь, общественный долг или коллективные интересы. Любые ссылки на них, равно как и любые альтруистически порывы, — в современной психотерапии стигматизированы, отнесены едва ли не к болезни. Увлечение политикой, наличие жёстких политических взглядов, следование определённой идеологии — также воспринимается ею как болезненный симптом.

В конце концов следование господствующим нарративам насилия, цинизма, империализма, индивидуализма, аномии, аполитичности и личного успеха — привели к почти состоявшейся трагедии в Красноярске.

30 марта 2022 года 19-летняя Полина Дворкина застрелила собственного отца, а затем пришла с ружьем в детский садик для того, чтобы устроить там масшутинг. При этом по её словам она планировала убивать только маленьких мальчиков.

Феминистские паблики почти никак не отреагировали на это событие: большая часть из них и вовсе об этом умолчала. В феминистских чатах, однако, многие её поддерживали.

Что это было?

Ведь в данной истории воплотились, материализовались худшие представления мизогинной маносферы о радикальных феминистках.

К сожалению, именно так это и работает: когда кто-то слишком долго расчеловечивание своих оппонентов, называет их «орками», «свинособаками» и прочее — рано или поздно такие случат происходят.

Орки — самосбывающееся пророчество.

Феминистки так долго выслушивали господствующую антифем-пропаганду, что в итоге неосознанно (а иногда и вполне осознанно) начали перенимать и реализовывать её штампы. И это — настоящая трагедия.

* * *

Какое есть будущее у российского феминизма?

Варианта, в сущности, два.

Первый: отечественный феминизм всё же сумеет изобрести радикальную альтернативу и победить господствующие нарративы.

Второй: феминистское движение подчинится в итоге господствующему нарративу и будет полностью подмято им под себя.

Пока, к сожалению, мы чаще наблюдаем именно второй вариант развития событий, и конца-края этому не видно.

В условиях, когда люди изучают фем-теорию по постам в телеграмм-каналах, ничего хорошего в этой области быть не может по определению.

* * *

Собственно говоря, вот мы и подошли к ответу на вынесенный в название главы вопрос. В реальности современная woke-культура со всеми её составляющими типа «культуры отмены» и проч. — сама по себе не является противоядием против ненависти и разрушения, которые содержит в себе американский мономиф.

Дело в том, что сама эта культура была порождена тем самым мономифом, во многом по-прежнему барахтается в нём и никак не может освободиться от его влияния.

Единственным способом сделать woke-культуру действенной силой против разлагающего влияния американского мономифа, культа оружия, насилия и ненависти — насытить её социальной борьбой, придать ей классовое измерение. Именно об этом на протяжении всей своей жизни говорила Белл Хукс.

Так что в этой ситуации всё зависит от того, как мы ответим на вопрос о социальной природе этого нового движения, сможем ли мы придать феминизму и борьбе за права меньшинств классовый, антиимпериалистический и антибуржуазный характер.

Если такой характер будет придан новому движению — это может сделать его могильщиком нынешней американской системы мирового порядка и вместе с ней американского мономифа.

Впрочем, будет ли дан утвердительный ответ на данный вопрос, мы пока сказать не можем: события развиваются теперь чрезвычайно быстро, чтобы мы могли сделать хоть сколько-то веские предварительные выводы.

К сожалению, современный российский феминизм страдает множеством проблем.

Важнейшая из них состоит в недостатке образования по соответствующим темам, низкая степень владения теорией.

Деградация советской системы образования, переводческой школы, книгоиздания и библиотечной системы привели в итоге к существенным проблемам с освоением иностранной левой и феминистской мысли. Молодые люди далеко не всегда владеют в нужной степени иностранными языками для чтения оригинальных работ, тогда как крупные издательства не особенно спешат всё это переводить и издавать.

Следствием этого стали многие другие проблемы постсоветского феминизма: зацикленность на российском или восточноевропейском опыте, отсутствие ретроспективы, незнание собственной истории и «женской истории» вообще, возведение англо-американских моделей угнетения и противодействия этому угнетению в абсолют.

У всего этого есть свои предпосылки: иностранный опыт у нас практически недоступен ввиду языковых барьеров, абсолютизация и перенос характерных для Восточной Европы отношений угнетения на другие страны и эпохи приводит к чудовищным искажениям восприятия.

Из доступного иностранного опыта остаётся только англо-саксонский, притом смешённый в сторону США и несколько реже — Британии, тогда как другие страны (даже другие англо-саксонские — вроде Австралии и Новой Зеландии) почти всегда оказываются вне этой оптики.

По-прежнему остаются недоступны многие антропологические и культурологические исследования, проливающие свет на иной, небелый и неевропейский опыт межполовых и вообще общественных отношений.

Отечественные феминистки так пока и не поняли в массе своей той истины, что мизогиния, угнетение и насилие — не единственная традиция, доступная человечеству. Помимо всего этого в традиционных культурах мы отыскиваем многочисленные примеры борьбы, но также и примеры гармоничных межличностных отношений. Но чтобы увидеть их — необходимо взглянуть беспристрастно как на нашу собственную историю, так и на историю других народов.

Отечественный феминизм пока что остаётся в значительной степени подвержен влиянию «белого» американского феминизма, — элитаристской и по сути своей глубоко дискриминационной идеологии.

Сейчас, когда культурная гегемония Запала постепенно ослабевает, нам следует отбросить эту колониалистскую оптику и посмотреть на себя своими, а не американскими глазами.

Впрочем, нельзя забывать, что и на Западе был иной, классово ориентированный феминизм.

* * *

Так, Шуламит Файерстоун примечательна тем, что была в известном роде оппоненткой Дворкин, восстающей против категоричности, непримиримости и обобщений последней, — но в то же время ещё одной основательницей радикального феминизма. От Дворкин её отличает глубина мысли, сложность и неоднозначность выводов, обезличенность оценок и отсутствие ярости по отношению к своим врагам, в число которых она включает далеко не всех мужчин и далеко не только мужчин.

Она не зависела ни от нарративов правительственной маккартистской пропаганды её времени, ни от культа успеха, ни от культа психического здоровья, «нетоксичных отношений» и прочей психотерапии.

Напротив, над самой идеей здоровых отношений Файерстоун безжалостно глумится. В книге она раскрывает причины, по которым никаких особых «здоровых отношений» быть не может.

Любовь по Файерстоун — это «полное и абсолютное взаимное подчинение», и никак иначе.

Также Файерстоун подчас ищет вдохновение в глубокой древности и призывает феминисток смотреть на прошлое не только как на юдоль печали и страданий, но и как на неисчерпаемый источник опыта и кладезь интересных практик.

Как ни странно, одна из создательниц радикального феминизма оказывается гораздо более традиционной, чем большинство мужчин-консерваторов её времени. Патриархальную семью она предлагает заменить матриархальной многопоколенной семьёй, — ещё более крупной, чем патриархальная. «Девиантный» или «богемный» образ жизни она осуждает как капиталистический и контрреволюционный по своей сути. Сексуальность по её мнению явление вообще довольно деструктивное. При этом её взгляд на инцест был весьма далёк от принятого в наше время в приличном обществе.

Что касается Белл Хукс, то здесь всё одновременно и сложнее и проще.

В отличии от Файерстоун, Хукс написала не просто много, а очень много. Её библиография включает в себя более семидесяти не самых тонких книг. Из всего этого богатства мы выбрали её раннюю программную работу «Разве я не женщина?» посвящённую проблемам чернокожих женщин в Америке. Этот текст впоследствии повлиял очень много на что и стал одним из важнейших текстов интерсекционального феминизма вообще.

Интерсекциональный феминизм в России вообще удивительно плохо понимают. Именно его также почему-то как наибольшую угрозу рассматривают отечественные консерваторы.

Возможно, это потому, что многие отечественные консервативные публицисты до сих пор не поняли одну важнейшую вещь: для того, чтобы быть «белым» в американском понимании мало иметь светлую кожу и европеоидную внешность.

В представлении англо-саксонских расистов «белыми» являются только англо-саксы и представители некоторых германских народов — голландцы, норвежцы, шведы, датчане, саксонские немцы. Даже немцы-пруссаки не входят в число «белых», так как они слишком «заражены» славянской кровью. И уж тем более «белыми» не являются славяне, французы, жители Южной Европы. Не являются ими и кельты (хотя кельты имеют стереотипно европеоидную внешность и подчас более белую кожу, чем те же англосаксы).

Именно поэтому Хукс жёстко разделяет людей со светлой кожей и европеоидной внешностью и «белых». «Белый» для неё — это белый англосаксонский протестант.

Многие русские консерваторы (как тот же Егор Просвирнин) так и не смогли этого понять. Они любят отождествлять себя с белыми гетеросексуальными мужчинами из высшего среднего класса современной Америки, тогда как на самом деле ближайшие их родичи — небогатые правые интеллигенты из стран Латинской Америки.

К сожалению, русские правые слишком любят тешить себя иллюзией о том, что мы — европейский народ. На самом деле, конечно, мы не европейцы, — русские занимают в западной расистской иерархии среднее место, примерно как те же латиноамериканцы европейского происхождения.

Отчасти именно поэтому любые попытки русских правых влиться в ряды правых европейских терпят очень быстрый крах. Отлично иллюстрирует это старый анекдот нулевых годов.

Русские скинхеды нашли в Интернете сайт немецких скинхедов. Написали им: «Мы тут у себя в России режем жидов, чурок, дагестанцев! Мы очень крутые, прямо как вы.». В ответ немецкие скинхеды им написали: «Да, мы тоже у себя в Германии режем жидов, турок, арабов. И вы продолжайте там резать. А когда мы вырежем всех унтерменшей у себя, мы пойдём резать вас.».

К сожалению, наши правые пока не избавились от этой иллюзии, они так и хотят понравиться европейцам. Это подчас выходит боком всей стране. Так, наше правительство годами выстраивало сотрудничество с правыми и ультраправыми партиями в Европе. И теперь, когда из поддержка оказалась так нужна государству, — они стараются откреститься от России.

Ненависть многих наших публицистов к абстрактной «чернокожей лесбийской женщине из Америке» исчезнет только тогда, когда они поймут, что в нынешней системе они имеют немногим больше прав и привилегий, чем эта самая женщина, когда поймут, что они чересчур заигрались в WASP’ов, тогда как на деле они потомки крепостных рабов, а не вольных покорителей Дикого Запада — «белые негры Европы», как назвал славян Жан-Жак Дессалин.

Хукс занимала весьма последовательную позицию по отношению к такому понятию, как деколонизация. У нас его тоже многие не понимают.

Деколонизация — процесс освобождения народов планеты от влияния англо-саксонской цивилизации, процесс экономический, политический и культурный. Именно поэтому Россия сейчас (возможно, даже вопреки воле её руководства) оказывается в авангарде деколонизационного процесса. На самом деле это теперь весьма почётно: отныне именно мы — лидеры вновь пробуждавшегося Третьего мира.

В целом Хукс держалась марксистского подхода, обогащённого мир-системным анализом и интерсекциональностью. Она видела свою цель в разрушении тотальной угнетательской Системы, которая составляет триединство патриархата, авторитаризма и капитализма. При этом современные западные демократии также являются для Хукс средоточием авторитарной и даже тоталитарной власти. Единственное их отличие от автократий периферии состоит в том, что они выносят все необходимые для их существования ужасы войн, вторжений и геноцида в Третий мир. В то же время население таких стран оболванивается прессой и подвергается манипуляциям.

Необходимость классовой, социальной революционной борьбы наравне с борьбой за права женщин или меньшинств — совершенная аксиома. Так что неправы догматические марксисты, которые хотят упрекнуть её в отсутствии классового подхода.

Впрочем, они подчас правы, говоря это относительно нынешних представительниц интерсекционального феминизма.

Впрочем, тут нужно различать: от выхода «Одномерного человека» и начала новых левых как особой традиции до выхода книги «Разве я не женщина?» прошло около сорока лет; от выхода этого манифеста Белл Хукс до движения MeToo прошло ещё примерно столько же. Так что не стоит перескакивать напрямую от этого манифеста к современному интерсекциональному феминизму, многие инициативы которого и впрямь подчас весьма сомнительны.

* * *

Весьма интересна с точки зрения теории и практики была канадка Энн Хэнсен.

Она вообще представляет собой несколько курьёзный случай, для нашей страны и нашего времени глубоко непонятный, но потому и интересный, и необходимый.

Тут необходимо сделать несколько ремарок касательно тогдашнего контекста.

В нынешней России, к великому сожалению, современный феминизм третьей и четвёртой волн принял несвойственную ему на Западе форму воинственно индивидуалистической идеологии.

Российский феминизм последних лет во многом развеивался под лозунгом «Отстаньте от меня!».

У нас феминизм мыслится в первую очередь как индивидуалистический проект, проект, цель которого обеспечить женщине (конкретной женщине) «свободу от». От угнетения, от патриархата, но также и свободу от любого общественного контроля, от служения обществу, от любого коллективного или альтруистического действия.

Во многом именно такое истолкование феминизма стало распространённым в России по причине длительной общественной аномии.

За годы позднего СССР и позднее в 1990-е и 2000-е годы у нас в стране произошла чудовищная эрозия общественных институтов и рост недоверия к ним со стороны общества. Постоянный обман и манипуляции со стороны сначала официальных структур Советского Союза, а потом и со стороны «новых» «демократических» властей породил у жителей Восточной Европы недоверие ко всему, что так или иначе было связано с общественной сферой.

Так, любые моральные отсылки к таким понятиям, как честь, Родина, классовые и национальные интересы, общественный долг — маркируются либо как проявления «ложного сознания», либо как прямая пропаганда, так или иначе выгодная властям.

В России это осложняется тем, что многие формы альтруистической моральной аргументации оказались узурпированы нынешней властью, а потому, скажем, любой патриотизм будет подавляющей частью общества восприниматься либо как оплачиваемая работа на власть, либо как признак глупости и подверженности сознания пропаганде.

Точно так же воспринимаются и многие другие формы альтруистического поведения.

Эта проблема и поныне имеет большое значение даже внутри левого и женского движения в России. Она, в частности, очень мешает оказывать помощь политзаключённым. Она же мешает созданию полноценной организации: любая оформленная структура вызывает недоверие даже у многих активистов.

Феминизм в России сможет стать прорывной, по-настоящему революционной идеологией только если будет способен побороть аномию, стать идеологией общественной мобилизации, общественного доверия. Без возвращения в неироничном, а серьёзном ключе таких понятий как Родина, долг, честь в общественный и политический дискурс никакие преобразования в России останутся невозможны.

Разумеется, в Канаде 1970-х положение было принципиально иным.

Энн Хэнсен с самого детства мыслила главным образом общественными категориями. Вся её деятельность носила подчёркнуто альтруистический характер.

* * *

Скажем немного о взглядах Энн Хэнсен. Этот вопрос имеет огромное значение для понимания всей её деятельности.

Хэнсен, вне всякого сомнения, — феминистка. Тем не менее, феминизм для неё является хоть и вполне органичной, но отнюдь не единственной составляющей её политического сознания.

На протяжении всей сознательной жизни Энн была и оставалась коммунисткой, анархисткой, зоозащитницей и экоактивисткой, выступала против американского империализма, поддерживала различные сепаратитские группы и стояла на жёстких просоветских и тьермондистских позициях.

Любые проявления общественного неравенства, сексизма, расизма, национального и гендерного угнетения, вмешательства стран Первого мира в дела колониальных народов, примеры уничтожения окружающей среды во имя обогащения — вызывали в ней праведное чувство гнева.

Хэнсен поддерживала индейские движения как в Канаде и США, так и в Латинской Америке, с подросткового возраста выступала как квебекская сепаратистка и националистка.

В отличии от многих политактивтстов современной России Энн совсем не мыслила бинарными категориями.

Некоторые биографы утверждали, что сначала она придерживалась марксистско-ленинских позиций, но потом перешла на анархические.

На самом деле это полная чушь.

Для Хэнсен марксизм и анархизм существовали параллельно, как две реки: из обоих можно пить, но не обязательно соединять их для этого каналом.

Точно так же ей показались бы странными популярные в России споры вроде «надо ли поддерживать экологическое движение — ведь борьба за экологию отвлекает от классовой борьбы».

Такая оптика была для Хэнсен незнакома. Классовая борьба была для неё неразрывно связана с экологической, равно как она была связана с борьбой за права женщин и коренных народов. Одно просто и логично вытекало из другого.

Это же касалось и методов борьбы: членство в марксистском Фронте освобождения Квебека не помешало ей возглавить анархическую партизанскую организацию, а руководство политическим подпольем и предпочтение вооружённых методов борьбы никак не помешало ей избраться в парламент Канады, чтобы потом вновь оставить его ради вооружённой борьбы (это было уже в 2000-е и в книгу не попало). В свою очередь феминизм не помешал ей родить уже в весьма зрелом возрасте трёх замечательных детей.

Несмотря на увлечение радикальным феминизмом, Хэнсен принципиально не делила людей по гендерного признаку. Она полагала, что гендерное разделение насильно насаждается властью капитала с целью дальнейшего разделения общества, дробления его на мелкие обиженные группы.

Конечной целью радикального феминизма Хэнсен видела уничтожения всякого гендерного превосходства, а возможно, что и полового деления. Тем не менее, она считала, что в прогрессивном движении люди должны вести себя друг с другом так, будто все привилегии уже устранены по крайней мере в рамках самого движения. Она была напрочь лишена ненависти или недоверия к мужчинам, равно как и чувства превосходства. Людей она считала возможным оценивать лишь по их личным качествам, но не по принадлежности к определённой группе.

Тем не менее, Хэнсен критиковала т. н. «формальное равенство», при котором разделение мужчин и женщин устраняется лишь на словах, в реальности принимая новые изощрённые формы.

Большое влияние на неё оказали Александра Коллонтай, Белл Хукс и Шуламит Файерстоун. Взгляды Энн развивались на стыке интерсекционального, радикального, анархического и социалистического феминизма.

Несмотря на то, что Хэнсен застала и сексуальную революцию 1960-х и 1970-х годов, и антипорнографический феминизм, и рейганизм с его попытками реставрации «традиционных ценностей», и знаменитое движение MeToo, — она никогда не уделяла вопросам сексуальности большого внимания.

Хэнсен считала «сексуальную революцию» на Западе глубоко реакционной. В этом отношении она стояла на позициях, близких к позднему Маркузе.

Тот, к слову, ещё в «Одномерном человеке» указывал на опасности, которые таит в себе «разнузданная десублимированная сексуальность», доселе державшаяся в узде строгой пуританской моралью. Много позднее, в «Контрреволюции и бунте», он описывал, как сексуальная революция уничтожила революцию социальную и как борьба за индивидуальное освобождение подменила собой борьбу за благо всего человечества.

Позднее некоторые радикальные феминистки закрепили за новыми левыми ярлык сексистов. В том числе это коснулось и самого Маркузе.

Разумеется, к реальности такие построения не имеет никакого отношения, а растут по большей части из истории полемики Маркузе и Дворкин.

Вслед за Маркузе главной причиной сексуального насилия Хэнсен видела индивидуалистическое собственническое воспитание, жажду доминирования и власти, имеющую классовые корни. Стремление доминировать над женщиной имело для неё тот же характер, что и стремление доминировать в обществе при помощи денег и власти.

Сексуальная распущенность мыслилась Энн как явление реакционное, унижающее душу и тело человека, развращающее, ведущее к болезням и отвлекающее от классовой борьбы. Сексуальность имеет животворную силу лишь когда она окружена ореолом сакральной любви, — такой, ради которой человек готов умереть. Без этой всепоглощающей любви секс превращается лишь тупое удовлетворение самых гадких и низменных желаний, ведёт к нравственной деградации человека.

Настоящая любовь по Хэнсен — это могучее, очень редкое, кристально чистое чувство. В его основе — жажда целиком пожертвовать собой ради другого человека, жажда полного подавления своих эгоистических желаний в угоду чужим интересам. Но поскольку это чувство обоюдное, то такое подчинение невозможно, поскольку объект любви сам хочет подчиняться и жертвовать. Только такая любовь создаёт полное и неоспоримое равенство.

Имеет смысл сравнить эту радикальную феминистскую реставрацию идеи «любви до гроба» с современными концепциями «нетоксичных» отношений, старающимися ограничить любые чрезмерно сильные чувства и маркирующими желания слияния с человеком или готовность умереть ради него как нездоровые, «пограничные» и деструктивные.

Кстати, имеет смысл отметить, что Хэнсен поддерживала модные тогда идеи антипсихиатрии и отрицала в том числе и существования пограничного расстройства, которое по её мнению маркировалось буржуазной наукой именно как расстройство по причине его противности протестантским капиталистическим ценностям умеренности, ограниченности, рассудительности и чувства собственного достоинства (которому Хэнсен противопоставляла традиционное чувство чести).

Однако же Хэнсен предпочитала исключать сексуальность из своего анализа вообще, чем уделять ей большое внимание. Куда больше внимания с её стороны привлекали социальные практики, не связанные с сексуальностью: от обряда женского харакири — дзигай — в Японии — до феноменов «клятвенных дев» в балканских странах.

В известном смысле её привлекали антропологические изыскания в области «женской истории», в первую очередь в незападных странах.

В российском феминизме и по-прежнему остаётся важной проблемы восприятия нашей и других традиций исключительно с точки зрения господствующего исторического нарратива. Любое прошлое, любая традиция атрибутируется у нас как государственническая, маскулинная, крайне воинственная и даже античеловеческая.

Во многом это связано с тем, что нашу историю даже сами активисты и активистки склонны изучать через призму доминирующей в обществе государственной идеологии. При этом положительные с точки зрения государства моменты превращаются в отрицательные и наоборот: «великий вождь» Сталин превращается в «кровавого тирана», Горбачёв из «предателя и разрушителя» становится «светочем свободы». Такая оптика чрезвычайно искажает отечественную историю не только тем, что упускает реальное содержание самих вещей, заменяя их мифами о мифах, но и тем, что полностью исключает любые негосударственные нарративы. Она просто упускает их.

Так, известно, что Иван IV Грозный был автором сатирического сборника новелл «Пианых баб басни». Однако этот факт обычно маркируется государственными историками как курьёзный и не вписывающийся в сформировавшиеся представления. Соответственно, этот вопрос был исключён не только из государственного, но и из вроде бы оппозиционных исторических нарративов.

Хэнсен категорически возражала против такого взгляда на историю. Она считала невозможным политическое визионерство (тоже, кстати, забытый у нас, но изначально русский термин) без точного знания непарадной истории, истории угнетённых, вообще немагистральных для «белой» европейской академической науки исторических нарративов. Это и заставляет её регулярно обращаться к социальным практикам прошлого, отыскивая в них новые грани смысла, открывая древние традиционные практики, которые можно было бы назвать феминистскими: поскольку феминизм с точки зрения Хэнсен — это не только «про сейчас», но и про «тогда». Традиция не мыслилась ей как однозначно угнетательская, но понималась как безбрежный океан различных практик и смыслов, среди которых можно отыскать весьма интересные, «поймать нить» и вытянуть наконец историю собственной судьбы, найти нравственную реальность.

Этот термин — нравственная реальность — идущий от Гуссерля к Хайдеггеру и Бахтину — имел для Хэнсен огромное значение. Революция по её мнению — это и есть та самая нравственная реальность, полное тождество мечты и действительности, абсолютная моральная чистота. Подчас чистота весьма кровавая, как харакири солнечным утром во время цветения сакуры.

Есть и ещё один момент, о котором мы должны упомянуть, — так это увлечение Хэнсен популярными тогда идеями Кэтрин МакКиннон, Моник Виттиг (к ним позднее присоединилась и Кристин Дельфи) об андрогинности. В те времена многие теоретикессы феминизма полагали, что в будущем окажется возможным создать нового человека, сочетающего в себе женские и мужские качества, и имя ему — андрогин.

Заигрывая с этой идеей, Хэнсен нередко подражала мужчинам в одежде. По этой же причине она часто говорит в мемуарах о себе в мужском роде.

* * *

В подробностях разбирать практическую сторону деятельности Энн Хэнсен в этой главе не имеет большого смысла хотя бы потому, что этому вопросу посвящена специальная литература.

Тем не менее, некоторые заметки на этот счёт имеет смысл сделать.

Итак, Хэнсен была привержена насильственным и вооруженным методам борьбы. Она признавала как методы и диверсии, и террор, и политические убийства. Люди из ее «Прямого действия» занимались грабежами банков и киднеппингом. Похищенных пытали. Сама Хэнсен не любила пыточные методы, но относилась к ним вполне толерантно.

Возможно, в нашей время, когда главным грехом провозглашается агрессия, такое покажется немного странным. Однако во времена «Прямого действия» это была норма. Нормой такая деятельность остаётся и сейчас для многих леворадикальных организаций как в США и Канаде, так и в Европе.

Глава восьмая

Оружие и общество: уроки для России

Законодательство в России имеет схожие требования для ношения оружия, однако оно не сопряжено с правом на восстание, что мы не можем сказать о США.

В России другая система права, не основанная на более ранних прецедентах, поэтому у нас все изменения оружейного законодательства будут идти через Государственную Думу.

Тем не менее, можно сказать достаточно уверенно, что многие положения оружейного закона были введены, опираясь на вторую поправку, «Билля о правах» 1968 года. В России можно иметь оружие с 21 года, проходя через аналог Национальной стрелковой ассоциации в России (так называемую Росгвардию). Есть возможность получения оружия с 19 лет (с определенными оговорками), а также имеется очень схожий список требований к носителю оружия — он должен профессионально обучаться владеть оружием или участвовать в спортивных соревнованиях по стрельбе, быть здоровым, как физически, так и психически.

Условно считается, что в России гораздо труднее получить оружие для гражданского населения. Это скорее всего исходит из данных, связанных с небольшим (если сравнивать с США) процентом оружия, которое выдается на одного человека.

В реальности, однако, это совсем не так. Гражданские лицензии на оружие в России оформляется довольно просто. Об этом говорят на только законодательные акты, но и реальная юридическая практика.

Правда, в отличии от американцев жители России куда меньше озабочены своим вооружением, а потому не стремятся любой ценой приобрести огнестрельное оружие.

Однако же это касается лишь большинства населения страны. В России есть довольно крупные и многочисленные политические группы, имеющие свои собственные представления о том, кому, как и в каких количествах можно и следует носить оружие.

В России есть четкий дуализм — системные политические силы (находящиеся в Государственной думе) настаивают на не-изменении или, в связи с определенными экстренными случаями (как, например, недавним случаем казанского стрелка), на ужесточении законодательства. Внесистемные силы и партии выступают за очень большие изменения в оружейном законодательстве, и чаще всего, в сторону полной легализации по ношению оружия.

Вообще же, как показал опыт Соединённых Штатов, более всего на ужесточение оружейного законодательства в современных условиях влияет не рост вооружённой преступности и даже не терроризм, а именно случаи скулшутинга. В Соединённых Штатах оружейное законодательство начали повсеместно ужесточать именно после событий в школе Колумбайн.

В России данная закономерность подтвердилась: после первых случаев вооружённого насилия в школах последовало сначала довольно лёгкое ужесточение оружейного законодательства, а после событий 2018 года в Керчи — и более серьёзные юридические меры. Теперь, после относительно недавней казанской трагедии, нам следует ожидать дальнейшего ужесточения оружейного законодательства.

Осмелимся предположить, что отчасти причиной того, почему в нашей стране теперь всё более распространяется скулшутинг (несмотря даже на то, что у нас в стране нет такой развитой культуры ношения оружия, как в США) является давняя американизация нашей образовательной системы.

Исследований на эту тему не так много, однако же имеет смысл предполагать, что неолиберальные образовательные реформы в периферийных странах плохо влияют на ментальное здоровье обучающейся там молодёжи.

Молодёжная среда чаще всего весьма токсична и конкурентна уже по самой своей сути. В ходе неолиберальных реформ в систему школьного образования внедряется жёсткая рейтинговая система, начинается бесконечное тестирование учеников, а затем их ранжирование на «сорта» по признаку индивидуальных способностей и особенностей мышления. При этом самыми высокорейтинговыми оказываются не самые умные и морально твёрдые, — а те, кто с точки зрения министерских чиновников и их консультантов из крупных корпораций способен принести бизнесу максимальную прибыль.

Разумеется, такая система ранжирования только способствует травле, конфликтам, невротизации, депрессиям и другим схожим проблемам.

Мы полагаем, связям между неолиберальными образовательными реформами и распространением скулшутинга следует посвятить отдельное исследование.

Теперь, если говорить подробнее, то начнем с системных сил. Очень часто мы можем наблюдать такую картину в РФ, что в самих программах и уставах нет никаких положений о том, каким образом они будут менять оружейную политику. Четко сформулированной позиции по оружию не имеет ни одна из партий, которые состоят в правительстве. Также, как и в США, изменение оружейного законодательства происходит после громких убийств, терактов и вооруженных нападений. Чаще всего, эти законы продвигают люди из партии «Единая Россия». Оставшиеся партии редко высказываются по вопросам оружия. Ужесточения часто происходят несистемно, коррективы в вопросах изменения оружейного законодательства происходят чаще всего косметические, что подчеркивает всю неактуальность данного вопроса для парламента. Увеличиваются штрафы, происходят некоторые символические изменения по вопросам, куда включается определенный тип оружия в разные категории. На словах ужесточаются требования для носителей оружия. Но в целом, можно сказать с уверенностью, что Правительство устраивает такое положение дел в России, где доступ оружия у населения минимален.

В России не сложилась традиция права населения на создание вооруженных ополчений, как это случилось в США и Швейцарии, и, как мне кажется в этом и лежит основная причина того, почему в России нет своего аналога 2 поправки. Следовательно, из-за этого у нас нет сложившейся оружейной культуры со своими плюсами и минусами, как это случилось в США и Швейцарии, где право на ношение оружия сопряжено не только с правом защиты себя и своей страны, но и с правом сопротивления угнетению неугодному правительству.

В связи с этим, чтобы четко знать, как в России относятся ко второй поправке, следует искать те группы, которые не входят в рамки системной оппозиции. Наиболее полно данный вопрос обсуждался в ЛПР (еще до раскола 7 ноября), где положение об оружии является чуть ли не главным пунктом программы.

ЛПР выделяет ряд преступлений, которые называются «преступлениями без жертвы», — хранение оружия, если смотреть дальнейшие дискуссии, связанные с этой темой, к таким преступлениям относятся.

ЛПР в целом очень многие пункты берет из истории США, смешивая с ними некоторые безумные идеи Австрийской экономической школы и откровенно левыми идеями Мюррея Букчина (чаще всего, с его радикальным муниципалитизмом). Так, например, ЛПР выступает за воссоздание института шерифов, которые будут отчитываться перед муниципалитетом и его жителями. Шерифы, что естественно, должны быть вооружены, чтобы отстаивать волю избравшего его муниципалитета. Помогать шерифам должны частные охранные предприятия.

В вопросах самообороны, ЛПР выступает за доктрину крепости, что подразумевает отсутствие вины за самооборону во всех случаях покушения на жизнь или имущество любого человека.

Пункт по оружию в ЛПР можно разбирать бесконечно, потому что это — одна из тех вещей, которая роднит российских либертарианцев с Тори в Британии, правоконсерваторами Швейцарии и, безусловно, с консерваторами в США. Я считаю, что данный пункт нужно просто привести дословно, потому что любая интерпретация исказит все формулировки, которая предлагает сама ЛПР:

«Также мы отстаиваем безусловное право граждан на ношение оружия, что является обязательным условием существования свободного общества и позволяет гражданам в полной мере осуществлять самозащиту, а в крайнем случае и оборону страны.

Мы последовательно выступаем за право граждан владеть и пользоваться оружием.

Мы утверждаем, что право на владение и пользование оружием — неотъемлемая составляющая права собственности. Также, оружие — единственное средство, гарантирующее индивиду возможность непосредственной защиты жизни и собственности. Таким образом, любые ограничения права на оружие нарушают права жизни и собственности.

В нашей поддержке права на оружие мы декларируем следующее:

• Гражданское оружие как явление не содержит в себе заведомой угрозы обществу. Нет оснований полагать, что оружие как таковое является причиной каких-то событий.

• Оружие является естественным правом, а не привилегией. Государство не должно ограничивать право дееспособного человека владеть оружием.

• Практика произвольных количественных и качественных законодательных ограничений касающихся типов оружия и боеприпасов, конструкции или функционала оружия и боеприпасов, аксессуаров к оружию, является неприемлемой и подлежит упразднению и превентивному запрету.

• Самооборона с оружием является неотъемлемым правом и должна быть легальна.

Закон всегда должен быть на стороне обороняющегося. В ситуациях, где невозможно однозначно различить оборону и нападение, решение должно приниматься судом. В случае угрозы жизни допустима любая самооборона.

В краткосрочной перспективе мы добиваемся сокращения числа, отмены или ослабления ограничений оборота оружия и боеприпасов, упрощения классификации лицензируемых предметов, упрощения лицензирования стрелковых объектов производства и торговли оружием. Среднесрочным приоритетом является выведение максимального числа предметов из числа оружия и боеприпасов, а также стрелковых объектов, оружейных магазинов и производств из-под лицензирования, возвращение оружию статуса обычного объекта собственности.

Долгосрочной целью мы ставим закрепление в конституции права на оружие и конституционный запрет на регулирование и ограничение оборота оружия, боеприпасов и аксессуаров к ним».

Попытаемся понять, что происходило в голове тех людей, которые выступают за подобное. ЛПР — это то поколение, которое выросло в то время, когда многие вещи Россия заимствовала из США. В голове людей сложилась картина дуалистической системы — есть власть и есть несистемная оппозиция, и ЛПР не находится у власти, а, следовательно, их право на участие в политической власти нарушается. Многие члены ЛПР приняли идею об американском праве на восстание и, вследствие этого, начали искать причины победы США в Холодной войне в устройстве самих Штатов.

ЛПР часто опирается на то, что победу в холодной войне обеспечил Рейган, который был членом национальной стрелковой организации и республиканской партии, в частности. «Синдром побежденных» захватил разум этих молодых людей, и они начали пытаться думать о том, как сделать из России республиканские США.

Заимствования происходили достаточно интересным образом. В России не особо распространены случаи, когда стрелок нападает на храмы, абортарии или университеты, чтобы убить женщин, так как из-за них стрелок чувствовал себя уязвленным (как это было в Канаде в 1989).

На имиджбордах, которые в то время были полностью правыми, создавались разные радикальные группы, которые поддерживали все проявления альтр-райт идеологии — пролайф, расовые теории, реакционный консерватизм, демонизация левых. Эти имиджборды читали многие, которые владели оружием и совершали теракты, в частности, это делал Брейвик.

Вообще случай Брейвика, казавшийся изначально уникальным, оказался всего-навсего первым в череде подобных случаев на Западе.

Брейвика породили тяжёлые системные изменения в самой структуре западного общества, а следовательно — и в структуре местного праворадикального движения.

В последние два десятилетия двадцатого века традиционные для европейских стран неофашистские партии постепенно утрачивают своё и без того небольшое влияние, становятся всё более незначительными и в целом начинают размываться, деградируя до уровня тусовок и сект.

Одновременно с этим в соответствующих странах формируется нечто, что впоследствии назовут неореакцией.

Окончательно это явление сформируется на американской почве, однако же предпосылки его следует искать в Европе.

После Второй Мировой войны очень многие европейские правые попали под влияние правых американских. Особенно усилилось это влияние в семидесятые-восьмидесятые годы. Под этим влиянием сформировались первые ультраправые группы нового типа.

Старые европейские партии фашистского и традиционалистско-монархического типа на протяжении долгого времени сохраняли существенные отличия от правых американских. Они не ориентировались на свободный рынок. Ему они предпочитали идею архаичного, иногда напрямую полуфеодального порядка и, соответственно, сильного государства либо в форме военной диктатуры, либо же в форме абсолютистской монархии. Этим партиям далеко не всегда был присущ зоологический расизм. Большинство из них ориентировалось на культурный национализм. Далеко не все из них были пропитаны, к примеру, ненавистью к женщинам или воинствующим антифеминизмом. Как бы то ни было, даже в тех партиях, где подобное имело место быть, — соответствующие пункты не занимали существенного места в партийной идеологии.

По большинству вопросов эти партии придерживались весьма правых позиций по вопросам внутренней политики (впрочем, по вопросам бесплатности медицины и высшего образования большинство из них занимало левые позиции). В то же время в международных делах эти партии часто занимали антиимпериалистическую позицию. Многие из них поддерживали Палестину в арабо-израильском конфликте, стояли на позициях неприсоединения в годы Холодной войны.

В восьмидесятые-девяностые годы эти партии потеснили группы «новых правых», а затем и другие идейные течения проамериканских правых. Им был свойственен белый расизм (как известно, это — английское изобретение), дикое для традиционалистов и фашистов представление о единстве всех «белых» европейских народов, либертарианские представления об экономике, воинствующий антикоммунизм, антифеминизм и возведённая в культ мизогиния.

Впоследствии идеология этих групп будет воздействовать уже на своих прародителей — американках правых. Затем снова начнётся обратный процесс.

Брейвик стал результатом долгого процесса постепенной американизации некоторой части европейских правых.

В том числе эта американизация проявилась и в появлении в программах многих европейских правых партий пунктов о либерализации оружейного законодательства.

Сильнее всего американизация правых проявлялась в Британии, Германии и Скандинавии. Именно там в последние два десятилетия и распространился ультраправый терроризм нового типа: террорист-одиночка или небольшая группа людей, тщательно планирующих большое и резонансное политическое преступление.

К несчастью, все эти тенденции затронули и значительную часть русских правых, — особенно молодых.

В настоящее время многие из них просто не понимают, каким еще способом они могут достичь того, что о них услышат парламентские силы, кроме акта совершенной беззаконности, чем является теракт.

Из этого как раз и выходит тот самый парадокс России: молодежь становится правой по всем фронтам, потому что они поддерживают тезисы тех, кто принимает республиканскую партию, то есть, старых рейгановцев. Этот парадокс мне лично напоминает ситуацию, которая возникла после Иранской Революции, где наиболее левореволюционным поколением было поколение стариков, а исламистко-консервативным — поколение юных людей.

Кроме того, если посмотреть на то, о чём дискутируют либертарианцы, то можно увидеть такую вещь — очень часто они знают о Конституции США только вторую поправку, потому что для них ношение оружия — это показатель их статусности, а также то, что если на них нападут, (а особенно, если это сделает государство, в частности полиция), они могли бы спокойно застрелить нападающего. Или же сами напасть на неугодных им людей и уничтожить конкурента.

Если взять теорию созависимости, то российские либертарианцы приняли полностью контрзависимую идею, на которой и основывается индивидуалистическая практика ношения оружия (см. в главе первой), они воспринимают оружие как необходимый элемент самообороны, который должен быть доступен изначально, с момента рождения и до смерти. Либертарианцы редко вспоминают идею народного ополчения (это связано с тем, что движение ополчения в целом не особенно популярно в России из-за огромного флера радикального терроризма, который его окружает). Они часто рассматривают оружие как свою частную собственность, которая им обеспечит право на жизнь, свободу и сопротивление угнетению.

Т.е. можно с уверенностью говорить, что ЛПР трактует 2 поправку только в индивидуалистском подходе. Идею вооруженного ополчения они не принимают, а скорее, выступают за связку избранный шериф-частная военизированная организация. Для них усложнение доступа к оружию — это катастрофа (можно вспомнить тезисы некоторых либертарианцев, которые сокрушаются тому, что оборот оружия в России сократился «на 20 процентов» и то, что им оружие необходимо только для самозащиты).

В принципе, всё это совершенно не удивительно хотя бы в виду периферийного и даже полуколониального положения современной России.

Современная Россия в экономическом, политическом и культурном отношении почти полностью зависит от Запада. Несмотря на все яростные крики о независимости и суверенитете со стороны государственных чиновников и правительственных пропагандистов, в реальности Российская Федерация давно уже находится в состоянии тяжёлой экономической зависимости от транснациональных корпораций. Современная российская массовая (да и не только массовая) культура — в значительной и даже превалирующей части состоит из переделок западных произведений.

Наши политики (как правительственные, так и оппозиционные) точно так же не стремятся к продвижению оригинальной повестки, но всячески стараются либо прямо угодить Западу, либо хотя бы стараться следовать в русле последних западных трендов.

Тем более не являются здесь исключением либертарианцы. Либертарианские политики и активисты в России — это прямая клиентура Запада, а потому ожидать от этих людей иного отношения к своим патронам не приходится. Нашим либертарианцам не интересна их собственная страна. Все их мысли целиком устремлены на Запад. Их проблемы — проблемы Первого мира.

Существует ли альтернативная точка зрения? Коллективистский подход, а именно создание вооруженного ополчения, поддерживают многие левые организации, как, например РРП (которые руководствуются идеями ополчения).

Почти все несистемные левые организации в России, такие как РРП, Левый Блок, Левый Фронт, ОКП, РКРП и другие руководствуются идеями права на восстание и постулируют в своих программах необходимость всеобщего вооружения.

Левые организации в России часто вдохновляются идеями права на восстание, многие это связывают с идеями о классовой борьбе или идеями анархистских ополчений.

Если посмотреть на психологический портрет левого активиста в России, то он часто относится ко второй поправке исходя из тех традиций, к которым он себя относит. После начала Сирийской войны возросла популярность курдских женских ополчений и, наблюдая за этим явлением, левые часто вносят идеи о том, что вооруженное ополчение необходимо для того, чтобы сопротивляться угнетению и защите себя. Вторую поправку они часто затрагивают образно, — в том смысле, что она помогает гражданам США создавать объединения по защите себя. Однако же идеалом они часто видят либо анархистский вариант избираемых ополчений, либо тактику городской герильи и обычной герильи, которую обосновывали РАФ и кубинские революционеры.

В принципе, нужно сказать, что у левых сохранилась тенденция, которая возникла в Европе в 1968 году, тенденция восхищения борющимися угнетенными. Вторая поправка для них — это скорее косвенное средство, которое может помочь для них устроить новое общество, а не догматический прецедент, который должен соблюдаться беспрекословно.

Идея одобрения второй поправки в России находит редкую популярность среди старых опытных политиков, это больше молодежная полюсная смыкающаяся идея. Либертарианцы, марксисты и левые анархисты в ней находят свою прелесть, рассматривая разные кейсы и пути, трактуют её абсолютно по-разному, но приходят к общему решению, что наводит размышления о теории подковы, согласно которой ультралевые и ультраправые имеют огромные сходства в полученных результатах.

Вместе с тем, популярность именно либертарианской трактовки обеспечивается взглядом побежденного на победителя, и иногда бывает она реакцией на мысль «Почему американцы победили в Холодной войне». Многие в России, как левые, так и правые, мечтают получить ствол, чтобы использовать его как последнее средство.

Что касается вооруженной армии, то мы здесь наблюдаем такую тенденцию: провластные группы часто двигаются в сторону сильновооруженной армии.

«Не менее 96 % россиян согласны, что задача государства состоит в заботе о гражданах и оказании социальной поддержки. 83 % считают важным утверждение традиционных ценностей, причем среди электората «Единой России» этот показатель доходит до 94 %. Более половины (51 %) считают, что страна должна быть державой с мощными вооруженными силами и влиять на политические процессы в мире», — сообщил в четверг руководитель практики политического анализа Всероссийского центра изучения общественного мнения (ВЦИОМ) Михаил Мамонов.

Сильная армия воспринимается как традиционная ценность, как оплот защиты государства и системы. Это свидетельствует о возрождения культа милитаризма в стране, который вызывает очень противоречивые эмоции.

Если бы мы спросили российского чиновника-сторонника второй поправки и знающего американскую систему, как он трактовал поправку, то он обратился к более ранним вариантам трактовки, где ополчение — это милиция, а милиция — это охранительные органы государства, которое обеспечивает безопасность внутри страны.

В вопросах противодействия этой трактовке, что либертарианцы, что левые предлагают другую идею — вооружение населения и возможность обучаться стрельбе и другим навыкам в негосударственных объединениях.

Сегодня в стране около 4 миллионов человек имеют разрешение на хранение и ношение оружия. Абсолютное их большинство — законопослушные владельцы, которые соблюдают все требования. Поэтому основной стиль работы органов — профилактика. И недопущение угроз конкретному гражданину, обществу и непосредственно государству.

В этом году, как выяснилось, гайки затянули ещё туже. Всё в соответствии с российской традицией: доведи любое начинание до полного абсурда.

Теперь, чтобы получить разрешение на оружие общая сумма потраченных средств достигает почти 10 000 рублей. Выходит, что само оружие с рук можно купить дешевле.

Также надо купить сейф, который должен запираться на замок и крепиться к стене или к полу. Если человек получает лицензию впервые, надо также пройти платные курсы по безопасному обращению с оружием, обучение занимает несколько часов. После того как будет подано заявление на лицензию на покупку оружия, участковый проверит условия его будущего хранения. После покупки оружия в специализированном магазине его надо будет зарегистрировать и получить разрешение на ношение и хранение в течение двух недель после покупки. Разрешение продлевают раз в пять лет.

«Сложно было получить справку у психиатра?» — спрашиваю я.

«Какое там, — отвечает Михаил. — Вообще её можно купить, но я делал всё легально: это всё равно занимает около пяти минут, а на вопросы можно отвечать как угодно — мы с друзьями даже эксперименты ставили. Спрашивают: «Употребляете ли алкоголь?» Отвечаю: «Да, употребляю». Друга спросили немного иначе: «Есть ли проблемы с алкоголем?» Он ответил: «Никаких, у меня дома самогонный аппарат». Спрашивают: «Есть ли проблемы с памятью?» Я отвечаю: «Есть, память уже не та, что в юности, начал всё забывать». Ещё у приятеля как-то раз спросили: «А зачем вам ружьё?» Он ответил: «На охоту ходить». И всё — вопросов больше нет».

«Зачем тебе эти ружья?» — спрашиваю я в который раз.

«Для самозащиты», — в который раз отвечает мне он, после чего мы дружно шутим про пользу ружья при сценарии зомби-апокалипсиса, а также договариваемся в случае наступления такового собирать группу и бежать на остров, так как зомби не умеют плавать.

В нетрезвом виде и тем более в состоянии наркотического опьянения доступ к оружию — неважно, огнестрельному или травматическому — строго запрещён даже при наличии лицензии — всё как с автомобильными правами. Причём это не зависит от того, находится ли человек с оружием в людном месте или же посреди тайги. Если поймают, оружие могут отобрать.

Особо нервные испугаются — и начнут вооружаться, покупать оружие женам и родителям. Начнет раскручиваться спираль страха. Зачем нам такие эксперименты?

Боевое оружие должно быть у тех, кто защищает Родину и порядок внутри страны. Охотничье — у охотников, естественно. А для любителей «чувствовать ствол» достаточно травматического пистолета в кармане.

Заключение

Выше мы привели некоторые факты и суждения касательно оружейного законодательства Соединённых Штатов и отношения к этому законодательству в других странах, — в первую очередь в России. Мы описали, как американское отношение к оружию, американское оружейное законодательство и сопутствующая им культура ношения оружия повлияли на американскую политику и общественное мнение в России.

Исходя из всего того, что было сказано нами выше, мы можем сделать некоторые выводы относительно затронутого нами вопроса. Некоторые из них касаются лишь сегодняшних дней, тогда как другие являются прогнозами на будущее.

Разумеется, мы ничего не можем утверждать с полной уверенностью. Однако же предполагать мы можем. Такая попытка прогноза будет сделана нами чуть ниже.

Итак, относительно современности мы можем сказать следующее:

1. Мы имеем все основания утверждать, что в Соединённых Штатах сложилась в некотором роде уникальная оружейная культура. Оружие там широко распространено, носится массово, имеется на руках у большого числа людей. Более того, американцы в массе своей воспринимают такую ситуацию вполне положительно. На оружие они смотрят как на важнейшее средство охраны общественного демократического порядка и индивидуальной свободы.

2. Существующая в Соединённых Штатах оружейная культура — результат особых условий, сложившихся в англосаксонском рабовладельчески-колониальном обществе сначала британских колоний, а затем уже и независимой республики. Среди этих условий в особенности можно выделить следующие: низкий культурный и образовательный уровень населения, а вследствие этого низкий уровень гражданско-правового сознания, слабость государственной власти, высокий уровень преступности, почти полное отсутствие любых социальных гарантий для абсолютного большинства населения.

3. Несмотря на то, что крайне либеральное оружейное законодательство Соединённых Штатов на протяжении многих лет пропагандировалось правыми как лучшая защита от наступления диктатуры и средство достижения некоего социального прогресса, — в реальности это оказалось несоответствующим действительности. На самом деле свободное ношение оружия в условиях капитализма и сильного социального расслоения привело к тому, что наилучшим образом вооружена оказалась наиболее зажиточная часть населения страны. Всё это накладывалось на извечную американскую проблему — проблему расовую. Когда беднейшими категориями населения страны оказались расовые и национальные меньшинства, — свобода вооружения на много лет обеспечила полное силовое доминирование самых реакционных общественных групп и представляющих их интересы организаций, — таких как Ку-Клукс-Клан и «милицейское движение». Американское оружейное законодательство способствовало таким образом утверждению в обществе самой мрачной реакции, тормозило социальный прогресс и продолжает тормозить его сейчас.

4. В условиях тотальной болезни всего американского общества широкое распространение оружия становится особенно сильным деструктивным фактором. Соединённые Штаты лидируют в мире по количеству и процентному соотношению людей с психическими заболеваниями. После того, как во времена Рейгана расходы на психиатрию были урезаны, больницы закрыты, а огромное количество психически нездоровых людей было выброшено из лечебниц на улицу, — ситуация ещё более усугубилась. Сейчас Америка лидирует, по всей видимости, не только по количеству психически нездоровых граждан, но и по числу недиагностированных психически нездоровых граждан. В условиях тотальной невротизации всего американского общества, когда количество либо просто крайне озлобленных, либо напрямую больных разумом людей всё растёт, — широкое распространение оружия в свободном доступе даёт самые печальные эффекты, наподобие скулшутинга и массшутинга.

Таковы наши выводы относительно сегодняшнего дня. Что же касается будущего, мы можем предполагать следующее:

1. В обозримой перспективе ситуация скорее всего не изменится. Американское общество в целом весьма устойчиво и ригидно, чтобы там быстро произошли какие-то серьёзные изменения. Некоторые американские правые говорят в последнее время о скором наступлении «новых шестидесятых», рисуя в своём сознании полчища феминисток и социальных активистов, сокрушающих последние бастионы «белой цивилизации», однако же реальность куда как прозаичнее фантазий ультраправых теоретиков. Современное социальное движение ещё весьма слабо, неуверенно, а потому если оно поведётся на уступки властей страны, не сможет радикализоваться и превратиться в классовое движение — оно будет обречено на провал.

2. В целом ситуация будет медленно, но вполне уверенно ухудшаться. Америка в настоящее время теряет статус мирового гегемона. Внутри страны отчётливо нарастает острый социальный кризис: растут безработица и социальное неравенство, доходы малообеспеченных слоёв населения падают, социальные лифты практически перестали работать, опять нарастают спавшие было на время межрасовые конфликты. Всё это в относительно скором времени приведёт к значительно большей невротизации общества, нежели та, которую мы видели до этого и видим сейчас. Ситуацию в данном случае особенно усугубляет то, что в Америке нет массовых революционных партий, представляющих реальную альтернативу сложившейся там олигархической системе. Именно из-за отсутствия таких движений есть риск, что общественное недовольство простых американцев будет облекаться в самые реакционные, агрессивные и деструктивные формы. Такие, как упомянутый здесь уже не раз скулшутинг.

Библиография

1. Рейтинг стран по количеству оружия у населения: https: //nonews.co/directory/lists/countries/guns-per-capita. Проверено 25.05.2021.

2. Там же.

3. Коротич, В.А. Лицо ненависти / В. А. Коротич. — Москва: Политиздат, 1983.

4. Fisher, Max (December 15, 2012). «What makes America’s gun culture totally unique in the world, in four charts». Washington Post. Washington D. C. Retrieved January 25, 2014.

5. The Not So Wild, Wild West: Property Rights on the Frontier by Terry L. Anderson, Peter J. Hill.

6. Там же.

7. Джейн Джекобс, Смерть и жизнь больших американских городов. Новое издательство, 2013 год.

8. Кори Пайн. Живи. Вкалывай. Сдохни. Individuum, 2019.

9. Николай Яковлев. Вашингтон. Молодая гвардия, 1973.

10. Там же.

11. Там же.

12. Там же.

13. Там же.

14. Там же.

15. Так, первый университет в Латинской Америке возник в 1551 году в Лиме. К концу восемнадцатого века во всех испанских и португальских колониях Нового Света было уже более сотни высших учебных заведений. В Северной Америке их к моменту начала войны за независимость было всего пять.

16. Miguel Artola Gallego, La España de Fernando VII (Madrid, 1968).

17. Vom Wirken und Sterben des Felipe Carrillo Puerto des “Roten” Apostels der Maya-Indianer; Zur politischen Heiligenlegende im revolutionären Mexiko Heidelberg 1991 Carl Winter Universitätsverlag.

18. Там же.

19. Там же.

20. Там же.

21. Вернер Зомбарт. Буржуа. Социологическое наследие, 1994.

22. Там же.

23. Мария Оссовская. Рыцарь и буржуа. Москва, 1987.

24. Там же.

25. Там же.

26. Вернер Зомбарт. Буржуа. Социологическое наследие, 1994.

27. Робин К. Реакционный дух. Консерватизм от Эдмунда Бёрка до Сары Пейлин. Издательство ВШЭ. Москва, 2013.

28. Александр Тарасов. Одесса. Уже (ещё) не фонтан. http: //saint-juste.narod.ru/ne_fontan.html

29. Александр Тарасов. Троянские ишаки и Украина как полигон. http: //saint-juste.narod.ru/Ischenko.html

30. Гэри Вэйс. Вселенная Айн Рэнд. Тайная борьба за душу Америки.

31. Там же.

32. Там же.

33. Мишель Фуко. Психиатрическая власть.

34. Мария Оссовская. Рыцарь и буржуа. Москва, 1987.

35. Ф. Рингер. Закат немецких мандаринов. Москва, 2013 год.

36. Miguel Artola Gallego, La España de Fernando VII (Madrid, 1968).

37. Александр Тарасов. Мать беспорядка. https: //scepsis.net/library/id_2715.html

38. Саркисянц, Э. Россия и мессианизм. К «русской идее» Н. А. Бердяева / Э. Саркисянц. — Москва: Академический проект, 2005.

39. Там же.

40. Там же.

41. Саркисянц, М. Английские корни немецкого фашизма: от британской к австро-баварской «расе господ» / М. Саркисянц. — Санкт-Петербург: Академический проект, 2003.

42. Там же.

43. Там же.

44. Там же.

45. Там же.

46. Там же.

47. Lenin crew. Рабочее движение и коммунизм в США на раннем этапе. https: //lenincrew.com/the-labor-movement-and-communism-in-the-us/

48. Айрат Димитриев. Америка за школьной партой. Москва, 2006.

49. Саркисянц, М. Английские корни немецкого фашизма: от британской к австро-баварской «расе господ» / М. Саркисянц. — Санкт-Петербург: Академический проект, 2003.

50. Патриция Грэм. Америка за школьной партой. Издательство ВШЭ. Москва, 2011.

51. Мария Оссовская. Рыцарь и буржуа. Москва, 1987.

52. Там же.

53. Екатерина Коути. Старая недобрая Англия. СПб, 2013.

54. Мария Оссовская. Рыцарь и буржуа. Москва, 1987.

55. Там же.

56. Дельбанко, Э. Колледж. Каким он был, стал и должен быть. / Э. Дельбанко. — Москва: Издательский дом Высшей школы экономики, 2015.

57. Николай Яковлев. Призыв убивать. Москва, 1965.

58. Джон Росс. Убитый капитализмом. Москва. Циолковский, 2020.

59. Николай Сосновский. Desdemona must die! https: //scepsis.net/library/id_3726.html

60. Там же.

61. Lenin crew. Рабочее движение и коммунизм в США на раннем этапе. https: //lenincrew.com/the-labor-movement-and-communism-in-the-us/

62. Майкл Мур. Боулинг для Колумбины. https: //www.youtube.com/watch? v=bZoxHThyD64

63. Там же.

64. Иона Стиллман. Поколение Z на работе.

65. Там же.

66. Саркисянц, М. Английские корни немецкого фашизма: от британской к австро-баварской «расе господ» / М. Саркисянц. — Санкт-Петербург: Академический проект, 2003.

67. Там же.

68. Богомил Райнов. Массовая культура. Москва, Прогресс, 1979.

69. Саркисянц, М. Английские корни немецкого фашизма: от британской к австро-баварской «расе господ» / М. Саркисянц. — Санкт-Петербург: Академический проект, 2003.

70. Робин К. Реакционный дух. Консерватизм от Эдмунда Бёрка до Сары Пейлин. Издательство ВШЭ. Москва, 2013.

71. Стетсон Кеннеди. Я был в Ку-Клукс-Клане. Москва, 1955.

72. Там же.

73. Даниэль Гансер. Секретные армии НАТО. Москва, 2012.

74. Там же.

75. Кори Пайн. Живи. Вкалывай. Сдохни. Individuum, 2019.

Примечания

1

См. раздел «Библиография»

Content

Эвелина Катайцева, Марат Нигматулин
Культ оружия
Как скулшутинги и терроризм стали новой нормой в США?

Введение

Глава первая Исторические предпосылки формирования gun culture в Соединённых Штатах

Глава вторая Миф о «покорителях лесов и прерий» и его деконструкция. Насилие как свойство «белого человека»

Глава третья Традиционалист «как» консерватор. Разговор о традициях, насилии и американском образе жизни

Глава четвёртая Экономическая подоплёка насилия. Допустимо ли рабство в либертарианской и анархо-капиталистической идеологии

Глава пятая «Культура насилия» в современных США, Militia movement и «альтернативные правые»

Глава шестая Массовый убийца — новый герой американского мономифа

Глава седьмая Woke-культура — противоядие или новая проблема?

Глава восьмая Оружие и общество: уроки для России

Заключение

Библиография

Примечания