Мария Ивановна Арбатова

Пирамиды роста

© Арбатова М., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Посвящается Олегу Вите

Всё боится времени, а само время боится пирамид.

Египетская пословица

Часть вторая

Пирамиды роста

Вале казалось, что на фоне ужасов весны 1995 года, посреди голодной воюющей страны, она всё-таки прибилась к надёжному берегу. Во-первых, добытая потом и кровью квартирка в Москве. Во-вторых, вытащила из лап насилия и унижения мать, хотя бы в пятьдесят шесть начавшую жить по-людски.

В-третьих, отвоевала у наркотиков Вику. В-четвертых, тащила на себе целительский «Центр «Валентина», пока другие депрессовали, размазывая по щекам слёзы и сопли. В-пятых, упала в объятия Виктора, которого девять лет считала несбыточной мечтой.

Однако за матерью был нужен глаз да глаз. Вика требовала яркого наполнения жизни, угрожая сорваться. Работа выматывала так, что вечером Валя падала от усталости, а по утрам вставала с упрямством ваньки-встаньки, ничуть не отдохнувшей. Да и Виктор не находил времени, чтоб хоть почаще звонить и спрашивать: «Как поживаешь, ласточка моя?»

В этих предлагаемых обстоятельствах Валя ни за что не пошла бы на семинар по литотерапии, если б Вика не принесла сорванное со столба объявление и не заныла, что ей это жизненно необходимо. Видите ли, Юкка рассказывал ей в Хельсинки о магических свойствах камней такое, что шаманский бубен по сравнению с ними – детская погремушка.

Родившаяся и росшая на Каменоломной улице неподалёку от щебёночного завода, Валя панически боялась камней. Ведь когда умирал кто-то из работавших «на щебёнке», в словарный запас соседей стаей птиц налетали слова «гранит, габбро, мрамор, амфиболит, известняк». Громыхающие самосвалы возили на щебёночный завод глыбы с этими названиями, и партком с месткомом решали, какую из них пожертвовать на могилу.

Ударникам коммунистического труда доставался гранит, работникам поплоше – непрочный известняк, а начальству заказывали плиты из мрамора. Вокруг этого бушевал фольклор типа «не дорасти тебе до гранита», «вкалывай, не вкалывай, ляжешь под известняк» и т. д. Выйдя из деревянного, лесного, травяного и тряпочного мира, Валя относила камни к свите смерти и старалась держаться от них подальше.

А Соловецкий камень, на открытие которого водила Юлия Измайловна, поразил её так, что потом, проезжая мимо Лубянской площади, Валя сдерживалась, боясь прилюдно разрыдаться. Ведь он был про деда и бабушку. Про их неоплаканную трагедию. Да и регрессия, в которой Валиного «отца» завалило в прошлой жизни мрамором при взрыве в карельском карьере Рускеалы, подогревала чувство опасности, исходящее от камней.

Семинар по литотерапии проходил в аварийном подвале Большой Полянки. С потолка сыпалась штукатурка, по дороге к сортиру подтекала труба и стояла лужа, а старые лампы дневного света стрекотали как цикады перед грозой. Из-за стены раздавались странные звуки: казалось, там по очереди просыпаются и несутся по игрушечным рельсам сотни игрушечных паровозиков.

Литотерапии обучала немолодая армянка Гаянэ с глазами, в которых можно было утонуть. В зал набилось человек пятьдесят, и пожилой мужчина в допотопной военной рубашке сел в первый ряд и вызвался решить проблему с отвлекающими паровозиками за стеной.

– Они не откроют дверь, – осадила его Гаянэ низким красивым голосом. – Не волнуйтесь, я буду рассказывать громко.

– Кто ж там безобразит? – спросил пожилой.

– Это вьетнамцы отшивают итальянские бренды, – пояснила Гаянэ.

Записывать за ней, держа тетрадь на коленях, было неудобно, но все заскрипели шариковыми ручками по бумаге.

– Раскопки на территории Индокитая и Средиземноморья свидетельствуют о лечении камнями ещё в эпоху палеолита. Позже о литотерапии писали Геродот, Плутарх и Плиний Старший. Целители из разных стран разгадывали, какими вибрациями и излучениями заряжены камни, и обменивались правилами их использования, – начала Гаянэ, размахивая большими породистыми ладонями.

– Расскажете, как использовать? – не утихал пожилой.

– Расскажу, – кивнула Гаянэ. – Одни камни толкли в порошок для приёма внутрь, другие носили в украшениях для профилактики, третьи прикладывали к телу на время обострений. В Средневековье литотерапия подверглась в Европе гоненьям, духовенство объявляло лечебный эффект камней дьявольщиной, а литотерапевтов приравнивало к колдунам…

– Попы и сюда влезли! – возмутился пожилой.

И Валя подумала, что знает его, в том смысле, что точно такие же мужчины и женщины посещали занятия Льва Андроновича, сидели на семинаре по рейки-терапии, бесконечно записывались на её приём, не за тем, чтоб лечиться, а чтоб порассуждать о методах лечения, в которых разбирались как баран в апельсинах.

– За версту видно, что к ним не пойдут пациенты. Зачем только тратят деньги на учёбу? – спросила она как-то Юлию Измайловну.

– Это их «Будка гласности». Жили тусклой советской жизнью, не смели рта открыть, а теперь объявляют соседям: «Стал целителем, приходите!» – объяснила Юлия Измайловна. – Что пенсионеры? У меня старшеклассники говорят: пойду в Чумаки и Кашпировские.

– Они ж на занятиях сидят для виду. Сама половины не понимала, а они вообще ни слова. Просто им дети забаву оплатили.

– Важно не это, важно, что народная медицина, уничтожаемая коммунистами, вернёт свой статус. Европа преследовала за колдовство, СССР объявлял всё непонятное лженаукой, а теперь пишут, что богачи со всего мира ездят лечиться в Индию и Китай, где никто не запрещал их традиционную медицину.

Гаянэ продолжала:

– Тем не менее в Ветхом Завете упоминаются «двенадцать камней», украшающих наперсник Аарона и библейских первосвященников. Наперсник – это нагрудник в облачении первосвященника. Камни на нём в четыре ряда по три: изумруд, гранат, аметист, бирюза, агат, оникс, лазурит, сердолик, нефрит, янтарь, хризолит и яшма. И на каждом камне название колен Израилевых, образовавших этот народ.

– Красиво жить не запретишь, – выдохнул с тоской женский голос за спиной Вали и Вики.

– И пока Запад запрещал литотерапию, китайцы продолжали менять камнями энергию в четырнадцати меридианах человека, а индусы, опираясь на астрологию, корректировали камнями здоровье и благополучие, – говорила Гаянэ, расхаживая взад-вперёд в тунике с причудливо вытканными узорами. – Литотерапия включает в себя минералотерапию, кристаллотерапию, металлотерапию, гемотерапию, стоун-терапию, массаж кристаллами и друзой…

– Друзой? – переспросил тот самый пожилой мужчина.

– Это соцветие кристаллов с острыми краями, – остановилась напротив него Гаянэ.

– Щётка, что ли? – спросили сзади.

– «Щётка» – грубо по отношению к такой красоте, хотя переводится с немецкого именно как «щётка», – согласилась Гаянэ.

– Если ею массировать, сдерёшь всю кожу, – подала голос Валя.

– Так и иглы не большое удовольствие, но китайцы втыкают их не больно. С друзой тоже всё решает мастерство. – Гаянэ вернулась к лекторскому маршруту взад-вперёд. – Если вы хотите работать с камнями, то должны почувствовать, понять и полюбить их. Камни наделены способностями диагностировать, лечить, защищать, регулировать энергетический баланс человека. Важно, чтобы камень имел минимальную обработку, огранка и шлифовка отнимают у него часть целебных свойств.

– Украшения же из огранённых, – напомнил женский голос сзади.

– И потому помогают меньше, – кивнула Гаянэ.

– А как же выращенные камни? – продолжал женский голос.

– Выращенные камни – мертвечина. В них нет энергии, лечить ими бесполезно. Они совпадают по параметрам прочности, структуре кристаллов и оттенков цвета, но ни один кристаллограф не может вложить в них душу.

– Как понять, твой камень или нет?

– Чтоб войти с камнем в контакт, сожмите его в ладони и подумайте о своей проблеме или о болезни. Если камень потеплел, отозвался, держите его на теле, пока не начнет мешать. А дальше вас поведет интуиция…

– Туго у меня с интуицией, – недовольно заметил пожилой в военной рубашке.

– Тогда вы напрасно пришли на мой семинар, вся народная медицина построена на интуиции. Люди часто влюбляются в украшение на витрине магазина. Некоторые считают это мещанством, на самом деле их просто «позвал камень».

В голове у Вали мелькнуло, что никогда не хотелось взять в руки Свенов бриллиант, он казался пустой стекляшкой. Впрочем, и остальные драгоценные камни ощущались как горка щебня у барака на Каменоломке. Но ей стало интересно про эту рафинированную Гаянэ, захотелось понять, за кем она замужем, сколько у неё детей, как лечит камнями пациентов в своей роскошной квартире?

– Чтобы достать из камня энергию и понять её свойства, надо представить себя окутанными его эфиром и впитать этот эфир в себя. Образ романтический, но самый точный, – продолжила Гаянэ. – Ведь литотерапия – магия, как и любая другая медицина…

После окончания семинара восхищённая Вика спросила:

– Откуда вы всё это знаете?

– Армяне живут в обнимку с камнями, – улыбнулась Гаянэ. – Свидетельство о рождении Еревана выбито клинописью урартского царя Аргишти I в 782 году до нашей эры, камни-фаллосы стоят в Мецаморе со II тысячелетия до нашей эры. А в 1975 году на территорию монастыря Гегард сорвался со скалы камень в несколько тонн, не задев ни людей, ни постройки, и вежливо улёгся во дворе!

Слушатели обступили Гаянэ.

– У вас, армян, всё необыкновенное, не то что у нас, азербайджанцев! – вдруг с акцентом ляпнул худой носатый парень.

– У азербайджанцев тоже всё необыкновенное – мой муж азербайджанец! – резко обернулась к нему Гаянэ. – И мы в Москве, потому что у него дома меня убьют такие, как ты, а у меня дома его убьют другие такие же! Мы оба скульпторы, но я веду семинары, а он – выбивает надписи на могилах… Ты доволен?

Всем стало стыдно за худого носатого парня, и Гаянэ разрядила обстановку:

– Ладно, говори, зачем пришёл? Хочешь камнями лечить?

– Нет, я… – он стоял красный как рак. – У индусов бусы продаю, думал про камни послушать…

– Как зовут?

– Бахрам.

– Телефон напишу, придёшь в гости, муж тебе про камни расскажет. Мы, Бахрам, хорошую комнату снимаем, я тебе люля-кебаб приготовлю, а то уж больно ты тощий!

– Гаянэ-ханум, простите барана… – смешался парень и выбежал.

И в наступившей тишине из-за стены особенно отчетливо зажужжали сотни игрушечных паровозиков, отшивающих вьетнамскими руками итальянские бренды.

Вика была на седьмом небе от семинара и два часа пересказывала его Юкке по телефону. Валю тоже околдовали слова и образ Гаянэ, но она никак не могла разложить услышанное по полочкам, словно побывала на опере на иностранном языке.

Юлия Измайловна уверяла, что в опере не обязательно понимать, про что поют, надо наслаждаться пением и музыкой, но Валя не умела наслаждаться непонятным и таращилась в темноте зала в либретто. Либретто литотерапии у неё не было, дома драгоценных камней, кроме бессмысленного шведского бриллианта, сроду не водилось.

Подаренные Марком серёжки с бледно-розовыми камушками Вика давненько обменяла на наркоту, а Валя и не поняла, что там были за камни. У матери тем более не было ювелирки. Зачем она, если муж найдёт да пропьёт?

Лев Андронович на занятиях в духовном университете постоянно напоминал, что нужная информация сама найдёт человека, а ненужная спрячется, как ни взламывай информационное поле. Натиск «каменной» темы показался Вале важным, но что-то мешало к ней подступиться.

Покой и защищённость её детства символизировал бабушкин деревянный дом в деревне Берёзовая Роща. И когда в бараке на Каменоломке было так тяжело, что хотелось побыстрей умереть, Валя прижимала ладошки к деревянной стенке, и дерево словно вытягивало боль.

Выстраданная матерью отдельная квартира не ощущалась до конца каменной: неуклюжие хрущёвки торчали в городке без специального плана, перемежаясь частными домишками и кусками поредевшего лесочка. Областной центр, где Валя закончила медучилище, был более каменным, более затейливым, со строгим военным порядком домов и старым купеческим центром.

А Москва обрушилась на голову необъятной архитектурной симфонией, и Валя не понимала её, пока не сообразила про принцип колец и не представила себе огромные пяльцы, на которых небесный диспетчер вышивает камнями гигантские картины.

Прежде Валя считала ерундой даже стоун-терапию, мол, в массаже нет ничего лучше живых рук, хотя Лев Андронович принёс ей ротапринтную брошюру о китайском массаже камнями. Но Гаянэ сумела одним семинаром оживить и очеловечить каменное, ощущавшееся прежде как энергетические провалы.

На первом этаже Маргаритиного дома находился ювелирный магазин «Изумруд», туда Валя с Викой отправились постигать душу камней. Ряды штампованных серёжек и колечек выглядели скучной мишурой, но вдруг в комиссионном отделе на Валю сверкнул огромный глаз старомодной брошки, и внутри что-то заныло.

– Что за камень? – спросила она взволнованно.

– Аквамарин, – буркнула продавщица, тряхнув фиолетовыми и пепельными прядями взбитых волос.

– А поподробней? – грубовато потребовала Вика.

Продавщица подняла глаза и заулыбалась:

– Ой, я ж у вас вены лечила! Смеялась, что велели есть семечки, лук, чеснок, помидоры и овсянку, а ноги-то болеть перестали.

– Вспомнила вас, – улыбнулась Валя. – Ещё клюкву, лимоны, свёклу. И пешком ходить с работы до Ленинских гор.

– Хожу как приговорённая! – благодарно затараторила продавщица. – Оправа – серебро 875 проба. Застёжка шомпольная. Свердловский ювелирный завод. Сделано в шестидесятые. Не надо вам такое: дорогой как чугунный мост, к тому же из бабкиной шкатулки. Вам лучше посовременнее.

– Дайте в руках подержать, – попросила Валя.

Продавщица подала брошку с витрины и, перегнувшись через прилавок, зашептала:

– Начальство запретило в руки давать! В ювелирный на Ленинском три дня назад пара вошла. Одеты фирменно, типа покупатели. Баба кольцо с крупным рубином померила, да как ломанётся в двери! А мужик охраннику в глаза баллончиком! В тачку прыг, и поминай как звали, а номера перебиты. Продавщицу уволили, на счётчик поставили. Охранник в глазной больнице. Представляете, в какое время живём?

Валю так интересовал камень, что не ответила. Зажала в кулаке, прикрыла глаза и поняла, о чём говорила Гаянэ. Её пробило и околдовало, словно услышала шум водопада и почувствовала, что стоит у прилавка по пояс в воде аквамаринового цвета.

А у колечек и серёжек отрастают плавнички, и они вырываются из тюрьмы стеклянных витрин крохотными золотыми и серебряными рыбками. Стало так хорошо, что не выпускала бы брошь из ладони.

– Берёте? – изумилась продавщица.

– Дорого, – вздохнула Валя.

– Нефига на себе экономить, – встряла Вика.

– Долг платежом красен. С мужчиной своим придите, а я уж его разведу на покупку, – подмигнула продавщица.

– Нет такого мужчины, – пожала плечами Валя.

– Под лежачий камень вода не течёт. Надо вам стрижечку модную, пряди как у меня покрасить. И по ресторанам. Там полно бандитов, такую, как вы, не пропустят, – посоветовала продавщица. – Мне-то легко, стою как на выставке – все мужики мои! А вы в своём кабинете одних стариков и нищебродов видите.

Когда вышли из ювелирного, Валя взволнованно призналась:

– У меня получилось с этим аквамарином… Всё как Гаянэ сказала.

– Фигасе! – удивилась Вика.

– Как продавщица такие волосы сделала? В галантерее же только хна да басма.

– Тыришь копирки из учреждения, трёшь ими хаер. От синих синие пятна, от чёрных – пепельные.

– А подушка потом какая? – ужаснулась Валя.

– Подушке шиндец… А ты не знаешь, когда Катя нас снова на телик позовёт?

– Позовёт, – пообещала Валя.

И после визита в ювелирный стала присматриваться к украшениям пациенток, складывавших их на время лечения в стакан. Советовала по конспектам семинара Гаянэ: «Например, у вас синяк на ноге и сердолик в серьге. Приклейте на ночь сердолик к синяку пластырем. Он убирает следы лопнувших сосудов, заживляет открытые раны, снижает температуру. Или, например, давление попробуйте не сбивать таблетками, а носить жемчуг. Ещё можно класть на ночь в стакан воды жемчужные бусы и пить эту воду утром. Жемчуг и воду очищает». Гаянэ словно приподняла перед Валей занавес.

И теперь даже здания, не сильно занимавшие прежде, стали рассказывать ей: смотри, мы живём дольше людей и диктуем им, каков мир сквозь наши окна. Повторяемость наших граней, углов и рёбер формирует ваши мозги. И потому ты одна в своей хрущёвке, другая – в кабинете, третья – когда гуляешь по старому центру. И какой тебе быть, решаем мы, камни.

Валя и без того не понимала: зачем дома строят многоэтажными? Ведь вот сейчас дома над ней – три этажа грязной энергии чужой жизни, сползающей вниз и поглощаемой землёй, как промокашкой. А где-то строят по двадцать этажей, и люди купаются во в двадцать раз более тяжёлой энергии.

Не говоря уже о том, что Юлия Измайловна называет «дурновкусием лужковской архитектуры»: офисы-монстры с бульдожьими мордами, огромные ящики торговых центров, элитные дома сомнительной внешности. А ведь камень, значит, на века, значит, не поправить.

Вика под впечатлением мастер-класса приобрела несколько книг по литотерапии и фантазировала вслух, как заработает и купит Вале и матери ангелов-хранителей – сапфиров, рубинов и изумрудов. Потом приносящих деньги камней зелёных оттенков.

А дальше – горного хрусталя, аметиста и глазковых кварцев, чтоб путешествовать с их помощью во времени и предсказывать будущее. У подаренного Юккой бубна появились бесшумные конкуренты, и Валя с матерью не могли этому нарадоваться.

Как-то Вика достала из коробки с пшёнкой и долго-долго разглядывала бриллиант, подаренный Вале Свеном:

– Брюлик болеет, когда не носят!

– Он мне совсем чужой. Подрастёшь, наденешь, – пообещала Валя.

Да и куда носить? На работу Валя по-прежнему заправляла под одежду подаренные Соней и Юлией Измайловной часы-кулон фабрики «Заря» с голубым стеклом под цвет глаз. Таким же по цвету, как аквамарин из недосягаемой броши в витрине ювелирного магазина.

И всё время поглядывала на циферблат сотового телефона, словно там был ответ, когда позвонит Горяев. Но Горяев не звонил. И когда на экране таял столбик зарядки, Валя включала телефон в розетку и приговаривала: «Ну что, забыл нас с тобой депутат?» Точно так же, как прежде говорила подаренной им кукле: «Ну что, забыл нас министр?»

Мать занимала себя охотой на дешёвые продукты на Черёмушкинском рынке и светской жизнью на сборищах секты «МММ», а Вика снова маялась от скуки, ей снова не хватало событий. И Валю это сильно тревожило.

Но вот позвонила Катя:

– Тётка приехала, спиной страдает. Выручай, Валентина! Завтра придёт без денег. Теликом заплачу´, в кадр высажу.

– Лучше Вику там куда-нибудь приткни, она прямо заболела телевидением. Все уши мне прожужжала, – после второй съёмки Валя позволила себе перейти с Катей на «ты». – А тётку присылай в три. Только со своей простынёй.

Тётка, конечно, пришла без простыни. Оказалась такой же трынделкой, как её младшая племянница Таня. И, лёжа на простыне этой самой Тани, поливала её с первой секунды лечения:

– Думали, пристроили Таньку к бандиту, можно расслабиться. Танька-то с детства куколка. Губки бантиком. А тут вдруг бандит к ней приходит, говорит, люблю тебя как подорванный, но девчонка от меня беременна. Не трави душу, давай все вместе. Нет, ну, не это самое вместе, хотя кто его знает в наше время… Вместе отдыхать, веселиться. Баня-шманя, дачи-шмачи. Танька ночку порыдала и согласилась. Девчонке этой беременной лет шестнадцать. Длинная проститутка, на каких одежду показывают. Он с проституткой на важные приёмы ходит, а с Танькой на жрачки попроще. Таньке говорит, в койке с тобой хорошо, но показывать надо молодую и тощую, я ж не нищий. Сделал Таньке евроремонт, джакузю поставил, джакузя возьми и провались вниз – дом старый, перекрытия деревянные. Хорошо, никого не прибило, но попал на такущие деньги. Бандитов послал к ремонтёрам, чтоб всех, что джакузю ставили, самих отремонтировали. Одним словом, видно, что Таньку любит!

– А живёт он с кем из них? – не выдержала Валя.

– Ни с кем! Человек он солидный, порядочный, живёт с женой и детьми. Короче, Танька как сыр в масле катается, хоть и вместе с беременной проституткой, а Катька-развалина на телевидении крутится. Катька родителям денег даёт, от Таньки не дождёшься. Приносит, что от бандита останется: фрукты, еду, вино. Катька и семью сына содержит, он по жизни без работы. То считал себя режиссёром, то картинки рисовал… то женился по залёту. А когда девчонками были, Таньке – всё, Катьке – ничего. Говорили, ты старшенькая, обойдёшься! Выросла Катька большим человеком, а Танька – подстилка бандитская, хоть и с хорошим дипломом, – сокрушалась тётка.

Сама Катя нарисовалась через пару дней. И снова без простыни и предупреждения.

– Слышь, Валентина! Центр бесплодия нам напрямую пробашлял, чтоб с каналом не делиться. Снимаем про роды, про то, про сё, про всё, – устало перечислила она, лёжа на кушетке. – Наплетёшь про роды в воде или на Марсе. Подсадка из зала вякнет, вам хорошо в воде, другие вообще не знают, как забеременеть! А тут у нас в кустах рояль, в смысле Центр бесплодия.

– Не нравится мне в передаче сидеть, – созналась Валя. – С Зайчиковым дурой себя чувствовала.

– Горбушкина поумней Зайчика и так не стрекочет. Одна проблема, она Горяева уложить хотела, у неё дельце не клеится, специально его на передачу позвала. Прыгала вокруг, глазки делала, а ты подошла, бедром качнула…

– Я не бедром качнула, – возмутилась Валя. – Мы с ним девять лет не виделись. Он был министром, а я в том министерстве работала.

– Ох, а я думала, ты без роду, без племени! – воскликнула Катя. – При таком папике мы под тебя передачу про здоровье слепим, а он оплатит!

– Не мой случай, – огрызнулась Валя.

– Тогда в конце третьей серии причислим тебя к лику святых. Пойми, Валентина, нормальные люди ведущими практически не становятся. Дочки, любовницы, блатные сыроежки. А твои данные закапывать жалко. У тебя серьёзка с Горяевым? – уточнила Катя.

– Да, – сказала Валя и покраснела.

– А у меня с мужиками не клеится. Плохого не хочу, а хороший меня не хочет. Подводку на позавчерашней съёмке сделала: «Мерою достоинства женщины служит мужчина, которого она любит!» Горбушкина это так выговорила, будто ей в рот кусочек говна положили.

– Классно сказано!

– Это Белинский, – усмехнулась Катя.

– А что ты думаешь о Горяеве? – решилась спросить Валя.

– Не знала, что был министром. В остальном – практически хрустальный. Насколько хрустальным может быть депутат…

В середине мая руководителя «Аум Синрикё» Сёку Асахара арестовали, обвинив в организации убийств и похищений двадцати шести человек. Услышав, что его ждёт смертная казнь, Вика дёрнула плечиком:

– Все великие чуваки так кончают. Не зря ж говорил, что он новый Христос!

Она больше не фанатела по нему, не чувствовала себя «аумсинрикёршей», а вступила в секту по имени «телевидение». И ждала съёмок передачи о бесплодии с участием Вали. Так что арест Сёки Асахары переживала только мать, волнуясь, не накажут ли после этого депутата Государственной думы Марычева, надевавшего на заседания костюм «Аум Синрикё».

У матери было два любимых депутата – Марычев и «Мавродий». Мавроди она считала умным, а Марычева – душевным. И когда «душевный Марычев» появлялся на экране телевизора, расхаживая по залу заседания в женском парике, противогазе, расшитой рубашке, телогрейке, бронежилете, арестантской рубахе, поповской рясе, бюстгальтере поверх пиджака или с накладными сиськами, мать радовалась и повторяла за кем-то, что так он привлекает внимание к народной боли.

Горяев позвонил, когда Валя устала ждать. Пациент чуть не свалился с кушетки, услышав из её сумки сотовый.

– Здравствуй, ласточка моя! Залети чайку попить, – попросил Горяев без предисловий.

– Когда?

– Через полчасика Слава заедет.

– Не могу. У меня приём.

– Сделай паузу, домчит как на ковре-самолёте. Скажи больным, что едешь к занятому идиоту, потому что ему без тебя, как без витаминов. Только паспорт захвати.

Валя велела Вике остановить тех, кого ещё можно найти по телефону, и домассировала лежащего на кушетке. А паспорт, как все понаехавшие, всегда носила с собой. Ужас был в том, что утром надела старые джинсы и простенькую кофточку.

– Прикид обсосный, – покачала головой Вика, распустила Вале волосы, намотала на шею свой модный шарф и подкрасила своей косметикой.

А Слава уже звонил на сотовый из машины, что припаркован у подъезда.

– И часто я буду объясняться перед больными об изменении ваших планов? – начала было Маргарита, заметив на Вале шарф и косметику.

– Не базар, тётя Рита, в баблосиках вы ничего не теряете, – напомнила Вика, выталкивая Валю за дверь.

Вокруг автомобиля толпились мальчишки.

– Дяденька, это правда «Мерседес»? – спросил самый смелый.

– Ну.

– А чё мигалка такая фуфловая? – надменно выступил второй.

– У президента такая же, – с каменным лицом ответил Слава, и Валя увидела в нём мальчишку, хвастающегося машинкой.

– Велел паспортные данные продиктовать, – угрюмо сказал Слава.

Валя протянула паспорт, и Слава кому-то зачитал его содержание по телефону, вмонтированному в автомобиль.

– Зачем это? – насторожилась Валя.

– Сказал, в Белый дом.

И они рванули со скоростью реактивного самолёта.

В Белый дом? У Вали перед глазами вспыхнуло, как стоит неподалёку от Белого дома в голубом платье возле возводимых баррикад с плакатом: «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!», а Марк целует её в щеку, подсмеиваясь: «Сегодня всё можно!»

Потом вспыхнуло, как через два года там же перевязывает раненых, а рядом суетится пьяный старичок, вместе с которым чуть не погибла от снайперского обстрела. Растерянно спросила:

– А в джинсах пустят? В наше министерство женщин в брюках не пускали.

– После девяносто первого года везде пускают, – ответил Слава и больше не проронил ни слова.

Валя очень нервничала, пока суровая охрана бокового КПП проверяла её паспортные данные и изучала содержимое сумки. Но рядом хотя бы был Слава. А внутрь первого этажа Белого дома вошла одна и перепугалась ещё больше.

Здесь было уныло: киоски, гардероб. Напоминало большую гостиницу, небрежно построенную в застой. Люди были одеты по-деловому, и Валя забилась в своих старых джинсах в уголок холла.

Горяев появился минут через десять, оживлённо разговаривая с группой невидных мужчин в тёмных костюмах, с портфелями, распухшими от бумаг. На их фоне он был такой элегантный, такой эффектный, что у Вали перехватило дыхание. Распрощавшись с мужчинами, поцеловал её в щёку, словно они сто лет вместе, и повёл коридорами к лифту.

Заботливо спросил:

– Голодная?

– Нет, – от напряжения забыла, что хочет есть.

– Экскурсию?

– А Ельцин тут сидит? – спросила она, чтоб хоть что-то спросить.

– Ельцин в Кремле.

– А тут кто?

– Раньше министры сидели, потом депутатов посадили. После 1993 года депутатов пересадили в бывший Госплан, а министров вернули сюда.

– А ты почему тут, если теперь депутат, а не министр?

– Окно между двух совещаний.

– Ничего, что я в старых джинсах? – прошептала она.

– Тебе идут джинсы, – успокоил Горяев.

Они шли по коридору, выложенному дорожкой отталкивающего красного цвета. С двух сторон были двери, двери, двери, и на стенах ни одной картинки.

– Показать, как живут вице-премьеры? – весело спросил Горяев.

Вошли в какой-то кабинет. Молодой человек вскочил из-за стола.

– Сиди, Ваня, сиди. Любимую девушку привёл на экскурсию.

Молодой человек заулыбался во весь рот. Валя не понимала, кто такой вице-премьер, но всё равно удивилась, что совсем мальчишка. А он подошёл к двери, распахнул её в небольшой зальчик для заседаний и показал:

– Вон там след от снаряда.

Валя с Горяевым зашли внутрь. В стене зальчика зияла дыра.

– Не отремонтировали? – удивилась Валя.

– Чтоб не забывалось…

– Сейчас ещё ничего. А когда заселялись, по стене, извините, мозги были размазаны, – заметил молодой человек.

– Я внизу на площади раненых перевязывала, – сказала Валя.

– А кто ж тебя командировал? – присвистнул Горяев.

– Сама.

– Сама? Потом расскажешь. – И Горяев скомандовал: – Ваня, покажи кабинет.

– Чей? – спросила Валя.

– Вице-премьера, – ответил молодой человек.

– А вы не вице-премьер?

И мужчины захохотали.

– Я – помощник, – объяснил молодой человек, – пропуск вам делал.

За новой дверью нарисовался огромный кабинет с таким огромным столом, что на нём можно было демонстрировать одежду, как на подиуме. А сзади кабинета – комната отдыха с диванчиками и креслами, туалет и душевая. И всё это безвкусно и неуютно.

Зашли ещё в один кабинет. Там было то же самое, но на порядок круче и немного другая планировка. В одной из комнат за накрытым столом что-то отмечали секретарши с помощниками. Предложили чокнуться.

– Выпей глоток, – шепнул Горяев.

Валя взяла чистую рюмку, протянула громогласному пожилому человеку, разливающему напитки.

– На весу не наливают, плохая примета, нас Труба так учит.

– Труба – это кто? – спросила она.

– Это ЧВС, – ответил Горяев.

– А ЧВС – это кто?

– ЧВС – это Черномырдин Виктор Степанович. Прости, заработался, говорю на фене. Пошли в буфет.

После рюмки шампанского на голодный желудок стало не так страшно, хотя и непонятно, зачем Черномырдину придумали столько кликух. Буфет смотрел стеклянными стенами на Краснопресненскую высотку. Внизу виднелся парк, полный кипящей молодой зелени, утыканной красными транспарантами.

– Откуда там красное?

– Коммуняки устроили кладбище по погибшим во время путча. – Горяев наставил перед Валей закусок и сладостей.

– А ты не коммуняка?

– Я партбилет перед камерой не сжигал, ласточка моя, но хочу видеть Россию реформированной. – Зазвонил сотовый, и Горяев ответил: – Не надо Ушастика. Ушастик перебежал к нам, как только «Выбор России» пошёл на дно. Бегает из блока в блок как… сам понимаешь кто.

– Ушастик – это кто? – спросила Валя, когда он закончил говорить.

– Это маленький Рыжков, – ответил он устало.

– Что значит «маленький Рыжков»?

– Есть большой Рыжков. А есть маленький.

– А большой – это кто?

– Большой – это «плачущий большевик», – ответил он уже раздраженно, понимая, что ничего до конца не объяснит. – Прости, разучился говорить по-людски, только на сленге.

– И про партбилет не поняла.

– Марк Захаров сжёг партбилет в прямом эфире и сразу же огрёб за это звание народного артиста. Почему не ешь?

– Этот Белый дом строил архитектор, который не любит людей. – Валя стеснительно ковыряла вилкой салат.

– Точно. Здесь дико темно, и после двух у всех болит голова, – пожаловался он. – Но в Думе не лучше.

– В таких нездоровых условиях решения про нас принимаете? – возмутилась Валя.

– Смешная ты моя!

– Почему не звонил?

– Зачем, если нет возможности увидеться?

– Чтобы услышаться…

У него снова зазвонил сотовый.

– Горяев. Да знали мы всё это полгода тому назад! Секрет Полишинеля, мать их! – сказал он в трубку. – Передай, что мы отрежем ему нефть по самое «ай-яй-яй». А «Лукойлу» скажи, пусть идёт лесом. Конец связи.

– Думала, на дачу повезёшь, – сказала Валя. – А комната отдыха и душ в кабинетах для этого?

– Для этого не нужны комната отдыха и душ. Достаточно ключа, запирающего кабинет. Комната отдыха, чтоб замертво не упасть.

Снова зазвонил сотовый.

– Горяев. При чём тут я? «МММ» не госбанк, а инвестиционная компания. Я тебя уговаривал вкладывать туда деньги? Свои деньги и свою жену сторожи сам! – Он швырнул сотовый. – Бараны! Чистые бараны!

– А зачем вы рекламу «МММ» по телевизору показываете? Мавроди людей обокрал, а теперь в Думе с тобой сидит, – упрекнула Валя.

– Государство не несёт ответственности за рекламу на телевидении.

– А кто несёт?

– Суд, который у нас пока не отрос. Телеканалы неуправляемы, любой может смешать президента с дерьмом.

– Телевидение круче вас? – недоверчиво уточнила Валя.

– В чём-то да.

– Почему тебя раньше по телевизору не видела?

– Не люблю, но перед выборами надо мелькать. Отказался бы, тебя бы не встретил!

Валя смутилась и поменяла тему:

– Как там мои пациентки в министерстве? Лютина и Игоревна.

– Игоревна дом на Кипре намухлевала, теперь там розы сажает. А Лютина на боевом посту, мышь не проскочит. Лучше расскажи про себя. Только всю правду.

– Говорят, в женщине должна быть загадка… – замялась она.

– Зачем нам загадки? Мы с тобой и так из-за Игоревны девять лет потеряли.

Рядом с ним Валя совершенно забыла, что сидит в буфете Белого дома, а вокруг торопливые озабоченные люди. Виктор был таким родным, желанным и надёжным, что казалось, отгородил её от всего мира. Она набрала воздуху в лёгкие и монотонно перечислила:

– Медучилище, первый брак ради московской прописки. Ушла от него к режиссёру Лошадникову. Надоела Лошадникову, вышла за артиста Лебедева.

– Это такой сказочный богатырь?

– И сказочный алкоголик. Ушла от него, сделала аборт. Болела после этого. Сняла у одной женщины комнату, она меня вытащила, в твоё министерство устроила. Другая женщина мне мозги на место поставила. Потом заработала на квартиру, выучилась на целительницу, забрала мать в Москву, удочерила девочку-наркоманку… Всё!

Говорила и удивлялась, почему при своей закрытости так легко выложила ему всё. Даже не заметила, что не сказала про смерть отца. Словно его никогда и не было.

– Для такого послужного списка ты слишком светлая, – заметил он.

– Это благодаря бабушке!

– А я родился на Гоголевском бульваре. Отец преподавал в бывшей медведковской гимназии математику, а потом строил первую очередь Сегежского ЦБК на берегу реки Выг.

– Был учителем, стал строителем?

– Был учителем, стал зэком Белбалтлага. Мама, медсестра, как и ты, поехала с нами маленькими за ним в Карелию. Там за кадры боролись, взяли её на работу, хоть и муж в лагере. Народу мало, все свои, умудрялась получать свидания с отцом, подлечивать его. Сестра старше меня, учительница, как отец. Умерла от рака. Похоронена в Сегеже, как и мама. На камнях.

– На камнях? – эхом отозвалась Валя.

– Там лес, озеро и камни. А слово «Сегежа» по-карельски знаешь, что значит?

– По-карельски? – у неё аж перехватило дыхание.

– Чистая, светлая… аккурат для лагерей! Я школу закончил с золотой медалью, спортсмен, комсомольский лидер. Вернулся в Москву в оттепель. МГУ, Высшая партийная школа при ЦК, Академия общественных наук при ЦК. Дальше – с культуры на чёрную металлургию, со здоровья на строительство. Когда с тобой познакомились, был одним из самых молодых министров. Потом в Думу пошёл, сейчас новую партию создаём. Всё.

– Про Карелию потом спрошу, сперва про жену.

– Она красавица. Дочка важного чиновника.

– Брак по расчёту? – скривила губы Валя.

– Совпало, – обезоруживающе улыбнулся он.

Когда вернулась из Белого дома на работу, поняла, что не видела ничего, кроме его лица, его рук. Даже не могла сказать, какого цвета на нём костюм. Появилось чувство, словно внутри «зажглась свеча», и теперь надо очень осторожно ходить, чтоб ветер или резкое движение не задули пламя. Названия «Сегежа», «Выг», «Карелия» пробили до костей.

Конечно, он оттуда, из её регрессии в прошлую жизнь. Валя и в первую встречу чувствовала, что знает его, что уже была с ним. Ведь видела на сессии регрессионной терапии, проводимой Львом Андроновичем, что ей в прошлой жизни привозили лечить старого, богатого, красивого.

Сказал, живи со мной, жена слова не скажет, да отказалась, потому что мужчина отбирает у колдовки силу. Но так запал в душу, что сожгла потом цыганку, пытавшуюся перед ним осрамить.

За ужином дома обронила:

– В Белом доме была. Случайно.

– «За случайно бьют отчайно», – хихикнула Вика.

– Там внутри тускло, совково.

– Зато в темноте похож на торт безе, – возразила Вика.

– Лечила там кого? – уточнила мать.

– Лечила…

– А мы к Вознесению Господнему готовимся! – многозначительно сообщила мать, тема Белого дома её не зацепила.

– Что это вдруг? – спросила Валя.

– Вдруг не вдруг, а Бога пора уважить, – мать достала исписанный лист бумаги.

– Бабулька переломалась на святом духе, – подмигнула Вика.

– Это ж я тебя в тропарёвской церкви от дурных уколов вымолила! – призналась мать и стала зачитывать с листа по слогам: – Написано: «Афанасий Великий изъясняет, что Вознесение Господне праздник в честь вознесения плоти Иисуса Христа на небо и обетовании его во втором пришествии. Означает обожение человеческой природы…»

– Сама-то поняла, что прочитала? – улыбнулась Валя.

– Батюшка сказал, Бога не понимать, а любить полагается, – ответила мать. – Семья у нас по церковной части слабенькая, а надо роднёвы грехи отмолить, мужа тебе выпросить да учебу Викуське. В партию меня не взяли – политграмоты не знала, хоть тут отработаю.

– Бабка как девочка из секты, – заметила Вика, когда ложились спать. – Неужели я так же колбасилась?

– Когда человек себя не принял, он и Бога не примет. Разве как начальника.

– А чё это за Вознесение Господне?

– Бабушка Поля говорила, с Вознесеньева дня весна входит в полный сок, а там и лето. Костёр надо в этот день жечь и хороводы водить в раздолье, а не в церкви на коленях стоять…

Виктор снова не звонил, но прислал со Славой корзину экзотических фруктов. И Маргарита, обижающаяся на Валину скрытность, смотрела зверем, пока ей не отсыпали половину и не сказали, что это от благодарного пациента. А через несколько дней, вечером, когда Валя пила на кухне чай, Вика притащила из большой комнаты телефонный аппарат на длинном шнуре и хмыкнула:

– Прикинь, рыбный швед нарисовался!

– Здравствуй, Валья! – сказал Свен, будто расстались позавчера и договорились созвониться именно сегодня.

– Здравствуй, Свен!

– Я теперь в Москва. Хочу иметь с тобой ужин.

– Давай в выходные. Вместе с Викой.

– Надо адрес для мой водитель, он сделать доставка подарки от меня и Сонья. Москва имеет большой агрессия на дорога, я не водить здесь машина.

– И что с ним теперь делать? – пожаловалась Валя Вике.

– В Третьяковку. Чё ещё с ними делают?

Водитель Свена заехал, когда Валя с Викой были на работе. Это был пожилой русский дядька в костюме с галстуком. Мать открыла ему, заметалась, почтительно сняла передник, пригладила волосы, поклонилась чуть не в пояс:

– Милости просим!

А он буркнул:

– Куда поставить?

Плюхнул коробки и свёртки, упакованные в нарядную бумагу, на пол коридора и ушёл. Когда Валя с Викой вернулись домой, мать заголосила:

– Мать деревенскую давешний депутат не уважил! Поздороваться побрезговал! Только коробки швырнул!

– Это не депутат, а водитель Сониного друга. Привёз от Сони подарки.

Мать недоверчиво развернула упаковочную бумагу на коробках и снова заголосила:

– Батюшки-светы! Добра-то, добра!

Чего только не было в коробках и свёртках. И здоровенный сервиз, и изысканное бельё, и роскошный плед для матери. А главное, невозможно было понять, что от Сони, что от Свена. Скорее всего, Соня помогала ему выбирать.

Вика тут же напялила присланный ей модный прикид и стала крутиться у зеркала:

– На нашей улице перевернулся грузовичок с ништяками! Рыбный-то чёткий! Через полгода притащился, как обещал.

А у Вали было чувство, словно приехал красивый богатый младший брат, которого придётся опекать, потому что старшая, потому что местная. И надо найти ему невесту, ведь жаль, если попадёт в плохие руки.

Свен позвонил на следующий день:

– Я имею отличный офис, но не имею помощница. Делал разговор к тебе, Валья?

– Помню разговор. И помню, что тебе ответила.

– Сказала про человек. Он тебя позвать?

– Да.

– Ты есть его жена? – спрашивал так чётко, словно речь шла о сортах и количестве покупаемой рыбы.

– Нет. Он женат. Он политик.

– Он имеет любовь к жена и карьера, а не к Валья? – подчеркнул Свен, и это резануло по сердцу. – Когда мы будем семья, не станешь делать любовь к другой мужчина.

– Люблю его как сумасшедшая!

– Хочу делать встреча с ним, с политик, – попросил Свен.

– Я ему сказала, что ты старый, толстый и не говоришь по-русски, – засмеялась Валя.

– Это будет приятно, что ты делать отказ не старый и говорю по-русски. – ответил Свен. – Мне хорошо спросить с этот политик о таможня. Я хотел делать как закон, но русский партнёр сказал, как закон нельзя.

Валя была бы рада их познакомить, но Горяев не появлялся. Правда, стал звонить: коротко и нежно говорил, что соскучился, что вот-вот будет посвободней. И прислал в кабинет водителя Славу с корзиной роз. Пришлось снова соврать Маргарите, что это от благодарного больного.

Перед сном Валя мечтала: хорошо бы Горяева выгнали из депутатов и они бы ежедневно встречались. Не на госдаче, не в Белом доме, а гуляя по парку или по Ленинским горам. Его бы никто не узнавал в тёмных очках, и никому бы не было до них дела.

А Свен теперь ежедневно звонил, придумывая вопросы о московской жизни, на которые мог бы ответить сам. Да и вопросы были из жизни богатых, и Валя растерянно отвечала: «Я там не была! Я так никогда не пробовала! Зачем выбрасывать деньги, лучше купить на рынке».

И наконец решила, что пригласить Горяева домой для знакомства со Свеном – отличный повод позвонить самой. Ведь она стеснялась звонить ему сама. Виктор сперва удивился, потом посоветовался с секретаршей и назвал день и час встречи.

Свен обрадовался, на его красивом лице нарисовалось: познакомлюсь, решу проблему. Женитьба на Вале казалась ему не большей проблемой, чем, например, отсутствие в московских антикварных бронзовых ламп, подходящих под его гостиную.

Валя, Вика и мать сели писать «концепцию» приёма высоких гостей.

– Салат «Оливье»! – произнесла мать как заклинание.

– Ма, ну, не Новый год, – возразила Валя.

– Бабуль, чушь на входе даёт чушь на выходе, – включилась Вика. – Пиши: салат французский – шампиньоны, рис, кукуруза, сладкий перец!

– Кто ж этим людей кормит? – возмутилась мать, – Кукурузу свиньи да утки едят, а рис – детишки от поносу!

– Ма, надо выпендриться. Оба отродясь таких квартир не видели.

– Квартира не хуже других, – обиделась мать. – Окна протереть насвежо. Занавески подкрахмалить. Шарику бант привязать. Новый куплю, шёлковый. Ложки зубным порошком подчистить. И Ельцина, доча, принимать можно!

Пригласив Виктора и Свена домой, Валя, с одной стороны, чувствовала себя беззащитной, как в гинекологическом кресле, и для поддержки позвала Юлию Измайловну. С другой стороны, было важно ткнуть ухажёров носом в то, что она в их понимании нищая, но деньгами её не купишь.

В городке, где росла Валя, в развалюшном каменном домишке жила семья Слепцовых. Папаша Слепцов был немного не в себе, работал почтальоном и сочинял дурацкие стихи. Мамаша кое-как числилась на фабрике, а замурзанные пацаны учились на двойки и вечно гоняли перед домом консервную банку.

Возле их дома райисполком решил разбить сквер и выселить непутёвую семью в новенькую пятиэтажку. Но папаша Слепцов объявил, что не поедет из своих каменных хором, и написал письмо Брежневу. Его пытались сломать даже трёхкомнатной квартирой в доме для начальства – отказался.

«От Брежнева» пришла бумажка на бланке: «Получили, рассмотрим». Папаша Слепцов показал её всему городу, и в райисполкоме так испугались, что разбили сквер, некрасиво обогнув дом. Весь город считал, что папаша Слепцов хотел выманить что-то пожирнее трёхкомнатной квартиры, да промахнулся.

А он всего лишь решил остаться в развалюхе, которую построил его дед. Валя чувствовала себя между Горяевым и Свеном папашей Слепцовым и размахивала перед собой этим ужином, как почтальон «брежневским» письмом на бланке.

Готовясь, отменили приём в кабинете, стали двигать мебель, сервировать стол. Подоконники украсили вазами с наломанной в парке сиренью. Она в этом году припозднилась, придала комнате дачный оттенок и окутала её волшебным ароматом.

– Троицын день нынче, – заметила мать. – В нашей деревне девки на Троицу берёзку вниз клонили, ветки ей травой заплетали. Да гадали на суженого.

– Так и у нас типа кастинг, – хмыкнула Вика, нанизывая бутербродики на пёстрые пластмассовые шпажки, как подсмотрела в журнале.

Мать не знала слова «кастинг» и на всякий случай осуждающе покачала головой. Она с утра колдовала в кухне, не подпуская к плите никого. И каждый раз, когда к подъезду подъезжала машина, спрашивала, точно расставив акценты:

– Глянь, доча, он или «сам»?

Юлия Измайловна приехала в половине восьмого. Свен появился в две минуты девятого. Валя даже поморщилась про себя, хоть бы на десять минут опоздал. С непроницаемым лицом шаркнул ногой перед открывшей рот матерью, сунул ей в руки бутылку вина. Оглядел комнату и кивнул на накрытый стол:

– Есть очень красиво!

– Ещё пельмени и пирог, – отчиталась мать, не сводя с него восхищённых глаз.

– Знакомься, Свен, это Юлия Измайловна, – представила Валя. – Можно считать, я её воспитанница.

– Аперитив? – спросил Свен, поклонившись Юлии Измайловне.

– А что это? – не поняла Валя.

– Ес, сэр! – откликнулась Вика, налила ему стопку водки и поднесла огурчик на пластмассовой шпажке. – Рашен аперитив.

– Водка? – Он замотал головой.

– Национальная традиция! Дринькай, или обидишь хозяек, – настояла Вика, и Свен, морщась, осилил стопку маленькими глотками.

– Теперь угоститься, – засуетилась мать, заталкивая его за стол. – Селёдочка под шубой пальчики оближете. Капустка рыночная. Салат «Мимоза». Баклажаны с орехами. Патиссоны, сама крутила. У вас в Голландии небось не растут патиссоны…

– В Швеции, ма.

– В Швеции? – искренне удивилась мать. – Почему в Швеции, если ты в Финляндию ездила? Да и какая в них разница-то? А вот Викуська салат придумала – французский. Попробуйте, я туда грибов натушила.

– Фигли ты их, бабуль, натушила? Французы их жрут сырыми! – вскочила Вика. – Весь кайф обломала!

– Сырыми? Нешто мы зайцы в лесу?

– Русская кухня – это есть очень хорошо, – заметил одуревший от палитры закусок и материного натиска Свен.

Мать пыталась закормить его насмерть, потому что было непонятно, о чём с ним разговаривать.

– Где есть… этот человек, Валья? – спросил Свен.

– Улита едет, сегодня будет, – махнула рукой мать. – А вот лисички маринованные под водочку-то в самый раз! Большому куску рот радуется.

Юлия Измайловна протянула Свену подарочное издание «Мастера и Маргариты»:

– Сувенир для вас. Культовый русский роман.

– Спасибо! – кивнул Свен и прочитал на обложке: – Булгако`в! О чём этот книга? Я должен всё знать о Россия!

– Центральные фигуры романа писатель, которого называют Мастер, его подруга Маргарита и некто Воланд. По сути, Воланд – дьявол, русский Мефистофель, – с учительской интонацией произнесла Юлия Измайловна.

– О! Мефистофель и Маргарита! Кто есть Фауст? – обрадовался Свен знакомому сюжету.

– Фаустом можно считать Мастера, его преследуют за роман о Христе. Но закладывает душу дьяволу не он, а Маргарита. Ради любви к Мастеру она становится ведьмой.

– Это есть трактовка легенды о Фауст для феминизм? Это есть русский феминизм? – недоумевая, спросил Свен.

– Любопытный взгляд. Никогда об этом не думала.

– Воланд не русский фамилия, – сообразил Свен.

– Булгаков страдал от давления сталинского режима. Американский посол Бутланд уговаривал его уехать в США и олицетворял для писателя могущество и свободу. В его резиденции в Спасопесковском переулке устраивались костюмированные балы, куда звали Булгакова. Один из балов стал прообразом бала Сатаны в этом романе.

– Булгако`в писал, что Америка есть дьявол? – Свен пытался пригнать одну деталь к другой.

– В каком-то смысле Бутланд действительно искуситель, – терпеливо ответила Юлия Измайловна. – Главные герои романа Мастер и Маргарита любят друг друга, и Мефистофель-Воланд забирает их к себе, наградив вечным покоем.

– Дьявол не имеет взять люди в вечный покой. Дьявол имеет взять только в ад! Этот роман сделать дьявол хороший, – покачал головой Свен.

– Потрясающе! – всплеснула руками Юлия Измайловна. – Лотман писал, что национальная культура осознаёт себя, глядясь на себя в зеркало другой культуры. Свен, вы показали пальцем на то, чего мы не хотим замечать.

– Так сегодня ж с утра день дебила, – хихикнула Вика.

– Мои ученики считают Воланда положительным героем. Ведь нам долго было всё равно, кто герой, лишь бы он был против коммунистов. Даже наш патриотизм обозначается Вечным огнём, а огонь, вырывающийся из-под земли, это же ад. И должен вызывать вопросы хотя бы у церкви.

– Господи помилуй, – поучаствовала мать в светской беседе и на всякий случай перекрестилась.

Горяев опоздал на сорок пять минут. Вошёл, свалил матери на руки огромный букет роз и торт величиной с деревенскую подушку. Улыбнулся, как хозяин прислуге, и буркнул:

– Где руки помыть?

Мать обомлела, засуетилась, уронила букет, запричитала, а когда спровадила гостя в ванную, прошептала со священным ужасом:

– Я ж его в телевизоре видела!

Вале было неприятно, что Виктор кивком поставил мать вровень с горничной на правительственной даче. Но мать сияла, ей было сложно общаться с иностранным красавцем, а здесь – свой, родной, понятный, хозяин, начальник, барин, «поди на конюшню, вели, чтобы тебе выдали плетей!». Она ведь и за глаза окрестила его «сам».

Свен сдержанно улыбался, Юлия Измайловна приумолкла, Вика азартно ждала поединка ухажёров, а Шарик носился волчком, потеряв новый наглаженный бант. Виктор появился в комнате, наполнил рюмки и жестом отца, вернувшегося в семейство, объявил:

– За трёх очаровательных хозяек этого дома и их подругу!

Ни «извините», ни «здрасьте», ни «меня зовут», подумала Валя, но не с раздражением, а с восхищением. Опрокинув рюмку, он кивнул Юлии Измайловне, приобнял мать, подмигнул Вике и подал руку Свену.

Оглядел стол, распорядился:

– Валюш, принеси водички из-под крана. Не умею химическими тархунами водку запивать. Давай быстренько! Между первой и второй перерывчик небольшой.

Валя усмехнулась и пошла за водой, а мать согласно предложенной субординации тут же спросила:

– Пельмени-то закладывать?

– Ох, мы в детстве в Карелии садились втроём на кухне – мама, сестра, я – и лепили целую столешницу. А в один пельмень клали копейку – кому попадала, тому счастье, – доверительно рассказал Горяев, обращаясь к матери. – В Карелии холодина, а в Швеции потеплей – Гольфстрим.

– Так вы из Карелии? – уточнила Юлия Измайловна.

– Я с Гоголевского бульвара, в Карелии отец сидел, а мама с нами поехала туда, как жена декабриста.

– Соседи? – удивленно вскинула брови Юлия Измайловна и как-то по-новому посмотрела на Горяева. – Я с Собачьей площадки.

– О, мы на Собачке всё детство возились, – обрадовался Горяев, – у меня там дружок жил.

– Свёкор-то мой тоже в лагере помер… – вдруг сказала мать, хотя прежде не проговаривала этого вслух.

А Горяев, чтоб не дать открыть рта приготовившемуся вступить в беседу Свену, спросил:

– Это с грибами?

– Французский салат, – скривилась мать.

– А у нас к празднику всегда был оливье. Сначала делали его с говядиной, потом перешли на докторскую колбасу, – сообщил Горяев, словно это было важно.

– Так ведь хотела сделать! Паршивки не дали! – пожаловалась мать, вступив в игру «вот приедет барин, барин нас рассудит».

– Салат «Оливье» в России означает, что в доме всё в порядке, – осуждающе перевёл Горяев глаза на Валю.

– Оливье? Это есть франсе, – наконец влез Свен, понимая, что его теснят незнакомым оружием.

– В России есть «индекс оливье» для расчёта уровня инфляции цен на продукты, – пояснил Горяев. – Как «индекс бигмака» в Америке. Валя сказала, у вас рыбный бизнес.

– Это есть оборудование для переработка рыба, – кивнул Свен.

– Как-нибудь обсудим. Не зря же вы в общем море нашу рыбу ловите, – заметил Виктор и снова, не дав Свену возразить, предложил: – Пьём за дружбу народов!

И когда выпили, снова щёлкнул Свена по носу:

– И школа у вас какая-то невнятная, без отметок. Растите экспериментальное поколение. Что будет со страной, когда оно вырастет?

– Фигасе, без отметок! – аж подскочила Вика.

– Шведы имеют принцип – никто не есть первый. Все должен быть скромный. Дети имеют проблемы от плохие отметки.

– Так ведь никакой конкуренции. Как они потом пробьют себе место под солнцем? – спросил Виктор.

– В Швеции есть место под солнцем для все люди. Есть политика равные права, – поучительно заметил Свен.

– Мы в это тоже долго играли и наигрались. Теперь у нас политика неравных прав и неравных возможностей, – усмехнулся Горяев. – И нам очень нравится.

– Нравится тем, кто делать коррупция, – рассчитался за унижение Свен. – В Москва нищий люди на улице. Беспризорный дети. Политик имеют много деньги.

– Политики не накормят народ, прежде чем произойдут структурные преобразования, а они идут в час по чайной ложке, – нахмурился Горяев. – Россия, как говорят арабы, спит в меду.

– В Швеция члены Рейхстаг не имеют привилегия. Не имеют квартира, не имеют специальный машина. Имеют один зарплата. Был скандал «Тоблерон»! – Свен разговаривал так, словно все начинали утро со шведских газет.

– «Тоблерон»? – наморщил лоб Виктор. – Шоколад?

– Это есть шоколад. Лидер партия не смог иметь пост премьер. Она купил с кредит-карта партия шоколад «Тоблерон», одежда и памперс для свой маленький ребёнка! – Свен загибал пальцы. – Она вернул деньги на карта партия, но она потерял пост премьер-министр. В Швеция не путать кредит-карта партия и кредит-карта семья.

– Гонишь! – перебила Вика. – За шоколадку и памперсы?

– Этот был скандал «Тоблерон», в Швеция нельзя сделать пресса за деньги, – продолжил Свен, нервно постукивая пустой рюмкой по столу. – Швеция имеет другой стандарт для справедливость.

– И давно она имеет другой стандарт? – мрачно усмехнулся Горяев. – С тех пор, как нажилась на продаже фашистам железной руды с рудников Кируны и перепродаже им нефтепродуктов? Или с тех пор, как предоставила им железные дороги для солдат и военной техники?

Мать выронила вилку и испуганным эхом повторила:

– Для солдат и военной техники?…

– Швеция держала нейтралитет, защищая свою экономику, – уточнила Юлия Измайловна.

– Так и фашистская Германия залила материк кровью, защищая свою экономику! – отбил мячик Горяев. – А шведский король, женатый на немке, поздравлял Гитлера письмом с победами над СССР и «большевистской чумой»!

– Это есть старый история, – замахал руками Свен. – Теперь Швеция не имеет амбиция. В шведский армия изучать русский. Россия есть наш сосед. Большой бедный сосед с агрессия! Я делать бизнес, но русский партнёр не имеет показать свои деньги. И вместо суд имеет бандит с пистолет!

– Про суд не спорю. Как говорил поэт: «Чем столетье интересней для историка, тем для современника печальней…» – погасил его пафос Горяев. – Что-то наши дамы загрустили.

– А я вот пельмени в кипяток побросаю, – встрепенулась мать, поняв его замечание как команду.

– Шведы имеют знать: работа – это хорошо. Честный – это хорошо. Мы есть лютеране.

– У них и у фиников бабы в рясе! – сообщила Вика Горяеву.

– Швеция имеет половина парламент женщины, – добавил Свен. – Америка не имеет столько женщина в парламент!

– И тебе это нравится? – спросил Горяев. – Нравится, когда твоя баба зарабатывает больше тебя?

– Это есть равный возможности, – напомнил Свен. – Наш закон имеет отпуск для отец, когда есть новый ребёнка. Один месяц. Это есть хорошо для отец и ребёнка. Я был с дочка один месяц. Я был с сын один месяц.

Признание подсветило Свена с очень приятной стороны, и Вале показалось, что Горяев проиграл этот сэт.

– Кстати, о детях. Говорят, Карлсон, который живёт на крыше, – совершенно отвратительное существо, – ушёл от темы Виктор.

– Карлсона сделала симпатичным переводчица Лилианна Лунгина, – пояснила Юлия Измайловна.

Удивительно, что она всё знает, подумала Валя. Хотя и Виктор наверняка подготовился к встрече. Вспомнила, как звонил при ней из Белого дома секретарше:

– Завтра у меня Репейкин. Он собирает японские мечи. Найдите смешные истории про японские мечи.

– Зачем тебе мечи? – спросила Валя.

– Мечи не нужны, ласточка моя, нужны его бизнесы, а для этого надо вызывать доверие и выглядеть своим.

– А вот пельмешки! – воскликнула мать, внося на блюде гору пельменей, посыпанных укропом.

И все на некоторое время смолкли.

– Я имел удивление, что русские любить Карлсон. Они просили сувенир Карлсон. Но в Швеция сувенир Карлсон нет, – развёл руками Свен. – Он есть плохой. Он обманывает Малыш.

– А у нас-то на Черёмушкинском рынке Карлсонов как грязи, – встряла мать. – Губчатые такие внутри.

– Почему выбрал Россию? – покровительственно спросил Горяев.

– Я имел бизнес в Америка, во Франция, – пояснил Свен. – Но в Россия есть большой перспектива.

– Инвестиционного климата не боишься? – хмыкнул Горяев.

– Бизнес есть риск, – согласился Свен. – Ельцин сделал женщина лидер Центробанк. Это есть хорошо.

– Что ж хорошего? – вздрогнул Горяев. – Вся экономика остановится, о делах сроду по баням договаривались! Эта Таня Парамонова – конь с яйцами. Так нарулит, век не разгребём.

– Зачем иметь переговор в баня? В Россия нет переговорный комнат?

– В России наоборот: в переговорных секретарш щупают, а в банях дела обсуждают, – усмехнулась Валя.

– Увы, болезнь роста! Ну, всё, мои дорогие, – Горяев глянул на часы. – Пельмени гениальные, а вот сладкое без меня. Труба зовёт. Хороший у вас дом!

Валя обалдела от такого цинизма – всё посмотрел, всё прикинул, и больше ему не интересно! Горяев обменялся визитками со Свеном, поцеловал руку Юлии Измайловне, потрепал по плечу Вику, обнял ошеломлённую мать и скомандовал:

– Валюш, проводи!

Валя собиралась высказать ему всё, оставшись с глазу на глаз, но не успела. На лестничной площадке сгрёб в охапку и начал страстно целовать со словами:

– Соскучился.

– Тебя звали в гости, готовились!

– Я, если честно, сижу сейчас на совещании. Мама твоя – красавица, девчушка – прелесть. А швед? У моего соседа пёс далматинец. Чемпион чемпионович, медали больше него самого весят. И породистый, и экстерьерный, но на суку без тренера залезть не может. Так вот, вылитый твой швед, – резюмировал он.

– Не надо так ревновать! – засмеялась Валя. – Уверена, что на суку он залезает с успехом.

– К тому же он зануда и мародёр. В Россию сейчас едут или непоправимые романтики, или неизлечимые мародёры. Позвоню! – И моложаво побежал по лестнице вниз.

Гроссмейстер, подумала Валя, любуясь его спиной, всех обыграл. И вернулась к столу.

– Ваш муж имел сидеть тюрьма? – спросил Свен Юлию Измайловну.

– Да, он диссидент.

– Почему он не ехать в Европа? Русский диссидент всегда иметь на Западе хороший работа!

– Прежде он распространял самиздат и тамиздат, а после тюрьмы стал получать гранты на издание здешней газеты. По сравнению с тем, как мы жили, разбогател, – грустно заметила Юлия Измайловна.

– Кто прислать ему деньги? – уточнил Свен.

– Американские фонды. Он выдержал тюрьму, но не выдержал деньги, – презрительно улыбнулась Юлия Измайловна.

– У нас говорят, уметь обращаться с деньги тот, кто имел родиться с деньги, – согласился Свен, поняв ответ по-своему.

– Чем больше думаю, Свен, о вашей трактовке Булгакова, тем она мне милее, – вернулась к теме Юлия Измайловна, молчавшая при Горяеве. – Вы любите музыку?

– Слушаю утром опера, когда имею бриться и делать гимнастика, – кивнул Свен.

Инопланетянин, раздражённо подумала Валя.

– Кеннеди слушать пьесы Шекспир, пока бриться. Я имел подражать, – объяснил Свен.

– Ему, конечно, сто лет в обед, но видный мужчина, только больно занятой и женатый, – некстати влезла мать, кивнув на дверь, в которую ушёл Горяев. – Вы б нам, Свен, в Швеции какого женишка нашли.

– Сонья сказал русский поговорка: «Насильно любимый не сможешь!» – развёл руками Свен, выразительно глядя на Валю, и мать всё поняла.

Потом пили чай, Свен рассказывал про свою школу, учёбу в университете. А Валя была словно в отключке, ей не верилось, что на стуле рядом только что сидел Виктор. Что она ест выбранный им торт. Что он обнял мать, потрепал по плечу Вику и поцеловал руку Юлии Измайловне.

И выцарапала бы глаза донёсшему, что Горяев поехал домой, потому что сын ещё вчера принёс ему кассету с новым боевиком. А главное, потому, что очень устал и увидел, насколько неопасен красавчик викинг.

– Горяев есть сильный человек, – сказал Свен, когда Валя провожала его до машины. – Он сломать твоя жизнь, Валья.

– Ничего не понимаешь в русской любви… – улыбнулась она в ответ.

– За двумя зайцами, доча, погонишься – ни одного не поймаешь, – вздохнула мать. – Швед-то фарфоровый, его на комод для красоты ставить. А «сам» – важный. Костюм на нём дорогой. Видала такой в комке.

Валя опять попыталась вспомнить, какого цвета костюм, но не смогла. Потому что рядом с Виктором слепла.

– Свен этот весь лепки эпохи Возрождения. Так красив, что просто кровь из глаз, – оценила Юлия Измайловна. – Как можно предпочесть ему оплывшего коммуниста, даже если его отец был репрессирован?

А Вика, убирая после гостей со стола, подвела итоги:

– Когда не знаешь, как смешиваются два компонента, не х….. их в одну дозу!

Война в Чечне шла в каком-то смысле по телевизору – вкривь и вкось, нелепо, бесчеловечно, но далеко. А в середине июня выплеснулась в Ставрополье, и страну парализовал теракт в Будённовске. Четырнадцатого июня мать услышала по кухонному радиоприёмнику о захвате заложников, причитая, вбежала в большую комнату и включила телевизор.

Валя и Вика вскочили в своих постелях и испуганно переглянулись. А диктор отчеканил, что 195 членов банды Басаева прошли сквозь 52 блокпоста, расстреляли отказавшихся пускать их местных милиционеров и захватили в Будённовске 1600 мирных жителей.

Это в голове не укладывалось. Валя в ночнушке побежала с сотовым на кухню и дрожащими пальцами набрала номер Юлии Измайловны. Но та ответила странно приподнятым тоном:

– Бумеранг возвращается потяжелевшим.

– Там роддом, беременные, дети! – вскрикнула Валя.

– Чувствую себя после ваших слов в досадном одиночестве. Включите «вражий голос», там всё объяснят.

Валя покрутила колёсико кухонного приёмника, попала на хрипловатый картавоватый голос, знакомый с квартирования у Юлии Измайловны:

– «Трагедия обрушилась на родное село Басаева в конце мая, когда оно подверглось бомбовому удару российской авиации. И, потеряв свою деревню, дом, мать, двоих детей, брата, сестру и ещё шестерых родственников, Басаев решился на возмездие за пределами своей родной земли… По его собственному определению, Басаев – террорист, но – террорист с рыцарским чувством чести…»

Телевизионные кадры с места захвата, победительный прищур Басаева, торжествующий тон Юлии Измайловны и заявление «о рыцаре чести» никак не монтировались друг с другом. Валя представила, как обладатель знакомого картавоватого хрипловатого голоса, сидя в кресле, затягивается дорогой сигаретой, отхлёбывает кофе и продолжает:

– Похоже, он не видел иного пути заставить русских осознать трагичность этой войны… «Мы не бандиты, – заявил Басаев. – Мы солдаты страны, которая находится в состоянии войны с другим государством, лишающим нас наших семей, наших земель и нашей свободы!»

Валя вернулась в комнату, где перед телевизором плакала мать, и обняла её за плечи. Захваченная Басаевым Центральная районная больница – трёхэтажная, из линялого светлого кирпича с полосками линялого красного под покатой железной крышей – была точь-в-точь как в их городке.

– Джигит-гинеколог, – процедила Вика и ушла в ванную.

– Война будет! Я в войну мала была, а помню, – всхлипнула мать. – Последние дни, коли беременных ловят. У нежити своего обличия нет, она чужие личины носит.

Валя снова вышла на кухню, набрала телефон Горяева, но он скороговоркой выпалил:

– Соскучился, люблю, занят!

– Умоляю, скажи про Будённовск!

– Это конец Степашки и Ерина.

– Не поняла…

– А ты ждала, что братский чеченский народ придёт в нашу больницу с цветами? Про русских рабов в каждом чеченском дворе никогда не слышала? И это там никем не осуждалось. А армии у нас как не было, так и нет. Она чтоб генералам дачи строить!

– Как они прошли охрану, ну, или как это у вас называется?

– Говорили на блокпостах, что везут «груз 200»! А наши лохи гробы, полные оружия, не досматривали! Пока, целую.

Под конец он почти кричал, и Валя успокоилась. В отличие от Юлии Михайловны, с Виктором всё было в порядке.

Когда ехали в кабинет, люди в метро выглядели понуро и растерянно. В перерывах между пациентами Вика прибегала из комнаты Маргариты, где сидела с Эдиком перед телевизором, и докладывала обстановку.

– Ну что там? Что с людьми? – останавливали её в коридоре пациенты.

Сегодня они приходили задолго до назначенного времени, чтобы не оставаться наедине с новостями. Мест на диване не хватило, пришлось добавить стулья из кухни.

Пациенты гомонили:

– Говорят, чеченцы согнали всех русских к бензовозу и взорвали! Не взорвали, а несколько человек расстреляли! Съёмку с воздуха показывали – тротуары Будённовска усыпаны трупами! А врали по радио, Дудаев побеждён! Да там не Дудаев, там бородатый с похожей фамилией! Нехай отделяются, баба с возу, кобыле легче! Сталин их ссылал, а мстят нам!

В перерыве Валя позвонила с сотового Тёме, тот скороговоркой бросил:

– Чехи положили отделение наших.

– Кто кого?

– Чечены – ментов…

– Я ж это с бубном предсказать могла, – с укором напомнила Вика. – А ты б Горяичу слила.

Потом стало ещё страшнее. Басаев в шляпе защитного цвета и с зелёной лентой на лбу потребовал пресс-конференцию, и когда в назначенное время не привезли журналистов, расстрелял пять заложников. Мать бегала молиться в тропарёвскую церковь и целыми днями плакала в голос.

Вика так помрачнела, что Валя не отпускала её от себя ни на секунду. Сотовый Виктора был отключён, Валя боялась, что он поехал в Будённовск. Искала его на экране телевизора, но всё время натыкалась на Кашпировского, который вёл переговоры с Басаевым, добился, чтоб выпустили пять беременных женщин, и не побоялся остаться в больнице вместе с басаевцами и заложниками.

Прежде считала Кашпировского клоуном, устраивающим спектакли вместо нормального лечения в кабинете, а тут зауважала. Ещё на экране активно светился депутат Ковалёв, но не спешил в больницу к заложникам, а трындел перед прессой.

Басаев по-прежнему объявлял на камеру, что расстреливает за одного своего раненого пять человек, а за убитого десять. Что в заложниках куча народу, так что ему надолго хватит…

– Кашпировский-то депутат, как «сам»? – осенило мать, и у неё на мгновенье просохли слёзы.

– Депутат.

– Он же, доча, как ты, лечит, «установку даёт»! Пусть «сам» похлопочет, чтоб тебя тоже в депутаты приняли! Хорошую квартиру дадут!

Пять дней люди не отрывались от новостей, спрашивали о них друг друга на улицах, звонили о них домой с работы. Телевизор показывал здание будённовской больницы в пятнах от стрельбы, а потом на экране появился Черномырдин, звонящий Басаеву:

– Алло, Шамиль Басаев, говори громче!

После этого показали штурм, и было невыносимо смотреть на примотанных бинтами женщин в окнах больницы, в ногах которых улеглись стреляющие бандиты. В финале была гора трупов и интервью с полувменяемыми освобождёнными.

А ещё вереница автобусов, на которых Басаев уезжал с мужчинами-заложниками под полные гарантии Черномырдина. 129 человек погибли, 415 были ранены.

– Григорий Алексеевич сказал, что Ельцин должен был ехать не в Галифакс, а в Будённовск! – торжественно объявила позвонившая Юлия Измайловна. – Это ведь Ельцин сказал, берите суверенитету столько, сколько сможете проглотить.

Валя не знала, где Галифакс, зачем туда поехал Ельцин, но злилась, что Юлия Измайловна и тут носилась со своим противным Явлинским, как курица с яйцом. Да ещё Свен позвонил с текстом об освободительном движении Чечни, поддержанным просвещённым Западом.

– Ты женщин, привязанных бинтами, видел? Ты трупы после штурма видел? – заорала Валя.

– Такой всегда есть в война, – возразил Свен, и Валя, психанув, швырнула трубку.

В этой невыносимой атмосфере сели смотреть передачу Александра Любимова «Один на один». Рассчитывали услышать хоть какое-то разъяснение, раз в студию позвали Жириновского и Немцова. Жириновского Валя терпеть не могла, а Немцов ей, конечно, нравился.

– Ма, помнишь, директора магазина, где тётя Клава работала? Правда, вылитый Жириновский? – спросила Валя.

– Похож на Шунькина! Глаз такой же вороватый, – кивнула мать. – Бабам проходу не давал, обещал то колбасу копчёную достать, то туфли хорошие.

– Всю передачу протреплетесь! – оборвала их Вика. – Борик Жиру говорит, ты туда поехал, а потом сразу штурм начали и людей поубивали!

– И этот ездил? – удивилась Валя.

Но тут Жириновский закричал в ответ что-то про сифилис, а Немцов развернул перед камерой журнал с интервью, компрометирующим Жириновского. Жириновский стал мешать зачитывать интервью, вопя, что Немцов негодяй и преступник.

– Фигасе, Борик «Плейбоем» трясёт! – вскрикнула Вика.

– Чем трясёт? – заинтересовалась мать.

– Журналом с голыми бабами.

– Ума палата! Нашли время!

Немцов всё же зачитал опубликованное в журнале признание Жириновского, что у него были сотни женщин, и пообещал Жириновскому помощь в лечении сифилиса. На это Жириновский вскочил и плеснул в Немцова стакан с апельсиновым соком, Немцов ответил ему тем же из своего стакана, и завязалась рукопашная.

– Машутся как ширанутые, – присвистнула Вика.

– Начальство соком брызжет! – возмутилась мать. – Скажи «самому», чтоб порядок держал!

А Валя не понимала, как это? Вчера погибло столько людей, а сегодня депутаты обсуждают сифилис и плещутся соком. Ведь это телевидение! На них смотрит вся страна!

– Объясни про сок, – попросила она, снова позвонив Горяеву.

– Думаешь, мне не хочется задушить Жирика? – Он ехал в машине и отвечал скороговоркой. – А Боря – молодой, блестящий. ЕБН объявил его преемником, вот Жирик и бесится! Больше не могу говорить, пока!

Позвонила Кате, но та ответила на своём языке:

– Первый канал всех сделал своим шоу с соком. Нам теперь до них по рейтингам, как до Пекина раком.

И Валя снова не поняла, как это?

А потом Свен пригласил Валю с Викой в свою наконец обустроенную квартиру на Садовом кольце, куда нанял домработницей длинноногую красотку. Красотка старалась ходить почти без юбки и, подавая к столу, отработанным жестом роняла из «анжелики» бюст.

Собственно, к Свену пошли, чтобы в комфорте его «нездешней» жилплощади стряхнуть с себя телеужасы Будённовска. Но не тут-то было, в огромной гостиной со светлой мебелью, подчёркнутой антиквариатом, собрались говорливые иностранцы.

Все взяли по бокалу, насыпали в тарелки закусок с фуршетного стола, расселись по диванам и креслам, и Свен включил в видике кассету с западными репортажами о теракте. Репортажи были на английском и немецком, и когда кассета закончилась, гости одновременно загомонили, как школьники после звонка на перемену.

Говорили по-шведски и по-английски. Вика крахмалила уши, чтоб понять хоть что-то, а Валя услышала только одно знакомое «Робин Гуд». Она дёрнула Свена за руку:

– Вон та тётка назвала Басаева Робин Гудом!

– Это есть журналист из Америка. Валья, Басаев есть герой, – согласился Свен. – Он сделать это, чтоб закрыть война или умереть.

– Там больные, беременные, роженицы! – повысила голос Валя, и все на них оглянулись.

– Русские пришли стрелять его дом, его дети, – возразил Свен.

– Чечня – часть России!

– Басаев сказать – Чечня есть колония для Россия!

– А если б финики решили, что они твоя колония, и захватили твою жену в роддоме? – громко спросила Вика.

– Это есть невозможно, – помотал головой Свен. – Мы есть первый мир, вы есть третий. Мы не так делать политика, Валья!

Валя встала и скомандовала Вике:

– Уходим!

Свен поспешил за ними, уговаривая остаться, объясняя, что так уходить неприлично. Что в Европе, когда говорят о политике, не хлопают дверью. А гости замерли от этой неловкой сцены, ведь он представил Валю как «гёрл-френд с дочерью».

В конце месяца Горяев позвонил с вопросом:

– Во сколько тебя забрать с паспортом для политинформации?

– Через час, – ответила Валя, но из принципа не стала подкрашиваться Викиной косметикой.

Если дёргает её без предупреждения, пусть и получает в натуральном виде. Слава молча привёз в Георгиевский переулок со спины Госдумы и повёл в бюро пропусков.

– Это правда Дума? – спросила Валя, прочитав табличку.

– Правда.

С парадного входа Госдума выглядела солидно, подкупала тяжелым торжественным камнем. А сзади была скучно достроена современными кусками. В лифте встретили живых депутатов, и Валя пожалела, что не подкрасилась и что на ней простенькое платье.

Помещение, в которое вышли из лифта, было мрачное, стариковское, словно пропахшее нафталином, и люди в нём казались усталыми и надутыми. Слава отворил перед Валей большую деревянную дверь с табличкой «Горяев» и исчез.

В предбаннике перед кабинетом за столом сидела секретарша, можно сказать, классическая секретарша с короткой стрижкой, в очках и пиджаке с модно увеличенными плечами. Она вопросительно вскинула на Валю глаза.

– Мы договаривались о встрече с Виктором Мироновичем, – пробормотала Валя и густо покраснела. – Созванивались.

– Как вас представить? – холодно спросила секретарша.

– Валентина… – Валя готова была провалиться сквозь землю.

– И всё? – фыркнула секретарша.

– Да.

– Присядьте, – оскорбительным тоном разрешила секретарша, кивнув на кресло, и сняла телефонную трубку. – Виктор Миронович, к вам… некто Валентина.

Не прошло и пары секунд, как Горяев вышел из кабинета, поцеловал Валину щёку и вместо приветствия сказал:

– Пойдём в буфет, очень хочется есть!

И секретарша вскочила из-за стола и впилась в Валю новым взглядом, просверлив глазами каждый миллиметр её облика от заколотых волос до будничных туфель. Валя снова густо покраснела, а Горяев бросил на ходу:

– Лена, а ещё письмо в Новгород и списки! Для всех я на совещании.

– Чего она на меня так вылупилась? – спросила Валя, когда вышли в коридор.

– Свидетельство того, что ко мне не каждый день ходят любимые женщины, – усмехнулся он.

Буфет в Думе был жалкий, длинный, подвальный и неуютный. Сбоку несколько сидячих столиков, а напротив прилавка стоячка, как в советской пельменной. Цены как везде, хотя газеты писали, что депутатам всё даром.

– Ничего поприличней у вас нет? – удивилась Валя.

– Только столовка.

Нашли место за столиком сбоку.

– Смотри, смотри, Хакамада, – зашептала Валя. – Она такая стильная.

– Меня интересует только стиль её голосования, – скривился Горяев.

– У нашего метро старуха пела частушку:

Просто нету с милым сладу,

Как увидит Хакамаду.

Рвётся ящик обнимать

и орет: «Япона мать!»…

– Терпеть не могу баб в Думе, – он даже не улыбнулся. – Дети у них брошенные, мужья как вдовцы.

– Свен рассказывал, в шведском парламенте есть комната, чтоб женщины-депутатки кормили младенцев грудью.

– И часто ты с ним общаешься?

– Раз в неделю. Ему скучно без семьи, мы с Викой и таскаемся.

– Таскаетесь в качестве его семьи? – внимательно посмотрел на неё Виктор. – У нас с Гарантом, ласточка моя, наполеоновы планы! Соскучился, дела отменил, а у тебя в каждом предложении целлулоидный швед.

– Гарант – это кто?

– Ельцин.

– А почему он в Будённовск не поехал? – вспомнила Валя претензии Юлии Измайловны.

– Поехал на Большую семёрку говорить о терроризме, оставил в лавке ЧВСа. Выборы в следующем году, если б он в Будённовске лажанулся, президентом можно выдвигать Басаева. А ты хочешь такого президента?

– Скажи, почему их отпустили?

– Потому что с ними были заложники, и ЧВС дал слово. Военных ругают, а у них даже плана больницы не было, и снайперы лепили по ним сзади. Здание, когда штурмовали, качалось, как при землетрясении. А басаевцы прикрылись беременными бабами. Верно Степашка сказал: «Не мужики, а шакалы!»

– Басаев сказал, если погибнет Чечня, мы готовы погубить Россию! Доберёмся до Москвы! У Свена видела то, что наш телик не показывает, – со значением сказала Валя.

– А у Свена не показывали, что задача бандитов – великий исламский халифат с центром в Чечне? И тогда в шведском парламенте точно закроют комнаты для кормления сиськой! – Горяев стукнул ладонью по столу так, что на них оглянулись. – Беременные и роженицы, стоявшие живой мишенью, писали фамилии на руках и ногах, чтоб потом опознали!

– Ещё у Свена показывали интервью Ковалёва…

– Ковалёв там круглосуточно давал интервью, и ни слова, что все эти годы в Чечне был геноцид русских. Что их уничтожено около двадцати тысяч, а тысячи превращены в рабов! О Япончике ходатайствовал, за этих рта не открыл! Уполномоченный хренов!

У него зазвонил сотовый, он зло ответил:

– Горяев. Это не ко мне. Не я его назначал на командные высоты. Гаранту нужны качели – за десять красных одного Рыжего. Скажи Цицерону, нечего думать, трясти надо.

– Кто такой Цицерон? – спросила Валя, когда он закончил разговор.

– Виктор Степанович.

– В прошлый раз Трубой называли, ЧВСом, Чириком, – напомнила она.

– Хоть горшком назови, только в печку не ставь. Каждый раз хочу украсть тебя на дачу, и каждый раз то нет времени, то сил, – пожаловался он. – Прихожу на заседание Думы, а там Жириновский, Кашпировский, Мавроди, Марычев, Власов, Карелин и Невзоров! И у каждого из них цыганочка с выходом. То ли в цирк, то ли в спортзал пришёл, а решается судьба страны.

– Зачем вы их туда посадили?

– Это не мы, это вы их туда посадили, ласточка моя! – снова хлопнул он ладонью по столу, и на них снова оглянулись.

– А в Белый дом и сюда меня таскаешь, чтоб пыль в глаза пустить? – упрекнула она в ответ.

– Чтоб час на дорогу сэкономить. Не забывай, в декабре у меня перевыборы.

– Зачем звал?

– Не справился с тем, как соскучился…

Обратно ехала и счастливая, и подавленная одновременно. Белый дом, Госдума, правительственная дача. Всё почему-то тусклое, мрачное. Там любимый. Его оттуда никак не достать. Он служит стране. И надо намекать на Свена, чтобы отвоевать у страны кусочек его времени.

Слава домчал до подъезда. Пациенты терпеливо ждали в коридоре. Валя зашла в кухню.

– Тяжело в ваши годы быть девочкой по вызову, – ядовито заметила Маргарита.

Валя вспыхнула, а Вика мгновенно вставила:

– Можно и на своём продавленном юзаться, но тогда это будет максимум лейтенант Ежевикин!

И Маргарита обиженно ушла в свою комнату.

Центр «Валентина» работал в прежнем режиме. Эдик встречал пациентов в угрожающем пятнистом прикиде, сидя за компьютером, важно разглядывал их паспорта, забивал данные в карту. Вика брала с них деньги, а Маргарита пафосно отвечала на звонки.

Дополнительно Вика тянула лямку пионервожатой Эдика, а Валя, несмотря на «басаевскую» вечеринку с иностранными журналистами, продолжала работу пионервожатой при Свене. Таскалась с ним раз в неделю то в театр, то в музей, то выбирать вещи для его шестикомнатной квартиры.

Однажды он повёл в гости к шведскому атташе по культуре, симпатичному Юхану Эбергу, живущему в одноэтажном особнячке возле Пироговки. У Юхана была весёлая жена Кайса и трое детей. Толпу гостей принимали на цветущей лужайке перед домом и очень вкусно кормили.

Валю поразили обаяние и открытость семьи дипломатов, ведь боялась, что они такие же самовлюблённые, как Свен. Кайса объяснила Вале, что «шведский стол» – это привычка шведов выставлять сразу все продукты, чтоб гости не ждали следующего блюда и сами решали, в каком порядке что есть.

Валя набралась смелости спросить про «шведскую семью». Кайса со смехом рассказала, что в европейских странах в шестидесятые-семидесятые были модны лозунги хиппи «занимайтесь любовью, а не войной», но американцы создали в прессе образ разнузданных шведов в ответ на то, что Швеция отказалась вступать в НАТО, считая свой путь социалистическим.

Тут Валя совсем запуталась, поскольку и образ жизни Свена, и то, что он рассказывал о своей стране, никак не напоминали социализм.

А поздно вечером позвонила Катя:

– Завтра в десять съёмка. Откладывали, откладывали – денег-то кот наплакал! Голову вымой, улыбайся, остальное на монтаже вытянем.

– Может, не надо? – заканючила Валя.

– Надо, Федя, надо. Вякнешь что-нибудь народно-природное про бесплодие.

– Что надеть? – спросила Валя Вику.

– Конечно, бирюзовое!

– Оно очень обтягивает. Правда, я его считаю счастливым, ходила в нём на первое свидание с Виктором…

– Нет базара, только бирюзовое. Часы с кулоном выправишь, типа добрая совковая нотка. А я, как твоя управляющая, прикинусь помажорней. По-любому раскручиваем «Центр «Валентина»!

Валя с Викой добрались до Останкино и ввинтились в толпу у семнадцатого подъезда. Знакомая по прошлой передаче администраторша с красными волосами почтительно вынула их из толпы, повела наверх и оставила в просторной гримёрке на шесть кресел.

Валя досталась симпатичному парню с нежными руками, одетому в подчёркнуто гомосексуальной стилистике. В соседнем с ней кресле сидел живой Познер, у Вали от потрясения защекотало в носу, а Вика, вместо того чтоб присесть на диван, застыла у стены как соляной столб. Пожилая гримёрша клала Познеру на лицо тон и жаловалась на жизнь, а он вежливо кивал.

– Вы врач? – спросил гримёр.

– Целительница, – ответила Валя.

– Травы, заговоры?

– Массаж, рейки-терапия, биоэнергетика, – ответила Валя. – Сильно не красьте, пожалуйста.

– Косметики на лице должно быть такое же точное количество, как приправы в кастрюле. Иначе испортишь всё блюдо, – улыбнулся гримёр.

Тут появилась как обычно лохматая Катя.

– Здрасьте, Владимир Владимирович! – просияла она, видя Познера. – Валь, будет мужик из «Счастливой семьи», врач-гинеколог и кликуша антиабортная. Больше никого не нашли. Лови интонацию, чтоб вставить своё.

– Как это?

– Например, мужик говорит, рожать только в воде. А ты ему – про загрязнённые водоёмы. Антиабортная – мол, убивают младенцев. А ты ей – при криминальных абортах младенцев погибает больше! Чтоб был конфликт.

– Ты ж сказала про «народно-природное», – занервничала Валя.

– Антиабортная сама оказалась по природно-народному, так что гаси её чем попало. – Катя повернулась к Вике. – Студия та же, найдёте!

Потом схватила со столика щётку для волос и начала чесать многодневно немытую шевелюру. Гримёр поморщился. Его косметическое хозяйство сияло в распахнутом чемоданчике стерильными рядами. Катя бросила щётку и унеслась восвояси, а гримёр снял со щётки Катины волосы, покачал головой и вымыл сперва щётку, потом руки.

– Кулон с часами выправь на платье! – на всю гримёрку скомандовала Вика. – Нам важна картинка.

Валя с Викой вошли в студию, когда съёмка уже началась. Два человека сидели перед аудиторией в креслах.

– Проходите потихонечку, – зашипела на них незнакомая женщина.

Сели в последний ряд, стали искать глазами Катю и Горбушкину.

– Снимите пелену с глаз! Посмотрите, что пишут о президенте «Известия», «Московские новости», «Общая газета»! – выкрикнул бородатый в ковбойке, сидя в кресле. – Дирижировать по пьяни оркестром в Германии у него получается лучше, чем управлять страной!

– Все президенты мира участвуют в популистских спектаклях. Доить корову, играть в гольф, дирижировать оркестром – стандартный политтехнологический набор! – возразил из своего кресла ухоженный в дорогом костюме.

– Как называется передача? – шёпотом спросила Валя cоседа.

– Это пилот, – ответил тот.

Валя потянула Вику из студии:

– Не наша передача, тут про пилотов.

Вышли в коридор, окончательно заблудились. Стали дёргать все двери подряд, пока их не схватила Катя и не втолкнула в нужную студию. Здешний белый задник был размалёван молодыми мамами с колясками, рекламой детского питания и памперсов.

Вику посадили в первый ряд, а Валю за столик к монитору. Там уже сидели патлатый мужчина в клетчатом пиджаке, высокая красивая женщина в деловом бежевом костюме и тётка, ряженная под квасную патриотку. Платье на тётке было расшито тесьмой, словно она пела в фольклорном ансамбле, а поверх крупных бус висел деревянный крест с ладонь.

К монитору вышла Галина Горбушкина в ярко-фиолетовых, неприлично обтягивающих лосинах и прозрачной кофте.

– Ты чё неодетая? – закричала на неё Катя.

– Да всё гладит дура старая Львовна! – огрызнулась Горбушкина. – Ты когда её уберёшь?

– Куда уберу? Львовна в Останкине всю жизнь проработала. Если на такие деньги молодую найдёшь, она тебе тысячедолларовое платье с разбегу прожжёт, – возразила Катя.

– Платье не готово, публика не сидит, – обратилась Горбушкина к Вале за сочувствием, словно они были приятельницами.

– Здравствуйте, – вежливо кивнула Валя.

– Как поживает наш обаяшка-депутат? – сладко пропела Горбушкина.

– Нормально, – кивнула Валя.

– К нему крошечное дельце! Бизнес близкого человека.

– Позвоните ему, – посоветовала Валя.

– Это нулевая стратегия, но если вы замолвите словечко… – голос у Горбушкиной потёк, как варенье. – Мы бы славно поужинали на четверых в чудесном местечке!

– Спрошу, – пообещала Валя.

– Спасибо, моё золотце, – проворковала Горбушкина, впилась в Валину щёку мокрым поцелуем и побежала переодеваться.

Валя тут же пожалела о сказанном, сама не может с ним увидеться, а тут с Горбушкиной и её другом. И, пока раздумывала над этим, Катя заорала:

– Экспертов прошу на площадку!

Сидящая у мониторов четвёрка экспертов вышла и расселась по креслам. Валя угнездилась в предложенном кресле, но, увидев напротив себя студию, полную народу, страшно напугалась. С Зайчиковым они были вдвоём, а тут всё оказалось по-настоящему. Сейчас она опозорится, сморозит глупость, и студия засмеётся. Да ещё и Вика строила рожи из первого ряда.

– Пятисекундная готовность! – гаркнула Катя, и стало ещё страшнее.

Горбушкина вышла под аплодисменты в платье изнурительно оранжевого цвета и тяжёлом чёрном ошейнике на шее. Агат, подумала Валя на автомате, лечит cepдце, горло, щитовидку, суставы, нopмaлизует дaвлeниe и слух. Но само украшение сделано как для садо-мазо. Неужели она сама его выбрала?

– Здравствуйте, дорогие друзья! Наш сегодняшний разговор о самом важном моменте жизни каждого… о миге рождения… – бойко начала Горбушкина в микрофон. – Стоп!!!! Кать, ну кто это писал? Ну как это можно выговорить? «Омигерождения»? Ты глухая на оба глаза?

– Скажи «о часе рождения»! – согласилась Катя, стоя возле одной из камер.

– О тайне рождения, – возразила Горбушкина.

– Скажи «о рождении человека» и давай быстрей, – поторопила Катя.

– Здравствуйте, дорогие друзья! Наш сегодняшний разговор…

– Стоп, стоп! – вмешалась Катя сбоку. – Энергичней! Ты как вареная колбаса.

– Здравствуйте, дорогие друзья! Наш сегодняшний разговор о самом важном моменте в жизни каждого из нас… о рождении человека, – пропела Горбушкина.

– Гениально, – буркнула Катя.

– Научно-технический прогресс требует отнестись к этому мигу по-новому, но новое – это всегда хорошо забытое старое, – читала Горбушкина по телесуфлёру. – С нами врач-гинеколог Ирина Куница, целительница Валентина Лебедева, член ассоциации «Счастливая семья» Алексей Иванов и руководительница общества «Божье дело» Тамара Будкина.

Валя сидела ни жива ни мертва. Врач-гинеколог с пушистой фамилией Куница, эдакая фотомодель с внимательными глазами, казалась совсем молодой. И Валя снова почувствовала себя выскочкой без высшего образования. Слава богу, не прямой эфир, а запись. Все её глупости успеют вырезать.

– Скажите, госпожа Куница, как вы, врач-гинеколог, относитесь к новомодным теориям о родах в воде? – начала Горбушкина.

– Статистики по родам в воде нет, все несчастные случаи скрываются, чтоб псевдоакушеры не сели в тюрьму, – ответила красавица-гинеколог. – Вода – это, конечно, романтично, но где гарантия, что не обнаружатся осложнения? Поймите, акушер должен быть частным детективом, который просчитывает и предугадывает любые мелочи. И обязан во всеоружии встречать любую непредвиденную опасность.

– Что скажете на это, господин Иванов? – переключилась Горбушкина на патлатого в клетчатом пиджаке.

– Наша ассоциация учит супругов принимать роды в бассейне, – с готовностью откликнулся представитель «Счастливой семьи». – Роды проходят в приподнятой атмосфере праздника: летом – в водоёме, в ванне – зимой. Мы украшаем свечами и цветами место, где маленький человек появится на свет!

– Какими ещё свечами? – возмутилась гинеколог Куница. – А если внутреннее кровотечение? Там дело идёт не на часы, а на минуты! А если парадоксальная реакция? А если роженицу надо кесарить?

– Целительница Валентина, вы что думаете? – повернулась Горбушкина к Вале.

– Мне кажется, нужно учитывать и накопленный опыт, и современные технологии. Знаю от своей бабушки-знахарки много примет, связанных с родами. – Валя всё-таки решила говорить про народно-природное, и страх сразу прошёл.

– Помню только, что нельзя заранее готовить приданое, – добавила Горбушкина.

– Ещё надо сообщать как можно меньшему количеству людей, что начались схватки. В деревнях, когда шли потуги, муж ложился у порога, а роженица переступала через него и порог девять раз, – перечислила Валя. – Чтоб роды были лёгкими, надо открыть всё открывающееся: дверцы шкафов, духовку, выдвинуть ящики, отпереть висячие замки. При тяжелых родах даже просили священника отпереть в церкви царские врата, считалось, тогда и для новорождённого откроются врата материнской утробы.

– Верно говорит, к природе и к Богу надо быть ближе! – закивала Будкина.

– К природе и воде! – поддержал патлатый.

– Так вы одобряете роды в воде? – удивилась Горбушкина.

– Мне кажется, мода на роды в воде – это протест против безобразных роддомов, – попыталась объяснить свою позицию Валя. – Легко говорить о воде, свечах и цветах, но как взять на себя такую ответственность? Вот у меня среднее медицинское образование, но я бы не решилась принимать роды, ведь самое страшное – это неуверенные руки акушера.

И сказала это так искренне, что зал зааплодировал. Скосила глаза на Катю, та подняла вверх большой палец.

– Именно! Когда я сдавала экзамен, профессор кинул мокрые перчатки не по размеру и сказал: вяжи узлы на скорость! – вмешалась гинеколог Куница. – Я только через много лет поняла, сколько жизней он этим спас. Ведь когда начинается внутреннее кровотечение, всё заливает, ты шьёшь и вяжешь узлы в крови на скорость! Случись у них там что, в воде со свечками, роженица погибнет!

Публика снова зааплодировала.

– Дитя – это плод любви, рождённый в браке от венчанного мужа! – попыталась перекричать аплодисменты Будкина.

– Дева Мария тоже родила не от мужа! – выкрикнул из первого ряда бородатый господин в очках.

– Камерой! Камерой возьми его крупно! – гаркнула Катя на оператора.

– Вы кто по профессии? – спросила Куница Иванова.

– Я – инженер и пять лет состою в обществе «Счастливая семья»! – гордо ответил патлатый. – Мы с женой родили в море двоих детей!

– Только рожали не вы, а жена. А вы, как маленький мальчик, играли в доктора. Это она рисковала своей и детской жизнью, а не вы! А знаете, сколько надо принять младенцев, чтобы у вас не дрожали руки?

– Лично я вспоминаю роды, как страшный сон, – внезапно вставила Горбушкина. – До сих пор иногда снятся… Сначала никого нет, потом все орут, а потом я уже ничего не соображаю и они всё сами за меня делают.

– Во время родов женщина проходит три стадии. Сперва боль и страх. Потом полную апатию, и, только увидев ребёнка, она «просыпается» и приходит в состояние экзальтации, – пояснила Куница. – Роженицы часто принимают естественную апатию за усталость от борьбы с персоналом.

– Минздрав – враг России! – ни с того ни с сего заорала Будкина. – Он разрешает аборты! Долой врачей-детоубийц!

– Убийцы! Убийцы! – вскочили и начали скандировать две тётки из второго ряда в таких же расшитых платьях, как на Будкиной, и подняли над головой по иконе.

– Третья камера, не стой столбом! – гаркнула Катя. – Снимай их! Галя, гони в абортную сторону!

– Скажите, госпожа Лебедева, а как вы относитесь к абортам? – повернулась Горбушкина к Вале.

– Аборт – это очень страшно, но женщина идёт на него, когда нет возможности вырастить. И ещё потому, что её не научили предохраняться, – ответила Валя, и стоп-кадры собственного ужасного аборта поплыли перед глазами. – А врач делает аборт, чтоб она не пошла к бабке, чтоб после аборта был один труп, а не два!

Говорила выстраданно, и получилось так складно и проникновенно, что зал снова захлопал. Потом обсуждали, что когда после родов матери на грудь кладут ребёнка, у неё начинает мощно сокращаться матка, и это ускоряет изгнание последа, а в совковых роддомах ребёнка тут же уносили.

Что главное для ребёнка – контакт с матерью с первого мига. Что его надо держать на руках столько, сколько он хочет, иначе будет невротиком. Что мать должна кормить только в спокойном состоянии и только когда кроха проголодается, а не по часам. Что беременная не должна вести себя как кусок мяса, потому что у тренированной матери ребёнок тренируется для перегрузок.

– Галь, надо репродуктивный центр отработать, – остановила разговор Катя.

– О господи! – вздохнула Горбушкина, глянула на монитор и с надеждой повернулась к Вале. – А есть у нас поблизости мистические места, помогающие бесплодным забеременеть?

– Пациентки рассказывали, что в Коломенском лежит Девий камень, а в Ярославской области – огромный валун Синь-камень, – припомнила Валя. – Не возьмусь говорить, помогают ли они. Мне кажется, если супруги здоровы физически, но у них не получается, стоит обратиться к психологу.

– А ещё лучше прибегнуть к услугам Центра репродукции! – медовым голосом подхватила Горбушкина. – Ведь какая разница, кто выносил ребёнка, если у него ваши гены и вы его любите?

– Дети из пробирки – это смертный грех! – заорала Будкина.

И группа её поддержки снова вскочила, подняв над головой иконы с отрепетированным:

– Убийцы! Убийцы! Минздрав – враг России! Минздрав – враг России!

– Можете заткнуться, пока я говорю рекламный текст? – разозлилась Горбушкина, но это только подогрело тёток.

– Убийцы! Безбожники! Минздрав – враг России! Минздрав – враг России! – заголосили они ещё громче.

– Смертный грех??? – перекричала их в микрофон Горбушкина. – Я покажу вам фотографии этих прекрасных детей! Сами вы – смертный грех!

И студия зааплодировала.

– Молодец, завершай, – сказала Катя.

Съёмка закончилась, к Вале подбежала пожилая женщина, протянула входной билет на передачу, ручку и сказала:

– Видела, как у Зайчикова про деревья рассказывали. Волосы у вас как у царевны. Автограф напишите!

Валя не поняла, чего от неё хотят, и женщина показала пальцем:

– Вот туточки: «Татьяне Васильевне от целительницы Валентины. На доброе здоровье!»

Валя написала продиктованное, краснея, словно обманула доверчивую женщину, выдав себя за кого-то знаменитого.

– Ну, ты была интенсивная! – сказала Вика, её распирало от гордости. – Остальные, кроме гинеколога, просто разбодяженные водоросли!

– Приятно было познакомиться, – протянула руку Куница. – Впервые вижу думающую целительницу. Вот моя визитка, если что, звоните.

– Спасибо, – снова покраснела Валя.

– Лучше всех, краше всех, – восхитилась Горбушкина. – Не забудь про ужин!

– Ты, Валь, считай, всю передачу вытащила, – приобняла её Катя. – Нам и с Минздравом ссориться нельзя, и репродуктивный центр надо лизнуть, и без этих маргиналов драматургии нет. Сложу на монтаже так, что рейтинги зашкалят. Иди с девочкой на семнадцатый подъезд, машину вам обратно заказала!

Всю обратную дорогу Вика тарахтела:

– Ты сделала этого «водорожателя» в пыль! Он ссал кипятком и выдыхал паром! Прикинь, Познер из гримёрки выходит, я ему «здрасьте», а он кивнул и улыбнулся! Думаешь, просто так? Это, типа, знак!

А Валя была подавлена и чувствовала, что на боль, затолканную глубоко внутрь и засыпанную слоями повседневной мишуры, в студии плеснули бензина, чиркнули зажигалкой. Там снова начался пожар, и душа её снова выгорает до немой груды пепла.

Она постоянно лечила и массировала детей, трогала их нежные ручки и ножки, вдыхала чудесный запах их кожи, переживала за них, купалась в их смехе и щебете. Но это были чужие дети.

Ей не довелось кормить сперва грудью, потом ложкой, тискать, укачивать, носить на руках, рассказывать сказки, мазать зелёнкой разбитые коленки, дуть на них, переживать за каждую двойку, каждую драку, каждый подростковый прыщик и учить всему по очереди. Взрослая Вика никак не могла этому помочь, ведь плохо ли, хорошо, но растила её другая женщина. И передача в очередной раз выложила в Валиной душе камнями холодное «никогда».

На следующий день заехал Свен, пришлось таскаться с ним по антикварным, ужинать в «Метрополе». Валя рассказала о передаче и шутливо добавила, что провела бы её не хуже Горбушкиной.

– Телезвезда имеет пустой голова, – поморщился Свен. – Она любит смотреть себя в телевизор. Это радость для тинэйджер.

И Валя подумала, что зря поделилась с ним своим маленьким успехом, наверное, в Швеции совсем другое телевидение, деловое и скучное. Потому Свен и не понимает, что в России телевидение сейчас главный язык, на котором проговаривается новая жизнь.

А для Вики съёмка была как витамины, после неё она так осмелела, что съездила в ресторан своей матери показать липовый аттестат, который организовала Валя. Мать сперва не знала, как себя вести, – то плакала, то кричала. Чтоб успокоить её, Вика попросила поесть, и всё сразу наладилось. Мать захлопотала с тарелками, стала жаловаться на проблемы ресторана.

Про то, как клиенты и сотрудники воруют еду и посуду, как трудно научить девку из аула класть в винегрет горошек, как дорого стоит хороший кондитер, как приезжие работники прячутся на ночёвку в подвале. Потому что на метро у них денег нет, а подвал ресторана по сравнению с их жильём дворец. Вика ела, слушала, кивала, обещала забегать.

А вернувшись, объявила Вале:

– Это ваше телевидение – полный отстой, только я знаю, как делать новое телевидение!

– Хвастать не косить – спина не болит, – осадила мать.

– Бабуль, об меня теперь кроссовки не вытрешь – со мной сам Познер поздоровался!

А Валя улыбнулась:

– Новое телевидение делать тебе и таким, как ты. Наш потолок «Голубые огоньки», а тебе жить в новое время.

И подумала, что профессорша похвалила бы её за такую формулировку.

Позвонил Виктор, нежно попросил:

– Приезжай, ласточка моя, кофейку попить.

– Не приеду, – обиженно буркнула Валя.

– Приедешь! – возразил он. – Не звонил, был в больнице. Думал, обследуюсь, а там нашли в сердце маленькую бяку, но сейчас уже нормально.

– Почему не сказал? – аж закричала Валя. – Я же целительница!

– Потому что люблю тебя бескорыстно.

Через час, разметав больных, уже сидела возле него в баре двадцатидвухэтажной гостиницы «Интурист». Валя никогда в жизни не забиралась так высоко, и было сладко и тревожно смотреть отсюда в окно на суету улицы Горького, зачем-то переименованной в Тверскую.

Светлели крыши столпившихся интуристовских автобусов, пестрели зонтики над столиками кафе, выставленными прямо на тротуаре, двигалась разноцветная толпа. Кроме иностранцев, в баре сидели явные бандиты и проститутки, хотела спросить о них Виктора, но не решилась.

Он выглядел осунувшимся, у Вали сжалось сердце. Но «посмотреть» его как пациента не могла – у своих почти никогда ничего «не видела».

– Хороша была в передаче про роды, – сказал он. – Горбушкина кассету прислала.

– Я ей обещала вчетвером поужинать, – вспомнила Валя. – Ну, то есть обещала, что тебе скажу…

– Запомни, для всей планеты ты меня два раза в жизни видела. Горбушкина живёт с бандитом, двигает его делишки. Дай ей палец, откусит руку по локоть!

– Так и скажи «нет».

– Никто, ласточка моя, не должен знать, насколько ты мне дорога. Не хочу, чтоб завтра, выбивая из меня что-нибудь, тебя взяли в заложницы. Моя внучка с охранником в зоопарк ходит!

– А ты? – заволновалась Валя.

– И я с охраной.

– Слава с пистолетом?

– В том числе Слава. Хорошую охрану, ласточка моя, глазами не видно, – и поменял тему. – Как твой швед?

– Сказал, что телезвезда – это женщина с пустой головой.

– Моя собака одну кость грызёт, другую лапой прижимает, чтоб не забрали. Так и ты шведа при себе держишь.

– Не держу, сам держится, – начала было Валя. – Тяжело вырываться по твоему свистку. Хочу с тобой, как говорила бабушка, и в пир, и в мир, и в добрые люди.

– Вариант А: ухожу из политики, сажусь на даче выращивать розы и учить с внучкой уроки. Превращаюсь в придурка-пенсионера, вижусь с тобой три раза в неделю и глубоко ненавижу тебя за погубленную жизнь, – улыбнулся он.

– Зачем уж так? – фальшиво запротестовала Валя, хотя предложенный вариант казался ей идеальным.

– Вариант Б: идёшь ко мне секретаршей. Вижу тебя каждый день. Ты непрофессиональна, я ору и злоблюсь. Все понимают, что ты моя женщина. Тебя либо мочат, либо подкупают. Моя благоверная делает нашу жизнь адом, – ещё веселее предложил он.

От обиды у Вали запылали щёки:

– Швед тоже звал в секретарши. За тысячу долларов и с замужеством. А может, я как профессионал больше каждого из вас умею? Посиди у меня на приёме, посмотри, что я делаю! Но я ж тебя не зову в секретари!

– Пойми, у меня окончательное окостенение режима и статуса, – он положил ладонь на Валину руку, – меня уже нельзя гнуть, я не гнусь, а сразу сломаюсь.

– А меня гнуть можно? – Валя выдернула руку из-под его ладони.

– Ты – молодая берёзка, растёшь и тянешься к солнышку. У тебя ещё много сил и направлений. А я уже старый пень, – в глазах у него загорелись искорки. – Ясно, что замуж хочешь, чтоб с утра и до вечера твой. Я не против, только не за шведа!

– За убогого, чтоб ночами о тебе вздыхать? – в тон ему продолжила Валя.

– Чтоб глупый, бедный, нудный и по возможности импотент, – рассмеялся Горяев.

И снова после встречи отросли крылья. И снова подумала, ничего не надо менять, пусть так длится и тянется, начну двигать счастье – упадёт, разобьётся в кусочки. Бабушка говорила – подальше положишь, поближе возьмёшь.

И когда приторная Горбушкина позвонила с вопросом: «Ну, красавица, говорила со своим?», Валя ответила: «Звонила, но секретарша не соединяет».

– А говорили, ты с ним плооооотненько, – разочарованно протянула Горбушкина. – Отполз уже? Ну и не жалей. Он только с виду солидный, а по делу тот ещё упырь. Да и староват для тебя!

Протежирование Вале было в диковинку, и она чувствовала себя виноватой.

Потом снова позвонил Горяев:

– Поедешь со мной на три дня в захолустье?

– Как это?

– Положишь в сумку вечернее платье, зубную щётку, и Слава тебя заберёт.

– Как куклу на ниточке дёргаешь… Мне это тяжело.

– Думаешь, мне легко? Не поедешь, будет совсем худо. Слава заезжает?

Мать на эту новость презрительно объявила:

– Баба без характера, что хлеб без соли…

А Вика подмигнула:

– Поурагань там в пампасах на всю катушку!

И стала укладывать в чемодан самые модные Валины летние вещи.

Заехавший Слава всю дорогу молчал, подвёл к поезду, усадил в дорогое купе на двоих. Не хуже, чем в финском поезде «Лев Толстой».

– А где Виктор Миронович? – напряглась Валя.

– В соседнем.

– А с кем я буду ехать?

И представила в соседях бритого русского бандюгана или кавказского мафиози с золотыми зубами. Кто ещё мог бы позволить себе такие дорогие билеты?

– Поезд поедет, он позвонит на сотовый, к нему перейдёте.

– А сюда кто придёт?

– Никого. Утром сюда вернётесь.

– Два ж лишних места пустыми поедут! Деньги-то какие! – охнула Валя в материной манере.

– Про деньги не в курсе. – Слава уже привык к Вале, но обсуждать шефа себе не позволял. – Моя работа охранять и педалить.

– Педалить? – не поняла Валя.

– Тормоз и газ. У Виктора Мироныча педалей побольше.

На столике стояла вазочка с трогательным букетиком живых цветов, на окнах хрустели накрахмаленные занавески, в туалете была идеальная чистота, жидкое мыло и бумажные полотенца, а на лице проводницы неугасающая улыбка. Валя не видела такого даже по дороге в Хельсинки.

Прежде считала, что российский поезд принципиально унизительное место, а проводницам выдают специальное выражение лица, словно ты глупостью отрываешь их от серьёзных дел.

– Скажите, пожалуйста, – спросила проводница, – ваш начальник пьёт на ночь чай или кофе?

– Какой ещё начальник?

– Вы разве не помощница депутата Горяева?

– Помощница, а не домработница. У него и спросите, что он пьёт, – не стала церемониться Валя.

Представила, как эта же проводница в обычном вагоне орёт:

– Куда прёте, женщина, со своими чемоданами? Второй туалет не открою – он сломан. Постельное бельё за собой собирайте, я вам не прислуга. С собакой не пущу, плевала я на все ваши справки.

Зазвонил сотовый, Виктор предложил:

– Заходи, помощница.

– Кто оплатил эти два СВ? – возмущенно начала она с порога, как в политическом ток-шоу.

– Я.

– Откуда у тебя столько денег? Хочу знать, на какие деньги меня возят поразвлечься! – потребовала Валя.

– Раз хочешь знать, садись и слушай. Когда началась приватизация, мы с другом акционировали убитое предприятие. Отремонтировали, закупили новые технологии, теперь стрижём деньги с акций. Акции принадлежат жене, так что всё по закону.

– Прихватизировал часть народного добра! – перевела Валя на родной язык.

– Есть целая серия книжек для детского сада, объясняющая суть приватизации. К сожалению, взрослые эту серию не читают. Смотри, есть комбинат, производящий убыточную продукцию. Продать её нельзя, затраты на производство выше, чем её цена. Понятно?

– Ну…

– Откуда получают деньги рабочие? Из госбюджета, в который, кстати, ты не платишь налоги со своей целительской деятельности.

– У меня мать и Вика!

– В законе не написано про мать и Вику, и закон ты нарушаешь. Так вот, этот убыточный комбинат выставляют на торги. У тебя и у меня равные возможности купить его, но ты его не купишь, даже если есть деньги.

– Бандиты не дадут?

– Дадут. Но что ты будешь с ним делать? Всё изнутри надо вычистить, выбросить, закупить новое оборудование. Это дороже, чем за само здание. А сделать комбинат эффективным могут только те, у которых большие деньги, большие связи и большие навыки организации именно этого производства. Ты можешь организовать целительскую клинику, я – никогда. Я – могу организовать комбинат, ты – никогда. Понятно? И рабочим, которые будут у меня работать, я заплачу свои деньги, а не государственные. И в госбюджет заплачу налоги с производства, чтоб у твоей матери была выше пенсия. Поняла, что такое приватизация?

– Откуда у тебя деньги, чтобы вложить в производство? – не унималась Валя.

– Сейчас, ласточка моя, середина 1995 года. Если б ты имела кабинет, когда мы познакомились, то за десять лет работы сделала бы деньги. 10 долларов за больного. 50 долларов в день. 300 долларов в неделю. 1200 в месяц. 14 400 в год. 144 000 за десять лет. Могли у тебя к сегодняшнему дню быть в руках деньги?

– За десять долларов цыганка по руке гадает, – обиделась Валя. – А я стою дороже!

– Тем более. Но ты поздно начала, а я рано. И за это держу отчёт перед тобой и избирателями.

– Но пресса пишет… – не сдавалась Валя.

– Хочешь, пресса завтра напишет, что ты дочь африканского короля? Заплачу´, и напишут. Надо меньше читать прессу, больше помогать стране выздоравливать и быть счастливыми хотя бы урывками.

– Пусть пресса напишет, что я твоя помощница, – скривила губы Валя.

– У нас молодой депутат взял помощником бандита, чтоб разруливал проблемы. Уезжает депутат в командировку, а помощник вешает на кабинет табличку со своей фамилией и братву принимает, – вспомнил он со смехом. – Идёт другой депутат, видит табличку с незнакомой фамилией. Думает, кто же это? Заходит, а там бритое чмо в кожаной куртке, ноги положил на стол, пальцы веером, а перед ним четыре таких же. И этот «помощник», изображая депутата, рычит на них: «Ты чё, в натуре, бабки не принёс? Ща позвоню, и тебя по-любому в асфальт закатают!» Скандал был до небес!

– А как фамилия депутата? – засмеялась вместе с ним Валя.

– Я забыл, – хитро прищурился он. – Можно, я тебя поцелую?

Она видела в кино, как люди занимаются любовью в поезде, но не представляла, что это возможно с ней. Колёса гремели, болты скрипели, в лицо летели фонари из окна.

Казалось, сейчас поезд налетит на непреодолимую преграду, рассыплется в куски, и они, обнявшись, голыми вылетят на откос возле железной дороги. Но было всё равно, потому что Валя никогда и нигде не ощущала такой плотности счастья.

– А твоя жена? – зачем-то спросила она.

– Жена – это родной чужой человек. Её надо раз в день выслушивать, думая о своём, и кивать: «Да, в этом есть рациональное зерно».

– Так женись на мне, – осмелела Валя.

– Протокол не позволит. Назвался груздем – полезай в кузов.

Утром приехали в маленький городок, утопающий в сирени, поселились во вполне пристойной гостинице в соседние номера. Валя долго обживалась, развешивала одежду, приняла душ, подкрасилась. Ведь это была первая в её жизни гостиница. Виктор не звонил, и было непонятно, чем заняться.

Спустилась в нижнее фойе, где стоял киоск с прессой и ухоженный старомодный фикус. Стойка администратора пустовала, и некому было задать вопросы о городе. А за барными столиками, несмотря на утро, распивали и ссорились хамоватые братки в футболках с английскими надписями, только один был в светлом шёлковом летнем костюме турецкого разлива. При появлении Вали братки окаменели, как по команде «смирно».

– Девушка, не подскажете, сколько времени? – спросил один, встав из-за столика и подойдя вплотную, а остальные загоготали.

Валя отвернулась к газетному киоску, купила газету, стараясь не замечать братка, но он не отставал. Одной рукой потянул её за сумку, другую положил на талию. Врезать ему Валя побоялась – чужой город, большая кампания.

– Где у вас администратор? – сурово спросила она у газетчицы.

– Да вот он, – кивнула девица на парня в турецком костюме.

– Типа проблемы? – мерзко осклабился парень в турецком костюме под ржанье компании.

– Проблемы у вас! – сказала Валя, чувствуя, что браток всё настойчивей тянет её за сумку и всё жарче сжимает пальцы на её талии. – Если не можете обеспечить порядок в гостинице, поищите другую работу.

– В каком месте я тебя, кисуля, не обеспечил? – продолжал хамить администратор.

– Я – помощница депутата Горяева, а ты с завтрашнего дня безработный! – отчеканила Валя неожиданно для самой себя и отпустила сумку.

Сумка осталась у братка, а его рука, лежащая на талии, автоматически разжалась.

– Извините! Вовчик, ушёл! Быстро ушёл из видимости! – подскочил администратор, как ужаленный. – Извините, сидим, шутим. На красивую девушку слюни потекли!

Выдрал из рук Вовчика сумку, подал Вале:

– Клянусь мамой, обидеть не хотели!

Валя быстро пошла по лестнице наверх, уронила купленную газету, вбежала в номер и разревелась. Хотелось обвинить Виктора – бросил, подставил. Но таких ситуаций с ней была тысяча без всякого Виктора. И она не виновата ни в чём, кроме своего пола и своей внешности. А что было бы дальше, если бы она не представилась важной фигурой из Москвы? А если бы это было ночью?

Постучали. Валя вытерла слёзы и распахнула дверь, в надежде увидеть Виктора. Перед ней стоял администратор с подносом, на котором высилась бутылка шампанского и лежала шоколадка.

– Пацаны прощенья просят, – многозначительно поднял он бровь.

– Пошёл вон! – заорала Валя в нехарактерной для себя манере и швырнула дверью так, что поднос с бутылкой подскочил ему в лицо.

Встала у окна, пытаясь успокоиться, в дверь снова забарабанили.

– Кто там? – спросила она зло.

– А есть варианты? – откликнулся голос Виктора.

– Есть, – зашипела Валя, открыв.

– Почему глаза красные? – с порога заметил он.

– Если не уволишь администратора гостиницы, я уезжаю.

Понимала, что это единственный способ лечить людей от хамства. В маленьком городке узнают, за что уволили, задумаются.

– Как скажешь, – кивнул он, внимательно рассматривая её, словно увидел впервые. – Пойдём обедать, там и уволим.

Спустились в ресторан. Администратор, видя их, вытянулся за стойкой в струну. Подбежали три официанта.

– Директора, – буркнул Виктор.

– Из горячего у нас котлеты по-киевски, утка жареная, свинина с апельсинами, – замурлыкал официант.

– Две свинины. По-человечески, без апельсинов. Закусочек и вина, самого приличного, что у вас есть.

К столику подбежал мужчина в красном пиджаке, с толстой золотой цепью на шее.

– Здравствуйте, Виктор Миронович! Я директор гостиницы. Не сквозит ли в номерах? – засуетился он.

– Администратор, который сейчас работает, должен быть немедленно уволен, – холодно сказал Горяев.

– Окошкин? Он что-то сделал? – удивился директор.

– У меня всё! – рявкнул Горяев.

И директор начал удаляться, кивая и пятясь спиной, как древний японец.

– За успех поездки! – поднял Горяев бокал. – Как говорит ЧВС, вино нам нужно для здоровья, а здоровье нам нужно, чтобы пить водку!

Валя натянуто улыбнулась. Ели после этого молча, потому что официанты не отходили от стола.

– Сейчас экскурсия по городу и встреча в модном кабаке, – предупредил Виктор.

– Зачем обедали, если в кабак? – удивилась Валя. – На охоту ехать— собак кормить?

– Не угадаешь, чем накормят в провинции. А здесь вполне.

У подъезда гостиницы стояли три дорогие иномарки. В одну посадили Валю с Горяевым. В другую сел низенький толстый мэр. В третью – угодливо улыбающиеся здоровенные мужики.

– Кто эти люди? – тихо спросила Валя.

– «Обыск покажет», – усмехнулся Горяев, и водитель в ужасе на него обернулся.

Машины снялись с места и рванули по главной улице, на которой всё живое испуганно уступало им дорогу. Минут через десять остановились около разрушенной монастырской стены и собора, обшитого лесами.

Толстенький мэр выскочил из машины, открыл Вале дверцу:

– Это наш знаменитый собор. Идёт реставрация, скоро всё засияет!

– В прошлом году отчитывались о его реставрации, – нахмурился Горяев.

– Оказалось, Виктор Миронович, он очень какого-то века… Вызвали французских реставраторов делать анализ кирпичей, – вдохновенно врал мэр. – Они сказали, особенная каменная кладка, пришлось переделывать.

– Зато, говорят, у тебя казино выложены обычной кладкой и растут как грибы, – напомнил Горяев.

– Так налоги платят. В детский дом телевизоры купили, – развёл руками мэр: дескать, я, конечно, против, но время такое.

И снова помчались мимо драных старых избёнок с кружевными наличниками, облупленных пятиэтажек и завалившихся заборов. Затормозили на горе, где высилась металлическая башня и было сооружено что-то грубое, цементное, вроде смотровой площадки.

– Телебашня, своё телевидение! – похвастался мэр. – А вон мост. Реставрируем. Завод, правда, встал. Ищем инвестора.

– Чем народ живёт, если градообразующее предприятие встало? – строго спросил Горяев.

– Огородом. В Турцию ездят. Шапки делают из козьей шерсти. Даже в Москву их возят. Вышивка местная. Мы вам подарим, – он поскрёб в затылке. – Поднимать надо город! Губернатор не слышит.

– У вас же завод холодильников.

– Да вон он, – показал мэр вдаль. – Старые линии. Делают потихонечку сковородки и кастрюли. Возят продавать.

– Сами возят? – удивился Горяев.

– Им зарплату дают кастрюлями, – вздохнул мэр. – Хотел завод на аукцион выставить. Губернатор сказал, сиди, не высовывайся.

Следующей остановкой был новодельный ресторан, собравший в себе тупую бетонную архитектуру, облака пластмассовых растений и пластмассовые фонтаны.

Прошли сквозь фойе, где густо накрашенные девушки кокетничали с кавказцами, потом через казино с автоматами по стенкам, потом через зал, где гремела пламенная ламбада и среди танцующей толпы летала фата. Зашли в помещение, обитое малиновым шёлком с душераздирающе жёлтыми кистями.

– Похоже на крематорий, – шепнул Виктор.

В одном углу стояла толпа мужчин в костюмах, в другом – длинный накрытый стол. Толпа мужчин встрепенулась, выстроилась пожимать руки Горяеву, после чего расселась.

Стая официантов в рубашках из того же малинового шёлка, что обивка стен, подпоясанных теми же жёлтыми кистями, как на обивке, понесли компанию осетров в человеческий рост. Осетры были аккуратно обложены звёздами из свёклы – в тон обивке и полумесяцами из кожи лимона – в тон кистям.

– Фильм ужасов на широкую ногу, – шепнул Горяев Вале.

Потекли тосты от ведомств и отдельных чиновников, содержание которых состояло из восхваления Ельцина и Горяева.

– А теперь сюрприз, – объявил мэр.

В двери вошли тщедушный гитарист во фраке с бабочкой и пышная дама в чёрных кружевах, с розой в волосах. Гитарист ударил по струнам, а дама запела низким контральто: «У любви как у пташки крылья, законов всех она сильней…»

После номера даму представили как заслуженную артистку Клавдию Пурпурную и посадили с другой стороны от Горяева. Она пыталась подвинуть стул поближе и прижаться к Горяеву, жалуясь на бедность местного театра, совмещающего в одном здании оперный, драматический и кукольный.

Но Горяев умел опускать между собой и собеседниками стекло такой толщины, что Пурпурной пришлось объявить «белый танец». Стоило ей выйти танцевать с Горяевым, как мэр объявил:

– У нас не танцуют всухомятку!

И в зале притушили, точнее, почти выключили свет. Это выглядело совершенно неприлично, но люди за столом вели себя так, словно это в порядке вещей. Когда Горяев отодрал от себя горячие ладони Клавдии Пурпурной, зажгли свет, и мэр поднял бокал:

– Дорогой Виктор Миронович, мы знали о том, что вы сильный руководитель и влиятельный политик, но мы не представляли, что вы ещё и любимец женщин…

Тост длился минут десять, и рюмки после него бойко хлопнули об пол, а малиновые с жёлтым официанты запорхали вокруг с вениками, как экзотические бабочки. Гостиница с хамом-администратором показалась Вале после этого раем обетованным.

Когда вернулись в её номер, спросила:

– Тебе всегда артистку подсовывают?

– Когда учительницу, когда проститутку, – он зевнул.

– И ты…?

– Любой ответ не в мою пользу, – усмехнулся Горяев. – Пойми, я для них сразу и Борис Нелакаевич, и Цицерон Степанович. Им кажется, что можно не работать, как в совке, а приедет начальник и нажмёт на денежную кнопку.

– Ельцин правда с моста с букетами падал, когда на свиданье шёл?

– Свечку не держал.

– А как отсюда домой позвонить?

– У тебя ж сотовый.

– С него дорого, – сказала Валя с материной интонацией, но всё же набрала домашних.

Вика читала книжку. А мать наказала посмотреть, что там в магазинах дешёвого.

– Не девочка, а ангел, – поделилась Валя с Виктором. – Уж не знаю, что и подумать?

– У моего друга сын подсел. Главные наркобазы – престижные вузы. На детей богатых ложатся дилеры, сдруживаются, подсаживают. Мальчик своё спустил, навёл на квартиру, помог угнать отцову тачку. Обследовали, полный список – гепатит В и С, СПИД. Отправили в Америку лечить, он и там нашёл. Умер от передоза.

– Просто никому не был нужен, – объяснила Валя.

– Как никому? Папа, мама!

– У Вики тоже папа, мама. А я как клещ вцепилась – не отдам наркотикам, и всё. Она и бросила, когда увидела, как мне нужна.

– Пойдём в мой номер. Только не пугайся, там местная роскошь.

В его номере была кровать с фиолетовым бархатным балдахином, картины с голыми тётками в золотых рамах, а в кадке возле постели росла небольшая яблоня с крупными яблоками. Валя даже не сразу сообразила, что яблоки аккуратно привязаны.

Утром проснулась от того, что он целовал её щёку:

– Спи. У меня встреча. К обеду буду.

Откуда у него столько сил, удивилась Валя и провалилась в сон. Город за окном был тихий, как в детстве, а воздух хрустально чистый. В Москве она так не спала уже много лет, и накопившаяся усталость взяла своё.

Проснувшись, незаметно пробралась в свой номер, приняла душ и без завтрака отправилась в город, где всё цвело и сияло на солнце вокруг отремонтированной гостиницы, поставленной в козырном месте с видом на речку и лес.

Но стоило шагнуть дальше, как запестрели убогие деревянные домики, облепленные пристройками, неаккуратными верандочками и залатанными сараюшками. Валя добрела до большого – в местном понимании – магазина.

Перед магазином стояла коротко стриженная старуха, одетая, несмотря на жару, в ватник поверх цветастого халата. Перед ней на картонном ящике лежали вышитые наволочки для маленьких подушечек – думок.

В бараке на Каменоломке все украшали думками кровати и сундуки, но самые красивые вышивала, конечно, мать. Бабушка Поля считала думки лечебными, ей приносили готовые наволочки, и она набивала их в зависимости от жалобы больного сухим можжевельником, крапивой, шалфеем, полынью, пижмой, тысячелистником, ромашкой, рубленой хвоей.

Для сна они получались жестковаты, их клали рядом с обычной подушкой. Сама бабушка думок не держала и без того умела себя лечить. На большой металлической кровати лежали только перина, одеяло и росла пирамида огромных подушек.

Всё это было сделано бабушкиными руками из гусиного пуха. Другого спального места в доме не было, разве что печка. Маленькая Валя зарывалась в постель, как в сугроб, к бабушке под бочок, а та тихонько напевала:

Котя, котенька, коток,

Котя – серенький бочок,

Приди, котя, ночевать,

Нашу Ва`люшку качать.

Уж как я тебе, коту,

За работу заплачу —

Дам кусочек пирога

И горшочек молока…

И примостившаяся в ногах кошка Василиса мурчала в тон колыбельной. Всё это встало перед глазами Вали, разглядывающей наволочки на картонном ящике из-под вина. На них были девки в хороводах, ассиметричный Иван-царевич на сером волке, цветочки дурного цвета и уродливые терема. Старуха вышивала беспардонно любительски, и в этом была особая прелесть.

– Сколько стоит? – спросила Валя.

– А ты откуда будешь? – грубо ответила старуха.

– Из Москвы приехала.

– Чего приехала? С бандитом каким погулять?

– С депутатом, – ответила Валя, удивившись, как точно старуха поняла жанр её визита, и, словно оправдываясь, добавила: – У меня мать всю жизнь вышивает.

– Мать вышивает? Тогда айда ко мне, я тебе другие покажу, – сказала старуха, сгребла вышивки, бережно засунула картонный ящик под скамейку и пошла за дом.

Валя двинулась следом. За зданием магазина ютились ещё более замурзанные домишки, чем возле гостиницы, а самый дальний и жалобный оказался старухиным. Прошли дворик, весело усаженный китайской ромашкой и ноготками, старуха толкнула незапертую дверь. Дряхлая собака вышла навстречу и помахала хвостом.

– Спина и летом стынет, – пожаловалась старуха и сняла ватник, под которым оказалась кофта с мощным квадратом наградных планок. – Планки ношу не чтоб без очереди в магазин, а чтоб не терялись. Медали-то закопала под деревом, дочка знает где. Воруют у стариков медали.

В комнате был идеальный порядок, на столе белоснежная скатерть и хрустальная ваза с искусственными гвоздиками. Орала радиоточка доисторического вида, а на комоде лежала аккуратная стопка вышитых наволочек.

– Вышивки гляди, я тебе квасу налью, – сказала старуха и ушла в кухню.

Валя стала перебирать стопку вышивок на комоде. Там были те же сказки, те же цветы и терема.

– Рисунки сами придумываете? – крикнула Валя в сторону кухоньки.

– В библиотеке на сказки кальку ложу, срисовываю. Домой приду, на тряпочку переведу, – откликнулась старуха.

Валя заглянула в кухоньку и обмерла. Белённая в давние времена покосившаяся стена выглядела как после бомбёжки, облезшие кирпичи напоминали стёртые стариковские зубы. Чтобы не рухнуть, они были подпёрты обструганным деревянным стволом, щели замазаны чем-то бело-розовым, и сквозь них с улицы залез хмель.

– Что это со стеной?

– Мальчонка соседский научил щели жвачкой заклеивать. У меня зубов почти нет. Его позову, жвачки куплю. Он пожуёт и заклеит. Сейчас ничего, а зимой обмерзает, дует сильно, – старуха наливала в кружку квас из трёхлитровой банки.

– Так ведь на голову рухнет! – воскликнула Валя.

– Кому моя голова нужна? – обиженно спросила старуха. – Я в войну медсестрой до Берлина дошла. Старик помер, дочка на северах. Обещали как фронтовичке дать. Хрена лысого дали! Как звать-то?

– Валя.

– Пей, Валя, квас. По старинке делаю. Изюма теперь хорошего не достанешь, кладу яблоко, мёд, листья малины. Я – Зоя Арсентьевна Балабанова. Работала всю жизнь на заводе холодильников. Вишь, как вышиваю, глаза что у сокола. На жизнь не жалуюсь, лучше хлеб с водой, чем пирог с бедой. Только ниток для вышивки нет. Старые тряпки на цветные нитки распускаю. Пришли из Москвы ниток, я за это что хошь подарю!

– Пришлю. Мать достаёт мулине на рынке, все цвета пришлю, – пообещала Валя, прихлёбывая из кружки. – Напишите адрес. Квас волшебный!

– Муж-то есть?

– Нет.

– Так в полюбовницах и ходишь?

– А что, видно? – засмеялась Валя.

– Не видно, да слышно! Парня Окошкиных ты с работы уволила? В магазине только про это и говорят. Раньше у него киоск был, потом не поделили, напарника убили, он сухим из воды вышел. Теперь в гостинице приворовывает. Директор гостиницы – кум его матери.

– Свинья он. И дружки у него свиньи, – сказала Валя.

– Рассказывала Надька, что газетами торгует. При ней было. Так ведь в гостинице чистые девки не живут, вот парни и балуют. Мне окошкинского не жалко, кучу девчонок перепортил, а женился на дочке начальника сберкассы, теперь крепко живёт.

– Вы тут одна?

– Дочка наезжает. Я ей насолю, наварю, банок накручу. Как говорится, помирать собирайся, а пшеницу сей. Дочке тяжело, деток двое. Зятю зарплату не платят. Куда ещё старуху с собой тащить?

– Если фронтовикам квартиры обещали, почему вам не дали? – Хотелось хоть чем-то помочь, но предложить массаж было неудобно.

– У начальства кто родители фронтовики, те в красный дом и въехали. По телевизору показывали – кухни что эта горница! Остальные квартиры кавказцам отдали. Они тут давно хозяинуют. И рынок, и рестораны, и магазины – все ихние.

– Спасибо за квас, мне пора.

– Вышивку выбирай не за деньги. Все с нитками обманывают, – объяснила старуха. – А посмотришь на вышивку, стыд заберёт, нитки и пришлёшь.

– Можно, я денег оставлю?

– Денег не возьму. Огород кормит. Варенья летом варить – только на сахар тратиться. Девчонки в магазине костей оставят, на них мяса немножко. Себе да собаке суп наварю, а пенсию дочке посылаю. Куры две в сарайке, яйца свежие. Ты мне лучше ниток пришли!

Когда Валя зашла в фойе гостиницы, к ней услужливо бросился новый администратор:

– Валентина Владимировна! Виктор Миронович просил вас зайти в его номер.

– Рассказывай, где была, – обрадовался ей Горяев, он лежал на кровати, просматривая газеты.

– Погружалась в местную жизнь, – отчиталась Валя и прилегла к нему.

– Какие впечатления?

– Впечатления, что у народа слишком нагло воруют.

– Потому что раньше не надо было воровать, просто брали из общего, как цари, – ответил Горяев, обняв её. – Имей в виду, ласточка моя, нас ждут в трапезной монастыря. Там и покормят.

Перед гостиницей снова стояли три машины. Поехали в сторону местного кремля. Там, среди руин и развалин, нагло красовалась отремонтированная трапезная с неоновой вывеской «Ресторан «Садко». Поднялись по витой каменной лестнице в полутёмный зал со сводчатым потолком.

Длинные ряды столов были уставлены хохломской посудой. Горяева с Валей усадили в центр, вокруг расселись вчерашние чиновники, разбавленные кавказцами.

– Мы, русские люди, собрались за этим столом, чтобы поднять рюмку за нашу страну, наш народ и наш язык. Предлагаю тост за русских! – встал и воскликнул высокий седой мужчина в толстовке, сидевший напротив толстенького мэра и Горяева.

И все, в том числе переговаривающиеся на своём языке кавказцы, ухарски выпили.

– Откуда столько кавказцев? – шепотом спросила Валя.

– Братва, которая город держит, а его как главного попа уважают. Просто он «без формы».

После этого мэр произнёс тост за возрождение России, местный поэт прочитал стихи про освобождение Руси от монголо-татар, местный бензиновый король похвастал, что помог детскому дому. А потом сверху грянул ресторанный ансамбль, и вертлявый мужичонка подошёл к Вале и, играя бровями, запел: «Ах, какая женщина, мне б такую…»

Кормили тоже странно. Блины в хохломских мисках были с грибами. За ними в маленьких глиняных горшочках подали жульен из грибов, а на горячее – мясо с грибами в больших глиняных горшках.

– Это фирменное местечко, – обратился к Вале поп без формы. – Иностранцы от грибов с ума сходят.

– Какие тут иностранцы? – удивилась Валя.

– Китайцы, корейцы. Монастырь женский, грибы-ягоды, соленья-варенья для ресторана заготавливают.

– Как же они в этих разрушенных зданиях живут?

– Постепенно ремонтируем, – погладил окладистую бороду поп «без формы». – Быстро только кошки родятся.

А вертлявый мужичонка уже пел: «Огней так много золотых на улицах Саратова…», и Валя оценила, насколько тщательно подобран репертуар. Вскоре все набрались, и в зал хлынули невесть откуда взявшиеся девчушки.

Они были вызывающе одеты, вульгарно накрашены, не сговариваясь, закурили и стали неумело кокетничать с собравшимися дядьками. Выглядело это, словно крошки смотрятся в зеркало, напялив мамины туфли на шпильках. Но Вале это не показалось умильным, и она громко спросила мэра:

– Откуда эти девочки?

– Местное модельное агентство «Сударушка», – доверительно объяснил он.

– Им же лет по пятнадцать! – возмутилась Валя.

– Ничего такого, – замахал мэр руками. – Чисто консумация.

– Что такое консумация? – рявкнул она, и Горяев положил ей на колено руку, чтоб успокоилась.

– Только кушают, танцуют… Можно сказать, благотворительность. Охрана гарантирует безопасность. Мы ж в монастыре, солидное место.

Валю затрясло от отвращения и бессилия. Она не верила ни одному слову мэра и представила, как эти зажравшиеся скоты растащат потом девчонок по постелям. И всё, что произошло в этом возрасте с ней, произойдёт с ними.

– А теперь, по русскому обычаю, в баньку? – спросил мэр, заглядывая в глаза Горяеву, когда встали из-за стола. – Там и бассейн, и всякие другие удовольствия…

– Я не любитель бань, – отрезал Горяев.

Когда садились в машину, Валя еле сдерживала себя. Три автомобиля рванули в сторону гостиницы, и у магазина Валя попросила водителя остановиться.

– Что случилось? – недовольно спросил Горяев.

– Экскурсия! – усмехнулась Валя.

Они вышли из машины, и пассажиры сопровождающих машин покорно последовали за ними.

– Думаю, нам будут рады, – предупредила Валя с неопределённой интонацией и повела компанию к домику, который посетила утром.

В окошке мерцал слабый свет. Залаяла собака.

– Кто там? Собаку спущу! – грозно предупредила из-за двери хозяйка.

– Это Валя. Из Москвы.

Заскрипел ключ, приоткрылась дверь.

– Кого навела? Бандитов? – крикнула хозяйка. – У меня брать нечего.

– Это мэр ваш. А это – Зоя Арсентьевна Балабанова. Участница войны, дошла до Берлина. Имеет кучу медалей. Зоя Арсентьевна, можно к вам на кухню?

– Да там не прибрано, – замялась старуха.

Компания вошла с каменными лицами в дом, прошла в кухоньку и вышла оттуда с ещё более каменными лицами. Кухонька была маленькой, и Горяев не пошёл со всеми, а остался в горнице. Дряхлая собака миролюбиво обнюхала его брюки и ботинки, а он потрепал её по загривку.

– Мальцев! – демонстративно заорал толстенький мэр на длинного мужика. – Твой список ветеранский?

– Мой, – длинный Мальцев закашлялся и сжался в области позвоночника, чтоб стать вровень с мэром.

– Чтоб завтра! Нет, не завтра, – мэр посмотрел на часы. – Чтоб сегодня был решён вопрос! Иначе три шкуры сдеру! Уволю по статье!

– Извините, Зоя Арсентьевна, что так поздно, – ухмыльнулась Валя. – мимо ехали.

– Всё равно не сплю, вышиваю, – кивнула старуха на пяльцы.

– Спасибо за сигнал! – торжественно пожал Валину руку мэр.

Старуха подошла к Вале, сказала:

– Нагнись! Дай поцелую-то! Может, и не дадут ироды квартиру, но с таким сердцем, как у тебя, девка, надо бы народу побольше! И про нитки не забудь!

Горяев молчал всю обратную дорогу. В фойе гостиницы Валя задала незначащий вопрос, но он не ответил. Понимала, что перешла границы, но грибной монастырь со школьницами был последней каплей. Готова была сейчас же уехать в Москву. И вообще порвать с Горяевым, раз он участвует во всём этом.

Поздно проснулась, спустилась в фойе. Девушка из газетного киоска радостно поздоровалась, а новый администратор подбежал с фразой:

– Здравствуйте, Валентина Владимировна, вас люди ждут! Не пускал, чтоб не беспокоили!

– Какие ещё люди? – не поняла Валя.

– Из домов возле бабки Зои. Вы ж ей вчера квартиру сделали. Она Ельцину писала, и без толку, а вы волшебное слово сказали!

Валя, недоумевая, вышла за порог гостиницы, и застоявшаяся толпа женщин с детьми хлынула навстречу:

– Валентина свет Владимировна! Вы ж по нашим-то домам пройдитесь! Крыша течёт, дети болеют! Ремонтировать не на что! Что бабке Зое жить-то осталось? А тут дети малые кровью харкают! Красные дома построили, очередников отодвинули, черножопых за взятки заселили!

Валя сперва остановилась как вкопанная, а потом попятилась к двери.

– Пойдём, пойдём, посмотришь! Управы на сволочей нет! Сами на золоте едят и пьют! – кричала самая активная, толстая тётка, за цветастый подол которой держались трое малышей.

– Я только помощница депутата, идите на приём к мэру, – развела руками Валя.

– К мэру ходили! Неделями на пороге сидели! Били во все колокола, нет с ворьём сладу! Врут по-печатному! – Они толкали её, брызгали в лицо слюной и грубо тащили за собой.

Валя еле отбилась и спряталась за дверь гостиницы.

– Всё, бабы! Всё! Внутрь не пущу! – отогнал толпу новый администратор. – Не орите! Бабка Балабанова воевала, ей положено!

Размолвка с Виктором по сравнению с этой сценой показалась ерундой. Было неприятно, как они орали, толкались и тыкали в лицо детьми. Но она-то знала, что такое перебраться из барака в квартиру, и помнила, как этот вопрос решила её собственная мать.

Позвонила домой, поплакалась Вике и услышала в ответ:

– Релаксайся, чем гнать богадельню. Как говорил твой авторитет?

– Какой авторитет?

– Андроныч твой. Говорил, чтоб менять, что могу, не лазить туда, где полный отстой. И мозг, чтоб фильтровать одно от другого. Андестенд?

Расстроенная Валя просидела в номере до обеда. Позвонил Виктор:

– Жду в ресторане.

Обедали молча. Поднялись наверх, пригласил в свой номер.

– Хоть что-то поняла после встречи с народом?

– Кое-что.

– Это цветочки, а будут и ягодки! Пока я приезжаю со своей женщиной, это по правилам, – поднял он палец вверх. – Когда моя женщина начинает увольнять персонал и раздавать квартиры, она заходит за флажки. И не удивлюсь, если завтра это сольют по телефону жене.

– Не могу всё это видеть… Особенно девочек в трапезной.

– Думаешь, при социализме начальство детей не домогалось? Как я могу запретить таскать девчонок на консумацию, если завтра уеду? Кавалерийскими наскоками жизнь в стране не улучшишь.

– Твоего слова достаточно, чтобы фронтовичка не погибла под обломками стены. Ты ж даже в кухню не зашёл! Только собачку гладил!

– Потому и не зашёл, что это не слово, а должок. Меня поймали на слабости, а отдавать должок придётся лесом, нефтью и газом, которые бы спасли сотни таких старух и таких девчонок. Я с холодным носом приехал дружить в красно-коричневый регион, а ты мешаешь.

– Уеду прямо сейчас.

– Чтобы ещё раз развлечь город? И вообще, нас в кабаке ждут.

– Опять в кабак? – вздохнула Валя.

– Я не врач, а политик. У меня встречи не в поликлиниках, а в кабинетах и кабаках! – вспылил он.

– С девочками-подростками?

– Да, они свиньи, воры и педофилы, но других здесь пока нет! И твоя свобода спасать старуху кончается там, где начинается моя свобода спасать регион! И как политик, я обязан взвешивать каждый шаг!

– Прости, – выдавила она из себя.

И снова мчались на трёх машинах, теперь уже за город. Там посреди роскошного леса сияла куполами ухоженная церковь, а рядом на заросшей крупными ромашками поляне красовался деревянный терем. И перед ним в рядок стояли парни и девки в русских костюмах.

Когда приехавшие вышли из машины, парни с девками грянули здравицу. Голоса звенели, щёки алели, глаза блестели, ромашки благоухали, шмели жужжали. Высокая красивая девица в кокошнике подошла к Вале, держа на вытянутых руках каравай. Валя не поняла, что делать, вспомнила бабушкину присказку: не ломай каравай, а ножом режь да ешь. И сказала:

– Спасибо!

– Отломи и попробуй, – шепнул Виктор.

Было жаль портить великолепие каравая, но Валя послушалась. Он оказался невкусным, пекли «для видимости», не так, как пекли в Берёзовой Роще.

– Зоренька, в терем! – дал команду руководящий бас, и артисты побежали в терем с заднего хода.

Приехавшие на трёх машинах зашли с парадного и оказались в большом деревянном зале с резными окошками. По всему пространству стояли деревянные столы и скамейки, а на столах благоухали закуски. Валю посадили между Горяевым и мэром. Снова началась попойка. Вышли встречавшие девушки, завели хоровод.

– Очередное модельное агентство «Сударушка»? – грубо спросила Валя мэра.

– Нет-нет! Народный хор «Зоренька». В Москву на смотр ездили. Вчера неувязочка вышла с модельным агентством, неудачный презент от директора ресторана, – стал оправдываться мэр. – Как говорит Виктор Степаныч, хотели как лучше, а получилось, как всегда! Нравится ресторан?

– Красиво.

– Видите, на тарелках, салфетках и официантках – везде гуси-лебеди. И названье у него «Гуси-лебеди».

– А хористы в деревне живут? – поинтересовалась Валя.

– Городские теперь, из деревень сбежали. Их автобусом привезли, тут до города пехота не пройдёт. Одни бабки остались, им раздолье – церковь, лес, грибы, телевизор.

Заиграл баянист, девушки в народных костюмах застучали каблучками. Вперёд вышла красотка в кокошнике, что подносила каравай, и задорно заголосила частушку:

– Хоть завод совсем не платит,

Говорит, и так вам хватит,

Лучше Борьку пьяного,

Чем трезвого Зюганова!

Все засмеялись и захлопали, а Горяев помрачнел. На смену ей выскочила маленькая грудастая и запела:

– Посадил в кадушку пальму,

Скоро будут финики.

Клинтон шастает по бабам,

Ельцин – в поликлиники.

Все, кроме Горяева, снова заржали и захлопали. Мэр хотел было прекратить концерт, но не успел, выбежала третья – черноглазая толстушка – и пробасила:

– Говорят, что Ельцин умер,

Я тому не верю,

Выстрел сделаю контрольныйи сама проверю…

Теперь уже никто не захлопал, а Горяев поднялся из-за стола. Видя это, девушки в костюмах вопросительно уставились на мэра.

– Извините, Виктор Миронович! – взмолился мэр, глядя снизу вверх. – Сами понимаете, гласность!

И махнул девушкам в костюмах:

– Пошли отсюда!

Девушки неуклюже попятились из зала, а сверху, чтобы загладить неловкость, грянул вокально-инструментальный ансамбль. Он стоял на дополнительной эстраде под потолком, и было страшно, что музыканты свалятся оттуда прямо на накрытые столы.

Ансамбль грянул так громко, что диалога мэра и Горяева не было слышно, хотя каждому в зале он был понятен до последней запятой. Наконец Горяев согласился снова сесть за стол, а две солистки запели сверху: «Ехали на тройке с бубенцами, а вдали мелькали огоньки…» Мэр лепил очередные тосты про союз честных людей доброй воли, а с соседних столов скандировали:

– Пей до дна, пей до дна, пей до дна!

Потом заикающийся дяденька со шрамами на лице и толстой золотой цепью на шее преподнёс Горяеву метровую бутыль местной водки. Вышел второй такой же и преподнёс Вале тёплую легкую шаль, изделие местных умелиц. Потом пили за здоровье Бориса Николаевича и мир между народами. Мэр пошёл плясать с вернувшимися девушками в русских костюмах, а Горяев склонился к Вале:

– Видишь, как на тебя смотрят девчонки? Ты – эталон для подражания: крутишь с начальником и власти у тебя немерено. Махнешь рукавом – квартиры посыплются.

– Не могу ж я объяснить, как на самом деле.

– Такой мелочи объяснить не можешь, а хочешь, чтоб я приехал, всем объяснил про правильную жизнь, а мне бы спели про контрольный выстрел в Ельцина?

– Но всё это надо менять.

– А я, по-твоему, на что жизнь трачу? На то, что пытаюсь быть частью решения, а не частью проблемы. У тебя уйдёт время, чтобы это понять, сейчас ты просто должна верить.

– Я б верила, если б не кабак каждый день.

– Штирлиц тоже ходил в немецкой форме, – пошутил он. – Все реформаторы Штирлицы, потому что играют на чужом поле. Но ты при этом третий день смотришь на городскую элиту. Хоть один алмаз обнаружила? У них же на лбу написано – работа, ты меня не бойся, я тебя не трону.

Потом гостиница, чемоданы и поезд. И снова купе, в котором Виктора не надо было ни с кем делить. Его глаза в темноте, его одеколон, его дыханье.

– В политике одна смерть – это трагедия, сто смертей – это статистика. Политики не кровожадны, просто у них другая зрительная аккомодация, – объяснял Горяев. – Хирург же не может умирать с каждым пациентом, его дело драться с болезнью, словно больного вовсе нет в комнате.

– И ничего не притупляется?

– Тебе видней, что у меня притупилось.

– Я в розовых очках не вижу, всё расплывается от счастья. А у тебя молоденькие девчонки были?

– Старый мужик слишком зависит от такта девчонки. Не может уже как молодой, и тело уже не то, – он пощекотал у неё за ухом, как у кошки. – А главное, от того, что все молоденькие куплены, как себя ни обманывай.

– Почему все ходят с молоденькими?

– Чем мужик уверенней, тем меньше надо ему вертеть перед другими купленными игрушками.

– А ты разве уверенный? С собой взял, потому что Свена испугался? Чтоб я увидела, как перед тобой пресмыкаются?

– Свен разбит, как швед под Полтавой. А взял, ласточка моя, чтоб побыли вместе. Увидели друг друга с новых сторон, начали учиться считаться с новыми сторонами друг друга. И ещё хотел показать, какие передо мной авгиевы конюшни.

Слава встречал на вокзале.

– В Думу, потом Валю отвезёшь, – скомандовал Горяев.

– Когда увидимся? – спросила она.

– Врать не буду. Деньки впереди горячие.

– Прикипела за три дня.

– Думаешь, я не прикипел?

Зазвонил его сотовый, он заорал:

– Горяев! Естественно, в курсе! Что значит не ваш комитет? Да у них там настоящая армия! Только сытая, обученная и вооружённая с иголочки. Пока будете под правозащитниками ноги раздвигать, они до Москвы дойдут! Ты сам-то в Чечню ездил? Так съезди, а то одних баб-депутаток посылаешь! А ты, между прочим, генерал в погонах, а не диссидент в грантах!

– Что случилось? – Валя не слышала, чтоб он так орал.

– Что-что?! Генералы, как надо воевать, залезают в карман к правозащитникам и голову оттуда не высовывают.

– Правозащитников не любишь? – повторила она с интонацией Юлии Измайловны.

– Треть из них стукачи, треть – западные побирушки, треть – психбольные.

– Видела тебя на похоронах Сахарова, подойти побоялась…

– Глупая! Тогда у меня было в сто раз больше времени и сил на отношения! Сахаров один был на всю страну. Сперва как учёный состоялся, а уже потом как правозащитник. А у большинства правозащитность как бизнес. Понимаю, когда юрист идёт в правозащитники, а эти, что на митингах орут, в детдом бы пошли полы помыть! Но на это западные гранты не дают!

Влюблённая Валя вернулась домой в том беспричинно улыбающемся состоянии, в котором так хочется всех простить и расцеловать, и в котором особенно понятно, насколько неправильно организована жизнь человечества. Потому что если один счастливый человек может генерировать такие тёплые энергетические волны, то что будет, если влюбится хотя бы каждый десятый?

– Про квартиру-то спрашивала, ночная кукушка? – брякнула мать с порога.

– Ещё раз такое услышу, вообще разговаривать с тобой не буду, – пригрозила Валя.

– Не фейс, а чистый хохотальник! Горяич тебе башню снёс, – прокомментировала Вика с одобрением. – Завтра начнётся лесенка.

– Какая лесенка?

– Лесенка – это постепенное снижение ширяева в крови.

«Лесенка» и вправду началась. Хотелось проснуться от прикосновения его руки, слышать его голос, сидеть возле него, мчаться на машине по чужому зелёному городу. Казалось, поездка была сном. Или кинофильмом, который, выйдя из зала, прокручиваешь перед глазами кусками. Но главное, что она привезла себя оттуда новой.

С одной стороны, никогда никуда не ездила с любимым и не представляла, как выглядит ежедневное, а не почасовое счастье. Ведь их встречи до этого можно было сосчитать по пальцам. Да и городок напоминал её малую родину, в Москве она словно открестилась от себя той, битой, провинциальной, раздавленной и беззащитной, а поездка взболтала мозги и душу.

Виктор выглядел в глубинке всемогущим, но ни капельки не понимал и не чувствовал этих людей. Они были для него как спасаемые зверюшки в зоопарке. А Валя знала, как они работают, готовят, стирают, рожают, растят детей, занимаются сексом.

Конечно, Горяеву видней, как спасать страну, но она обязана растолковывать ему про этих людей всё. И значит, не имеет права отлынивать от телевидения, где можно прокричать о них, ведь в кадре в основном сидят дуры с прооперированными лицами, которым, судя по рассказам Кати, плевать на всё, кроме денег.

– Имею пригласить Валья с Вика в праздник середина лета Мидсомар. В посольство Швеция, – сказал по телефону Свен. – Приехать новый посол.

– В посольство стесняюсь.

– В посольство очень добрый люди.

– Там едят восемью вилками, опозорюсь, – призналась Валя.

– Это есть фуршет, как у прошлый посол Юхан и Кайса. Там кушать сельдь «матье» с картошка, укроп, сметан и красный лук. Ещё ребро свинья и лосось. И молодой клубника. Так надо для праздник Мидсомар.

Вика обрадовалась, что можно вывести в свет новое платье, потому что недавно купила фасон с очень смелыми разрезами, хотя прежде называла девушек в таких платьях «гнилыми кисками». А Валя оделась попроще.

Машина Свена помчалась по Мосфильмовской мимо посольств и затормозила у тёмно-коричневого кирпичного здания с тремя золотыми коронами. Здание выглядело снаружи тяжёлым и мрачным, но внутри оказалось по-домашнему, и мероприятие напоминало уютный детский праздник. Взрослые ходили с рюмками и тарелками, а малышня носилась у них под ногами.

Помещение было необычное: зал расходился рукавами в отдельные гостиные, где можно посидеть в креслах и поболтать. Но все спешили на солнышко в сад, где тоже стояли накрытые столы. Валя с Викой боялись чопорности и протокольности, а здесь все делали, что хотели.

Новый посол выглядел немного строгим, но его жена в национальном шведском костюме шутила и вовсю хохотала. Свен знакомил Валю с гостями, болтал с ними по-шведски пять минут и отходил к следующим.

– Как блохи скачут, – заметила Валя, – три фразы, и побежал.

– В кино так всегда на крутых приёмах, – пояснила Вика. – Если тормоз на ком виснет, уже, считай, имбецил.

Она чувствовала себя как рыба в воде и болтала с русскоговорящими с тонкой улыбкой великосветской особы.

– А если поговорить нормально? – спросила Валя.

– Ну, ты, блин, Маугли! Надо побазарить, суёшь ему визитку. Пора визитки печатать – чашу со змеюкой золотом и белыми буквами «Целительница Валентина». А? – придумала Вика. – А мне – «Виктория Сизова – ассистентка фокусницы»!

Подошёл Свен:

– В это праздник есть самая светлая ночь в году. Раньше имели зажигать большой огонь, в лесу был Наскен – молодой колдун из вода. Он играл на скрипка, бросал люди в река! В Мидсомар всегда гадать, кто есть жених. Взять семь цветы, и в сон придёт жених! Пора поехать для ужин.

– Выгоняют? – уточнила Валя.

– Это есть приём. Приём нельзя делать долго.

– Зачем ты нас сюда привёл? – спросила Валя.

– У меня нет семья в Москва, – развёл он руками, словно говорил «у меня нет книги, кассеты, сумки». – Я буду водить Валья в посольство.

Шведы в посольстве показались Вале приятными, сдержанными и очень вежливыми. Но после поездки с Виктором она почувствовала себя настолько вырвавшейся из лап одиночества, что даже Вика была теперь ей нужна не как объект милосердия, а как маленькая подружка. Внимание Свена тем более казалось общественной нагрузкой, и было неприятно презентоваться в качестве «его семьи».

– Свен, ты же не хочешь, чтоб я жила с тобой и любила Виктора?

– Станешь моя семья, сделаешь любовь ко мне, – уверенно ответил он. – Я имею быть лучше русского.

– Чем?

– Я швед, – объяснил он. – Ельцин сделал война в Чечне. Русские никогда не выиграть война с Кавказ. Чечня взять независимость, русские бежать в эмиграция. Русские уже покупать недвижимость на Запад.

– Это ворьё покупает на Западе недвижимость, чтоб спрятать деньги. А боевиков финансируют арабы, но это им всё равно не поможет, – возмутилась в ответ Валя.

– Горяев есть политик, он так положил в твоя голова. В Чечня стрелять в дети, женщин, бабушка.

– Свен, а твои газеты не пишут, сколько русских уничтожено в Чечне с 1991 года? Или ты таких газет не читаешь?

– Чё ты споришь? – встряла Вика. – У него ж западоцентричная черепушка.

Однако Юлия Измайловна излагала по телефону почти как Свен:

– Это геноцид чеченского народа. Если Горяев не выступит против, на него автоматически ляжет ответственность!

А тут ещё в кабинет, как обычно, без записи и простыни, вломилась Катя и, лёжа на кушетке, пожаловалась:

– Наняли кино о Солонике делать, придётся бандитов интервьюировать.

– Это который из «Матросской тишины» сбежал?

– Ага. Суперкиллер.

– Кать, зачем делать фильм об убийце?

– Каналу – рейтинги, народу – щекотка.

– Кому-то интересно про убийцу?

– Да им давно ничего другого не интересно, как волкам, попробовавшим крови, – заметила Катя. – Кстати, Рудольф от тебя в отпаде после передачи про роды.

– Кто такой Рудольф?

– Не кто такой, а кто такая. Рудольф – это конь с крыльями и с яйцами. Канал делает всё, что захочет её левая нога.

– Зачем мне её левая нога?

– Глянуться Рудольф – это как четыре козырных туза разом. И тебя, и девку твою к телику пристрою!

По поводу Вики звучало заманчиво, но Валя усомнилась и поменяла тему:

– Лучше объясни про войну в Чечне.

– Чё объяснять? У меня от Чечни уже уши опухли. Они там младенцам дарят калаши. А если в первом акте на стене висит ружьё, что оно делает в последнем акте?

– Не знаю, – растерялась Валя.

– Чехова в школе не проходила?

– Про ружьё не проходила, – покраснела Валя.

– Завидую иногда тебе, блаженной… – задумчиво сказала Катя, а потом голос её окаменел. – Но всё равно выведу тебя в люди!

И Вале стало ужасно смешно, куда и кого может вывести в люди эта несчастная, насквозь больная, умотанная Катя, которой бы хоть себя куда вывести.

Когда Валя с Викой вернулись домой, соседка смотрела вместе с матерью в большой комнате долгожданный концерт Пугачёвой. Валя недолюбливала эту соседку, похожую на вынюхивающую крысу. Та вытягивала из хвастливой матери подробности жизни семьи и разносила по всему двору.

А уж когда Валю показали по телевизору и перед подъездом остановилась горяевская машина с мигалкой, носила сплетни по всему району. Но выгнать соседку было неудобно, пришлось подсесть к телевизору. Соседка была материной тёзкой, Вика просунулась между ними и закричала:

– Желание загадала между двух Галок! Чисто конкретно сбудется!

– Чего загадала-то? – поинтересовалась мать. – Спасибо Богу, всё у нас есть! Тьфу, тьфу, тьфу!

Зазвонил домашний телефон, мать бросилась к нему и отчиталась перед соседкой:

– Свеня звонит, швед наш!

– Валья, хочу иметь срочный встреча с Горяев! – попросил Свен таким голосом, словно его выкрали и пытают. – Это есть срочный дело!

– Что-то случилось?

– Есть проблема с один указ. Про переработка сырья.

– Рыбы, что ли?

– Это не есть рыба. Это есть важно.

– Хорошо, поговорю. – Валя с неудовольствием брякнула трубку, помня, что вышло из протежирования Горбушкиной.

– Богатый, непьющий, с лица – икона! – запричитала мать, обращаясь к соседке. – Можно кобылу привести на водопой, а пить не заставишь!

– Бабуль, тормози, – перебила Вика. – Это частное пространство.

– Я ж его видела, глазок против вашей двери. Ладный такой, прям артист американский, – закивала соседка. – Валь, а вот Ленка с пятого этажа пошла за немца и прям расцвела на немецкой еде.

– Мне дома хорошо, – Валю дико бесила соседка.

– А в квартире, куда убираться хожу, дочка в Америке учится, в ихней семье живёт. Там ещё трое детей американских, пишет, они её ненавидят. Она уроки делает, а они телевизор смотрят да на роликах катаются. А чё Вику в Америку не послать? – начала соседка учить жизни.

– Мне Соня с Юккой предлагали в Чухонке, а Свен предлагал в Швеции учиться, – гордо ответила Вика. – Не продам родину за чечевичную похлёбку!

– Пацана из первой квартиры в армию взяли, – добавила соседка. – В Чечню. Убьют как пить дать. Один у матери.

Валя знала этого рыженького вихрастого паренька, как-то в подъезде прижал Вику, и та ответила ему таким арктическим матом, что он чуть не скатился с лестницы.

Зазвонил сотовый, высветился номер Виктора, и Валя с проворством дикой кошки выбежала в материну комнату.

– Какие новости, ласточка моя? – спросил Виктор.

– Скучаю! А ещё новость, что в Чечне не война, а контртеррористическая операция, – откликнулась она с обидой в голосе.

– И восстановление конституционного порядка. Но это выше уровня моей компетенции.

– Свен просит встречи с тобой. Про переработку сырья.

– Жучара твой швед, информацию по нему дали, – усмехнулся Горяев. – Рыбное оборудование для отмазки, а основное откусывает на чёрной металлургии. Под шумок вывозит за две копейки наши сырьевые запасы.

– Это плохо? – напряглась она.

– Смотря для кого. В бизнесе не бывает такой простой оценки. Вижу тебя во сне.

– А наяву?

– Наяву помню, что времени до выборов в Думу шиш да маленько.

– Моя бабушка говорила «шиш да маленько». Я тебя обожаю!

В комнату вернулась танцующей походкой, соседка вопросительно вспорхнула глазами на мать, а та прокомментировала:

– «Сам» звонил. Что говорит, доча?

– Говорит, что тоже смотрит концерт Пугачёвой, – отшутилась Валя.

После звонка даже соседка перестала казаться такой противной. Валя просто отгородилась от неё, уставившись на экран, где Алла Пугачёва в некрасиво коротком платье убедительно пела: «Счастье – что оно? Та же птица, упустишь и не поймаешь…»

А через неделю зазвонил городской телефон. Усталая Валя только пришла с работы.

– Привет! – сказал знакомый хрипловатый голос. – Не узнала? Марк.

– А… как жизнь? – спросила Валя, чтобы не виснуть в паузе.

– Укорачивается, – ответил он в своей манере. – Увидимся, Валюсик?

– Зачем?

– Посмотреть в глаза друг другу. Заеду заберу? Через час у подъезда.

Устала после работы, да и зачем теперь встречаться? Но, видимо, у Марка было важное дело.

– Страдает лавер, что соскочил. Хвост ему прижми, чтоб по другим чувихам ногами не ходил, – напутствовала Вика.

Марк заехал в жёлтой, видимо, дорогой иномарке. Изменившийся, спокойный, ухоженный. В модном шёлковом коричневом костюме, какие заменили некоторым новым русским спортивные прикиды «Адидас».

– Ресторан приличный знаешь? – спросил он, явно тестируя.

– Только дорогие, – проговорилась она.

– Так и я больше не лох педальный, – подмигнул Марк. – Раз в неделю жру свинину с корнем лотоса!

Однако тормознул у столиков первого попавшегося уличного кафе. Сел напротив, впился в неё глазами.

– Что-нибудь не так? – Валя поправила волосы.

– Помнишь, как познакомились?

– Конечно. Во время первого путча. На баррикадах.

– А как ты мне блины пекла? – оттаял Марк. – Нормальная баба была, податливая. А сейчас к тебе, Валюсик, без штуки баксов в лопатнике не подойди.

– И не подходи, – ответила она, вздрогнув на слово «податливая».

– Здесь все столы заказаны, – подошёл к ним официант.

– Раз заказаны, значит, раком встанешь и на своей спине накроешь, – хрипло ответил Марк в бандюковской манере. – Тащи меню, ветошь!

Официант понял, что лучше не связываться, и расторопно принёс меню.

– Хату в центре купил. Я теперь москва́ч. На иномарке, с бабками, – похвастал Марк.

– Молодец.

– Всё равно за шведа не пойдёшь, а Горяев не разведётся! – объявил он, наслаждаясь произведённым эффектом.

Валя застыла от неожиданности:

– В органах, что ли, теперь работаешь?

– Ага. В женских половых органах.

Недалеко от столика встал худой очкастый мальчик лет десяти, достал из рюкзака флейту и затянул заунывное «Сурок всегда со мною…».

– Говори, откуда знаешь, или я пошла! – она встала.

– Валюсик, не горячись! – схватил он её за руку и заканючил: – Не могу людей закладывать.

– Тогда с этими людьми и ужинай, – Валя выдернула руку и пошла, расстроенно подумав, что опять подставила Виктора.

Марк бросился за ней:

– Ладно, скажу. Только никаких санкций! Соседка твоя за баблосик сливает.

– Докажи, что соседка! – Всё ещё боялась, что это как-то связано с Горяевым.

– Пугачёву у вас смотрела. Тебе сперва швед звонил, потом Горяев. И ты из комнаты вышла.

– Зачем это тебе? – удивилась Валя, вернувшись за столик.

– Другая стала. Крутая. Следил, ждал, когда в ямку упадёшь, а тут я, красивый, богатый, на руки подхвачу.

– Чтоб объяснить, что ты меня осчастливил? – усмехнулась Валя.

Марк неожиданно вскочил и бросился к мальчику с флейтой:

– Ты с кем тут?

Мальчик затрясся от страха и тихо сказал:

– Я сам…

– Будешь врать, денег не дам! – пригрозил Марк.

Мальчик шмыгнул носом и показал пальцем:

– Вон папа стоит.

Марк поманил очкастого мужика, вылитого увеличенного в размерах мальчика, только без застиранных шортиков и сбитых коленок. Тот подошёл и смущённо сказал:

– Законом не запрещено. Где хочет, там и играет.

Марк покачал головой:

– Запрещено делать детей, если не можешь прокормить. Вот тебе деньги, чмо, и вали отсюда. Он мне всю душу своим «сурком» вынул!

Мужчина втянул голову в плечи, а мальчик деловито взял у Марка деньги со словами:

– Спасибо, дяденька! Папу с работы уволили, мама в больнице, а у нас ещё две маленькие в семье и старый дедушка…

И увёл отца за руку.

Марк вернулся за столик. У Вали на глаза навернулись слёзы. Помолчали.

– Пойми, Валюсик, люди меняются. Попрыгал, поискал, понюхал. Готов развестись. Жениться готов, а не просто потрахаться. Любовь не картошка, не выбросишь в окошко, – сказал он серьёзно. – Говорила, есть мужик, ради которого всё. Что он министр. Это Горяев был?

– Горяев.

– А я тебе совсем по барабану?

– Мне все, кроме него, по барабану. И швед тоже. Хоть все думают, что про запас держу.

Валя рассматривала Марка, такого обаятельного, жилистого, нахрапистого, но ни капельки больше не нужного и неинтересного. Как странно, что прежде столько о нём думала.

Он прочитал это в её взгляде:

– Пойми, жил тогда начерно: типа, деньги сделаю, жить начну. А теперь вырос. Как говорят, поднялся!

– Я тоже выросла. Не заметил? – напомнила Валя.

– Заметил. В твой кабинет, Валюсик, такие бабки вложу, что с каждого столба рекламой заулыбаешься. – Он оглянулся, словно только заметил, где они сидят. – Чего мы к этой рыгаловке прилипли? Поехали, с артистами познакомлю. Ресторан есть на Пресне, играем там у грузина в «Двенадцать стульев».

– Как это играете?

– В один из двенадцати стульев зашиваем монетку. Братва кидает по штуке баксов, чтоб купить по стулу и распотрошить. Один из двенадцати находит монетку, получает всё, что на кону, и проставляется! – рассказал он наигранно весело, прекрасно понимая, что Валя туда не поедет. – И я там был, мёд-пиво пил…

– Почему именно сегодня позвонил?

– Да вот крутую аптечную фирму наладил. Пить начал, бани, шлюхи, казино. Сел у телика, а там— бац, Валюсик моя! Занервничал, тут соседка твоя звонит, докладывает: шведу – не даёт, депутат – не берёт. Нервы и сдали. Хочешь, рванём на тёплое море?

– Не хочу.

– А скажи, почему врач от тебя слинял, а девчонку свою на тебя повесил?

– И Мишу сама выгнала, и Вику сама забрала.

– Своих не родила, а чужую тянешь? – усомнился Марк.

– Когда-то меня так же Соня к себе взяла, потом Юлия Измайловна. Теперь они моя семья. Как и Вика. Твоя семья, кстати, как?

– Дети в порядке. Но, как поднялся, ежовая маруха стала шёлковой. В цене вырос!

– Кто????

– Да супруга моя! Вот тебя по телику показывают, вокруг теперь одни тузы. Валюсик, а для чего ты живёшь? – вдруг спросил он.

– Чтоб сделать мир лучше, – без запинки ответила она и удивилась складности ответа.

– А зачем тебе это?

– Нравится.

– Не разглядел я тебя, думал, придуряешься, а ты всерьёз притворяешься. Есть такие, которые не живут, а будто всю жизнь кино про себя снимают. Перед смертью понимают, что зрителю-то это по хрену, а сами уже ни с чем остались.

– Как это ни с чем?

– Ни мужа, ни детей, ни денег… Про шведа понятно, у него не стоит.

– Соседка сама проверила? – засмеялась Валя.

– Нет другого объяснения, что за него не идёшь.

– Марк, ты как моя мать. Для неё Свен – принц заморский, а для меня несчастный, одинокий м…. с деньгами. Вроде тебя, только культурный. У тебя предел мечтаний жёлтая иномарка, а у него – коллекция музыкальных шкатулок.

– Разговаривать-то как научилась! Язычок-то отрос, жало-то отточилось! – присвистнул он.

– И раньше умела, да стеснялась. Если б по телику не увидел, так же б за мной шпионил? Как ты у жены от денег в глазах вырос, так и я после шведа и Горяева слаще стала? – сама не ожидала, что выскажет ему всё.

– А чё ты митингуешь, если я тебе никак? – насторожился он. – Чего ты так пламенно революционеришь?

– Да я в твоём лице говорю это всем мужикам, которые вели себя как свиньи! Думала, что во мне не так? А после Свена и Виктора знаю, что это в прежних мужиках всё было не так!

– Да в тебе всё, кроме кожи и рожи, не так! Особенно теперь, когда от депутатских денег окосела на оба глаза!

Домой вернулась опустошённая. В сумке валялась визитка Марка с тремя телефонами: офис, домашний, сотовый. Прежде ни одного не давал, жены боялся, а кому теперь нужны эти три? Бросила его визитку в коробку для визиток, вспомнила бабушкино слово «постылый».

– Чтоб соседки больше у нас духу не было, – объявила Валя матери. – Увижу – с лестницы спущу.

– Хорошая женщина, доча, в церковь ходит, – возразила та.

– За деньги Марку о моей личной жизни доносила!

– Галька? Так ведь пенсия у ней крошечная, дети не помогают, убираться к чужим людям ходит, – стала оправдываться мать. – Чё о тебе такого можно сказать?

– За такое, бабуль, сажают голой жопой на горящую конфорку, – разъяснила Вика.

– Так ведь нам, старухам, одна радость – молодым кости перемыть.

– Ма, неужели не понимаешь, о чём речь? – Валя попыталась до неё достучаться.

– Вот те крест, не понимаю! Кстати, нитки «мулине» второй раз отправила бабке твоей Балабановой на вышивки. Хотела хороших конфет туда положить, не нашла. Делать их, что ли, перестали? Везде сплошные эти «баунти, райское наслаждение». Так баунтей ей ложу, пусть побалуется.

Вика тетёшкалась с Эдиком, как с придурковатым младшим братом: проверяла, ходит ли на курсы, таскала с собой на дискотеку. Маргарита на это захлебывалась желчью, не понимая, что сама приучила парня к единственной форме контакта – беспрекословному подчинению. Валя даже подумала, что у ребят отношения, но Вика молчала, и было неудобно спрашивать.

Не то чтоб Вика отдалилась, скорее отдалилась Валя. Прежде всё время была рядом с Викой, ловила каждый её чих как локатор, а теперь настроилась на волну Горяева. Даже подумала, если б на момент встречи с Викой у неё был Горяев, не смогла б вытащить девочку из наркоты. Не хватило бы концентрации.

В августе Вика подсела на модное увлечение шейпинг и зачитывала страницы книги о нём, как прежде зачитывала тексты «Аум Синрикё»:

– Не ждите, что, выполняя определённые упражнения, избавитесь от лишнего веса на определённом изолированном месте. Любая программа шейпинга включает в себя не только комплекс упражнений, но и диету. Врубаешься?

– Нет, – отмахивалась Валя.

– Главные ошибки делаются в режиме жрачки. Каждый день считаю калории. Ноги у меня клёвые, а бэксайд буду шлифовать, пока не стану стройной, как пальма!

Валю калории не волновали, как всех людей её профессии, есть хотелось всё время. Нагрузки на работе не уменьшались, но она научилась их оптимизировать. Например, ставила больному на ноги пиявки, а сама пока делала рейки в верхней половине тела. После процедуры заставляла его сидеть с заклеенными ранками от пиявок хотя бы час, а Маргариту – поить его чаем.

Или прокалывала при бронхите и пневмонии кожу иголкой и ставила на эти места банки, как учила бабушка. Банка иногда наполнялась кровью, больной пугался, но эффект был потрясающий. Или, планируя сорокаминутный массаж спины, мазала суставы рук и ног глиной, которую они заготовили с Викой.

От бабушки Поли знала, что глине подвластны и артриты, и артрозы, и остеохондрозы, и подагра, и ушибы, и растяжения, и зарастающие переломы, и гематомы, и циститы, и гинекологические проблемы.

Белая глина помогает при угревой сыпи, очищает кожу, укрепляет волосы. Голубая снимает воспаления кожи, очищает, отбеливает и убирает морщины. Зелёная бодрит, лечит сердце и сосуды. Жёлтая – противовоспалительная и обезболивающая. Красной боятся анемия, малокровие и аллергии.

Бабушка Поля мазала ей в детстве глину на нос от насморка и гайморита, на щеку от зубной боли, вокруг уха при отите, давала полоскать горло разведённой глиной при ангине. А себе от бессонницы клала на лоб тряпочку со смесью глины с простоквашей.

Валя даже придумала, что можно расписать человека по диагнозам разноцветными узорами из глин и показывать этот боди-арт в качестве шпаргалки для самолечения. Также можно разрисовать части тела травами и даже камнями, полезные свойства которых она записала на мастер-классе Гаянэ по литотерапии.

Но от конвейерной работы появилось ощущение, что больные идут те же самые. Вылечила его, а он снова пришёл, хотя реально это были разные люди. Вспоминала слова Льва Андроновича о «профессиональном выгорании», не понимая, что нужен отдых или хотя бы переключение от этой тяжёлой работы.

Как-то вообще чуть не сорвалась на крик. Мамаша привела мальчишечку, целиком обсыпанного аллергией и пьющего от этого гормоны. Отнимала бы у таких детей! Безграмотный врач прописал гормоны, и мать как зомби стала бомбить ими ребёнка, не уточнив, не подумав, не почитав, не посоветовавшись.

Ещё и верещала, когда Валя стала мазать ребёнка глиной. Хотя, конечно, потом были обычные охапка цветов, слёзы благодарности и фарфоровая рожица мальчишечки. Но Валю напугала собственная невыдержанность. Она ведь считала «Центр «Валентина»» чем-то вроде «угольного фильтра», каким Вике чистили кровь.

Потому что война клубилась не только в Чечне, но и за московским окном. И в кабинете Валя восстанавливала «раненых» на этой войне, а их становилось всё больше и больше. Как-то в перерыве между пациентами Вика стала громко зачитывать криминальную колонку новостей:

– Отравлен известный московский банкир Иван Кивелиди. Марат Шарыгин, владелец сети ресторанов, и его восьмилетняя дочь взорваны бомбой, подложенной под капот автомобиля. Тело Феликса Львова, бизнесмена и консультанта в алюминиевом секторе, уведенного из зала ВИП а/п «Шереметьево» неизвестными, найдено на шоссе Москва – Рига…

– Прекрати читать этот ужас! – остановила Валя.

– Твой Горяич в Думе, а не мой, ему и говори, чтоб прекратил, – огрызнулась Вика.

И когда Слава заехал за Валей, чтобы отвезти в пафосный дом на Бульварном кольце, она, чтоб не забыть, твердила про себя диковинную фамилию «Кивелиди». Квартира оказалась огромная, забитая книгами и антиквариатом, Валя насчитала семь комнат.

– Слышал фамилию Кивелиди? – спросила она Горяева с ходу.

– Теперь её вся страна слышала. Светлый парень был Ваня, что за мразь ему в телефонную трубку отравы насыпала? Хочешь убить, убей как мужик. А тут и секретарша, и врач в придачу погибли… Вон Шеварднадзе хотели взорвать, так по-честному автомобиль взрывчаткой напичкали.

– Жуткие вещи говоришь! – вздрогнула Валя.

– Жуткие. И потому хочу забыть о них хотя бы с тобой. Давай, ласточка моя, найдём в этой квартире самые красивые простыни и выберем самую красивую комнату.

Прежде они встречались в казённых учреждениях, а здесь Вале было неудобно открывать чужие шкафы, копаться в чужом постельном белье, стелить на диван возле мраморного камина не принадлежащие ей простыни. Казалось, залезает в чужую жизнь, чтоб откусить кусочек счастья для своей.

– Хозяева за границей, домработница придёт цветы поливать, сунет простыни в стиралку.

– Каждый день по восемь простыней для больных застилаю на стол, и только сегодня для себя…

Потом, когда сели в огромной кухне выпить чаю, Горяев протянул обитую красным бархатом коробку.

– Что это?

– Жемчуг.

– Настоящий? – удивилась Валя.

– Королевский. Сказали, камень Валентины – жемчуг, а цветок – незабудка!

– Он дорогой. Не возьму.

– Тогда верни Свену бриллиант, – засмеялся Горяев.

– Спасибо, конечно, но куда мне такой жемчуг носить? Бываю в кабинете да у Свена на вечеринках, – она достала бусы и стала перебирать крупные светящиеся жемчужины. – Обещал объяснить про Чечню.

– Помнишь, когда Чеченский национальный съезд принял декларацию об образовании Чеченской Республики?

– Нет, – Валя опустила глаза, как двоечница.

– Ласточка моя, тогда сначала читаем букварь, – он отхлебнул из чашки. – Хороший у него чай! Из Китая возит.

– Мне это только теперь стало важно! Хочешь, в тетрадку за тобой запишу?

– В июле 1991-го они объявили, что больше не входят в СССР и РСФСР. Почему про тетрадку сказала? – пошутил он. – На шведа шпионишь? На его посольских дружков?

– В посольстве такие симпатичные люди.

– Все шпионы симпатичные люди. Работа у них такая. Путч августовский помнишь?

– Мы с Юлией Измайловной были на баррикадах.

– Молодцы! После путча Дудаев стал президентом и запел про «превратить Москву в зону бедствия». В Москве и без них бардак, союзное имущество делят. Муж с женой разводятся, вилки делят, а тут махины расстаются. Дудаев под шумок захватывает оружие, военные городки, имущество вооружённых сил. Мы идём на переговоры – он как баран.

– Захватывает оружие? – удивилась Валя.

– На центральной площади Грозного бессрочный митинг оппозиции, Дудаев всех разгоняет, вводит комендантский час. Расстреливает Центризбирком, митинг оппозиции, мэрию и управление внутренних дел, – он старался говорить спокойно, но это плохо давалось. – Убивает в Урус-Мартановском районе двести оппозиционеров! Своих, не русских! Проводит Общенациональный съезд, где объявляет всеобщую мобилизацию и джихад России! Продолжать?

– А правозащитники объясняют наоборот.

– Потому что западные гранты дают под наоборот.

– Так кто виноват во всём этом?

– Всё население поимённо. И я, и ты.

– Я? – возмутилась Валя.

– А чем ты, ласточка моя, лучше других? Ты всё от тебя зависящее сделала, чтоб этого не случилось? Нет. И я тоже. Родина – это все мы!

Валя не поняла, как к этому относиться. Она никак не соотносила войну в Чечне со своей жизнью, считая себя мелкой сошкой, муравьём, волокущим в муравейник слишком крохотную соломинку, чтобы отвечать за что-то, кроме семьи и работы.

А что она может ещё? Ехать лечить раненых? Создать большой целительский центр? Для этого нужны деньги, связи, организаторский талант, а на ней мать и Вика. Конечно, она выросла из нынешнего амплуа, стала видеть мир иначе, но всё равно не знает, куда дальше? Все вокруг чему-то учатся, что-то организовывают, ей бы надо затеять что-то новое…

– В ломбард надо ложить. Убьют за них! – напугалась мать жемчужных бус.

– А за Свенов бриллиант?

– Так он малюсенький.

А Вика долго наматывала жемчуг на шею, гладила руками, красовалась перед зеркалом:

– Мне лавер когда-нибудь такую байду купит?

– Я тоже долго ждала, – напомнила Валя.

– В книге про камни читала, перламутр переводится как мать жемчуга, обволакивает и защищает туфту, что попалась в раковину, – вспомнила Вика. – И ещё, жемчуг привлекает бабки! Ща на нас такие бабки повалятся!

А на следующий день позвонил Свен, почти крича про встречу с Горяевым. Потому что в рыбколхозе, с которым он заключил контракт, председатель продал больше десяти кораблей самому себе, возглавил после этого акционерное общество и показал Свену большой кукиш.

– Думала, не умеешь кричать, – удивилась Валя.

– Но это есть деньги, Валья! Деньги! – продолжал кричать Свен.

И было странно, что у человека так много денег, а потеря небольшой суммы настолько выводит его из равновесия.

В конце августа позвонила Катя:

– Рудольф тебя вызывает. И, что бы ни предложила, не выкаблучивайся. На всё соглашайся. Завтра в два жду тебя в Останкине на центральном подъезде.

– С условием, что Вику пристроите, – напомнила Валя.

И вообще, кто это может её «вызывать»? Даже вспомнила слова Виктора, что главный результат произошедшего в стране не большие деньги, дорогие магазины и заседания парламента по телевизору, а люди, работающие на себя и свободные от государства. Ведь над ней больше не было начальников, а заработок зависел только от собственных усилий.

Надела строгое тёмное платье, положила в сумку жемчуг, чтоб надеть для солидности на лестнице центрального подъезда Останкино. Катя повезла её на лифте на верхний этаж в кабинет, ласкающий взор дизайнерски оформленными стенами, модной мебелью и дорогими кожаными креслами.

Словно он находился вне обшарпанных стен, ободранных полов, вонючих туалетов и грязных лестниц телецентра, а висел в воздухе. Валя рассчитывала увидеть там ещё более мужеподобную и запустившую себя Катю, но Рудольф оказалась ухоженной, коротко стриженной невысокой шумной дамой килограммов под сто.

– Я – Ада! – боевито начала она, протянув руку в большом количестве серебряных перстней. – Планирую светлую передачу из дерьма и свиста. Концепции пока нет, но спонсоров тьма. Вы – Оля?

– Валя, – поправила Валя, любуясь дамой, напоминающей по темпераменту Соню.

На столе стояла коробка диковинных шоколадных конфет, которые Рудольф тут же придвинула гостье и замотала головой:

– Валя – не годится! «Валя-Валентина, что с тобой теперь, белая палата, крашеная дверь…» Как бы Валентина Терешкова… Совково, провинциально. Лучше Вэлла. А, Кать?

– Под Вэллу нужна иностранная фамилия, – возразила Катя.

– А что с фамилией? Девчонки, жрите конфеты, таких конфет нигде не достанете!

– С фамилией всё путём. Помнишь, был такой фактурный Лебедев? В сказках играл богатырей, – напомнила Катя.

– Мой бывший муж, – пояснила Валя.

– О?! Тогда оставляем Валю, – кивнула Рудольф.

– В каком смысле?

– В прямом! А то приходит какая-нибудь пергидроль с оптовки: не дочка, не внучка, не Жучка, не мисс Россия. Никто, короче, – стала объяснять Рудольф. – И всё надо делать с нуля: имя, лицо, биографию. А тут как бы на всё готовенькое. Давай на «ты», что у нас с Лебедевым?

– Сто лет о нём не слышала, – пожала плечами Валя. – Зачем он вам?

– Он мне нужен как коту пижама. Мне нужна ты. Дети общие? Когда развелась?

– Детей нет, штамп так и стоит, – растерянно ответила Валя, не понимая, чего от неё хотят.

– Так нам ничегошеньки, кроме штампа, и не нужно! – радостно воскликнула Рудольф, сняла телефонную трубку и скомандовала: – Сашенька, быстро распечатай всё про артиста Кирилла Лебедева!

– Даже не знаю, жив ли, – добавила Валя.

– Сейчас узнаешь! Лучше бы, конечно, жив, – мечтательно сказала Рудольф, засунув в рот шоколадную конфету. – Тогда пошлём журналиста о тебе расспросить.

– Представляю, что он наговорит, – усмехнулась Валя.

– Нам, как бы, чем хуже, тем лучше! Проплатим разворот в «Комсомолке» – «Лебедев горюет, что расстался со своей Лебёдушкой». Биографию расскажи.

– Вы меня в новую партию, что ли, принимаете? – пошутила Валя, помня, что Катя велела соглашаться на любое предложение Рудольф. – Медучилище, работа массажисткой, университет целительства, свой маленький центр.

– Ну, ты просто конфетка с шоколадкой! – снова всплеснула руками Рудольф. – Денег сперва тонкая котлета, как реклама набухнет – толстая котлета.

– При чём тут котлета?

– Будешь вести белую, пушистую, как бы душевную передачу, – пояснила Рудольф.

– Я? Передачу? – От испуга Валя замахала руками. – Я не умею, и у меня больные! Не знаю, что вам тут Катя про меня наговорила!

– Есть, Лебёдушка, анекдот про Рабиновича из провинциального ТЮЗа. Звонит ему Спилберг, говорит, утвердил тебя на главную роль, гонорар миллион долларов, съёмки с 30 декабря по 30 января. А Рабинович: «Не могу, у меня ёлки!» – с безупречным артистизмом рассказала Рудольф. – Больных засунешь себе, как бы, в одно место.

– Да я не смогу! Буду там как дура! Всех опозорю! – снова запротестовала Валя, обернувшись к Кате за поддержкой.

– Хотела ж дочку на телик пристроить? – напомнила Катя.

– Это мне важно, – закивала Валя.

– Возьмёшь к себе дочку помощницей, пиарщицей, директоршей, короче, кем захочешь. Про остальное потом, только начинаю на эту тему крутиться, как корова на льду, – вздохнула Рудольф, достала пузатую бутылку коньяка и три рюмки. – Пьёшь?

– Нет.

– В нашем деле, если не пить, не выживешь. В четверг приходи на мозговой штурм, – и, хитро прищурившись, спросила: – Жемчуг Горяев подарил?

– Какая разница? – Валя укоризненно посмотрела на Катю.

– Чего скрывать? – усмехнулась Рудольф. – На телевидении все спят под одним одеялом. Уж я в камешках понимаю, вижу, он на тебе не экономит! Может, на передачу денег подкинет?

– Это даже не обсуждается! – Валя строго посмотрела Аде в глаза. – И вообще, я говорила на тех передачах, что знаю, а для ведущей нужны образование, кругозор. И я ничего не понимаю в телевидении!

– Мне и надо простую как мир. Честную и необстрелянную. Я вот всё про телевидение, как бы, понимаю, а передачу вести не могу. Не потому, что жирная, а потому, что слишком всё понимаю, – хохотнула Рудольф и опрокинула в себя рюмку коньяка. – А из тебя выращу жемчужину крупней, чем у тебя на шее!

Валя не понимала, что ответить, и поменяла тему:

– Если всё про телевидение понимаете, объясните про Чечню. Где правда, где неправда?

– В новостях, Лебедушка, всё правда и всё неправда. И зависит от заказчика.

– От какого заказчика?

– Разные башни Кремля заказывают разное.

– Как это?

– Например, заказчик просит, чтоб белое стало чёрным, кручу тройной повтор абсолютной ахинеи, и к третьему разу ты в неё веришь…

– Я ж не дура, чтоб верить, – обиделась Валя.

– Сниму, как чеченец режет русского на кусочки, под текст: «На протяжении всей своей истории Россия осуществляла имперскую экспансию, политическая система менялась много раз, но каждый раз приносила Кавказу разрушения и кровь…» И ты уже не увидишь, кто кого режет. В тебе, как бы, останется только «русские – суки!».

– Ну, я ж не слепая, – возразила Валя.

– Моя профессия сделает тебя слепой. Тут ослаблю, там усилю, подержу камеру на трупе 30 секунд, у тебя крыша съедет. О чём-то упомяну сухо – оно мимо проскочит, где надо, сделаю индивидуализацию. Если скажу: в городе 30 убитых, тебе по хрену, – она снова налила и выпила коньяку и, казалось, завелась ещё больше. – А сниму конкретного плачущего Мусу: «Сегодня ночью федералы расстреляли моего сына Ису и мою жену Фариду!» Добавлю, что Муса учитель, и ты вдвойне поверишь, даже если за километр видно, что он бомж, нанятый за деньги. А солдат, наоборот, деперсонализую, покажу сапоги, автоматы, затылки, строй, а не сопливых Ваньку, Федьку и Толика, посланных на смерть…

– Чего ты девке мозги пудришь? – перебила Катя.

– Нам с ней работать. Хочет знать, пусть знает. Смотри, я чеченского солдата, как бы, героизирую: «Вот его дом, вот его сад, вот могила его деда…» А русского дегероизирую – голодный, злой, испуганный, обкуренный, в школе плохо учился. И он будет выглядеть придурком, а чеченский десятилетний мальчишка с автоматом скажет в камеру: «Я защищаю свою землю, свою маму, свою сестру!» Порепетирую с ним и сниму с седьмого дубля. Плюс зелёные «повязки смертников» и «клятвы на Коране»… – распалилась Рудольф.

– Но это же обман! – ужаснулась Валя.

– Факты не скрываю, просто варю в своей подливке. Захочу, локализую конфликт, и будешь думать, это хрен знает где… Захочу, глобализую, и ты услышишь чечена, как бы крадущегося к твоей двери! Знаешь, что такое «недофакт»? Это когда скажу: в таком-то селе тело ребёнка обнаружили в реке, и намекну, что это не обошлось без участия российских солдат. Или сверхфакт, раздую чих минут на десять. А когда чих уже совсем ни о чём, раздую историю чиха в других странах!

– Но для чего всё это? – так и не поняла Валя.

– Информация, новости, комментарии – продукт, который надо сбыть подороже. И одно дело – сбыть на экране цифры погибших, другое дело – показать разбросанные обгоревшие трупы, которые клюют вороны и грызут собаки. Во втором случае у тебя устойчивый образ бессмысленных потерь, и ты, как бы, ищешь виноватого, – размахивала Ада новой наполненной стопкой, – а тут я тебе его показываю: «Вот он, сучара, в это время пьёт и жрёт на приёмах!» И ты у меня никогда из штампа не вылезешь!

– Привыкла студентам лекции читать, – прокомментировала Катя.

– Вы этому кошмару учите студентов? – не поверила своим ушам Валя.

– Не «вы», а «ты». Лекций сейчас не читаю, некогда. Но семинар по пиару иногда веду, – кивнула Рудольф.

– А что такое пиар? – уточнила Валя.

– Если точный перевод, это – нае……, – развела руками Рудольф.

– Так что в Чечне на самом деле?

– Откуда я знаю?

– А откуда знаете, как это делается в новостях?

– Так я ж и делаю. Ты, когда больного лечишь, тебе ж не важно, плохой он или хороший – он больной. Так и я. Есть сюжет, сверху дают тональность камертоном, и пою, как вокалюга, – вздохнула она. – Устала от этого, потому и хочу делать с тобой передачу, как бы с человеческим лицом.

В комнату вошёл красивый седой мужчина.

– Гляди, какую кралю Катька нарыла, – сказала ему Рудольф.

– Иван Корабельский, – представился мужчина. – Режиссёр. Это на «Светлый город»?

– «Светлый город» – рыба. То есть рабочее название, – пояснила Вале Катя.

Постучавшись, вошла девушка с пачкой листков в руках:

– Ада Густавовна, по Лебедеву информация. Последний фильм два года назад. Эпизод. В секции союза кинематографистов сказали, пьёт сильно. Для заработка ведёт свадьбы. Киноматериалы скачаем завтра.

– Последний эпизод скачайте, и все фотки по Лебедеву мне на стол, – распорядилась Рудольф.

– Зачем? – спросила Валя.

– Прессу заказывать. У тебя фотки с ним есть?

– Только свадебная.

– Неси в четверг. Всё, мне пора полоскать брюхо в бассейне!

Катя провожала Валю до выхода из Останкина:

– Она на тебя запала по полной программе, раз столько времени пальцы гнула! Рудольф баба хорошая, только к её мужикам не лезь. Ванька – её бывший любовник.

– Циничная, – заметила Валя. – Но мощная, ураганная.

– Ой, девка, ты циничных не видела. Мы с Адкой – институт благородных девиц. И помни, у Рудольф одна ахиллесова пята – мужики. Не лезь ей под ноги.

– А сколько ей?

– Полтинник.

– Никогда б не дала.

– Так у неё на одних массажистов в месяц растворяется штука баксов. Кстати, она физфак МГУ закончила.

Валя вышла из Останкина, сняла бусы, положила в сумку и побрела к троллейбусу. Здание телевидения по-прежнему казалось ей тяжёлым и угрюмым, но кабинет Ады его чуточку подсветил.

Оказалось, в тяжёлом угрюмом здании работают лёгкие, яркие, циничные люди. И разговаривают между собой шутливо, ритмично и весело, словно играют в настольный теннис. Напрасно они позвали её в передачу, она – зануда и не выучится их словесной эквилибристике.

Вернулась в кабинет сама не своя, обдумывая предложение этой странной Ады, закончившей физфак МГУ, чтоб дурить народ телевидением. И в первую очередь обдумывать саму Аду с её гипнотическим талантом, уменьем завораживать словами и такой энергетикой, что казалось, вокруг неё гудит воздух.

– Мы с Эдиком пораньше на курсы свалим. Ес? – отчиталась Вика.

– Хорошо. Какая-то ты не такая?

– У Ритки шиза гуляет, наезжает на меня, думает, мне его балтометр нужен, – пожаловалась Вика. – Тусую с ним как волонтёрка, пристраиваю кабана к половой жизни.

Позже зашёл Тёма. Он реже, но всё же навещал Маргариту, обменивая пакеты гостинцев на её страстные ласки.

– Ларёшника гоняли, плечо ушиб. Полечи, – попросил он Валю.

Сел на кушетку, снял китель, благо больной, записанный на это время, не пришёл.

– Ритка достала, куда девчонка Эдика таскает? – начал Тёма.

– Господи, да хоть в кусты. Это ему всё равно полезней, чем сидеть, как Илья Муромец. Наркоты нет, секты нет, Юлия Измайловна ему компьютерные курсы нашла. Чего шпионить? – объяснила Валя.

– Ритка ноет, снится ей, что Эдик в опасности. А ей всегда снится, когда с уродом что-то происходит.

– Ты – мент, ты и расследуй!

– Я ваще теперь не знаю, кто я? Раньше мы под солнцевскими ходили, теперь в газетах, что Михась назначен правительством Коста-Рики почётным консулом в Москве! А? – поднял он бровь. – Стало быть, под Костой-Рикой теперь хожу?

– Шутишь?

– Спроси своего, что это значит, а то вместе влипнем.

Тёма уже заканчивал свой юридический и мылился в элитный отряд милиции то ли по налогам, то ли по организованной преступности. Короче, в «маски-шоу».

– Это же опасно, – заметила Валя.

– Тут, что ли, за копейки не опасно? Сколько братанов перехоронил! Знаешь песенку: «Ёжик резиновый шёл и насвистывал дырочкой в правом боку…»? Ты вся в белом халате, между шведом и депутатом, а я каждый день между говном и кровью, – напомнил он. – Вчера мужика брали в «белочке», ножом троих соседей пырнул, а нам лови его сачком. Да ещё и не стреляй, потому что народу собралось, как в Большом театре!

– Позвали на телевидении передачу вести, – осторожно поделилась Валя. – Ты первый, кому говорю.

– Молоток Горяев, ничего для своей бабы не жалеет! – присвистнул Тёма.

– Он будет против. У него выборы в декабре, – напомнила Валя.

– Звездой станешь, на улице поздороваешься?

– Думаешь, как человек становится известным, сразу превращается в дрянь?

– Знаешь, Валёк, у певца Дегунина год назад тачку угнали, а мне нравится песня про старый забор, где девушка прощается с парнем, – обиженно начал Тёма. – Дело наш Федюшин просрал. А я по братве нашёл машину, пригнали ему, поставили. Хотел автограф взять, так он мне даже дверь не открыл. А когда в отделение бегал, как дым стелился! Билеты на концерт в первый ряд таскал!

Вечером Валя строго посмотрела Вике в глаза:

– Где вы были с Эдиком? Только честно.

– Если совсем честно, в кафешке. На курсах облом, аудитории закрыты, тараканов морят или что-то в этом роде, – подняла Вика лукавые глазки. – Центнер учится с чувихами знакомиться, а я типа тренер. Ходим туда-сюда, он клеится, его посылают, я ему по-любому про ошибки говорю. Тупой как сибирский валенок, смотри Ритке не болтани!

В комнату зашла мать:

– Тесто на пирожки с яблоками и корицей поставила.

– Бабуль, я калории считаю, – возразила Вика. – Закрыла шлюзы и рихтую бэксайд.

– Не жрёт она ничего, доча! Ноги до головы подымает, как по телевизору! – пожаловалась мать. – Раньше-то дитя водою сбрызгивали, говорили: «С гуся вода, с лебедя вода, а с тебя, мое дитятко, вся худоба!»

И ушла на кухню с расстроенным лицом.

– Обидка на тебя крупная, – процедила Вика сквозь зубы. – Мусорскому слила про телик, мне – нет! Он Ритке, Ритка – Эдику, Эдик – мне. Ботаню, как распоследняя, а мне ни слова.

– Ну, ты прямо как мать! Секунды ж не было, а главное, будешь со мной в передаче работать, – стала оправдываться Валя. – Не знаю даже, что чувствую. Чувствую, что влипла. Не получится у меня, опозорюсь.

Вика прыгнула, повисла у Вали на шее и завопила:

– Самое крутое «здравствуйте»! С вами самая крутая ведущая самого крутого канала – Валентина Лебедева! Круче неё только страусиные яйца, чёрные дыры и белые карлики!

Выбежала мать:

– Чего орёшь к ночи? Соседи щас стучать по батарее начнут!

– Бабулька, у нас дома живая телезвезда!

– Передачу вести предлагают, – покраснев, призналась Валя.

– Спасибо, Господи! Намолила я! – Мать прижала ладони к щекам. – Лиха беда начало! Попа надо звать, квартиру чистить! Глазливых набежит да завистливых! Тебе ж теперь машину дадут с шофером! И с квартирой не тяни!

– Машина тут при чём?

– Нельзя таким на метро ездить – проходу не дадут.

Валя удивилась, как же сама об этом не подумала? И вообще не подумала, как изменится жизнь, если получится с передачей. Она ведь ничуть не похожа на всех этих телевизионных людей, не собирается становиться похожей. Да и вообще согласилась ради Вики.

Ночь не спала и с утра напросилась через пейджер на встречу со Львом Андроновичем. Он пригласил пообедать в ресторан Дома литераторов. Валя отменила больных, плутала по центру, с трудом нашла Большую Никитскую, которая ещё в прошлом году была улицей Герцена.

Подходила с трепетом, помнила ресторан Дома кино, набитый живыми артистами. С писателями у неё было сложнее, Юлия Измайловна заставила перечитать все толстые журналы, но авторы в голове перепутались.

Валю пропустили в помпезное сталинское здание из светлого кирпича, велели пройти через фойе, где стояли огромные чучела туров, крокодилов, висели шкуры других убитых животных. Ресторан назывался «Записки охотника», но стены были расписаны и размалеваны, как стенгазета.

Села в почти пустом зале за столик, заказанный на фамилию Лебедевой, попросила чаю и обалдела. В другом конце зала сидел самый настоящий Андрей Вознесенский, которого Юлия Измайловна показывала на экране телевизора, читая его странные стихи.

А с ним – приятная немолодая блондинка со строгим лицом и очень прямой спиной. Блондинка громко отчитывала Вознесенского, а он оправдывался и нежно гладил её по руке.

– Это правда Вознесенский? – тихо спросила Валя длинноволосого седого мужчину за соседним столиком, сидящего в обществе стопки и графинчика с водкой.

– Продали! Всё продали! Всю Рассею жидам продали! Он с Зойкой под Березовским ходит, премию «Триумф» корешам раздаёт! – погрозил седой кулаком в сторону столика поэта и блондинки. – Видела в фойе чучела? Бандит купил ЦДЛ, свои трофеи расставил! Теперь это не Дом писателей, а Дом охотников! Скоро наши чучела рядом выставит! А в этом здании, между прочим, наверху диван, где Фадеев застрелился… На диване его засохшая кровь!

– Пронькин, не заткнёшься, охрану позову, – вполголоса пообещал официант.

– Всё-всё, умолк. Я ж шёпотом, – испугался длинноволосый, подмигнул Вале и налил себе водки.

Пока Валя думала, как ненавязчиво подойти к столику и попросить у Андрея Вознесенского автограф для Юлии Измайловны, подсел Лев Андронович. Теперь он выглядел как дорого подстриженный клерк в сером костюме и дымчатых очках вполлица.

– У вас всё наладилось? – обрадовалась Валя.

– Более-менее.

– Значит, университет заработает?

– Перегорел я к нему. Ушёл в бизнес.

– Мне продолжать лечить ваших больных? – спросила Валя.

– Давно не делаю вам рекламы, заработало сарафанное радио. Ле´чите так, что они вас другим рекомендуют!

– Когда вернуть деньги, что вы дали в начале?

– Никогда. Каждый улучшает карму как умеет. Замуж за шведа вышли?

– Нет, влюбилась в русского, – призналась Валя.

– Видел вас по телевизору.

– Это пациентка вместо денег рассчитывается передачами. Думала, сгорю со стыда, оказалось, что так говоришь, что в камеру. Теперь вести передачу зовут, как быть, не знаю! – И со страхом ждала его ответа.

– Немедленно соглашаться. В вас то, что нельзя имитировать, а стране это сейчас необходимо, как чистый воздух.

– Лев Андронович, вот объясните. Человека всё время били, унижали, а потом вдруг сверху посыпалось, – торопясь, начала Валя. – Я сейчас как калач в меду, тысячи баб позавидуют. И шелохнуться боюсь, кажется, рукавом заденешь, и всё вдребезги.

– Не бойтесь, ничего не рассыплется, – ответил он мягко. – А на передачу соглашайтесь. В период всеобщей растерянности людям важно видеть на экране хорошие лица, а вы светлая, натуральная.

– Как говорил один режиссёр – экологически чистый продукт, – усмехнулась Валя. – Пенёк тоже экологически чистый продукт! Но как не выглядеть пеньком?

– Уайльд говорил, будь собой, остальные роли уже заняты.

Валя не знала, кто такой Уайльд, но помнила, бабушка тоже говорила – будешь кому подражать, потом себя с другими попутаешь.

– Смотрел утром вашу астрологическую карту – небесный диспетчер распахивает широчайшие двери, – пообещал Лев Андронович без капли иронии. – Не пренебрегайте его щедростью.

– Не представляете, как у меня всё изменилось! Роман с депутатом! Не скажу фамилию! – горячо зашептала Валя. – Раньше не знала, что такое любить. А теперь так, что не знаю, как словами сказать.

– Никто не знает, как сказать любовь словами.

– С ним как рыба в воде, не думала, что так бывает. Но телевидение, это уж слишком. Да я и не тщеславная, мать у меня тщеславная, чуть не в баню со значком ударницы коммунистического труда ходила. А я – в бабушку. Женщина за автографом подошла, так чуть со стыда под землю не провалилась. Не гожусь передачи вести.

– Время такое, что люди быстро всему учатся, – с нажимом сказал Лев Андронович. – Страну надо спасать, экономику поднимать, объяснять с экрана, что безнравственность нерентабельна. А у вас получится.

– Как вы сказали про безнравственность?

– Чем больше приличных людей в стране, тем лучше развивается экономика. Ведь деньги для нормального человека не главное.

– Это правда, – откликнулась она. – Но ему… который депутат, не понравится, что я веду передачу.

– А мне какое дело, что ему понравится? Вы моя ученица, а не он. Я за вас, а не за него отвечаю перед небесным диспетчером, – напомнил Лев Андронович голосом классного руководителя.

Горяев, как назло, не звонил, и на «мозговой штурм» Валя пошла без его благословения. Хотела посоветоваться с Соней и Юлией Измайловной или хоть узнать, что такое «мозговой штурм», но решила признаться им во всём после второй встречи с Рудольф. Чтобы не сглазить.

«Мозговой штурм» проходил у метро «Аэропорт». Вход в лифт стерегли консьержка и охранник. Дверь квартиры отворила немолодая горничная в накрахмаленном белом фартуке, напомнившем парадную школьную форму, которую Валя люто ненавидела.

Шерстяные рукава протирались на локтях, и приходилось носить нарукавники. Весной в уныло-коричневом платье было жарко, а в старших классах оно сдавливало набухавшую грудь. А ещё нужно было ежедневно отпарывать, стирать, гладить и снова пришивать белый воротничок и манжеты. Воротнички и манжеты у девчонок были разные, но из одинаково ворованной на фабрике ткани.

Горничная повела анфиладой комнат с фальшивыми гипсовыми арками, хитросплетёнными лепнинами, оригинальными люстрами, мраморными полами и даже колоннами. И по дороге Валя насчитала кучу дверей.

Вошли в огромную гостиную, одна стена которой состояла из аквариумов и бросала блики на бежевые кожаные диваны, экзотические маски и африканские барабаны. На бежевых диванах и креслах полулежали странноватые люди, они орали и курили, как приговоренные, перед стеклянными столиками, заставленными бутылками и закусками.

Один из «мозговых штурмовиков» с отсутствующими передними зубами выглядел бомжарой, но курил сигару. Другой, в дорогом костюме, казался отёчным и синим от пьянства и курил трубку. Третий, в ярко-оранжевом пиджаке, ярко-голубых брюках и с выбритой половиной головы нервно перебирал чётки и смотрелся как реклама здорового, но странного образа жизни.

Четвёртый, в серьге и бирюзовых бусах под цвет затуманенных наркотиками глаз, говорил шёпотом, словно имел проблемы с трахеей. Ещё были ощипанная девица в шортах, Катя и Корабельский. Ада, сидевшая в центре этого сборища в необъятном фиолетовом сарафане, кивнула на кресло напротив себя:

– Садись, Лебёдушка, ешь, пей, пока мы тебя разглядываем.

– Кило десять стесать по-любому! – тут же объявил оранжевый пиджак, пристально глядя на Валю.

– Может, ещё и меня подхудить? – раздражённо спросила Ада.

– Тебя нет, ты – совершенство.

– Никаких похудить, лепим из неё не б…., а родину-мать, – заткнула его Ада.

Потом Валя почти ничего не понимала. Они перебивали друг друга, матерились, вскакивали, бегали, плеща на ковёр коньяком, садились прямо на мраморный пол, прижимались к аквариумам, тушили об них окурки.

– Что ты делаешь? Ты сперва пойми, что ты делаешь? Она ж совсем никакая! В любом вагоне метро таких десяток! Возьми раскрученную тёлку, слижи под неё американское шоу. Его хоть на людях проверили, а не на кроликах. Сделай на эту бабу передачу про жратву, она аутентичней в переднике! Три камеры и кран обязательно. Дорого? А сейчас без крана уже не снимают. Нет, лучше давай молодёжку с техно. Смотри, железная студия. Она на железном кубике. Бульдоги на ногах, комбинезон в заклёпках, лапидарные реплики, и всё время курит. И с волосами что-то надо сделать. Ну, если не брить наголо, то полсантиметра оставить. Куда ей бульдоги? Глаза разуй, старая баба! И потом, «Светлый город», это туда-сюда, церкви, детские приюты. Тут ваще надо косу с бантом, петухов по подолу и балалайку в руки. А лучше не экономь, делай стеклянный пол, а под него запусти голых девок. И на неё что-то стеклянное напяль. И чтоб флейта всё время звучала. Народ от чернухи устал, хотя без чернухи ни один спонсор не даст ни копейки. Как это ты всё светлое соберёшь в «Светлый город»? Светлые трусы и светлые помыслы? Где под это взять светлого зрителя? Пусть три сюжета и гость в студии. А чё она будет остальное время делать? Молитву читать или Кристину Орбакайте по кругу гонять? Кристина тебе не светлая? За ней такие бабки, что ярче солнца! Нет, лучше светлый вечер – дачный вариант, белые кресла. Они пьют чай. Крупно дорогой фарфор – фарфор денег даст. Цветы, здоровье, романсы – мультиоргазм пенсионера. А если она, наоборот, будет на качелях качаться всю передачу? Круто ж будет в кадре! Эврика, у моего дружбана ангар надувных женщин. Купил для секс-шопа, думал, заработает, а спроса нет. Хошь, мы тебе их по дешёвке. Такого ни у кого не было, представь, она с косой, полуголая, и студия забита надувными бабами… Какая из неё ведущая? Это ж чистое натуральное хозяйство, в ней же ни грамма излома!

– Какой-то цирк уродов, – сказала Валя, выманив Рудольф в угол гостиной через час этих диалогов. – Я пойду, у меня больные!

Было унизительно, что её обсуждают, как продаваемую вещь.

– У меня будто здоровые, – кивнула Ада на участников мозгового штурма.

Вышли в коридор, обшитый красным кожзаменителем.

– Кто это? – спросила Валя.

– Крутейшие телесценаристы страны. А девка, мыша зашморканная, всех круче. На лету зубами ловит, ей просто надо от чего-то зарядиться, – объяснила Рудольф. – Позову тебя, как переварю всю эту шелуху.

– А Катя?

– Катя, считай моя рука и нога, она сценарий тащит. А эти – концептуальные, они больших денег стоят.

Валя ехала домой на метро, вспоминала, как школьницей шила кофточки под теледикторш из ворованной на фабрике матерью ткани, как читала перед зеркалом программу передач по газете и видела себя телеведущей. Честной, сильной, правдивой, готовой защищать слабых. И это ну никак не совпадало с мозговым штурмом крутейших концептуальных сценаристов.

Вечером позвонила Юлия Измайловна:

– Ещё не разочаровались в «герое нашего времени»?

– Нет, – ответила Валя сдержанно.

– Слышали о главнокомандующем сухопутных войск Эдуарде Воробьёве? Он думал целую ночь и утром написал Грачёву рапорт, что совесть не позволяет вводить войска в Чечню. С него сняли погоны!

– Виктор не занимается войной, – запротестовала Валя.

Юлия Измайловна теперь каждый раз вскрывала её личную жизнь, как консервную банку:

– Но он ни разу не выступил против! Хотите, свожу вас к солдатским матерям? Сутки посидите в их офисе, узнаете, почём фунт лиха!

– Мне предложили передачу вести на телевидении, – робко не то сказала, не то спросила Валя.

– Вам????? – ответила Юлия Измайловна и добавила после паузы: – Горяев очень щедр.

– Он не в курсе, ему это помешает на выборах, – вспыхнула Валя. – Продюсерша увидела меня у Горбушкиной.

– Не верю, что на телевидение можно попасть за данные. И порадуюсь, если жизнь лучше, чем я о ней думала.

– Юлия Измайловна, эта продюсерша, между прочим, закончила физфак МГУ, – словно оправдалась Валя.

– Тогда зачем ей эта грязь?

Валя хотела сказать в ответ, что Рудольф, как и многие другие, хочет заниматься живым делом, а не ныть, что физикам платят копейки. Но от желания взбунтоваться стало стыдно, ведь это Юлия Измайловна открыла ей глаза на мир и заставила работать мозгами.

– Ей нравится работа на телевидении, – мягко ответила Валя.

– Но вы не представляете, какие деньги там крутятся!

– Была в её квартире, теперь догадываюсь.

– Допускаю, что моя мизантропия неуместна, но давайте посмотрим, что из этого выйдет.

Горяев так и не нашёл в августе времени на Свена, и тот постоянно жаловался Вале. Чтобы в очередной раз пожаловаться, повёз Валю ужинать в огромный ресторан «Яр» на Ленинградке.

– Мне предложили вести телепередачу, – похвастала Валя.

– Это есть не хорошо. Это есть артистка. Моя бабушка говорила, работать артистка – плохой тон, – насупился Свен. – Тебя будут иметь для реклама зубная паста и лекарства для работа живот.

– Насильно не заставят.

– Папарацци бежать за Валья… Ты заболеешь болезнь звезда!

– Свен, почему все мужчины хотят, чтоб я застыла, как муха в янтаре, и больше не росла? – спросила Валя.

– Для шведа уважать женщина, как дышать воздух. Все шведы есть феминист, – возразил он. – Но Валья не надо двигаться. Валья уже есть.

– Твоя жена занимается наукой, – вспомнила Валя. – Она имеет право расти, а я уже есть?

– Мой жена пришла из ад. Она не имеет никакой граница. Телевидение бросит Валья в грязь.

– У меня грязь к подолу не липнет, – отшутилась Валя бабушкиной поговоркой.

– Горяев тоже не нравится Валья в телевидение?

– У Горяева нет времени не только на тебя, но и на меня. Он про это пока не знает.

– Горяев не любит Свен, Горяев не любит и Валья, – провокационно заметил Свен.

Возразить было нечего, и потому страшно взбесило.

Взбесило настолько, что на следующий день набрала номер Горяева и сказала:

– Раз тебе некогда со мной поговорить, забери сотовый. С остальными обойдусь обычным.

– Хорошо, приезжай выпить кофе, – ответил он обречённо. – Слава через час тебя заберёт.

Слава снова привёз Валю в Госдуму, довёл до кабинета. И теперь секретарша при Валином появлении вскочила и льстиво поздоровалась. А Горяев устало скомандовал:

– Пошли в столовку, у меня не будет сегодня другого времени поесть.

В лифте поцеловал, зарылся носом в её волосы:

– Соскучился…

– Долго же ты по мне соскучиваешься, – упрекнула Валя.

После ужинов со Свеном было странно, что в думской столовой не подходит официант, а депутаты вперемешку с сотрудниками стоят с подносами к кассе.

– Как челнок по стране летаю – туда-обратно.

– Взял бы с собой, – попросила она.

– Однажды взял, до сих пор эхо, – укорил он.

– А у меня новости.

– Швед тащит к Мендельсону? – поднял он бровь.

– Хуже! Предложили передачу вести.

– Это здорово, – обрадовался Горяев. – Ты органичная, а там одни мартышки с натянутыми рожами, вроде Горбушкиной.

– Зазнаюсь, найду там себе кого, – пококетничала Валя.

– В Останкине не найдёшь. Всё, что в кадре, – туши свет, сливай воду. Операторы, конечно, на мужиков похожи, но либо тупые, либо пьяные. Будешь как в камере хранения.

– Про Рудольф слышал?

– Кто ж про неё не слышал?

– А как ты относишься к генералу, который не ввёл войска в Чечню? – испытующе глянула Валя.

– Хорошо отношусь, ласточка моя. Война в одноходовку не вписывается. Воробьёв молодец – армия в жутком виде. Но делать вид, что война не шла все эти годы, уже нельзя. Поняла?

– Нет, – честно ответила Валя.

– Хочешь научиться понимать, смотри политические новости, записывай в тетрадку, что неясно, потом спрашивай у меня.

– А у кого спросят остальные? – возмутилась Валя.

– Новости теперь делаются не для народа, это разные центры власти обмениваются шифровками. А народ видит их переписку, но ни слова не понимает! Ясно? – Он говорил почти как Рудольф.

– А для народа про что передачи?

– Про старушку, которой пенсию прибавили, про любовь и про отгадывание букв.

– А ему про политику знать не хочется?

– К сожалению, не хочется. Он голосует кошельком, читает и смотрит, что маньяк съел девушку, а Пугачёва бросила Киркорова. Ему в новостях только одно хочется увидеть: во власти все воры и подонки. Прочитал, успокоился, значит, и ему можно!

– А те, кто интересуется политикой?

– Это уже не народ.

– Раньше знала, зачем телевизор, оказалось, он за другим.

– Такие вещи полезно понять, ласточка моя, пока не начала в нём работать. К слову, мне твоя телекарьера перед выборами ни к чему. Надеюсь, пилотом всё и закончится.

– И не надейся! – с вызовом ответила Валя, она уже знала, что «пилот» – это не про лётчиков, а пробная съёмка передачи.

А через несколько дней вечером зазвонил городской телефон.

– Здравствуйте, Валентина, – напряжённо поприветствовал женский голос. – Это Елена Сизова. Мама Вики.

– Слушаю вас, – стараясь казаться спокойной, ответила Валя.

– Вике скоро 18, и я хочу решить вопрос с жильём, – говорила небрежно, как о незначимой вещи.

– Как именно? – спросила Валя.

– Почему я должна с вами объясняться?

– Потому что вы мне звоните, а не я вам.

– Когда она станет совершеннолетней, опека разрешит продать квартиру, – неуверенно сказала Викина мать.

– Конечно, если Вика получит свою долю.

– Вы хотите её присвоить?

– Нет, это вы хотите её присвоить! – возмутилась Валя.

– Однажды Вика наиграется «в гости» и вернётся домой, вы этого понять не можете, потому что у вас нет детей.

– Наоборот! – металлизировала голос Валя. – Это у вас теперь нет детей, а у меня есть Вика!

В трубке раздались короткие гудки. Валя начала нервно ходить по комнате из угла в угол. Слава богу, Вика гуляла с Шариком. Минут через пять снова зазвонил телефон.

– Это опять я, – продолжила Викина мать. – Давно хочу сказать, вы – моё проклятие, мой камень на шее! Вы жили с моим мужем, вы отняли у меня дочь, теперь нацелились на мою квартиру.

– С Мишей вы сто лет как не жили. Вику я вытащила из наркотиков. Квартира такая же ваша, как и её. Можем встретиться впятером: вы, Миша, Вика, я и юрист.

– Я ведь сразу, как вы ляпнули про явление Богородицы, поняла, что съедите меня в сыром виде! – фыркнула Викина мать.

Предстоял неприятный разговор с Михаилом и Викой, но Валю многому научила квартирная история Сони с Герой.

Она набрала телефон Михаила и услышала ожидаемое:

– Не хочу с ней иметь дела!

– Это Викино жильё. Откажись от своей части в пользу дочери. Или вам обоим плевать, где ей жить, когда вырастет?

– Будет обычная сцена, крик, упрёки. Пойду только с юристом.

В дверях повернулся ключ, и Вика потащила Шарика в ванную мыть лапы. Валя встала за её спиной, рассказала о звонке, аккуратно сгладив углы.

– Её-моё! Это ж дедушкина квартира! – не поворачиваясь, ответила Вика.

– Твоя мама хочет устроить личную жизнь. Пусть устраивает, но отдаст твою долю, – сказала Валя.

– А чё, блин, сама мне не сказала? Я у неё на той неделе обедала, – удивилась Вика.

– Прощупывает почву, хочет знать, что я думаю.

– Да пусть подавится квартирой!

Повисла пауза.

– Получается, мы будем втроём жить в двух комнатах, а они вдвоём в четырёх? – осторожно подбирала слова Валя. – Думаешь, мне легко пахать, не имея места, чтоб закрыться, когда всё через край?

Вика минуту помолчала, повернулась, виновато заглянула Вале в глаза:

– Я ж – тварь задротная, привыкла у тебя на голове сидеть! Прости! Всё, как скажешь, объюристю.

Ох, это была встреча! Юристом, естественно, прикинулся Тёма. Собственно, он заканчивал юридический и знал по милицейской работе все ходы и выходы по жилью. Собрались на нейтральной территории кафе на Ленинском.

Михаил, несмотря на свой рост, выглядел потерянным мышонком. Вика хорохорилась. Её мать была вполне сдержанно одета, хотя волосы по-прежнему зазывно отливали красным деревом. В машине за дверью кафе её караулил сожитель. Валя заказала всем кофе с пирожными.

– Документы принесли? – официальным тоном спросил Тёма, надевший ради этого костюм с галстуком.

В этом костюме он водил Валю к бандитам, а много лет назад в нём же женился. Но с тех пор поправился, так что воротник пиджака впивался в шею, и Тёма всё время вертел шеей, будто за шиворотом у него копошится насекомое.

– Но мы собрались только обсудить, – развела руками Викина мать.

– Без документов теряем время, – поддержала Валя Тёму.

– Миша, полагаешь, ты имеешь права на квартиру моего отца? – оскорбительным тоном спросила Викина мать.

– У меня нет другого жилья, – под нос себе ответил Михаил, покраснев.

– Потому что ты на него не заработал! У тебя и семьи не стало, потому что ты на неё не зарабатывал! – понесло её.

– Ты пришла папку опускать? – зло спросила Вика и демонстративно придвинулась со стулом поближе к отцу.

– Мы собрались обсуждать квадратные метры, – вмешалась Валя, чтоб Вика не успела пойти вразнос.

– Это для вас квадратные метры, – в глазах Викиной матери внезапно заблестели слёзы. – А для меня это детство, комнаты, по которым ходили родители. Брак, маленькая Вика… Вы же ничего не знаете про нашу жизнь!

– Мать, включи мудрость, – остановила её Вика. – На хрен её продавать?

– Муж хочет привезти мать с сестрой. Нужна квартира побольше, – пояснила Викина мать скорее всем, чем именно Вике, и назидательно добавила: – А твоя комната всегда ждёт тебя.

– Чё ты гонишь? – перебила Вика. – Хач ещё при мне держал там ящики с товаром и в любой момент мог впираться и лезть ко мне!

– Давно уже нет никаких ящиков. Он теперь занимается бытовой техникой, – возразила Викина мать, искренне не услышав глагола «лезть».

Но, несмотря на это, Валя почувствовала в интонации что-то выталкивающее её и Тёму из-за стола, словно они подсматривают в замочную скважину. Потому что этим троим вместе было комфортно. Не настолько, чтобы снова срастись в семью, но достаточно, чтобы обволочь друг друга теплом прошлого, в котором нечего делать посторонним.

– Думаю, мы тут больше не нужны, – объявила Валя. – Как решите про квартиру, встретитесь с Артёмом с документами. Вик, ты не против?

– Ага, – неожиданно умиротворённо сказала девочка, а её мать кинула на Валю благодарный взгляд.

Валя нашла официантку и оплатила заказ.

– Ты, Валёк, трёхнутая доброхотка! – аж приствистнул Тёма.

– У Миши нет денег, она опять унизит его при Вике.

– Бабёнка в соку, – хмыкнул Тёма. – Я б с ней замутил.

– Вон в машине хахаль, – показала Валя.

– Так то торговая чурка, у него пять статей Уголовного кодекса на низком лбу. А мужик твой бывший – кастрат опущенный! Если б к моей дочке кто полез, я б его в том же месте растворил в кислоте!

Валя шла возле Тёмы и про себя удивлялась, как легко оставила их втроём. И уверена, что Вика после этого не сорвётся и всё каким-то непонятным образом устаканится в сторону человеческих отношений.

Потому что время лечит если не всё, то очень многое. А Вика, вернувшись с этой встречи домой, с многозначительным выраженьем лица протянула Вале маленькую коробочку. В ней лежали простенькие золотые серёжки.

– Что это? – удивилась Валя.

– С папкой купили, типа тех, что я у тебя на дозу попятила. Точно таких не нашли. Эти похожи, только без камушков.

А Валя и не помнила, какие в них были камушки, она ведь тогда инстинктивно отодвигала от себя всё каменное.

Рудольф снова позвонила и пригласила в Останкино. Стол кабинета был завален рисунками и чертежами, она нависала над ними, ероша короткие жгуче-чёрные волосы:

– Закопались в этой байде. Садись, Лебёдушка, будем думать. Гляди, у всех запись, у нас, как бы, живняк! Не всегда, но в основном. Слева небольшой зритель, штук сто. Студенты и сумасшедшие. Ты в кресле, рядом гость. Вот эскиз студии.

– Почему всё рябое? Какой-то пуантилизм! – Валя научилась этому слову у Сони и авангардиста Васи.

– Художник уделал всю студию под берёзу. Как бы ложки-матрёшки. Посреди Василиса Премудрая, она же Прекрасная!

– Я, что ли? – смутилась Валя.

– Ты – материал, я – закройщик. На тебя вся передача будет пахать, а ты одна будешь собирать все пряники. Смотри, это вопросы гостю, которые лепишь с проникновенным лицом. Внутрь сунем тематический сюжет на мониторах и закончим какой-нибудь ярко поющей бл….. Но тебе придётся столько мыла налить, чтоб страна заплакала, будто оно ей в глаза попало!

– И всё? – удивилась Валя.

– Всё, – придирчиво оглядела Валю Рудольф. – Что делаем с твоей башкой?

– Ничего, – насторожилась Валя.

– То ли косу заплести, то ли конский хвост начесать? – смотрела на неё Ада, прищурившись. – Может, волосы вытемнить, чтоб глаза резче смотрелись?

– Нет.

– Ты – книжка-раскраска, как захочу, так и раскрашу, – хмыкнула Рудольф.

– На это не гожусь, – Валя решительно встала, – я не Зайчиков.

– При чём тут Зайчиков? Когда вижу его на экране, у меня краснеет седалищный нерв! Ладно, пока ты кобыла необъезженная, начнёшь с имеющейся башкой, – вовремя отступила Ада. – Воткнём туда похабную заколку типа палеха. Дальше вязаные платьишки, валяные бусики, шали, низкий каблук, скань-филигрань. Русское чучело, прорабатывающее архетипы широких слоев населения, набивная ткань на котором не выглядит липой. Улыбнись!

– Зачем? – удивилась Валя.

– Всеми зубами.

– Только лошадей по зубам выбирают.

– Не только! Если что, зубы тебе новые подклеим. И ресницы.

– Нет, – снова ощетинилась Валя.

Ада прошлась по кабинету, как огромная бабочка в свободно колышущемся на необъятных телесах цветастом шёлковом платье. Подошла к зеркалу, насвежо подкрасила губы и без нажима сказала:

– А может, ничего клеить и не надо. Телевидение, Лебёдушка, не академия наук, а совершенно непредсказуемая х….. Сказать, почему один становится звездой, а другой нет, невозможно. Есть выражения: нутро, струнка. Иногда вроде и нутро богатое, и струнка звенит, а пусто. Одного камера любит, а другого наповал убивает.

– Меня любит? – на всякий случай спросила Валя.

– Тебя любит взасос! У тебя мышечная анатомия такая, что не можешь заискивающе улыбаться и нагибать шею. С такими как бы тяжело в ученье, легко в бою.

– Но я ничего не умею, – напомнила Валя.

– Камера – лучший учитель. Увидишь себя на экране, блеванешь и быстро научишься и сидеть, и говорить, и поворачиваться. А на монтаже подконфетим, – пояснила Ада. – Математически просчитать успех передачи невозможно, только с помощью интуиции! А у меня верный глаз, я по маме цыганка, а по папе – немка! Представляешь, сколько они с обеих сторон получили? Муженёк Артёмов боялся моего происхождения как огня!

– Артёмов ваш муж? – изумилась Валя. Артёмов считался одним из самых известных телеведущих.

– Из бывших. Не могу, Лебёдушка, долго с одним мужиком. Соскучиваюсь. И потом, столько молоденьких вокруг бегает! Малыши-карандаши! – Она достала заветную бутылку с коньяком, налила в рюмку и опрокинула в себя. – А старый пень через три года брака уже всем недоволен, ему уже всё не так, он уже про всё лучше знает. Вот Ваньку Корабельского с помойки достала, отмыла, одела, в люди вывела. Теперь ведёт себя, будто он Антониони, а я сюда – пописать зашла. Ты сколько с Горяевым?

– Я не с ним, у него на меня нет времени, – честно ответила Валя. – Просто, когда его встретила, моя жизнь была как груда щебёнки, и вдруг она сложилась в узор. Потом я его потеряла, теперь снова встретила, и опять жизнь сложилась в узор.

– Сентиментальная, как старые тапочки, – прыснула Ада. – Но нам такую и надо. А чего про Артёмова спросила? Ты ж по Лебедеву не убиваешься, а он вообще на паперти. Киноматериалы его последней работы принесли – спившийся дед. А какой был секси, у всех баб перед телевизорами от него в трусиках щекотало. Дочка у тебя от кого?

– Приёмная. А у тебя?

– У меня обалденный сын в американском университете. – Рудольф достала из сумки массивный бумажник и, открыв его, продемонстрировала фотографию молодого бородатого красавца.

– На тебя похож.

– Не от Артёмова, за него беременная пошла. Не устояла в университете – дала аспиранту. Парень получился, как бы, гений, надежда мировой науки. А кого б я от Артёмова родила? Красивого дебила? Все мужики, Лебёдка, для разного: один для спермы, другой для брака, третий для денег, четвёртый для души. Только дуры думают, что мужик – это кухонный комбайн и умеет делать сто операций.

– А у меня Виктор – праздник. Вижу раз в месяц, но каждый день просыпаюсь, радуюсь, что он у меня есть, – созналась Валя.

– У меня тоже бывают романтические проколы. Уж сколько крови попил недоносок, что навалял берёзовую студию! Полно ж телевизионных художников, а взяла киношного. Глазки синенькие, волосёнки русенькие, на два месяца в фитнес-центр загнать, мускул подкачать – и клади в постель за милую душу. – Рудольф снова налила себе из пузатой бутылки. – Как все альфонсы, хочет мной попользоваться.

– У меня так было с одним художником, – Валя вспомнила Васю.

– Тогда ты в теме. Передача выйдет, с тобой тоже все захотят переспать, чтоб друганам хвастать.

– Чтоб хвастать? – Вале стало обидно.

– Бандюки набегут, им без знаменитостей никуда. Фуфла налипнет, а нормальные мужики будут обходить стороной. Таковы издержки производства. – Рудольф выпила ещё коньяку. – А этот художник Федька, что студию делает, необязательный, нудный, тревожный. Договариваемся на определённое число, то ему улетать, то ему умирать, то у него творческий кризис, то у него температура сорок. Лажает с заказом!

– А если правда сорок?

– Какая разница, когда договорённость? Говорю, сперва хотела с тобой спать, теперь не хочу. А он уже завёлся, уже понял, с какой стороны у бутерброда масло. Время сдавать эскизы – врёт, не подходит к телефону, изображает болезнь. Я в сухом остатке получаю хреновое оформление студии, а он – чумовой пиар и заказ, какой ему не снился!

– И что?

– Да ничего, будешь в его студии сидеть. Первая передача со Славой Зайцевым, чтоб бабьё подманить. А потом начнём по-взрослому. Потому что, Лебёдка, время собирать камни к президентским выборам…

– Как это?

– Сразу не поймешь, не силься, – Ада потёрла лоб, словно вспоминая что-то важное. – Эти му…. на мозговом штурме даже названия не придумали. Оставили три варианта: «Диалог под берёзами», «Двое в берёзах», «Берёзовый сок»… Тьфу!

– «Берёзовая роща»! – твердо сказала Валя.

– Как? «Берёзовая роща»??!! – аж вздрогнула Ада. – По рекламному звучанию чистенько. «В берёзовой роще, на берёзовую рощу, после берёзовой рощи…» Умница! Как ты такое придумала?

– Долго объяснять.

Возвращалась в растрёпанных чувствах, с одной стороны, уже захотелось попробовать себя на телевидении, с другой – осознала, насколько это чужая территория. Она не умеет вязать из фраз такие ироничные петли, как Ада.

И, сравнивая Соню и Аду, поняла, что Соня живёт, как пишет акварели, и раздаривает, а Ада рисует ярким тяжёлым маслом и выгодно продаёт каждый мазок. С ней надо быть настороже, но как не устоять против ломового обаяния и натиска? В конце концов, Вика будет при деле, а, как говорила бабушка, от добра добра не ищут.

13 сентября страна снова замерла у телевизоров – обстреляли посольство США со стороны Новинского бульвара. Кумулятивная граната, выпущенная из арки дома 18, прожгла стену на шестом этаже. Никто не пострадал, но СМИ зашумели, словно началась Третья мировая.

Политологи уверяли, что это протест против натовской бомбёжки боснийских сербов, хотя о самой бомбёжке по телевизору говорили меньше, чем об обстреле посольства. Кого-то история радовала, кого-то возмущала, кого-то смешила. Ведь как стрелявший привёз на Садовое кольцо такое оружие и шарахнул по посольству, где в каждом миллиметре по камере наблюдения?

Больше всех переживала Вика, снова лежала лицом к стене, виня себя, что не предсказала этого с помощью бубна. Хотя дело, конечно, было не в обстреле посольства, а в том, что собственная мать готова вышвырнуть её из дедушкиной квартиры.

Валя поделилась этим с Юлией Измайловной, и та предложила:

– Пусть погостит с Эдиком у моей питерской родни, у которой Соня пряталась от милиции. Нет ничего красивее золотой осени в Питере, а старикам радость! Прямо сегодня позвоню и договорюсь.

Питерская родня тут же дала согласие. Вика сперва удивилась предложению, а потом запрыгала от радости, ведь целью её прежних поездок туда была вовсе не золотая осень. На следующий день после окончания приёма Эдик стал собирать в дорогу сумку и, судя по задаваемым Вике вопросам, делал это самостоятельно впервые в жизни.

Маргарита рыдала и билась, словно у неё отнимают грудного младенца. Пила сердечные капли, хотела вызвать «Скорую», но, к сожалению, пульс и давление были как у космонавта.

– Грязный поезд! Бандитский город! – бросалась Маргарита на тушу Эдика, размазывая слёзы. – Чужие люди!

А он отпихивал её, как второклассник, стесняющийся перед друзьями, что в школу его провожает бабушка.

– Это родственники Юлии Измайловны, – успокаивала её Валя.

– Эдик привык к домашней пище! У него больной желудок! – кудахтала Маргарита. – Он без меня никогда не ездил!

– Эдик взрослый и совершенно здоровый мужчина, – возражала Валя.

И умалчивала, что на прогулках с Викой Эдик вёдрами хлещет самое дешёвое пиво, заедая килограммами самых поганых чипсов. А чтоб мать не учуяла, зажёвывает это пахучей жвачкой. В ходе сцены Эдик схватил сумку с вещами и хлопнул дверью, а Валя с Викой ринулись его догонять.

Приехали на троллейбусе домой, где мать сперва громко ахала вокруг Эдика, что он такой толстый и надо ему срочно в армию, не то мужиком не станет. И сразу после этого стала его усиленно кормить. Эдик с интересом осмотрел их жильё, спросил, где Викина комната. И глубоко задумался, получив на это её исчерпывающий ненормативный ответ.

Деньги на поездку, конечно, дала Валя. Маргарита при обилии всхлипов объявила, что некредитоспособна, а зарплату охранника Эдик уже потратил на пиво и чипсы. Мать тоже тарахтела, чтоб ели в дороге только приготовленные ею бутерброды, яйца и курицу, что ничего нельзя покупать у торговцев, особенно «пирожки из котят».

Эдик жутко нервничал, поскольку никогда не ездил без мамы, и преданно глядел на Вику, назначенную новой мамой. Проводив их на Ленинградский вокзал, Валя почувствовала себя одинокой и постаревшей, ведь Вика заражала её молодостью и беззаботностью. Было непривычно, что дома никто не будет шутить, хохотать, дразнить Шарика, ворчать на мать и разбрасывать вещи по всей комнате.

– Никто такую неряху замуж не возьмёт, – приговаривала мать, снимая Викину футболку с книжных полок, а трусы – с журнального столика. – Разве что этот боров! Жирный какой, хоть студень из него вари!

Валя и сама рисовала себе ужасы не хуже Маргаритиных. Представляла, как Вика с Эдиком ввязываются в конфликт прямо в поезде. Эдику бьют морду, к Вике пристают, среагировав на футболку в дурацких надписях. Как они приезжают утром в чужой город, теряют адрес, деньги. Но остановила себя, вспомнив, что на этом маршруте Вика прошла огни и воды по выживанию.

Днём следующего дня она затараторила Вале на сотовый:

– Тут тааааакие хаусы с прибамбасами! Центнер шею скрутил! Раньше безглазая в Питер ездила. Родня Юлии Измайловны чисто конкретно эксклюзив! Прикинь, коммуналка – двадцать комнат! Полы пидарасят по расписанию! В кухне бумажка, кто когда пидарасит! Коридор – на велике можно ездить! Нас Инна Васильевна завтра в Царское Село повезёт. Всё, пока! А то счёт придёт за межгород!

У Вали отлегло от сердца. Она набралась смелости, набрала телефон Горяева и объявила:

– Я совершенно свободна и требую встречи!

Он помолчал, покрутил в голове варианты:

– Вечером погуляем на природе, а то ничего не соображаю от работы.

Поехали куда-то гулять по слегка посыпанному осенней листвой лесу, целовались, аукались, дурачились как дети, сбежавшие с уроков.

– Видишь, длинная паутина золотится на солнце, это к ясной осени и нескорому снегу.

– А есть народные приметы на результаты выборов? Если обстреливают американское посольство в Москве, значит, наши проиграют?

Дошли до огороженных высоченным забором дачных домов разного калибра, но попали туда не через главный вход, куда периодически заезжали навороченные машины, а пробрались через калитку сзади.

Виктор подвёл её к небольшому домику, вынул ключи и отпер дверь.

– Твоя дача?

– Ведомственная. Жене тут нравилось, родственники в двух шагах. Наша дача по другому направлению. А здесь всего три спальни – честная бедность.

– Почему три? Четыре! – Валя посчитала двери.

– Гостиная не считается, – пояснил Горяев, хотя Валя не поняла, почему не считается. У неё в гостиной стоял и диван, и Викино кресло-кровать, и телевизор.

– Охрана меня видела…

– Охрана не захочет искать новую работу ради удовольствия испортить настроение моей жене. С прошлого лета тут не был. Вот спальня, это кабинет, там внучкина комната.

Домик был казённый, но за годы вещи притёрлись друг к другу, к хозяевам и неодобрительно смотрели на Валю.

– Мне тут не нравится, – пожаловалась Валя, когда он привлёк её к себе. – Словно я у тебя дома.

– Понимаю. Пошли в мой кабинет. Там только я, когда приезжаем.

– Сперва в душ, – сказала Валя и, возвращаясь из ванной обернутой в полотенце, заглянула в спальню.

Захотелось увидеть место, где он спит с женой. И это было ошибкой, потому что постель в спальне оказалась сбитой и скомканной. Видимо, горничная, заходя, проверяла только гостиную и кухню. Знала, что постояльцы не живут, а охрана не сообщала ей о визитах в спальню.

Валя зашла в кабинет, сдерживаясь, чтоб не разреветься. Зачем соврал, что не был здесь с прошлого лета? С кем тайно приезжал сюда? Над столом висел рисунок фломастером: огромное солнце, синее море, причудливые деревья и смешные человечки с надписью: «я, баба и деда в Таеланде».

Из включённого телевизора в Валино лицо строго всматривалась ведущая передачи «Тема» – общая любимица Лидия Иванова в огромной шляпе. Это означало, что сегодня вторник. Иванова импонировала Вале естественностью, но она спряталась от её глаз за плечо Виктора. И подумала: а в следующий раз я буду по телевизору, а он привезёт сюда другую, включит телевизор, и я буду всматриваться с экрана, как он её ласкает.

– Что с тобой? – спросил Горяев.

– Постель в спальне…

Виктор пошёл в спальню, вернулся помрачневшим, набрал номер на стационарном телефоне и включил громкую связь на всю комнату.

– Алло, – ответил приятный мужской голос.

– Сынок, есть проблема. Кто-то был в казённой даче, точнее, в спальне. И, как в сказке «Три медведя», помял её!

– Пап, я давно совершеннолетний, – возмутился мужской голос.

– Но если ты сделал это вчера – горничная уволена, – сообщил Горяев.

– Сегодня. Часа в два. А ты хочешь, чтоб я для этого снял квартиру?

– Я не о тебе, а о горничной, – настаивал Горяев.

– Пап, что за финты? С коррупцией борись, а не с горничными! – повысил голос сын. – А, кстати, ты там что делаешь?

– К Филиппову на дачу заехал на совещание. У меня и ключей с собой нет. Шёл мимо – шторы открыты, постель в лоскуты. Охрана небось на порнофильме сэкономила.

– Извини, пап! Про шторы не подумал!

А Валя хохотала, упав на диван. Она не предполагала, что такой важный человек будет, оправдываясь перед ней, врать сыну.

– Довольна? – спросил Виктор.

– Я не довольна, я – счастлива! Во мне каждая клетка звенит от счастья!

К Валиному возвращению мать подготовила обиженное лицо, обвязанную шарфом голову и демонстративно гладила бельё в двенадцать ночи.

– Голова болит? – спросила Валя. – Ложись, полечу.

– Как шалава, под утро приходит. Бордель, а не дом, – бурчала мать. – Девчонку под борова подложила, и сама под такого же!

– Хочешь контролировать мою личную жизнь?

– Личная жизнь без штампа у одних проституток, – вскрикнула мать. – За Свеню не пошла, чтоб со стариком на «Чайке» позориться!

– «Чайки» были при Брежневе. Ты у нас зато была со штампом, когда на мороз в ночнушках бегали, чтоб отец не убил… – напомнила Валя.

– Дураку хоть кол теши, он своих два ставит! Обзвонилась тебе тут баба. С фамилией как Гитлера звали. Адольф, вроде.

Перезванивать Рудольф в такое время было неудобно, но та, не церемонясь, сама позвонила на городской телефон:

– Не спишь, Лебёдка? Назавтра студию под пилот выкроила. И Славка пообещал. Чеши к двенадцати на центральный подъезд, бегом снимем.

– С самим Славой Зайцевым? Да я помру со страха! – И Вале снова показалось, что её с кем-то перепутали.

– Не пыли, Лебёдка, умирают на первой передаче, а ты уже две пропахала. Шмотки на тебе будут Славины, он как раз шьёт на телеграфные столбы.

В связи с отъездом Вики и Эдика «Центр «Валентина» закрылся на каникулы. Валя была совершенно свободна и похвастала матери за завтраком:

– Снимаюсь сегодня с самим Славой Зайцевым!

– А ты, доча, спроси, правда, что ль, он из Иванова? Я ж туда молодкой ездила опыт перенимать, – поделилась мать.

И Слава Зайцев мгновенно перестал быть страшным и недоступным, а превратился в своего парня из маленького города с ткацкой фабрикой.

Взволнованная торжественная Рудольф встречала в трикотажном оранжевом балахоне, увешанном кораллами, что делало её похожей на катающийся по студии апельсин-королёк.

За ней хвостом ходил автор студийного дизайна, тот самый художник. Он действительно был хорош собой – умоднённый белокурый парень с совершенно детскими глазами.

– Знакомься, Лебёдка, это Федя Кардасов, – громко представила Рудольф художника Вале, скривив губы в оранжевой помаде. – Тот самый, что студию изговнял.

– Ада, зачем вы меня всё время дискредитируете? – ещё громче возмутился он, словно никого, кроме них, здесь не было. – Сделал, что вы просили. И, заметьте, не ради денег. У меня фильм из-за вашей передачи стои́т.

Иван Корабельский в дорогом костюме озабоченно бегал по его «берёзовой» студии и отдавал команды.

– Корабельский, пусть посмотрят пушку, чтоб опять на съёмке не закапризничала, – крикнула Ада и повернулась к художнику. – Федя, вы меня задолбали. Делаете вид, что я вас палкой вокруг стола гоняю. Зачем вы припёрлись сегодня? Вы, как бы, сделали нашему роману аборт, а теперь липнете, как жвачка к челюсти!

– Я пришёл потому, что студия – моё детище. Если уйду, ваши опричники залепят её похабной рекламой, а за картинку отвечаю я, – ответил Федя, и интонация склоки намекала на то, что решаются вовсе не производственные проблемы.

– Ох, Федя! Сколько от вас лишних слов и звуков! Всё-таки есть в киношниках что-то декадансное, – покачала головой Рудольф. – Из-за этого от вас в студии запах проваленного проекта. Лебёдушка, выбери с Катей Славины шмотки.

Валя нашла Катю, отчитывающую в коридоре молодого парня:

– Мне эти тряпки нужны? Да у меня сто свидетелей, что ваши занавески ко времени не поспели! Мне всё равно на чём! Хоть на вертолёте! Одолжите у Лужкова вертолёт и доставьте! Мы из-за вас не будем съёмку задерживать!

– Кать, сказали выбрать костюм, – позвала Валя. – Я не знаю, как.

– Иду, – ответила та и снова переключилась на парня. – Приедет Слава Зайцев, а мы ему: «Сорри, маэстро, съёмка задерживается, потому что гондоны-спонсоры не довезли свои занавески! Посидите, маэстро, подождите пару часиков!»

– Да привезут!!! Уже везут!!! – уверял молодой человек.

В пыльной обшарпанной артистической висели костюмы в полиэтиленовых чехлах, и сидела скучающая девица. Она надувала губами белый пузырь из детской жвачки и раскачивалась в ритме звучащего по радио хита: «Дым сигарет с ментолом, пьяный угар качает, в глаза ты смотришь другому, который тебя ласкает…»

– Четыре костюма из последней коллекции. Вячеслав Михайлович сам отобрал, – вскочила она, увидев Катю и Валю.

Костюмы были необыкновенные. Один – парчовый со стёганым золотистым пиджаком. Второй – чёрное бархатное платье с блёстками и чёрной кружевной накидкой. Третий – белоснежный с лисьим мехом. Четвёртый – трикотажное платье, отделанное цветастой платочной тканью, с жакетом из такой же ткани. Валя уцепилась за него, как за соломинку.

– Самый задрип взяла. Вон лисий какой! Под студию и под волосы! – посоветовала Катя.

– Мне в этом уютней. – Она ведь никогда не ходила в чужой одежде. – В тех буду, как ворона в павлиньих перьях.

Зашла за занавеску примерочной, попыталась надеть платье, но оно категорически не лезло.

– Что будешь делать, птичка-невеличка? – сурово спросила Катя девицу.

– Сказали только рост измерить! Это же коллекция! Шьют на моделей, а у вас просто женщина, – ответила девица с полным ртом жвачки. – Можно съездить в Дом моды, подобрать что-нибудь из вещей на продажу.

– На часы глянь, кретинка! – гавкнула Катя. – Валь, жакет совсем не надевается?

– Кое-как надевается, но не застёгивается…

– Цапли опаздывают, но это вообще не мой вопрос, – сказала Катя и кивнула на девицу. – Хотела Рудольф взять блатняжку на шмотки, пусть расхлёбывает.

– Какие цапли? – переспросила Валя.

– Манекенщицы. Славины наряды показывают. Должны периодически ходить по студии, изображая красоту.

Артистическая соединялась с другой такой же небольшим кабинетиком, оклеенным афишами известных людей с их автографами. Там, за столом возле гладильной доски, шила на руках пожилая женщина.

– Львовна, аккуратненько платье распори через всю спину, да и сметай на ней, – попросила женщину Катя. – Только в свой шкаф повесь, чтоб эта сучка со жвачкой не видела.

– Сделаем, – кивнула женщина. – Видишь, Стёпкину жилетку реставрирую. Вчера за гвоздь зацепился.

– У меня на кофте тоже дыра, а кофта хорошая, – припомнила Катя.

– Неси, – кивнула женщина.

– У неё не будет неприятностей, что платье распорото? – обеспокоилась Валя за девицу.

– Ещё как будут! Ей деньги платят, чтоб одела в Славу Зайцева. Должна землю есть, найти твой телефон, обмерить, придумать. А то ей «рост сказали»! У Лидии Ивановой рост тоже высокий. Пошли на грим, потом сценарий поучишь.

Гримёрка была маленькая, на одно зеркало. Молодая невыразительная гримёрша долго клала тон, долго прикидывала помаду, тени, почти приникая к Валиному лицу. Потом расчёсывала волосы, закалывала их палехскими заколками. Катя терпеливо смотрела на это, глянула на часы и дала команду:

– А теперь всё затуши. Чтоб милее было.

– Это как? – вытаращила глаза девочка.

– Как на картинах старых мастеров, а ты её на панель загримировала. Не получится, больше не возьму на съёмку.

Девушка ощетинилась, начала потихоньку осветлять лицо и убирать лишнее. И Валя удивилась, как быстро превратилась из крикливой матрёшки в благородную красавицу.

– Если ежесекундно не давать пенделя, не будет никакого телевидения. У меня от пенделей на обеих ногах мозоли, – пожаловалась Катя и повела Валю в артистическую пить чай и разбирать сценарий.

– Бутерброд съешь – спокойней будешь, сытый всегда спокойней. Губы потом подновишь. Славу-то приголубь, он как цветок раскроется и так наговорит, что нас сразу в сетку втюхают, – успокаивала Катя. – В сценарии всё как для дебилов написано, но лучше импровиза ничего не бывает. Не бойся импровиза, самой себя не бойся. Всё, что не нужно, смонтируем. Туфли где?

– Какие туфли? – испугалась Валя. Стоял тёплый сентябрь, и на ногах были самые нарядные босоножки.

– Адка не сказала туфли купить?

– Нет.

– «Шеф, всё пропало!» – ужаснулась Катя. – Какой размер?

– Большой. Сороковой.

– Сороковой хрен на ком найдёшь! Ладно, чапай в босоножках. Салфеткой протри. Сделаем вид, что это летний стиль. В следующий раз чтоб разные варианты туфель под рукой были.

– Куплю.

– Чеки принесёшь, оплатим. Сразу себя не поставишь, Адка тебя голой в Африку пустит. Трясёшься? Дай руку. Ой, руки-то ледяные! Запомни, ведущей быть легче, чем на вопросы ведущей отвечать, – успокаивала Катя. – Ты в двух тяжелейших передачах уже отработала. Иди, распоротое платье напяливай.

Когда шли в студию, Валя почувствовала, что ноги стали ватными, совсем не слушаются, а спина нервно выпрямлена в струну. И окружающее слышно словно через пелену.

– Аршин проглотила, – заметила Катя. – Не бойся. Как говорит мой отец: дальше фронта не пошлют, меньше взвода не дадут. Слава тёплый, тебе с ним легко будет.

– Знаю, – хрипло ответила Валя из последних сил.

В «берёзовой» студии уже сидели зрители. Это действительно были или молодые ребята, или странноватые бабушки. Валя увидела Славу Зайцева, и стало ещё страшнее. Он был неожиданно молодой, сияющий, в изнурительно красиво расшитом пиджаке. Деловито осмотрев Валю, спросил:

– Как ты в него влезла?

– Слава со всеми на «ты», – пропела сзади Ада.

– Извините, сзади пришлось распороть, – призналась Валя, дрожа. – Мы потом обратно сошьём!

– А босоножки кто на тебя напялил?

– Не знала, что надо туфли… – сказала Валя голосом, каким в школе извинялась за забытую сменную обувь.

– Славочка, не наезжай на девку, у неё первая передача, – влезла Катя.

– Первая, не первая, ищите туфли! Это ж дикое зрелище! Под босоножки я шью сарафаны, – твердо сказал он.

Пауза показалась Вале вечностью.

– Размер какой? – зло зыркнула Рудольф, словно Валя была виновата.

– Сороковой…

– У кого сороковой или хоть тридцать девятый? – хмуро уставилась Ада на администраторов и редакторов.

Все молчали.

– Товарищи зрители! У кого туфли сорокового размера? Выручайте! Премирую рекламными занавесками! – Ада оглядела публику в студии и добавила, чтобы снять напряжение. – Люди женятся-е…, а нам не во что обуться!

Зрители несмело захихикали, Валя ещё больше залилась краской.

– Кроссовки пойдут? – закричал парень из заднего ряда.

Его поддержали дружным хохотом, а Валя была готова провалиться сквозь землю.

– Тридцать восьмой можно? – пропищала девушка из второго ряда и потрясла снятой туфлей.

– Тридцать девятый, но… ношеные, – смущённо встала высокая сутулая женщина в первом ряду. – Мне занавески очень нужны.

– Давайте, – махнула рукой Ада. – Гримёра быстро! Придать туфлям товарный вид!

Появилась запыхавшаяся гримёрша, рухнула к Валиным ногам, стала замазывать тушью для ресниц трещины и проплешины на чёрных остроносых туфлях с низким каблуком. Они немного помолодели, но были настолько тесными, что стоять в них было больно.

– Пересаживайтесь на задний ряд, – закричала Катя хозяйке туфель. – Босиком вы мне в кадре не нужны.

– Совсем другое дело, – кивнул Слава. – Я в советское время с Бари Алибасовым три года не разговаривал. Сделал его группе роскошные костюмы, говорю, достань под них сапоги. Прихожу на концерт – стоят в моих костюмах, а на ногах чёрные ботинки по двадцать пять рублей! А Барик – где я тебе сапоги найду? Три года не разговаривал, потом помирились.

Валя чуть живая сидела в «берёзовом» кресле, Слава – в «берёзовом» кресле напротив. В ногах у них валялись романтически скрученные, чудом успевшие доехать рекламные занавески. Подключили петлички микрофонов. Ада, Катя и Корабельский переминались у камер с ноги на ногу, как лошади перед скачками.

– Ну это же невозможно, посмотрите на монитор! – неожиданно воскликнул Федя Кардасов. – Пятно занавесок убивает дизайн студии, а платье ведущей просто «у самовара я и моя Маша»!

– Некогда Федя, – окоротила его Рудольф.

– Тогда снимите мою фамилию из титров, – не унимался Федя.

– Я всё с вас со временем сниму, но сейчас не толпитесь на моей голове! – гаркнула Рудольф. – Где модели? Катя, где их проход в костюмах?

– Не мой вопрос, – ехидно ответила Катя.

– Иван, где модели? – вызверилась Рудольф на Корабельского.

– У тебя барышня этим занимается, забыл, кем рекомендованная, – отчитался Корабельский, подхватив Катино ехидство.

– Барышню сюда! – заорала Рудольф.

Девица испуганно выползла под софиты. От страха перед Рудольф она проглотила всю свою жвачку, и та застряла в горле.

– Звонила! – кашляя, отчиталась девица. – Они не успевают!

– Почему я только сейчас это узнаю?! – бросилась Рудольф на неё и холодно добавила: – Уволена! Катя, ищи на это место новую. Славочка, миленький, тебе ж бесплатную рекламу делаю, пригони потом своих девок на часок. Я их подсниму и сюда подклею.

– Хорошо, – кивнул Слава.

– Всё, с богом! Лебёдушка, лицо поживее! Ты как в параличе! Первая камера пошла! – воскликнула Ада.

Несмотря на леденящий ужас и жмущие туфли, Валя искусственно улыбнулась и выговорила по написанному в сценарии:

– Здравствуйте, с вами «Берёзовая роща» и я, Валентина Лебедева. На свою первую передачу мы пригласили единственного русского кутюрье, признанного равным среди выдающихся кутюрье мира, – Славу Зайцева!

– Аплодисменты пожирнее! Третья камера! – закричала Рудольф, и зал захлопал.

– Здравствуйте, мои дорогие! – ослепительно улыбнулся Слава.

– Это моя первая передача, и я очень волнуюсь, – понесло Валю мимо сценария. – Было страшно разговаривать с таким известным человеком, но мать утром сказала: «Спроси Славу Зайцева, правда, что он из Иваново, я туда молодой ткачихой ездила опыта набираться?»

– Правда! Из замечательного города Иваново. Из простой семьи, моя мать – прачка, уборщица. А я – почётный житель города Иваново и Парижа!

– Аплодисменты!!! – завопила Ада.

– Многие думают, что я шью только для моделей, но это не так, – начал Слава, когда публика успокоилась. – Больше всего люблю работать для обычных женщин. Ко мне обращаются невысокие полные дамы от 40 до 60 лет. От общения и работы с ними я получаю колоссальную энергию, потому что мои вещи их преображают.

И пелена внезапно спала, студия засияла и зазвучала в Вале во всех красках и интонациях, ей неожиданно стало легко и весело, словно встретилась с другом, которого давно не видела. Она восхищённо улыбнулась Славе и произнесла по сценарию:

– Вы не только великий кутюрье, но и борец с советской цензурой в моде, остальные пришли на расчищенную вами площадку. Пишут, в застой вы шли в пальто макси по Лубянке, милиционер хотел вас арестовать, а вы сказали: «Посмотри на шинель Феликса Эдмундовича! Она тоже макси! Давай и его снесём в милицию!»

– Было такое. А теперь Феликса Эдмундовича снесли на помойку, а я по-прежнему хожу в пальто макси! – засмеялся Слава.

– Аплодисменты!!! – заорала Рудольф.

Народ захлопал.

– Впервые ваше имя появилось в 1953 году на страницах «Пари Матч» после скандального показа мод в Москве, – продолжила Валя тоном дамы, только вышедшей из библиотеки.

– После этой публикации я на 23 года стал невыездным! И когда увидел в мировой «Энциклопедии моды» свой портрет рядом с Коко Шанель и Пьером Карденом, страшно удивился, – весело ответил Слава. – В 86-м меня впервые выпустили в Канаду, потом в Париж, в Америку… А в 89-м признали человеком года в мире моды.

– Определяя эпоху, историки начинают с костюма. По каким костюмам будут определять нашу эпоху? – Валя почувствовала, что платье, смётанное на спине и ниже, расползлось и, когда она встанет, будет страшный позор.

– Боюсь, наша эпоха оставит после себя сплошной китч. Знаете, страсть к красоте во мне открыла великая актриса Любовь Орлова. Но теперь нет таких женщин. Теперь некому так носить платья. Теперь всё упрощают и забывают, что одежда должна быть сексуальной, – грустно признался Слава.

– А почему бандиты ходят именно в красных пиджаках? У всех спрашиваю, никто не знает, – неожиданно для самой себя выпалила Валя не по сценарию.

– Никто уже не помнит, что красные пиджаки я придумал задолго до Версаче. Но бандиты скупают их, потому что в Париже на Неделе высокой моды в девяносто втором Версаче вывел красные пиджаки с классическими брюками. И новые русские бросились на них, поскольку они дорого стоили, – поморщился Слава. – Поверь, это всё-таки лучше, чем спортивные костюмы.

– Стоп! Снято! – закричала Ада и бросилась целовать Валю и Славу. – Лапочки мои! Катя, неси им кофе. Потом пойдёт показ коллекции по мониторам и на финал базар со зрителями.

Валя не понимала, с чего Ада так возбуждена. Есть студия, есть Слава Зайцев, текст на её месте могла прочитать даже обезьяна. А тут ещё Катя набросилась, едва не пролив кофе на Валино платье:

– Как я тебя углядела! Звезда! Настоящая звезда! С первого дубля! Про красные пиджаки просто бомба!

– Ты правда первый раз? – ласково спросил Слава.

– Как ведущая – первый, – потупилась Валя.

– Пришли размеры, подарок сошью, – пообещал на прощанье Слава.

– Мне??? – глуповато переспросила Валя и снова стала красной как рак.

Самое страшное она отработала. Вопросы из зала – это не сложно. Она не сильно устала, проведя эту часть, и даже успела ещё раз повторить финальный текст, который, по взмаху руки Рудольф, с первого раза выговорила в непривычно наезжающую камеру:

– Итак, первая встреча в «Берёзовой роще» состоялась. Спасибо нашему дорогому гостю! Было легко и радостно вести эту передачу ещё и потому, что на мне одежда выдающегося русского кутюрье Славы Зайцева!

– Супер, супер! – крикнула Ада. – Теперь, Слава, своди её сюда к нам. А справа заходит Дуликова. Фанеру, фанеру… Пошли, пошли…

Валя двигалась как манекен, казалось, шов сзади разошёлся и видны трусы, да ещё каждый шаг в чужих тесных туфлях давался, как Русалочке по ножам. Поравнявшись с Катей, шёпотом спросила:

– Посмотри, у меня сзади всё в порядке?

– В порядке, – ответила Катя чуть не на всю студию. – У тебя что, месячные?

– Что ты кричишь? – зашипела Валя. – У меня платье сзади расползлось!

– Говна-пирога, – хохотнула Катя. – Вон Дуликова по доброй воле почти голая.

А тем временем молодая певица Дуликова змеиными движениями передвигалась по берёзовому подиуму, на котором только что были Валя со Славой. И, сияя кусками тела из огромных отверстий алого платьица, неубедительно пела про любовь.

– Уж этот китч ни в какие ворота! – трагическим голосом объявил Федя, кивнув на Дуликову.

– Сказала спеть что-нибудь русское, а для неё русское – значит, не по-английски, – объяснила Рудольф. – Дуликова бабки отстёгивает за то, что поёт. За свои бабки может петь хоть в водолазном костюме. Зимой бандита подцепила, он ей, как бы, вставил в жопу пропеллер, вот и раскручивается. Ладно вам, Федя. Чистенько получилось: ткани, бабы, Слава, занавески – всё в тему… Пошли обмоем!

Валя сбросила возле оператора чужие туфли и почти побежала из студии босиком, схватив собственные босоножки. Боялась, что платье расползётся сзади окончательно. Осторожно сняла его в артистической с помощью Антонины Львовны, натянула своё и присела отдышаться.

Влетела Катя и силком потащила её в кабинет Рудольф. Там стоял шум-гам, наскоро распивали и закусывали. Валю посадили возле Феди Кардасова. Она помнила, что с Адиными мужиками надо быть осторожнее, и отодвигалась как могла.

– Предлагаю выпить за начало большого пути! – подняла рюмку Рудольф.

– Ура! За Валюшу! За «Берёзовую рощу»! – начали все чокаться. – Кто такое кассовое название придумал?

– Она и придумала, – ткнула Ада пальцем в Валю. – Как «Титаник» назовете, так оно и поплывёт!

– Я чисто киношный художник, – обратился к Вале Федя. – И обязан контролировать весь цветовой поток. Представьте Тарковского, которому внутрь фильма вставили рекламу и певицу!

– Ничего не понимаю в кино, – попыталась отделаться от него Валя.

– Так ведь вы были женой Лошадина и Лебедева…

– Лошадина? Кто сказал? – Валя чуть не выронила рюмку.

– Девочки, которые делали декорации.

– А ещё что сказали? – Валя опрокинула в себя рюмку – помирать, так с музыкой.

– Что теперь вы гражданская жена депутата Горяева, – добавил Федя.

Валя почувствовала себя более голой, чем когда на ней по шву разошлось платье, и зло ответила бабушкиным:

– На чужой роток не накинешь платок.

– Налили, налили, налили! – командовал пожилой оператор. – Не забываем закусывать!

– Кать, чтоб девки одёжной я больше не видела, – распорядилась Рудольф. – Она – без кукушки в голове.

– Сразу предлагала, возьми Львовну! А ты: Львовна старая, слепая, надо омолаживать, – припомнила ей Катя.

– Предлагаю тост за Аду Густавовну! – торжественно произнёс Корабельский. – Красивую женщину и мощную руководительницу!

– Ура! За Аду Густавовну! – зашумели все.

Потом пили за всех по очереди, вопили как дети, кидались апельсинами и шоколадками, ругались и целовались. И Валя вышла из кабинета на нетрезвых ногах сразу женой и Лошадина, и Лебедева, и Горяева… а заодно и телезвездой.

– Я отвезу Валентину, – зачем-то вызвался Кардасов.

– Вот и отлично, – согласилась Ада. – Мне вас, Федя, на сегодня и так много.

– Извините, пожалуйста, – кинулась к Вале в коридоре высокая сутулая женщина. – Обещали занавески, час стою, все друг к другу футболят. Пенсия крохотная, о таких занавесках и не мечтала!

От обилия лиц рябило в глазах, но Валя глянула вниз и уперлась в загримированные тушью для ресниц чёрные туфли, в которых снималась.

– Сейчас-сейчас, – пошла обратно в кабинет.

– Занавески за туфли с помойки? – возразила Ада. – Ты хоть знаешь, сколько эти занавески стоят?

– Столько же, сколько и твоё слово! – отрезала Валя грубым от выпитого голосом, недрогнувшей рукой взяла со стола коробку с рекламными занавесками и вышла, не обратив внимания на удивлёные взгляды.

Женщина прижала коробку к груди, в глазах блеснули слёзы. Валю это так растрогало, что предложила подбросить до метро в автомобиле Феди Кардасова. Женщина стеснительно молчала, а увидев в Валиных руках сотовый телефон, совсем перепугалась.

Валя позвонила Вике в Питер. Подошёл скрипучий стариковский голос, а Вика минут пять шла до трубки и потом верещала, что телефон от их комнаты за километр, что в ванной висит железное корыто, какое она видела только в кино, что Питер прикольный и принудительно делает человека интеллигентом.

– Я передачу сама провела, – призналась Валя.

– Чего молчишь?! Когда покажут?! – завизжала Вика.

– Не знаю. Это как проба. «Пилот» называется. Приедешь, расскажу.

– Организм справился? – спросила Вика посерьёзневшим голосом.

– Знаешь, сначала будто салют. Много, красиво, всё дрожит и сияет. А теперь пустота и дым глаза ест.

– У тебя голос пьяный…

– Отметили у Ады в кабинете.

Федя высадил женщину с занавесками у метро «ВДНХ» и заметил:

– Такая женщина и безлошадная. Машину не водите?

– Машину не вожу, а лошадь запросто, – похвастала Валя, она была на подъёме. – Правда, последний раз сидела в седле в шестом классе. К бабушке в деревню ездил лесник, катал на своём мерине. Этот Огонёк меня признавал, фыркал от радости, когда видел. Даже когда не видел, просто чувствовал, что я рядом. У них же обоняние и слух почище, чем у собак.

– У лошадей? – удивился Федя. – Не знал.

– Как-то решила сделать ему сюрприз, побежала расчесать хвост, куда травы набилось. Бегу с гребешком, вдруг лесник Тимофей как заорёт, лапищей своей меня как перехватит. Я ж думала, Огоньку будет приятно, оказалось, надо сперва понять, какое у мерина настроение. Потом чесать, держа на нём вторую руку, и стоять сбоку от задней ноги, отводя хвост на себя. Иначе лягнёт даже хозяина, и человек в лепёшку…

– Думал, все ведущие дуры.

– Как говорил мой духовный наставник, правила существуют исключительно благодаря исключениям, – усмехнулась Валя.

– У вас есть духовный наставник? – недоверчиво покосился Федя. – Зачем это вам? Вы – такая красивая женщина.

– Считаете, что духовные наставники нужны только некрасивым мужчинам? – возмутилась Валя. – С каждым годом понимаю, мне ещё столько надо узнать!

– А я вот устал от всего… Особенно от оскорбительных отношений с Адой. И они никак не кончатся ни близостью, ни разрывом, – с места в карьер признался Федя.

– Ада – достойный выбор, – ответила Валя, пытаясь закрыть тему.

– Нельзя было участвовать в этом телебалагане, но она намотала меня на кулак, – вздохнул Федя. – Чувствую себя искупавшимся в грязи.

– Зачем вы мне это говорите? – Его навязчивая откровенность раздражала.

– Потому что вы пожинаете лавры, а я – провал, – пожаловался Федя.

«Слабак», – подумала Валя и демонстративно отвернулась к окну. От выпитого всё чуточку плыло перед глазами, и показалось, что на стекле наметилось акварелью бабушкино лицо. Она, как в детстве, цокнула языком и сказала:

– Ну что у меня за девка? Ну всем взяла!

И только тут Валя поверила, что на съёмке всё получилось.

Мать встретила пирогами:

– Ох, доча, прошла и Крым, и Рим, и медные трубы!

– Медные трубы впереди, – засмеялась Валя, стараясь, чтоб мать не заметила, что она выпила. – Устала, пойду душ приму.

– Ты и малой была не как все. Молчишь, а глаза упёртые, как у бабки Поли. Думала, до плохого доведёт, а вон как вышло… Всё у тебя с маслом, даже девчонка-приблуда выправилась, – задумчиво сказала мать, словно ответила себе на давно мучивший вопрос.

Под утро Вале снилось, будто спешит по коридору Останкина и чувствует, что платье на спине расходится по шву. А сзади люди, и так стыдно. Пытается придерживать этот расходящийся шов руками. И тут туфли, те самые – чёрные, тесные, остроносые, загримированные, – соскакивают с ног и несутся наперегонки вперёд, словно две распоясавшиеся крысы.

Проснулась от того, что отчаянно колотилось сердце. Свет пробивался в щель между занавесками, полоской лежал на полу. В углу темнело пустующее Викино кресло-кровать. И показалось, что не было ни съёмки, ни Славы Зайцева, ни аплодисментов. Карета превратилась в тыкву, и предстоял серый тоскливый день. Да ещё и без Вики.

Почувствовала себя полностью опустошенной, одинокой и даже обманутой, и было необходимо выплеснуть кому-то всё, что произошло вчера. Поговорить, поделиться, пожаловаться и похвастаться одновременно. Но мать не умела быть собеседницей. Соня в это время ещё спала. Юлия Измайловна уже была на уроках. Горяев ответил бы на звонок телеграфно: «На совещании. Люблю. Целую».

Снова звонить Вике и беспокоить жителей коммуналки не решилась, тем более что завтра она возвращалась из Питера. Ничего, успокоила себя Валя, отдохну, почитаю, погуляю с Шариком. Но как ни фальсифицировала занятость, после обеда поняла, что не выдержит сидения дома и готова общаться даже со Свеном. Тем более что так и не дозвонилась ни Соне, ни Юлии Измайловне.

Позвонила Свену в офис, и секретарша отчиталась, что он в дороге, а минут через десять будет дома. Свен казался родственником, к которому можно завалиться без звонка, и Валя решила сделать сюрприз. Купила пирожных, доехала до «Парка культуры» и пошла пешком. Свен открыл дверь и не то удивился, не то испугался, не то обрадовался. Хрен поймёшь этих сдержанных шведов.

– Чайку зашла попить, пирожных принесла, – улыбнулась Валя.

– Я имею радоваться, – пробормотал Свен и пригласил жестом в гостиную.

– У русских всё на кухне, поближе к печке, – сказала Валя и пошла в противоположную сторону.

Но в кухне победно восседала та самая длинноногая красотка, нанятая домработницей. Прежде она ходила исключительно в лосинах и обтягивающих майках, а теперь вязала, уютно устроившись за столом в махровом халатике на голое тело. Увидев Валю, вскочила, запахнула халатик на груди и застыла, как ребёнок, застигнутый за поеданием варенья.

– Извините, – попятилась Валя из кухни.

– Да-да, – замялась девушка, указав рукой куда-то, – я могу уйти.

Куда она могла уйти, было неясно, но вошёл Свен и напряжённо предложил:

– Сейчас выпить ликёр.

Поставил три рюмки и разлил «Бейлис».

– Хотела поговорить, – сказала ему Валя, не скрывая в голосе удивления.

– Идти в кабинет, Валья, – предложил он.

– Принести чаю или кофе? – заискивающе спросила девушка.

– Не надо, – откликнулась Валя.

В кабинете всё было по-старому, но на журнальном столике валялась сумочная книжечка с любовным романом, какие Юлия Измайловна называла макулатурой.

– Она здесь живёт? – спросила Валя, кивнув на книжечку.

– Это есть так, – кивнул Свен. – Я устал быть одним.

– Недолго ж ты искал, – заметила Валя разочарованно.

– Анья есть хороший человек, – сказал он твёрдо.

– Ещё скажи, что она тебя любит!

– Ты имеешь ревность, – улыбнулся Свен одними губами.

– Хоть бы посоветовался, – упрекнула Валя. – Девушки, нанимающиеся мыть унитаз иностранцам, такая же профессия, как проституция. У тебя оба глаза ослепли.

– Какая твоя есть проблема поговорить? – Было видно, как его покоробили Валины слова.

– Хотела рассказать, что снялась в передаче.

– Ты знаешь, как есть моё отношение к телевизор, – напомнил Свен.

– Тогда пошли пить чай на кухню, – теперь уже обиделась Валя.

Красотка сидела в прежней позе, разве что расправила плечи, почуяв, что гроза прошла стороной и морду ей бить не будут.

– Анья, ты имеешь пить чай с нами? – спросил Свен, демонстративно включил чайник и начал расставлять чашки.

Как цивилизованный швед, он подчеркивал этим переход Ани из статуса прислуги в статус любовницы. А Валя горько подумала: через год, а то и раньше, он будет заламывать руки и кричать: «Почему ты меня не остановила?»

– Как есть дела у Горяев? Я говорил с ним по телефон. Он занят, но делает ответ на мой вопрос. Я имел с ним спор про Сербия.

И Валя разозлилась ещё и на Виктора, нашедшего время спорить со Свеном о Сербии, но не позвонившего вместо этого ей. Раз так, пусть узнает о съёмке последним. Она допила чай, отказалась от машины Свена и вернулась домой на метро.

Вика приехала из Питера утренним поездом, притихшая и повзрослевшая.

– Прикинь, не город, а голый депрессняк. Хоть разглядела его, ровненький, как кладбище. Там только и думается, что без тебя я б давно была жмуркой, – подытожила она. – Зато Борис Василич сказал, что у меня высокий интеллектуальный уровень.

– Кто это?

– Родственники Юлии Измайловны – брат с сестрой. Инна Васильевна и Борис Васильевич, типа старички-ботаны. Инна Васильевна ещё на ходу, а Борис Васильевич еле-еле с палочкой. Очки на цепочке, учёный, как мой дед. Тестами нас грузил. Велел мне учиться на администратора.

– На администратора? – разочарованно переспросила Валя.

Слово «администратор» ассоциировалось у неё с хамом в гостинице, которого уволила в поездке с Горяевым, и с матерью Вики, доросшей с университетским дипломом от официантки до администратора ресторана.

– Про Центнера сказал, что он аутичный, классический компьютерщик. Центнер у меня в интеллектуальной доле, я его подращиваю.

– Что там за квартира? – Валя не понимала, чем два пожилых человека смогли пробить ироничную Вику.

– Улётный флеток, двадцать комнат! У Инны Васильевны и Бориса Василича две. Ваще не рубят про отдельные хаты со своим унитазом. Прикинь, еле живые в очереди стоят, чтоб отлить! Предлагали им двухкомнатную в новом районе. Нет, говорят, умрём на старых камнях Лиговки. Там лесенка из красного дерева спиралью заворачивается, чтоб на верхние книжные полки лазить, картины, эркер…

– Красиво, наверное.

– Прикольный чувак в гости приходил. Я его по телику видела, он там про политику грузит. Олег зовут. Такой с бородой, на шее косыночка. Юлии Измайловне привет передавал.

– Это Олег Вите. Он по Пятому каналу всё объяснял во время путча в августе 91-го, когда мы от Белого дома вернулись. Странно так полулежал на ступеньках Смольного и объяснял, что происходит, – вспомнила Валя. – Потом его часто в передачах видела.

– Прикинь, мясо, рыбу, яйца не жрёт. Курит «Беломор», в каждую папироску суёт ватку специальной железной лопаточкой! Думала, штакет для травы, так нет, это их питерские прибамбасы. Спросила, чё такую хрень курите, а он мне, что картинку на «Беломоре» придумал зэк, пока сидел в лагере. Круто, да? По телику он не ведущий, а про умное побазарить.

– Эксперт называется. – Валя теперь знала, кто в телевизоре как называется.

– Все хавают сосиски, а этот Олег – салатик. И такое они завели про блокаду, что у нас с Центнером мозги высохли. Прикинь, склады со жратвой горели, сахар тёк, и землю, куда тёк, продавали. Первый метр по одной цене, второй метр по другой! Делали из неё сладкую воду! Обои варили, ботинки, ремни, сумки. Кошек ели, крыс… А некоторые пиплы пиплов ели!

– Говорят, пережившие голод становятся совсем другими.

– Инна Васильевна и Борис Васильевич рассказывали, их мать со стариком стала жить, у него, типа, был жирный паёк. Потому выжили, а остальные дети из дома умерли! Прикинь, целый двор детей в никуда, а они в этом доме так и живут. Одно ж дело за дозняк ломка, а тут за кусок еды ломаться, ломаться и откинуться… Инна Васильевна после еды хлеб собирает, откусанное отрезает птицам, остальное хреначит на квадратики и сушит! Картошку чистит, ну, тоньше – только лазером!

Вика обсуждала это, как только что просмотренный фильм.

– Я, блин, в Питере думать начала. Раньше плоская была, как разделочная доска, – развела она руками. – У этого Олега Вите в блокаду умерли бабушка, дедушка и тётя! Курить свой штакет с ватой на чёрный ход пошёл, я за ним. Говорю, вы на телике юзаете, я тоже хочу на телик. А он мне: зачем? Там, говорю, драйвово. А он – телик только инструмент, подумай, что именно хочешь делать этим инструментом? Я прифигела, говорю, хочу, чтоб пиплы лучше стали, чтоб не мочили друг друга и ваще. А он – тебе с твоим темпераментом надо в продюсеры! Прикинь, в продюсеры!

И Вале показалось, что глаза у Вики стали какие-то другие. Словно драгоценные камни, которые внезапно вставили в оправу.

– Что-то в тебе изменилось, – заметила она.

– Эти Инна Васильевна и Борис Васильевич с нами всё время разговаривали. Не как с пацанвой, а как с людьми. Даже Центнер сквозь жир просветлился.

И Вале стало стыдно от этих слов, она ведь последнее время говорила с Викой в основном по делу. Выговаривалась с пациентами, внутренний монолог вела с Виктором, а на Вику уже не хватало энергии.

– Следующим летом рванём к ним? – предложила Валя.

– Следующим летом придётся поступать. Обещала Инне Васильевне и Борису Василичу, что оба с Центнером поступим, – вздохнула Вика с таким лицом, мол, нам это не надо, а старикам радость. – В справочнике найду, где на администраторов и продюсеров учат.

Никуда она не поступит с липовым аттестатом, с грустью подумала Валя. Ведь практически не училась последние годы.

– Свена дожала домработница, теперь у него живёт!

– Эта гнилая шалашовка? Блин, на день не отъедешь! – вскочила Вика. – Я её так уделаю, враз отвянет!

– Это его выбор.

– Какой, на фиг, выбор? Ему болтометр было сунуть некуда, а тут – скважина в собственном доме, – расстроилась Вика. – Замещенец чёртов!

– Кто?

– Замещенец – это когда слез с травы и перешёл на бухло. Такими гамбургерами бросаешься, лучше б мне отдала!

– Свен тебе в отцы годится, – рассмеялась Валя.

– Чья бы корова мычала! А то Горяич тебе в отцы не годится!

Ночью Вале снова не спалось, в голове пульсировала фраза этого странного Олега Вите с лопаточкой для запихивания ваты в беломорину: «Телик только инструмент, подумай, что именно хочешь делать этим инструментом?» Никак не получалось ответить на него умней, чем Вика, тоже бормотала самой себе про то, чтоб все стали лучше и чтоб всё стало лучше. Но кто ж этого не хочет?

На следующий день позвонила Соне, рассказала о съёмках со Славой Зайцевым.

– Ох, рыбонька, я тобой горжусь! Всегда говорила, ты – чумовая! – обрадовалась Соня. – Как это было?

– Странно было, говорю, а голос от страха как со стороны слышу, хоть микрофон ко мне пришпилен. Я ж, когда лечу, больного как облаком энергии оборачиваю, а тут Славу обернула. И знаешь, ощущение, что студия всё это усиливает, будто воздух становится подсвеченным. Думаю, хорошие ведущие могли б лечить своей энергией.

– А Слава?

– Так он – гений, ему всё равно, от него свет идёт. И говорила не по писаному, а от себя. Я же, Сонь, без роду, без племени. Меня никто в жизни, кроме тебя, Юлии Измайловны и Виктора, слушать не хотел, а теперь вся страна будет слушать. Как это?

– Да что там слушать? Будут на тебя смотреть и выздоравливать!

– Сонь, Свен живёт с домработницей! Захожу – она в халате вяжет на кухне! – пожаловалась Валя.

– Сам не «ам» и другим не дам? – остановила её Соня. – Забыла, как подстелила себе в Москве Соломкина, чтоб больно не падать?

– Так Юрик нулевой во всех смыслах, и я у них ни миллиметра не оттяпала. Жила там, мыла-чистила, как Золушка. Свекровь за меня свечки ставит – вторую квартиру с завода стрясла, – возразила Валя. – Но Свен другое дело, Свен – мечта любой бабы, мог хоть на дочке Ельцина жениться!

– Знаешь, рыбонька, меня тоже Юккина родня считает русской пираньей. Притрутся, и будет эта домработница с его коллекции музыкальных шкатулок пыль стирать, как я с Юккиных камней.

– Эта не будет!

– Хочу к тебе, рыбонька! Ты на телик заделалась, Вика – школу кончила, Свен – на бл….. нарвался! Жизнь! – вздохнула она. – А у нас пожрать да поспать, поспать да пожрать. Куда ни глянь, везде шестнадцать. С испанцем шашни накрылись, у него сын родился, больше его ничего не интересует. Звонит рассказать про детские зубки и какашки. Ищи, рыбонька, пристойную гостиницу, приеду к тебе порезвиться.

– Давай скорей! Соскучилась до дрожи! Сонь, что за родственники у Юлии Измайловны, у которых ты в Питере от ментов пряталась? Вике так мозги вправили, что хочет поступать и про блокаду Ленинграда рассказывает.

– Это, рыбонька, святые люди. Я ж им первым тогда Юкку показала, он в меня вцепился, как черт в грешную душу. А я и не знала, что делать, вроде прошло время искать фирмача. Они глянули, говорят, «вы – пара». Представляешь?

– Вика сказала, они единственные дети в доме, что блокаду пережили. Остальные от голода умерли.

– Они и Юкке это рассказывали, а он им про то, что чухонцы держали блокаду. За день до начала войны высадили десант, арестовали наших посольских и собирались взорвать шлюзы Беломорканала! И что Маннергейм всё врёт в своих воспоминаниях!

– Кто? – не поняла Валя.

– Рыбонька, я тебя жутко люблю, но как ты при своём необъятном культурном багаже будешь вести передачу? – ужаснулась Соня.

– Катя мне заранее пишет текст, а у неё голова – Дом советов, – успокоила Валя. – Сонь, я б училась, но мне их кормить надо. Так кто это?

– Маннергейм, считай, что финский Жуков, но сложнее.

– Жукова знаю, ему памятник поставили на лошади перед Красной площадью. Рядом ворота построили, красные, каменные. Теперь на Красную площадь только через ворота.

– Да ладно!

– Приезжай, увидишь…

Вскоре позвонила Рудольф:

– Беги, Лебёдка, за газетами. Как бы, рекламу «Берёзовой рощи» проплатили. Катька готова второй сценарий клепать.

– Правда? – обрадовалась Валя.

– Я в своём весе и возрасте похожа на балалайку?

– Ад, а что, если вторую передачу сделать про молодёжь и секты? – осторожно предложила Валя, чтоб хоть как-то пристроить к делу Вику. – Ведь это такая важная тема.

Повисла пауза.

– Лебёдушка, ты меня поражаешь. На вид дура дурой, а коллективное бессознательное открываешь, как бутылку пива зубами! – восхитилась в своей манере Ада. – Это как с названием передачи, начальство канала от него в бешеном кайфе. Как же ты его с лёту придумала?

Валя хотела спросить, что такое «коллективное бессознательное», но постеснялась, а только сказала:

– В мире существует шестьдесят видов берёзы…

– Вопрос был риторический, – перебила Ада. – Чеши покупать газеты!

У метро продавались две самые жёлтые, самые читаемые газеты. В одной было написано, что на экраны выходит новая передача «Берёзовая роща», ведущая которой была сначала женой режиссёра Лошадина, а потом артиста Лебедева. И что Лошадин сбежал от неё за границу, а Лебедев из-за неё спился.

Несмотря на это, передача будет о здоровье, потому что Валентина врач и работает в поликлинике, назначая больным берёзовые веники и водку на берёзовых бруньках. Статья называлась «То берёзка, то рябина…».

Статья во второй газете называлась «Охота на Зайцев» и была о том, что никому не известная колдунья и гадалка, сменившая пять мужей, охмурила сперва Севу Зайчикова, а потом Славу Зайцева. И вместе они продвинули её в телеведущие.

Тем более что со Славой Зайцевым они из одного города, о чём подробно рассказано в первой передаче, на съёмках которой корреспондентка присутствовала лично. Вале показалось, что её треснули сзади огромным камнем и череп раскололся, как грецкий орех.

– Спокуха, мы подаём в суд и снимаем с них крупные бабки! – объявила Вика. – Нагнём их до плинтуса! Я видела в кино, как это делают.

Мать, прочитав статьи, тихонько плакала в своей комнате, и слёзы капали на кудрявую голову Шарика, сочувственно положенную ей на колени.

– Смолой вымазали, в перьях вываляли… Бабы в городке почитают, порадуются! – жаловалась она Шарику.

Пальцы не слушались, когда Валя набирала по сотовому номер Рудольф.

– Что ты, Лебёдка, разоралась? Я насаждаю «Берёзовую рощу», как Екатерина Вторая насаждала в России картошку! – удивилась та. – Хочешь, пошлём им, как бы, официальную писулю: где, суки, подтверждение информации, что она жена Лошадина и любовница Зайцева? Они мелким шрифтом ответят: «В прошлом материале допущена неточность…» А мы им: «Ваша пьяная курва утверждает, что наша ведущая врач и гадалка, вы нарушаете закон о СМИ!» А они в ответ мелким шрифтом: «Представитель передачи «Берёзовая роща» утверждает, что мы козлы, а Лебедева не врач и не гадалка…» Короче, мировой пожар раздуем, и зритель уже будет писать по ноге, чтоб только увидеть, что за баба у Лошадина, Лебедева, Зайцева и Зайчикова?!

– Ада, я не хочу сниматься, если всё у вас так гадко, – обиделась Валя на то, что чуткая Рудольф не слышит, о чём она. – У меня мать плачет!

– Выдохни, Лебёдка, слава бывает только в одном пакете с говном. И говна в пакете всегда больше. Разок поплачет, а всю оставшуюся жизнь будет смеяться!

– Мне б твой цинизм…

– С годами наработаешь. Ты пришла на телик звездить миллионам и не должна ныть из-за двух насекомых, пишущих статейки. Целую крепко, твоя репка!

И бросила трубку. Заплаканная мать вошла в комнату и напомнила:

– А всё потому, доча, что род у нас про́клятый…

Но тут зазвонил городской телефон, и мать схватила трубку.

– Доброго здоровьичка! Да что вы? Плачу сижу, позор хуже смерти! Про вас? Не читала. Десять человек своими руками в нефти утопили? Ни в жисть не поверю! Думаете, про нашу не поверят? Да поверят! Люди злые! Ну, спасибо! Спасибо! – и передала Вале трубку. – «Сам» звонит, говорит, бред сумасшедшего не святое писание!

– Откуда у тебя мой домашний телефон? – спросила Валя от неожиданности, ведь давала ему только телефон Маргариты, а сама звонила по сотовому.

– От верблюда. Секретарша газеты принесла, понял, ласточка моя, что тебе нужна психотерапевтическая помощь.

– Спасибо!

– Слава заедет через полчаса.

Снова поехали на дачу. На ту, вторую, домашнюю. День был субботний, за забором активно носились машины и мелькали люди. Пришлось подъезжать вплотную к дому, быстро прокрадываться внутрь, задёргивать занавески и раскладывать диван в кабинете. Но теперь Вале было здесь уютно.

– Не кисни, – попросил Горяев. – Ничего не случилось.

– Зачем они так пишут?

– Народ хочет читать именно такое, покупает именно такие газеты. К тебе это не имеет ни малейшего отношения. Обескуражен, что ты появишься на экране. Мне это совсем некстати.

– А мне кстати, – обиделась Валя, не услышав сочувствия и поздравлений.

– Привыкай не обращать на прессу внимания. Нашу с ЧВСом партию ещё и не так кроют, а выборы на носу.

– Не пишут же, что вы на всех были женаты!

– Лучше бы такое писали, а то валят на нас все грехи коммуняк, хотя мы именно с коммуняками и боремся.

– А ты всё понимаешь, что твой ЧВС говорит? У нас в городке дядька Дмитрий так разговаривал, ему полмозга от пьянки парализовало. А этот страной управляет!

– У него есть перл: «В харизме надо родиться!» Так он в ней триста процентов родился.

– Опять скажешь, по всей России лучше нету?

– В политике, как в спорте, медаль дают тому, кто занял первое место, а не тому, у кого глаза красивей. Мало ли кто есть в стране, но они не стали премьерами. Вон Борис Нелакаич еле себя носит и говорит не лучше Трубы, а только другого президента нет. И, не дай бог, что с ним случится, никто, кроме него, такую махину не удержит, она же пока на соплях держится.

– А ты б мог стать президентом? – по-детски спросила она, прижавшись к его плечу.

– Как говорит Аркаша Мурашов, для этого слишком от многого пришлось бы отказаться, – совершенно серьёзно ответил Горяев.

– И от меня?

– Не только от тебя. От всего себя. Президент – это функция, а не человек. Чтоб стать президентом, надо отказаться от себя-человека в пользу себя-функции. Не от принципов, а от желаний, – он провёл пальцем по её груди. – Вот даже сейчас человек во мне хочет целовать твою грудь, а функция должна сидеть на пресс-конференции.

– Меня Свен разлюбил, – пожаловалась Валя. – Спит с домработницей, она уже вовсю вещички разложила.

– Заведи нового! Всякой власти нужна оппозиция! – засмеялся Горяев. – Я ж, как его увидел, в бассейн пошёл. Десять килограммов сбросил, а ты и не заметила.

– А я тебя не вижу, я тебя чувствую! Правда, что политики ходят к косметологам?

– Конечно, уши прижать, мешки под глазами подшить, с задницы жир откачать. В тренажёрный зал некогда, а выглядеть хочется.

И тут в дверь домика позвонили. Сердце у Вали рухнуло в пятки, а Горяев стал торопливо одеваться.

– Кто? – свистящим шепотом произнесла Валя, вместо того чтобы последовать его примеру.

– Не знаю, – пожал он плечами.

– Я могу вылезти в окно, – трясясь от страха, предложила она, натягивая на себя плед.

– Не волнуйся, всё будет хорошо, – он поцеловал её и вышел.

Валя представила, как в комнату врывается его жена, застывает в дверях, потом открывает окно, выбрасывает туда Валины вещи, после чего вышвыривает её саму. Или бьёт по лицу и называет соответствующими словами! Захотелось стать маленькой-маленькой, провалиться в трещину в паркетинах, а потом вынырнуть где-нибудь в лесу и бежать, бежать подальше…

Виктор вернулся:

– Всё в порядке. Успокойся, ты вся дрожишь.

– Говори быстрей, а то сердце выскочит.

– Прямо невезуха с этой дачей. Решили линолеум менять на кухне, спрашивают, когда можно.

– А если б жена?

– Хочешь спросить, заставил бы я тебя прятаться? Не заставил бы.

– Пожертвовал бы браком? – с надеждой спросила она.

– Сделал бы ситуацию наименее травматичной для обеих. Ласточка моя, можно доверить что-нибудь в стране человеку, который прячет любимую в шкафу? – ответил он голосом папы, отвечающим на вопрос наивной дочки.

Повисла пауза. Тикали часы, и Вале показалось, что она плывёт на облаке. Ей было уже даже не сладко, а приторно.

– А что ты матери говорил про нефтяной скандал?

– Один брателло купил несколько лет назад нефть, а нал отправил самолётом. Представляешь объём? Триста миллионов рублей в картонных коробках. Брателло даже не знал, что для экспорта нефти надо иметь квоту! Подсказали, купил квоту, пошёл торговать. Мало показалось, появились горы трупов, забрызганных его нефтью. Тут прокурорская проверка – взяли за локотки.

– А ты при чём? – испугалась Валя.

– Где-то мою подпись нашли, когда он ещё нефтью не занимался, и к выборам раздули. Завтра пациент человека убьёт, следователь твой телефон в его записной книжке найдёт и на допрос вызовет. Это пока ты целительница. А если ты телеведущая, вызовет, чтоб для жены автограф взять, и газеты выйдут с заголовком: «Убил человека после лечения телеведущей Валентины Лебедевой». И рядом с фоткой расчленёнки твоё фото. Иначе газету не купят.

– Вчера б не поверила, сегодня запросто…

– Известный человек всё время сидит на мине замедленного действия и не знает, когда она сдетонирует.

С возвращением Вики и Эдика из Питера кабинет заработал, и Катя снова ворвалась на приём без предупреждения, хотя Валя просила звонить заранее. Но в одно Катино ухо это влетало, в другое вылетало.

– Что позавчера после работы делала? – почему-то спросила Катя, одеваясь после массажа.

– С Шариком в парке гуляла.

– Стопудово уверена? – продолжила Катя, пристально глядя ей в глаза.

– Если ты про Горяева, то это не позавчера.

– Ясно. Пойду с Викой потрындю про сценарий о сектах, уверяет, что её подружка в секте была.

– Слава богу, выпуталась, когда родители обнаружили, – поддержала легенду Валя.

– Представляешь, моей сестре Таньке бандит брюлик подарил! – неожиданно оживленно объявила Катя. – Есть бабы, которые за брюлик готовы на всё. Никогда их не понимала.

– Я тоже, – кивнула Валя. Было неудобно сказать Кате, что за дверью ждёт больной, время которого она так беспардонно заняла.

– Тебе откуда знать? – усмехнулась Катя. – Вряд ли тебе дарили бриллианты.

– А вот дарили, – Валю задела пренебрежительная интонация. – Но я не была после этого на всё готова.

– Горяев, что ли?

– Нет. Жалела потом, что взяла, не хотела отношений.

И замолчала, сообразив, что рассказывать про Свена нельзя. Если они с Адой сливают в газеты всё, что разнюхали, то Свен для них как кусок торта.

– И что за мужик? – уточнила Катя.

– Шёл как танк. Не знала, как от брюлика увернуться.

– Понятненько, – кивнула Катя.

Вечером оказалось, что она и Вику расспрашивала про позавчера. И выглядело это крайне странно. Но Катя явилась лечиться и на следующий день, и снова без предупреждения. Валя крепилась весь сеанс и не выдержала:

– Кать, это моя работа, мои заработки! Представь, если я на твои съёмки буду вламываться когда захочу?

Катя вместо ответа мрачно уставилась на неё:

– Ада с катушек полетела, сегодня троих уволила. Народец, конечно, был дрянь, но крупноватая порция за раз. Я тебя привела, я теперь крайняя, а ты всё в игры с камушком играешь!

– С каким ещё камушком? – удивилась Валя.

– С брюликом своим. Понимаю, нашла коса на камень, но мне по хрену ваша бабская конкуренция! И я хочу работать в этой передаче! – неожиданно зло воскликнула Катя.

– Как говорит Вика, не догоняю, – растерялась Валя.

– Зачем с Федей Кардасовым замутила? Зачем брюлик взяла? Зачем в «Корону» поперлась? – вскочила полуодетая Катя с массажного стола.

– Я с Федей?? Ты совсем рехнулась? И что такое «Корона»?

– Казино «Корона» на Калининском!

– В жизни не была в казино, а брюлик мне швед подарил.

– Мне-то не ври! Адка к нему наружку приставила!

– Что такое наружка? – снова не поняла Валя.

– У Горяева спроси, по его части. Наружная слежка. Приставили к мышке наружку.

– Мало на меня газеты грязи вылили, я ещё Федины сплетни должна расхлёбывать? – разозлилась Валя. – Не хочу уже ничего, ни передачи вашей, ни всего остального!

– Всё сходится! Текст ровно как у Феди! Он тоже готов хоронить передачу, хотя бабло за берёзовый дизайн ловко схомячил. И балдеет, что Ада в заложницах в предынфарктном состоянии, она ведь рекламу с тобой уже проплатила.

– Если Федя что-то наврал, делайте очную ставку. Заодно и попрощаемся, я в вашей помойке жить не умею.

– Ты с ним правда не спала? – теперь уже удивилась Катя, застыв с джинсами в руках.

– Кать, я люблю Виктора! Но даже если б его не было и если б Федя не был рвотный порошок, я б никогда. Мне и перед женой Виктора стыдно, хоть видела её только на фотке.

– И что теперь делать? – Катя медленно одевалась, словно считала про себя ходы. – Не могу сказать Адке, что это не ты. Не от неё знаю, прижимаю уши, делаю вид, что не в теме, уволит же под горячую руку. Наружка доложила, что Федя водил тебя в «Малахитовую шкатулку», там подарил колечко с камушком, даже цену сказали, потом в «Корону», потом в койку!

– Вы там коллективно рехнулись? Скажи Аде, что у меня нет колечка, у меня камушек на цепочке! Кулончик! – почти заорала Валя.

Тут в дверь поскреблась Вика, спросила, можно ли войти, и, услышав её голос, полуодетая Катя крикнула «заходи». Вика ринулась прямо к ней в своём элегантном белом халатике, протянув тонкую школьную тетрадку.

– Вот, про секты всё написала!

– Молоток! – похвалила Катя.

– Один чел из ваших сказал, мне надо учиться на телепродюсера. Где, тёть Кать, на телепродюсеров учат? – деловито спросила Вика. – Мне на следующий год поступить кровь из носу.

– Кто его знает, где их учат? Такой профессии раньше не было. Ада наша физфак кончала, остальные ваще из бандитов, – одеваясь, заметила Катя. – Ты свои паспортные данные мне в эту тетрадку добавь.

– Зачем? – насторожилась Вика.

– Гонорар по разработке сценария провести. Адка много не отслюнявит, но платьишко себе купишь.

– Вау! – подскочила Вика от радости. – Ща всё найсово оформлю.

После Катиного ухода Валя была сама не своя, чувствовала себя мухой, которую пауки опутывают прочной липкой паутиной. Однако у Вики на всё был готовый ответ:

– Тупая предъява, в казино всё под камерами! Пусть Рудольфиха запросит видео и им подавится!

– Как это под камерами?

– Носили мы с Когтем одному кенту промокашки в «Черри». Рассказывал, там все руки под камерами, куда крупье чего закладывает.

– По-русски говори, ни слова не понимаю!

– Промокашка – доза кислоты, крупье – который шарик кидает и карты раскладывает. В кино не видала? Ещё рассказывал, там тусы устраиваются со жрачкой для випов, и камеры взяли, как один народный артист пришёл первым, в зале никого. Бутылку коньяка со стола цап в дипломат. И больше его на тусы не зовут.

– Вик, зачем Федя всё это устроил? – спросила Валя, хотя было стыдно, что она, взрослая тётка, просит совета у девочки.

– Рудольфиха – шахматистка, возит вас по клеточкам. Она на тебя ходы расписала, а Федя всунулся, нервы ей помотать. Поведение типичного чешуйчатокрылого. Я ж все заморочки вижу, пока ты своими открытыми каналами хлопаешь, – важно сказала Вика. – Распедалю тебе вопрос любой сложности!

– Но ты почему всё это понимаешь? – всплеснула руками Валя.

– Потому что на телике всё, как у наркуш, только там дозняк, а здесь передача. Считай, у Феди «товар», а Ада – «заколотая». Ей любой ценой надо вмазаться, а он – нет, я другим обещал, или – при себе нет, мне за ним ехать. И заколотая на коленях перед ним ползает, так ей плохо, а он на неё пепел стряхивает.

– Но Аде ведь проще спросить у меня? Почему она всё делает из-под выверта?

– Она ж считает себя хозяйкой, а остальных – пылью! Катя меня и туда, и сюда расспрашивала, и кто перенсы, и как я к тебе попала? – прищурилась Вика. – То ли в газету слить, то ли ещё куда…

– И что ты ей сказала? – напряглась Валя.

– Типа папка бабку лечил, в тебя влюбился, я с вами стала жить. Потом ты к Горяичу метнулась. А я то у тебя, то у папки, то у мамки живу, а с тобой работаю. Но ей другого надо, чтоб меня на помойке нашли или украли, как в индийском кино.

На душе у Вали скребли кошки, она понимала, что никогда не одолеет их интриги, но вспомнила, каково самой было ревновать Лошадина к Куклиной. Стало жалко Аду, попавшуюся на удочку мерзейшего Феди, так что позвонила Кате, подсказала про камеры в казино. А ещё решила поехать с Викой к Юлии Измайловне, рассказать про Славу Зайцева, поблагодарить за поездку в Питер и поговорить о поступлении.

– Сочинение в следующем году не напишешь, математику не сдашь. Историю и иностранный тем более, – покачала головой Юлия Измайловна, позадавав Вике вопросы. – Надо ориентироваться на среднее специальное образование. Библиотечное, педагогическое.

– Мажоры упакуются, а меня смоет из бачка в ПТУ?! – завопила Вика.

– Мажоры не только учились всё это время, но и занимались с репетиторами, – напомнила Юлия Измайловна.

– Да моего айкью по тестам Бориса Василича на весь проспект Вернадского хватит! Он велел на администратора учиться, а Олег Вите велел на телепродюсера!

– Олег Вите? Откуда ты его знаешь?

– В гости приходил к вашим. Улётный чувак. Вы, говорит мне с Центнером, новые люди и скоро примете ответственность за страну! А Центнер как раз от сосиски отгрыз и со страху про ответственность подавился так, что мы его по жирной спине вдвоём кулаками били!

– Олег Вите дружен с Инной и Борей семьями. Их отец делал революцию с его бабушкой и дедушкой. В Москве у него такая же дружба с потомками Спунде, водил меня к ним в гости на улицу Неждановой, – задумчиво рассказала Юлия Измайловна. – Олег ведь в Москву переехал, зачем-то ушёл в политику. А ему надо наукой заниматься, он совершенно неожиданно и независимо мыслит, а политик – человек, у которого слишком высокая потребность в одобрении.

– Хотите сказать это про Виктора? – вспыхнула Валя.

– Конечно, столько лет сотрудничал с тоталитарным режимом, а теперь хочет быть прощённым и признанным, – поджала губы Юлия Измайловна.

– У него отец репрессирован, – напомнила Валя.

– И он не делает баунти с домработницей, как рыбный швед, – встряла Вика.

– Вы обе полагаете, что это компенсирует коммунистическую карьеру? – покачала головой Юлия Измайловна. – Вика, у нас почти год до поступления. Раз в неделю будете приходить ко мне с Эдуардом, писать диктанты и сочинения.

– Только мы не бесплатники! За репетиторство будем платить, мы ж в кабинете гребём крутые бабки, – солидно пообещала Вика.

У Вали, что называется, забот был полон рот, а тут ещё и Соня с Юккой как снег на голову. Соня объявила мужу: больше не могу в твоей Чухонке, беги за билетами на поезд «Лев Толстой». Позвонила с утра из «Балчуга», куда они с Юккой поехали с вокзала завтракать, и по напору в голосе Валя поняла, что Соня категорически не даст ей работать.

Так что решила убить двух зайцев: предложила Соне с Юккой поселиться не в отеле, а в её кабинете. Маргарита сперва отказалась, но, услышав волшебное слово «иностранцы», согласилась и с перерывом в работе, и со всем остальным. Юкке идея казалась сомнительной, он не понимал, как можно жить в одной квартире с незнакомыми людьми.

Но Соня настояла, ведь она и получала острые ощущения от внедрения в российскую реальность, и оказывалась в одной остановке метро с Валей. Мебель из карельской берёзы пришлась супругам по вкусу, а массажный стол в кабинете поменяли местами с диваном в коридоре. Маргарита стала шёлковой после Сониных подарков, а Юкка с Эдиком проболтали на кухне всю ночь.

– Пойми, рыбонька, – восхищалась Соня. – У финнов невозможно, чтоб люди всю ночь проболтали без капли алкоголя. Юкка просто помолодел.

В первый день после приезда взяли такси, катались по центру, а Соня охала и ахала, как всё изменилось. Вылезала, трогала насвежо отреставрированные дома и позировала для камеры на их фоне.

– Уеду, буду смотреть долгими тоскливыми вечерами и привыкать к новой Москве, – объяснила она. – В меня сейчас столько не влезет. Как в Эрмитаже, когда после нескольких залов впечатления класть некуда.

Она словно находилась в наркотической эйфории, кричала, смеялась, всхлипывала, напоминая белку, которую держали связанной, а потом выпустили в колесо. Нельзя было не заметить, как эмиграция разгуляла Сонину психику.

– Типичные «топотунчики» у неё, – поставила диагноз Вика.

– Машины у вас теперь дают напрокат? – поинтересовалась Соня. – Привыкла рулить, а у вас все бомбилы курят и слушают радио «Шансон».

– Звони Мусорскому, он устроит, – посоветовала Вика Вале.

– Мусорский – это кто? – не поняла Соня.

– Наш друг.

На следующий день пили чай в Валином кабинете. Соня, в распахивающемся халатике на жадном до жизни теле, пошла на кухню сполоснуть чашки и услышала звонок. Маргариты и Эдика дома не было, но Соня смело распахнула входную дверь и увидела отчаянно рыжего, высокого, плечистого милиционера. Остановилась как вкопанная, а потом почему-то шёпотом и почему-то с акцентом спросила, отскочив от двери:

– Вы за кем?

Обстоятельства бегства в Питер, торопливого отъезда в Финляндию и срочного замужества пронеслись перед её глазами, как видеокассета, перемотанная на скорости.

– За вами! – ответил Тёма, козырнул, вошёл в квартиру и привычным жестом запер за собой дверь.

Соня показалась ему такой соблазнительной, что у него перехватило дух, и он не мог, да и не силился это скрывать.

– Я – иностранная подданная! – взвизгнула Соня. – Вы не имеете права!

Уронила чашки и заплакала. Тёма испугался её реакции, присел на корточки, стал собирать осколки с пола. Соня тоже присела на корточки, всхлипывая, их глаза и коленки встретились.

– Вам машину с коробкой автомат или с механикой? – бережно спросил Тёма, понимая, что дамочка не в себе, но это только добавляет ей шарма.

– С коробкой… – пролепетала Соня, упала ему на плечо и заревела в голос.

В водевиле тут должна была бы выйти Маргарита и надавать Соне и Тёме оплеух, но, к счастью, её не было. Вышла Валя, обомлела. Спросила, не надо ли помочь? Соня что-то промычала и с трудом отлепилась от Тёминого плеча. А Тёма сделал лицо, на котором читалось: я же ничего такого, сама видишь, в каком она состоянии.

Все трое вошли в кухню, где Соня умылась холодной водой, вытерла лицо Маргаритиным кухонным полотенцем и спросила в упор:

– У тебя, рыбонька, шашни с мильтоном?

Вопрос звучал так требовательно, что Валя и Тёма замахали руками и в один голос закричали:

– Мы – друзья!

– О’кей, – решительно сказала Соня. – Тогда, Мусорский, поехали брать машину.

– Меня зовут Артём. Лейтенант Артём Ежевикин! – снова козырнул Тёма, утопая глазами в её груди, не сильно прикрытой халатиком.

– Знаете, лейтенант Ежевикин, почему в СССР произошла сексуальная революция? – пошутила Соня, разглядывая его как бифштекс, который приготовилась съесть. – Потому что те, кто сверху, по-старому уже не могли, а те, кто снизу, уже не хотели.

И Тёма снова посмотрел на Валю оправдывающимися глазами – я ж ничего такого, сама видишь, в каком она состоянии. А Юкка всё это время пил с Викой чай и рассказывал про душу камней.

– Мой испанец просто мороженая креветка. И чего я, дура, уехала? Ну грязь, ну криминал, ну инфляция! Но есть вещи поважнее! Какой же милаха этот мент! – отчиталась Соня, позвонив Вале вечером.

С этой секунды она была на седьмом небе как от Тёмы, так и от добытого им старенького «Фольксвагена», с трудом ездила по московским дорогам, наслаждаясь их агрессивной атмосферой, то и дело строя глазки соседним водителям, постоянно создавая аварийные ситуации и громко вопя матом.

На этом подъёме даже решила устроить банкетик в «Шоколаднице» на «Октябрьской», возле дома, где выросла и откуда её выселил подлый Гера. Валя помнила, какими сказочными блинчиками с шоколадным соусом угощала её там Соня, но возразила, что в меню только сладкое.

Юкка тем более настаивал на приличном ресторане. Но Соня и слышать не хотела, ей была нужна ностальгическая вечеринка, и она стала звонить по сотовому, собирая гостей. Юкка намекал, что звонить из Москвы в Москву через Финляндию дорогое удовольствие, но Соне было плевать.

В список приглашённых в «Шоколадницу» вошли Валя с Викой и матерью, Юлия Измайловна, Свен с Аней и, конечно, Тёма. Соня позвала бы и Геру с женой, но Валя предупредила, что тогда ноги её не будет.

– Ну нагадил, рыбонька, но теперь они в такой жопе! Герка пьёт по-чёрному, баба молдавская крутится. А мне всё равно всех Юккиных денег не потратить. Посоветуй, что Артёму в подарок купить? Может, фирменный спортивный костюм? У вас же все в них ходят. Рыбонька, я в Хельсинки на конских дозах таблеток сижу, а после пылкого мента всё в организме встало на место!

«Шоколадница» почти не изменилась с Сониного отъезда. Чуть-чуть подмели, подкрасили, подпудрили, не тревожа эстетики шестидесятых. Та же отделка длинными досками стен возле бара, те же старомодные плафоны по три штуки в ряд.

В углу перед стеклянной стеной по Сониной просьбе сдвинули столики без скатертей. И официантка в белом колпаке и белом передничке расставила на них тарелки с нарезанными фруктами и бутербродами с икрой.

Мать, перемерившая кучу платьев и остановившаяся на самом строгом, присела к Юлии Измайловне, мол, у нас свой стариковский закуток. Тёма напялил тот самый свадебный костюм, в котором женился, ездил на бандитскую дачу и изображал юриста в разборке Вали с Викиной матерью. Валя с Викой оделись простенько, Соня вырядилась в вечернее платье с блёстками.

А когда Свен в элегантной летней тройке и Аня в розовом балахоне появились в дверях, мать, никогда не видавшая Аню прежде, свистящим шепотом объявила:

– Вот те крест, брюхата! По походке видать, брюхата!

– Фигасе! – откликнулась Вика.

Валя не поверила, не захотела поверить, Соня развела руками, а седеющие брови Юкки взлетели на лоб. Официантка разлила шампанское, и Соня встала с тостом:

– Рада собрать возле самых дорогих для меня камней города самых дорогих мне людей! Сзади дом, где я выросла и где у меня жила рыбонька! Слева – художественный салон, где я работала и ко мне подполз гадёныш Герка. А через дорогу – французское посольство, перед которым я выгуливала болонку Мишель, чтоб подцепить фирмача! Жаль, не видят меня сейчас мамочка с папочкой, ведь мы с ними ели тут блинчики в день открытия! Выпьем за то, что всё, кроме нас, так сильно изменилось!

Выпили, стали оживлённо болтать. Тёма сидел между Валей и Викой, и Свен ревниво его разглядывал. И было с чего – Тёма сиял, как глубоко влюблённый, а Валя сияла от того, что приехала Соня. Аня помалкивала, мать тарахтела всякую ерунду. А Юкка расслабленно улыбался, как всегда, когда Соня была в хорошем настроении.

– Сонечка, как вы? – спросила Юлия Измайловна.

– Волшебно, Юлечка Измайловна! – выдохнула Соня, и Тёма залился краской.

– Как вам теперешняя Москва? – продолжила Юлия Измайловна.

– Будто сон! На весь Хельсинки нет столько «Мерседесов», сколько здесь у каждого кабака. Денег у вас нет, а шмотки в бутиках вдвое дороже, чем в Европе. Секса у вас нет, но на каждом углу интим-салоны и секс-шопы.

– Можно сказать, сексуальная жизнь захлестнула страну, – усмехнулась Юлия Измайловна. – Тиражи нормальных газет падают, а «СПИД-Инфо» вырос до четырёх миллионов.

– Город аж звенит, аж вибрирует. Если б Герка квартиру не оттяпал, я б ни за что не уехала, – призналась она. – Как же я Герку тогда ненавидела! А в Хельсинки поняла, что месть как рак. Разрастается в человеке, вытесняет всё остальное. Человек мстит обидчику, убивает его и тут же умирает, ведь больше жить не про что.

– Многие боятся приехать, чтоб посмотреть в глаза новой России, – Юлия Измайловна подняла вверх указательный палец. – Сам Бродский сказал: «Страны, в которой я родился, больше не существует. Нельзя вступить в ту же реку дважды…»

Повисла неловкая пауза. Вика решила прервать её:

– Мусорский, ты в курсе, что Бродский на зоне трубил?

– По какой статье? – важно спросил Тёма, хотя было видно, что хочет спросить: кто это?

– Ты, Мусорский, поэзию любишь?

– Ага, – хмыкнул Тёма и негромко озвучил: – «Тогда на всех резины не хватало, и я родился в злобе и тоске…»

И все захохотали, снижая пафос слов Юлии Измайловны.

– Как же мне с вами хорошо! – опрокинула в себя Соня очередную рюмку.

– Раньше здесь только сладкое было, а теперь и икру завезли? – удивилась Валя.

– Как же только сладкое? Бульон с яйцом, блины со сметаной всегда были. И кура с маринованными фруктами, – ответила официантка и кивнула на Соню. – Икру с фруктами с собой принесли. А напитки у нас любые!

– Эта «Шоколадница» трубит с 1964 года! Здесь когда-то наливали советский виски «Привет» и джин «Капитанский». Не представляете, какая это была дрянь! Но ведь пили! – вмешалась Соня и прикрикнула на официантку: – Тащи, красотка, горячее!

– А у нас, Сонь, беда. Борис Николаевич болеет. Пишут, «незначительные нарушения в работе сердца», – попыталась умно выступить мать в таком солидном застолье.

– У Юкки тоже сердчишко пошаливает, советуют моторчик вставить, – откликнулась ей в тон Соня.

– Предлагаю выпить за Юкку! Потому что Юкка клёвый! – предложила Вика.

– Не высовывайся, – зашипела на неё через весь стол мать.

– Бабуль, я теперь из вас самая крутая после Вали, потому что пойду учиться на продюсера! – напомнила Вика.

Но никто на это не отреагировал, потому что две официантки принесли подносы с той самой жареной курицей с маринованными яблочками, глядя на которую Соня чуть не прослезилась:

– Её только здесь так жарят! Мне к ней в тарелку нырнуть – как в молодость!

Курица благоухала чесноком, знаменитой хмели-сунели, и разговор перекинулся на способы жарки курицы, а Аня извинилась и вышла. Было видно, что её подташнивает как от запаха курицы, так и от самой компании.

– Свенчик, когда гуляем на свадьбе? – подмигнула Соня.

– Анья есть мой друг, – напрягся Свен.

– Да ты что? – сделала большие глаза Соня. – Значит, она не от тебя беременна?

И все сначала в ужасе замолчали, а потом захохотали, увидев, как добродушно Свен замахал руками:

– Сони, ты имеешь в глазах доктор Рентген! Тебе работать в разведка!

Не смешно было только Вале. Не потому, что ревновала, а потому, что с возрастом чаще и чаще думала о том, как сильно обокрали её аборт и повторная чистка. Конечно, у неё была Вика, но…

– У вашего малыша будет русское или шведское имя? – спросила Юлия Измайловна.

– Будет имя Валья, – отрывисто ответил Свен.

Всем стало неудобно, и Юкка, как самый тактичный из всех, сказал:

– Блюдо, которое угнетать любовь, имеет имя свадебный торт!

Все засмеялись, а Юкка продолжил:

– Свен, я видел по русский телевизор, теперь есть налог для прибыль и доход иностранец.

Тема была выбрана гениально, потому что только деньги интересовали Свена больше, чем чувства к Вале, и он тут же перешёл с Юккой на финский язык.

– Что он говорит? – спросила Валя Соню.

– Говорит, рыбонька, в вашей налоговой инспекции не берут налоги, а учат за деньги, как от них уходить. Говорит, русские гениальные финансисты, делают схемы, при которых деньги не видно, – перевела Соня.

– Все уходят от налогов, – подхватила Юлия Измайловна, – никто не думает об учителях и врачах.

– Как говорит Черномырдин: «Учителя и врачи хотят есть практически каждый день!» – добавила Валя, но никто не засмеялся.

А Юлия Измайловна неодобрительно заметила:

– У вас теперь новый цитатник.

– В Чечне журналиста украли, – ни с того ни с сего сказала мать. – Выкуп просят, как в какой Африке!

– Война ж… – сказал Тёма.

И Соня уставилась на него такими глазами, что даже матери и Юлии Измайловне стало ясно, кто здесь кому Вася.

– Война? – переспросила она эхом, словно западные СМИ не рассказывали об этом круглые сутки.

– Наши за рублём метнулись, вернулись «грузом двести», – пояснил Тёма.

– Что есть «грузомдвести»? – переспросил Юкка.

– Гробы, – буркнул Тёма.

– С немцами воевали, нешто нельзя с чеченцами договориться? – возмутилась мать. – Вместе ж жили. У нас на фабрике чеченка была, муж татарин и три мальчика. В космос летаем, промеж себя договориться не можем!

Так и прыгали с войны на инфляцию, с ностальгии на Викино будущее, с криминала на уникальный шоколадный соус к блинчикам, рецепт которого «Шоколадница» держала в секрете с самого открытия. Когда разъезжались, очень пьяная Соня пыталась сесть за руль «Фольксвагена», и вытащить её с водительского места сумел только Тёма, севший за руль сам.

– Лейтенант Ежевикин, ты пил не меньше! – сопротивлялась Соня.

– Свои меня и на бровях не остановят.

Валя переживала за Юкку и утром позвонила, попыталась вправить Соне мозги.

– Зачем тыкать Юкке в нос Тёмой?

– Не нуди, его бывшая вообще всему Хельсинки дала, – ответила Соня, зевая. – Юкка гулять пошёл, а я в анабиозе со вчерашнего перепоя.

– Юккина жена??? – Валя была поражена.

– Думала, он меня до старости ждал девственником? Просто у них нет «уж замуж невтерпёж», девки до тридцати резвятся на всю катушку. Потом выберут одного и ещё лет десять встречаются. А брак регистрируют, когда живот на нос лезет. Юкка с ней отношения так и не оформил.

– Жили-то вместе?

– Знаешь, как там вместе живут? В доме был хлев, это я там музей сделала. Ей неохота, дом-то его. Да ещё и раздельные бюджеты.

– Как раздельные? – не поняла Валя.

– На жрачку и хозяйство дают поровну, остальное каждый тратит как хочет. У Юкки вагон денег, у неё мало. Вкладываются поровну, а на остаток она прётся в бассейн, а он за ЛСД.

– И ей плевать?

– Рыбонька, они другие. Как у Юкки заход в наркоту, она в гостиницу и ни в чем себе не отказывает. В харю ему визитку нарколога, мол, желаю оклематься.

– Мало ли что с ним может случиться?

– Так лютеране, мать их, у них каждый сам за себя. Юкка твердит, ЛСД не вызывает зависимости, только после от него почему-то шизеют, вешаются, в окна прыгают…

– А пишут, финны консервативные, семьи у них крепкие.

– Крепкие, потому что разводиться лень. И не скандалят как люди. Сядут в кухне, возьмут по пивасику и перетирают. Потом помирятся, ещё раз по пивасику и вместе к телику.

– Ну, всё равно веди себя пристойней.

– Да что ты меня воспитываешь? – возмутилась Соня. – Как мне плохо, все жалеют, как стало хорошо, все воспитывают!

И бросила трубку.

А вскоре позвонила обрадованная Катя. Викина идея с камерами сработала на все сто – с Федей была блондинка примерно Валиного роста с примерно Валиной причёской, но вдвое моложе. Рудольф чувствует себя конченой дурой, ведь чуть не угробила передачу. Уволила наружку и назначила Вале встречу.

– Если не будет Феди, тут же уйду, – предупредила Валя.

– Будет как миленький, и девчонку свою возьми, вопросы к ней по сценарию о сектах, – добавила Катя.

Валя шла поблагодарить Аду за телевизионный опыт и попрощаться навсегда. Натянула первые попавшиеся свитерок, брюки, не стала подкрашиваться.

– Чё за колхозный прикид? – поморщилась Вика.

– Я ненадолго, – твёрдо сказала Валя, – просто попрощаться.

– Оборзела? Из-за этого гнилого обсоса бросать телик? Я иду с тобой! Без моих мозгов никто бы в казиношные камеры не сунулся!

– Ладно, поехали, – сдалась Валя, не понимая, что делать со всей этой ситуацией, ведь соглашалась сниматься в основном ради Вики.

В кабинете Рудольф словно готовились к бою. Ада сидела в леопардовом платье за своим огромным столом перед горой шоколада, а заветная дверца, за которой жил коньяк, была приоткрыта. Решений без коньяка и шоколада она не принимала.

Кардасов в кургузом по моде пиджачке стоял справа от неё у окна, лохматая джинсовая Катя устроилась на подлокотнике кресла слева. Валя была мрачней тучи, войдя, даже не поздоровалась. Они с Викой заняли стулья напротив Ады, и, чуя наэлектризованность воздуха, секретарша торопливо подала чай и плотно закрыла за собой дверь.

– Ну что, Лебёдка? Всё хорошо, просчитаем экономику, подтянем за яйца спонсоров и, как бы, вперёд и с песнями, – сказала Рудольф слегка виноватым голосом. – Что сидишь с козьей мородой? Придётся тебя немного подстричь да подтемнить, а то волосы не горят на фоне задника, а перекрашивать задник дизайнер не позволит.

И провокационно кивнула в сторону Феди.

– Пришла узнать, зачем поганец врал обо мне? Это всё, что меня интересует, и всё, за чем я пришла! – выпалила Валя, хотя собиралась разговаривать сдержанно.

Слово «поганец» было бабушкиным, и, произнеся его, словно увидела бабушкину усмешку.

– Ну, ты дерзкая, – подняла бровь Ада, и Валя вздрогнула, именно так назвал её когда-то бандит Гурам, – ни корреляции, ни конкордации!

– Размечтались получить от меня брюлик? – презрительным тоном встрял Федя.

Это было последней каплей. Валя подскочила к нему и врезала по лицу так, что Федя чуть не вмазался в окно. Не рассчитала силу удара, и из носу у него хлынула кровь. Федя был одного с Валей роста, но субтильный, ломаный, не нанизанный на стержень. Он удержался на ногах, подставил ладонь под струйку крови и выкрикнул:

– К сожалению, я не бью женщин! Хотя вы не женщина! Вы – баба!

Катя уже летела к нему с салфетками, смоченными водой из графина, у Вики на лице было написано «фигасе», а Ада не шелохнулась. Взъерошенный Федя подошёл к Аде, закидывая голову и промокая салфеткой нос, попробовал дотронуться до её плеча свободной рукой. Но Рудольф брезгливо отодвинулась:

– Если взяты с поличным, хотя бы не трогайте меня руками, испачканными в чужом оргазме!

– У меня всё, – объявила Валя, научившись этому у Горяева, и взяла сумку. – Вика, пошли.

– Секунду, – попросила Ада и поднялась со стула, став похожей в своём леопардовом на модную мягкую мебель для новых русских. – Господин Кардасов, мы не услышали ответа.

– Я не говорил, что был именно с ней, – с ненавистью буркнул Федя.

– Но и не отрицал, – ядовито дополнила Ада. – А жена Цезаря должна быть, как бы, выше подозрений.

– Своё садо-мазо доиграете без меня, – подвела черту Валя.

– Подожди, – остановила её Ада. – Федя, вы свободны. А к тебе, Лебёдка, дельце.

И демонстративно дождалась, когда Федя выйдет из кабинета в закапанном кровью пиджаке.

– Ты, как бы, мачеха Вики? Так что не могу через твою голову, – таинственным тоном начала Ада.

У Вали внутри всё сжалось от страха, Вика тоже метнула испуганный взгляд, обе подумали, что стало известно о Викином наркотическом прошлом.

– Если чё, Валя мне вторая мать! – с неуместной торжественностью объявила Вика.

– Не поверишь, детка, выяснилось, что я тебе третья мать, – ехидно сообщила Ада. – Как бы, перекрёстное опыление!

– Бэзандестенд, – захлопала ресницами Вика.

– Дедушка твой – Лаврентьев Игорь Михайлович! – утвердительно озвучила Ада.

– Он умер. – гордо выпрямив спину, отчеканила Вика. – Но, если б не вся эта шняга, с него б начиналась Большая Советская Энциклопедия!

– Так вот, я училась у твоего дедушки. Игорь Михайлович читал нам физику твёрдого тела, – торжествующе объявила Ада.

– Фигасе! – присвистнула Вика.

Валя не поняла, куда Ада клонит, но хоть успокоилась, что не к наркотикам.

– Звал меня в аспирантуру, но я после госов смылась. Влюбилась в кристаллографа, а там, как бы, своя компания, так что целиком ушла в камни, – объяснила Ада извиняющимся тоном, словно Вика осудила бы её за предательство физики твёрдого тела. – Потом зарплаты в академических институтах накрылись медным тазом, а Артёмов показал мне, какие бабки на телике. «И даль свободного романа я сквозь магический кристалл ещё не ясно различал!» С тех пор ращу здешние кристаллы!

– Теория вероятности нервно курит в углу… – выдохнула Вика.

– Короче, я принимаю решения о твоей жизни в одной очереди с Лебёдкой, – Ада глотнула коньяку. – Говорят, хочешь в телепродюсеры?

– Поступлю на следующий год, только не знаю, где их учат, – самонадеянно заявила Вика.

– Нормально пока нигде, везде лоходромы. Так что пойдёшь прямо сейчас во ВГИК учиться на директора кино, – скомандовала Ада. – И поверь моей интуиции, если я выдернула из массовки Лебёдку, то и с тобой не промахнусь. Да и тетрадку твою про секты посмотрела.

– Как это прямо сейчас? – не поняла Валя. – Все уже учатся, а она экзамены не сдавала!

– Это мой уже вопрос, – махнула рукой Ада. – Короче, обмозгуйте на досуге, а они позвонят.

– Мы пойдём? – растерянно спросила Вика вместо «спасибо».

– Идите, только далеко от меня теперь не уйдёте, – усмехнулась Ада.

Молча дошли до лифта.

– Обвальный чумец, что Рудольфиха училась у деда, – произнесла Вика. – Я б это даже с бубном не наюзала!

– Так не бывает, – замотала головой Валя, подозревая очередной Адин подвох.

– Его имя-отчество знает! А я по папке Сизова, а не Лаврентьева! Ты ж говорила, что Ада с физфаком МГУ!

– И как, по-твоему, его вычислили, если ты Сизова, а не Лаврентьева? Наружку приставили, как к Феде?

– Опа, Катя мои паспортные данные брала для гонорара! Так и вычислили! – хлопнула себя по лбу. – Но чётко ж ты Федьке в тыкву дала.

Валя была поражена совпадением. Впрочем, какое тут совпадение, если Ада училась, когда Викин дед преподавал? И может, в жизни всегда так и бывает, ведь если б Катина сестра не пришла лечиться, Валя не попала бы на передачу Горбушкиной и никогда бы не встретила Виктора…

С одной стороны, было стыдно за сцену с затрещиной, с другой – ни капли не жаль Федю. С третьей, неприятно, что стала впадать в состояние, когда не может остановиться, как разогнавшийся тяжёлый товарный состав. Лев Андронович учил держать себя под контролем, а она снова сорвалась.

– Пойдёшь во ВГИК? – спросила Валя, брезгливо оттирая носовым платком руки, всё казалось, на них Федина кровь.

– Улёт! Там же один блатняк учится! – задыхаясь от волнения, начала Вика. – Ты ж тёрла про лотерейный билет, выигрывающий на тонком плане.

– Теперь ты тоже блатняк.

– Я-то блатняк, а ты опять тормозишь. Катя ж и вашим, и нашим. По Рудольфихиному заданию разнюхала, чем тебя купить с потрохами.

– А ведь точно, – ахнула Валя.

Как говорила бабушка Поля, не садись с чёртом щи хлебать, у него ложка длиннее. Но думала при этом вовсе не про себя, а про то, что во ВГИКе Вика уж точно забудет про наркотики и секты.

Хотя за это придётся продолжать отношения с Адой и Катей, у которых, как у бандитов, любой вопрос решается наружкой и пробиванием паспортных данных. Рудольф не знала о Викином прошлом, но нюхом чуяла, насколько Вале важно Викино будущее.

– И что теперь?

– Теперь заляжем на дно, – подмигнула Вика. – Типа, нам не упёрлось, мы у другого товар купим, а они пусть тычутся за нами, срезая углы. Ада ж со своей наружкой вся в дерьме, а ты – в белом.

Голова у Вали от всего этого лопалась, но советоваться с Юлией Измайловной было бесполезно – от истории с наружкой она упала бы в обморок. Рассказывать Виктору тоже не стала. Хотелось обсудить с Соней, но та была настолько поглощена Тёмой, что на остальных её не хватало.

При этом кабинет не работал, деньги кончались, Вале приходилось ездить к постоянным пациентам на дом, но Соня всё не выныривала из любовной горячки.

А тут ещё и мать засветилась в «сектантстве». Всё это время она якобы ходила на собрания и митинги любимого «Мавродия», но из сумки предательски вывалился значок «Хочешь похудеть, спроси меня как». Валя с Викой испугались, что она подмешивает им в еду модный гербалайф, и устроили пристрастный допрос.

– Ты, доча, от болезней лечишь, а я – от жирности, – резво оправдывалась мать. – Учеба моя не хуже твоей. Не травой подзаборной лечу, как бабка Поля, а лекарствами американскими! Сетевой макетинг!

– Маркетинг, – поправила Валя. – Ма, ты ж не знаешь, что там намешано. А там лекарства, не прошедшие испытания.

– У меня три класса, четвёртый – коридор, а в Америке люди учёные! Всех наших жирных вылечат! – Мать достала из сумки листовку, где одна фотка женщины в красном купальнике была до приёма гербалайфа, а вторая после. – Викуська ноги задирает, чтоб жопу стесать, а тут целая наука. Ты в ней ни уха, ни рыла, а мне за 120 долларов дали банки и бумажки, как смешивать.

– Бабуль, набодяжишь банки, они от этого копыта кинут, а ты в тюрягу почалишься, – предупредила Вика. – Соня сказала, в Чухонке суды завалены исками против гербалайфа.

– Нашла кого слушать. Сонька твоя, слабая на передок, много понимает. При живом-то муже на милиционере повисла! А я как учат делаю, в переходе к жирным пристаю, в квартиры звоню, анкеты даю заполнить, потом анкеты собираю, говорю, вечером у вас будет эта… презентация! – пояснила мать. – А на презентации они покупают!

– Бабуль, и чё за презентация?

– А по писаному читаю, – мать вытащила из сумки лист бумаги и, запинаясь, зачитала: – Компания «Гербалайф», основанная в 1980 году предпринимателем Марком Хьюзом, содействует повышению качества жизни людей через предоставление продуктов для здорового образа жизни…

– Я для сценария Катину книжку про секты перелопатила, – Вика стала загибать пальцы. – Гляди, в твоём гербалайфе: жёсткая иерархическая структура, культ основателя, образ спасителей здоровья, зомбирование покупателей, закрытость сообщества, мистическая окраска… Бабуль, чисто конкретно «Аум Синрикё»! Скоро начнёшь травить людей газом?

Залюбовавшись Викой, Валя в очередной раз подумала, какое имеет право лишать девочку с такими мозгами и таким темпераментом ВГИКа? Правила игры у Ады отвратительны, но если сама Валя с медтехникумом может вести передачу, Вика после ВГИКа вообще станет министром или депутатом. Как Виктор.

– Нос не дорос меня учить, – обиделась мать на Викину выкладку. – У меня уже три женщины похудели. Немножко.

И ушла в свою комнату плакать.

Ада терпела до ноября, потом пригласила Валю поговорить на нейтральную территорию в ресторан «Сирена». Неприятно удивило, что почти так же назывался хельсинкский аквапарк, куда Валю водили на смотрины Свену.

Ещё неприятней было, что под стеклянным полом ресторана плавали рыбины. Подумалось, Рудольф специально выбрала место, где кажется, что зубастая щука прыгнет из зелёной заводи, пробьёт башкой стекло и вцепится в ногу.

– Рейтинговый кабак, как бы эксклюзив. Цены в у.е., – пояснила Ада, одетая в попугайски яркое трикотажное платье. – Омары, устрицы, лангустины?

– Мне только чай, – Валя с ужасом вспомнила обед со Свеном. – Простой рыбы тут нет?

– В моде барабулька.

– Она – рыба?

– Ну не птица же!

Пока барабульку жарили в толстой панировке, Валя пила чай, а Ада коньяк.

– Колись, Лебёдка, с чего внучка профессора Лаврентьева живёт именно с тобой? – спросила Ада, словно это было темой встречи.

– Мать замуж вышла, Вика с её мужем не ладит. Миша нашёл школу возле нас и своей поликлиники, – ответила Валя заготовленной легендой. – Вика в моём кабинете помощницей работает, ночует то там, то тут. Всё ж на одном пятачке: я, школа, Мишина поликлиника, её мать на Ленинском.

– Миша, твой бывший, кардиолог? – наморщила лоб Ада, интуитивно чувствуя подвох, но не понимая, как достать что-нибудь новенькое о Валиной семье.

– Невропатолог.

– Мне как раз позарез нужен невропатолог, бабла не пожалею. Дай телефончик.

– Миша – святой, за деньги не лечит. – Валя взяла из вазочки салфетку, достала из сумки ручку и написала «Михаил Андреевич Сизов, поликлиника № 118». – Узнаешь телефон регистратуры по «09», придешь на приём, скажешь, от меня.

Ада взяла в руки салфетку, покрутила её и чуть ли не сразу выбросила, не зная, что делать с подтверждённым фактом существования Викиного отца.

– На деда ни капли не похожа.

– Вика – копия Миши, но темперамент в мать, – согласилась Валя. – А как ты раскопала, что она внучка?

– Пробили на раз. Она, как бы, в доме профессуры прописана, там и дед жил, – задумчиво сказала Ада.

– И тебе не надоело пробивать, выслеживать, вынюхивать? – возмутилась Валя. – Просто верить людям не можешь?

– Сапёр ошибается однажды! Но по тебе концы с концами не сходятся. Почему внучка профессора Лаврентьева не учится после школы, а играет с тобой в медсестрёнку? Родителям блата в МГУ не хватило? – в упор уставилась Ада на Валю.

– Она хотела учиться на целительницу, но мой университет закрылся. Пошла ко мне в помощницы, Миша одобрил, – недовольно объяснила Валя. – Теперь ты ей мозги ВГИКом сбила, она уже не хочет в целители. Миша в ужасе, надеялся, что Вика пойдёт по медицинской части. Он же потомственный врач.

– А я, Лебёдка, всё время в рапиде вижу, как ты Федьке по харе смазываешь! Прямо именины сердца! – неожиданно заулыбалась Ада. – Вот бы ещё дубль посмотреть! Эх, камер не было, рейтинги бы зашкалили: «Базар в «Берёзовой роще».

– В рапире? – не поняла Валя.

– В рапиде. Такой вид съёмки. Вот что, Лебёдка, хватит тянуть кота за яйца, грубо предлагаю сделку. Ты как бы снимаешься дальше, а я сую Вику во ВГИК! Хотя, чую, где-то вы меня за нос водите.

– Сама посуди, зачем нам тебя водить за нос, если мне ни твоя передача, ни её ВГИК сто лет не снились? – спросила Валя, помня Викины наставления.

– Верю, что тебе телик не нужен. У меня одноклассница, такая же отмороженная, в монастырь пошла, но на Вику тебе не положить. Хрен с этим задником, покрасим его хоть в российский флаг, если не хочешь стричься и темниться. Люди родинки удаляют, на сорок кило худеют, носы меняют, башку себе дают чужую пришить, чтоб только работать в кадре. Но ты мне нужна не потому, что, как бы, вбухано в газеты зелёных, не потому, что ты ростом как Останкинская телебашня, а потому, что думаешь лицом и на тебя интересно смотреть.

– Сколько стоит Викин ВГИК? – уточнила Валя.

И скосила глаза на стеклянный пол у ног, куда подплыла большая белая рыбища и застыла, словно подслушивая.

– Это халява, а халяву нельзя купить ни за какие деньги. Я тогда по Федьке с цепи сорвалась перед месячными, – призналась Ада. – Всех раком поставила. Уверена была, что ты его уложила.

– Но зачем? – удивилась Валя.

– Нравишься ты ему. У меня так уже было – с помойки взяла, помыла-почистила, зарплату дала, сотовик, а он на мою секретаршу прыг-скок. Наружку приставила, звонят, мол, в «Петровиче» с ней сидит, заказали две «Оптимистические трагедии». «Петрович» – кабак для политтехнологов, названия у них придурочные, «Оптимистическая трагедия» – котлета по-киевски. Тихонько подъезжаю, захожу на мягких лапах, сажусь в другом конце зала, а лето, он в белых штанах, весь из них аж выпрыгивает и кофе пьёт. Набираю ему на сотовик, говорю, милый, зря ты заказал «Оптимистическую трагедию», у тебя от неё опять поджелудочная взбунтуется. И он этот кофе как ху….. на белые штаны! Побежал в туалет отмывать, а я тихонечко вышла, сотовик его заблокировала, пропуск в Останкино аннулировала, и секретутку туда же. Думала, и с тобой влетела.

– Зачем тебе такие отношения с Федей? – спросила Валя.

– Ты не поймёшь, какой это драйв! Просто потрахаться выписала бы пару гренадеров из «Красной Шапочки», поверь, они это делают лучше, чем все Феди, вместе взятые. Федя, как бы, добросовестный, долгоиграющий, но скучный, как дятел. От него драйв в другом.

Тут подали мохнатую от панировки барабульку с салатами. Выглядела она красиво, хотя и не на заявленную в меню цену.

– Из «Красной Шапочки»?

– Бабский стриптиз-клуб, где берут мальчиков на ночь. Хочешь, дожрём и туда? – подмигнула Ада. – Горяеву не настучу.

– Зачем?

– На голых мужиков посмотреть, потрогать их в волнующих местах, взбодриться.

– Целый день на приёме смотрю на голых и трогаю их в волнующих местах, – засмеялась Валя. – Упахиваюсь так, что ничего не взбадривает.

– Значит, по рукам? Съёмки за ВГИК? – напомнила Ада.

– Да просто Вика уже бредит сценарием про секты. Только ради неё!

В этот момент официант подошёл с подносом, на котором стояла бутылка шампанского и два бокала:

– Вас приветствуют господа из-за того стола!

За указанным столом обитали два глубоко нетрезвых персонажа, один в малиновом пиджаке с мерцающим из-под рукава толстым золотым браслетом, другой в кожаной куртке, которую логично было бы считать верхней одеждой и оставить в гардеробе. Ада взяла в руки бутылку шампанского, прочитала этикетку и, поморщившись, сказала:

– Неси в обратку и передай, что мы говна не пьём! И с говном не спим!

Официант вежливо кивнул и пошёл обратно.

– Скажет им, дамы не могут принять подарок, поскольку ждут мужей, – прокомментировала Ада. – Все говорят, худей-худей, а зачем худеть, когда всё так вкусно и ни один мужик мимо меня спокойно не проходит?

– Прости за прямоту, но через десять лет сердце устанет гонять кровь по лишнему жиру, – ответила Валя.

– И мне теперь, по-твоему, не жрать? – возмутилась Ада. – Заплачу́, поставят в сердце механику.

– Ешь лишнее, заедая психологические проблемы.

– У меня нет проблем, проблемы у тех, кто не хочет со мной дружить, – сверкнула Ада глазами.

– Пойди к психоаналитику, он тебя почистит. Не будешь топтать мужиков, а потом гоняться за ними с наружкой.

– Ты, как бы, опять не понимаешь. Кто на охоту ходит, кто в акваланге ныряет, кто в гольф играет, а мне это некогда. Я организую экстремальную разгрузку внутри производственного процесса. А тут вдруг Федя с брюликом! Можно сказать, с гигантской молекулой углерода!

– Почему углерода?

– Это, Лебёдка, из кристаллографии. Говорила ж тебе, мне на языке камней говорить удобней.

И Валя отмолчалась в ответ, потому что снова ничего не поняла.

Узнав о состоявшейся «сделке», Вика повисла у Вали на шее. А когда влиятельный вгиковский старец назначил ей встречу в Доме кино, Вале стало не по себе. Она понимала разницу между собой врёмен Дома кино и Викой сегодняшней, но всё-таки, «дуя на воду», сделала подробный инструктаж.

– Ты ваще не въезжаешь! От меня должна идти убойная асексуальная сила, – лопотала Вика, собираясь на встречу. – Идеальный имидж будущего директора кино – англосакская тварь, которая, чтоб достать бабла на фильм, хоть банк ограбит, хоть президенту минет сделает!

Она купила в переходе метро очки с простыми стёклами, а на рынке – длинную чёрную юбку, белую офисную блузку и строгий пиджак. В руках «дипломат», волосы гладко зачёсаны, а губы густо накрашены.

– Чучело-мяучело, – пошутила Валя.

– В бизнес-леди копыта двигаю, – надулась Вика.

– Ну, вылитый Миша в этих очках! – поразилась мать и добавила: – У нас на фабрике такая в месткоме сидела, злая как собака. Замуж так и не взяли, как ни елозила.

– На фабрике не взяли, а во ВГИКе только таких и берут, – возразила Вика.

– За киношного-то на кой? Доча за киношного сходила, не нажила ни кола, ни двора, нажила аборт да по морде! – припомнила мать.

Слава богу, старичка волновала не Викина внешность, а возможность выслужиться перед Рудольф, и он обговаривал чисто технические детали засовывания Вики в список первого курса. Вика сидела с ним за чашкой кофе, крутила головой, но не увидела ни одной знаменитости. Тем более что приняла бар возле Белого зала за верхний ресторан, о котором столько слышала от Вали.

– Фуфло твой Дом кино. Я там была самая крутая. И ВГИК фуфло – сплошная коррупция! – резюмировала она и после этого не вылезала из ВГИКа.

– На что, доча, её в кино? Пристрой лучше на телевиденье, – осудила это мать.

– Чем тебе кино не угодило?

– Ещё ж кобель, что Алентову с ребёнком бросил, говорил, не будет ни кино, ни театра, ни книг, ни газет. Одно сплошное телевидение!

– Кто Алентову бросил? – удивилась Валя.

– В «Москва слезам не верит». Гладкий такой с лица. И вправду, теперь только телевизор смотрят, а потом ещё в газетах про него враки читают.

Юлии Измайловне история с ВГИКом тоже не понравилась.

– В период потерянных ориентиров молодёжи опасно видеть, что можно манкировать трудом, – стала отчитывать она Валю по телефону.

– Профессорша говорила: «Всё, что загоняет в депрессию, друг наркотиков!» Важно, чтобы Вика была всё время занята чем-то интересным, – стала оправдываться Валя.

– Всю жизнь будете вынимать ей кроликов из цилиндра? Ведь даже матери детей-инвалидов учат их самостоятельно жить в мире.

– Юлия Измайловна, чувствую, что во ВГИКе она на месте.

– На чужом блатном месте?

– Но, если б не сбежала из дома из-за материного сожителя, то поступила бы с её мозгами после школы. Я просто восстанавливаю справедливость. Бабушка моя говорила, коли дырка в судьбе, учись ставить заплатку.

– Ваша бабушка не имела в виду коррупцию.

– Да во ВГИКе почти все блатные!

– Девочке будет казаться, что жизнь – это сценарий Золушки. Что вы потеряли на телевидении туфельку, на вас женился принц, и у неё будет так же…

Из Валиной памяти вынырнули чёрные остроносые потрескавшиеся туфли на размер меньше, без которых Слава Зайцев отказывался сниматься в передаче и которые гримёрша подновляла тушью для ресниц.

– Юлия Измайловна, вы прекрасно знаете, что принц на мне не женится, – возразила Валя.

– Дело не в вашем потасканном принце, а в том, что я видела, как вы пахали, зарабатывая на квартиру, как строили себя. И выстроили такой, что телевидение за вами бегает, а не вы за ним. Но Вика не способна трудиться, это я говорю вам как педагог.

– Способна там, где ей интересно.

Было противно вспоминать о «сделке» с Рудольф, но Валя понимала, что поступила правильно. Вика выросла из амплуа помощницы в кабинете, и консервировать её в «Центре «Валентина» было таким же эгоизмом, как планы матери устроить Валю после восьмого класса на ткацкую фабрику.

Конечно, Вика испытывала перед Эдиком неловкость за свои блатные успехи и активно таскала его по ВГИКу, сажала на лекции, просмотры, обещала пристроить главным компьютерщиком. Никаким компьютерщиком его, конечно, не взяли, но предложили сняться в студенческих лентах, и Эдик был счастлив.

Да ещё Вика подбила раскосую красотку с актёрского факультета лишить Эдика девственности во вгиковском общежитии. Эдик справился с поставленной задачей, но сразу после этого заболел воспалением лёгких. Валя с трудом вылечила его без антибиотиков и велела Маргарите делать на ночь картофельное укутывание.

Сшить из тряпки мешок, набить его огненным, размятым в мундире картофелем, добавить ложку растительного масла, ложку мёда, ложку водки и прибинтовывать на ночь компрессом на сыновнюю грудь.

– Центнер прошёл школу молодого бойца, – нашептала Вика. – У этой косой куропатки на фейсе написано, что он заболеет сифилисом и гонореей, а пробило только на пневмонию!

Маргарите нелегко далась потерянная над сыном власть, она утешалась беседами с Юккой о музыке и дважды посетила с ним консерваторию. Юкка обожал классическую музыку, к тому же имел талант слушать и слышать собеседника. А Маргариту никто, кроме больных в очереди, уже много лет не слушал.

Вика меж тем всё дополняла сценарий для Кати, читала о сектах нарытое в ближайшей библиотеке. И как-то процитировала Вале:

– Пишут: «К концу света Асахара выстроил для себя противоатомное убежище, вынашивал планы захвата мира и сформировал теневой кабинет из двадцати министров, в котором заправлял «министр науки».

– Асахара планировал конец света со столицей в бомбоубежище, а Дудаев планировал халифат со столицей в России, – покачала головой Валя. – На что люди тратят свою жизнь?…

– Кате говорю, пусть Рудольфиха сделает передачу только про «Аум Синрикё», а она мне – как бабло переведут, так и начнём. Типа, Сёко Асахара на соседний канал мешками заносил!

– А ты не помнишь, что он с экрана не слезал?

– Так не за деньги же! – возразила Вика.

– Ты теперь телевизионный человек и видела, что никто не даст столько времени бесплатно.

– Откуда ж у него столько бабла? – сопротивлялась Вика.

– Всё, что ты туда принесла, умножай на время и количество фанатов, – Валя полистала Викин журнал. – Вот пишут, у него в Японии 20 храмов, а филиалы в Америке, Германии, Шри-Ланке и на Украине. Только у нас общины в Астрахани, Белгороде, Владикавказе, Волгограде, Москве, Нижнем Новгороде, Пскове, Санкт-Петербурге, Уфе, Южно-Сахалинске. Покупал телик на твои деньги!

– Теперь и сама не рублю, как они мне в мозги впендюрились? – вздохнула Вика. – Чисто конкретно гипноз.

Звонок Горяева на следующее утро застал Валю врасплох:

– Соскучился! Заберу тебя вечерком!

– Бабушка говорила, губы зудят к поцелуям, два дня губы как не свои, – пошутила она, обрадовавшись.

Вечером Слава помчал их за город мимо причудливых домиков, карикатурных замков и теремов. Хотела рассказать про Аду, Федю, наружку, казино, но пожалела на это время. Прижавшись к плечу Горяева, воскликнула:

– Смотри, какие дома!

– Рублёвка…

– Чего они так столпились?

– Чем тесней, тем больше экономия на охране, – усмехнулся он. – Тут у одного собственная пристань, у другого лифт с высокого берега, у третьего купель, выложенная льдом, у четвертого зоопарк со зверюшками из Красной книги… Бассейны, ласточка моя, как для олимпийской сборной, шубохранилища и унитазы с подсветкой.

– Если денег куры не клюют, чего так безвкусно?

– Исторический памятник – архитектура амбиций. Люди через двадцать и через сто лет будут ходить посмеяться над их дворцами с башнями и бойницами! Это ж больные от скоропостижных денег, они и в квартирах мраморные колонны лепят.

– У Ады в квартире тоже мраморные колонны, – вспомнила Валя.

– Цыганская эстетика, Ада же цыганка.

– По матери цыганка, по отцу – немка, – уточнила Валя. – А правда, бывают золотые унитазы?

– Видел у одного. Спрашиваю, как же ты его вёз, говорит, на инкассаторской машине.

– Рассказывай, что нового?

– Ничего хорошего. Всех интересуют не выборы, а нестабильность кровообращения сердечной мышцы Ельцина, – он выглядел усталым. – ЧВСа, народ, конечно, любит, но кампания идёт спустя рукава. Генералы готовятся к прошлой войне.

– Видела плакат Жирика – «Я подниму Россию с колен!» До чего ж он противный, – поморщилась Валя.

– В думской столовке Жирика однажды обслужили без очереди, и депутат Марк Горячев возмутился. А Жирик спутал его с таксистом, проигравшим выборы, орёт: «Ты, таксист-ворюга, на кого попёр, подонок!» Горячев и дал ему в рожу. Охрана Жирика подскочила, Марк схватил стул и давай им вертеть. Жирик теперь обходит его стороной, а Марку на плакате написали: «Этот человек исполнил всеобщую мечту – набил морду Жириновскому!»

– Прямо подростки какие-то! Марычев наряжается, другие дерутся.

– Уж лучше такие, чем смакующие масштабы разрухи. Открываешь газету, а там одна чернуха, чтоб испуганному, полуголодному дезориентированному человеку стало ещё хуже.

Слава привез их на территорию, заросшую корабельными соснами, и затормозил возле коттеджа.

– Здесь и спрячемся.

– А что это? – спросила Валя.

– Дом отдыха и возлияний администрации президента «Сосны». Подальше корпус с бассейном, но нам принесут еду сюда. Не могу перед выборами светиться с такой красавицей.

И снова был кусок несоизмеримого ни с чем счастья. Пахло рекой, грибами и осенью, за окном дышал сосновый лес, и стояла тишина, какая бывает только в глубинке.

– Купил тебе бусы, – он полез в портфель. – Сказали, бирюза – камень счастья.

Раскрыл тёмно-синюю бархатную коробку, и из неё полились роскошные бусы.

– Зачем такие деньги тратишь? – возмутилась Валя. – Ты уже жемчуг подарил!

– Камни вечны, – улыбнулся Горяев. – Бросишь меня, а начнёшь перебирать шкатулку, вспомнишь, ведь он меня любил.

– Что за ерунда? У меня и шкатулки нет! Бирюза лечит язву желудка, печень, сон, глаза. И темнеет, если хозяйка заболела.

Валя понимала, что подарки входят в меню подобных отношений, что Горяев тратит не последние деньги, но не умела принимать их спокойно. У Ады была присказка «осыплет цветами и камушками», и Валя стеснялась примерять эту присказку к себе.

– Надень, пожалуйста, – попросил Горяев.

– Голая и в бусах? Как проститутка! – застеснялась Валя, но неуверенно надела.

– Загляденье! – цокнул он языком.

– Рудольф поручила Вике писать сценарий про секты, она же спец по «Аум Синрикё», – тут же смущённо перевела разговор на другую тему.

– Вика?

– Говорила ж, она была в секте Сёко Асахары.

– Его настоящее имя Тидзуо Мацумото, переводится – «человек из сосен». Практически как мы с тобой сейчас.

– Зачем ему дали зелёную улицу?

– Японцы обвели всех вокруг пальца, купили за миллион долларов передачу на «Маяке», передачу на телеканале «2×2», устроили массовые выступления в «Олимпийском». Наши рассчитывали за это на японские инвестиции, оказалось, они шарятся возле наших физиков. Теперь ясно, что за всеми заезжими конфессиями стоят их разведки, а тогда это было неожиданностью. Хотя, конечно, любая ошибка на таком уровне имеет имя, фамилию и должность. И все эту фамилию знают.

– Зачем люди идут в секты? Вика с наркоты слезла, но взрослые зачем?

– Идут спрятаться. Притча есть, шёл человек, а навстречу чума. Говорит, заберу в городе сто тысяч жизней. Встречает её через неделю, говорит, от тебя умерло всего пять тысяч человек. А она ему – остальные 95 тысяч умерли от страха, так что тоже мои!

– Мне почему не страшно?

– В тебе заложена правильная программа.

– Кем заложена? Я росла в аду. Разве что бабушкой…

– Потому Рудольф на тебя и клюнула. Я тоже, когда впервые увидел, понял, что ты не женщина, а лампа Чижевского!

– Как это лампа? – вытаращила глаза Валя, но он только засмеялся в ответ.

Ветер всю ночь метался и шумел в верхушках сосен, и Вале снилось, что это «человек из сосен» что-то взволнованно шепчет из нового воплощения фанатам, раскупавшим коробочки с воздухом, которым он прежде дышал.

Вернувшись под утро домой, Валя неотступно думала о Сёке Асахаре и переваривала слова Виктора. Она понимала, что такое жизнь в маленьком городке и бабушкиной деревне, понимала, как организованы поликлиники и частные медцентры, но телевидение было полной засадой.

Мир громко осуждал слепого лжепророка за отравление людей газом, но за этим стояли вещи совершенно прозрачные для Горяева и абсолютно недоступные основной части населения. А ведь Валя согласилась вести передачу именно для этого населения.

Катя позвонила о второй съёмке передачи «Берёзовая роща». Впервые подала голос после разборки в Адином кабинете. Но Валя решила не выяснять отношения, только спросила:

– Подругу с мужем из Финляндии в первый ряд посадишь?

Ей было важно показаться Соне в студии.

– Иностранцев только с сопровождением, паспорта продиктуешь, оформлю, – пообещала Катя. – Выспись, чтоб под глазами ничего не висело. Туфли купи, чек не забудь взять. За платьем чеши в ГУМ. Заключили договор с «Кензо». Смотреть не на что, из такого материала старухи себе на смерть шьют. Тёмненькое в мелкие цветочки, но за рекламу башляют как подорванные.

Одной ехать в ГУМ было боязно, да и хороший повод звонить Соне.

– Чего надо? – озабоченно спросила та вместо приветствия.

– Знаешь, что такое «Кензо»?

– Тебе-то, рыбонька, зачем?

– Шмотки для съёмки выбрать поможешь?

– Тебе???? Кензо???? – Соня выронила трубку.

В ГУМ Тёма привёз Валю, Соню и Вику на том самом прокатном «Фольксвагене», запарковавшись чуть не у Мавзолея. Молоденькие продавщицы в выгороженном фирменном магазинчике посреди ГУМа говорили в нос, растягивая слова.

Валя согласилась с Катиной оценкой последней коллекции японского модельера, Соня ходила и восхищалась, а Вика, уже не вылезающая из своего «англосаксонского имиджа», поблескивала очками с простыми стеклами и с отвращением кривила губы.

– Это ж спецлавка для папиков и их девчюль, – громко объявила она, и продавщицы поражённо замерли. – Несолидно для нашей передачи.

– Что б вы понимали в мировых брендах! – замахала на неё руками Соня.

Валя перемерила восемь вариантов старушечьей расцветки – ничего не лезло.

– Кензо на вас не шьёт, это изделия класса «премиум», – заученно произнесла в нос продавщица, помогавшая Вале в примерочной. – У Кензо свой образ и свой… социальный идеал женщины.

– Скажу тебе, овца, как продюсер, если через пять минут Кензо на неё не сошьёт, передача расторгнет договор с магазином, а ты пойдёшь в дворники, – сурово откликнулась на это Вика.

И о чудо! Девушки забегали, зашептались и откуда-то снизу, сбоку и сверху вынули кензовые вещи именно Валиного размера, припрятанные за хорошие чаевые.

– После этого будете говорить, что у вас капитализм? – съехидничала Соня. – При капитализме у продавщиц под прилавком лежат только запасные прокладки.

– Не сливайте нас, пожалуйста, – заканючила нормальным голосом девица, говорившая до этого в нос, – мы тут все подмосковные, два часа пилим на электричке. Москвички не идут за такие копейки, а нам без чаевых с голоду сдохнуть.

– Ладно, живите, но чтоб больше не крысятничали! – поморщилась Вика и, рисуясь, скомандовала Вале: – Бери на секты учительское: белый верх, чёрный низ. Ещё бы крупный крест на сиськи, но ведь не наденешь. А между прочим, длина твоей юбки и величина креста – это больше не длина твоей юбки и не величина твоего креста, а позиция телеканала!

Продавщицы пораженно открыли рот, а Валя с Соней прыснули.

– Скажи, Рудольфиха со мной не прогадала? Готовый кинопродюсер!

– Не прогадала! – хором согласились Валя с Соней.

Остановились на белой кофточке с кружевной отделкой и чёрной юбке с модным разрезом «потрожь меня везде». Другой чёрной юбки не было, а разрез до причинного места на время съёмки решили зашить.

Тёма ждал в машине, на съёмку не собирался, в этот день у него было дежурство. Мать рвалась посидеть в студии, но Валя понимала, что она полезет знакомиться с Катей и сливать все подробности жизни семьи. Пришлось соврать про ограниченное число пропусков.

– У нас в деревне кузнец был сектант. Не женился, водки не пил, – обнаружила мать свои знания по теме. – Глаза безумные, но вкалывал почище партейных.

Катя прислала машину, Валя с Викой заехали за Соней с Юккой. Те принарядились к съёмке больше, чем к собственной свадьбе.

– Русское телевидение есть вселенная! Есть закон больших чисел! Когда знать, сколько русских сразу смотреть одна передача! – восхищался Юкка.

– Начнёшь плавать про секты, спрашивай, – напомнила Вика так, чтоб слышали Соня с Юккой. – Подскажу, а на монтаже подчистим.

В Останкине Вика повела их в студию, а Валя отправилась на грим. Визажистка была новая, вполне милая, но уж очень пахнущая потом. Нюх у Вали был как у собаки, иногда даже могла поставить диагноз пациенту по запаху, особенно ребёнку.

От запаха пота её начало мутить, а тут ещё как ни в чём не бывало вломился Федя Кардасов и сел наблюдать, как Валю красят.

– Извините, Федя, была не права, – повинилась Валя.

– Все были не правы, – неожиданно миролюбиво откликнулся он. – У меня с детства, если нос задеть, сразу кровь. И вообще часто кровь из носу.

– Возьмите маленький ключик, повесьте его на цепочке сзади между лопаток, и всё пройдет, – посоветовала Валя. – А сейчас вы меня смущаете.

– Смотрю, чтоб с гримом не перебрали. В прошлый раз мне не понравилось.

– Нет, Федя, вы хотите новой разборки с Адой. Мне неприятно в этом участвовать.

– Хорошо, – сказал он, неохотно уходя, – но помните, за картинку отвечаю я.

Только ушёл, влетел Корабельский:

– Валюш, что наденешь?

– Уже одета. Чёрный низ, белый верх.

– Тогда щёки поярче, а то будешь при этом свете как смерть с косой!

В артистической сидела костюмерша Антонина Львовна, которая распарывала в прошлый раз платье Славы Зайцева. Она вырезала и складывала в стопки квадратики из старой одежды, а на столе возле этих стопок спала трёхцветная кошка.

– С вами теперь работаю вместо той девушки, – певуче сказала она.

– А что это вы делаете?

– Лоскутные одеяла да наволочки, подушки, соседка на рынке иностранцам продаёт. Зарплата сами знаете какая. Да и люблю, когда красиво получается.

– Кошка ваша?

По Останкино бегало много кошек. Котят сюда притаскивали в сумках и потихоньку оставляли, а сердечные сотрудники ставили для них коробки с песком и кормили.

– Останкинская. Они все меня признают. А эта – трёхцветная, счастье приносит. Только её надо для этого погладить. Кошек гладить – это как богу молиться.

Вбежала запыхавшаяся Катя, прижимая к груди бутылки воды:

– Спонсорская вода «Святая»! Пей почаще, можешь бутылку взять в руки и вертеть ею. Потом по секундам посчитаем, сколько ты ею в кадре навертела.

Антонина Львовна осторожно зашила на Вале юбку, взяв в рот нитку, «чтобы не пришить память». Сидеть в зашитой юбке было неудобно, ходить ещё хуже. Валя семенила, как древняя японка.

– Чеки за туфли давай, чаю попей и давай сценарий разберем. Львовна, налей ей чаю с мармеладкой, – попросила Катя. – Губы, Валь, не порти, губы она тебе хорошо сделала, рот пошире раззявь и мармеладку туда целиком. Главный гость – юрист. Чего такая вялая? Ты ж должна быть свободная! Символ России, встающей из пепла!

– Кать, ну какой ещё символ России? Прошлый раз в распоротом платье и туфлях чужих, на размер меньше, – проворчала Валя. – Теперь юбка зашита, не знаю, как в ней до студии дойду!

– Священник руку подымет, сразу слово давай. Родителей, которые против сект борются, держи в узде. Смотрю, уже не дрожишь, уже как настоящая. Всё же глаз у меня – алмаз, – подвела итоги Катя. – А то б всю жизнь в массажистках промудохалась!

У входа в студию стояли Ада с Федей, Ада попросила:

– На священника, Лебёдушка, матом не ори. Он, как бы, полный козёл, но ничего лучше церковь сегодня не прислала.

– Валентина не должна выбирать одежду без меня, – поморщился Федя. – Эта блузка никуда не годится.

– Послушайте, Фёдор! – рявкнула Валя. – Оставьте меня в покое!

– Во-первых, не Фёдор, а Федя. – поправил он, тряхнув волосами. – Федя Кардасов! Потому что я европеец, Валентина Владимировна! А ваш костюм – моя репутация. Не зарплата, заметьте. Я достаточно зарабатываю в кино, а телевидение – мой каприз.

– На колу мочало, начинай сначала, – взвилась Валя и добавила, глядя Рудольф в глаза: – Ада, я ему опять врежу!

– Я совсем не против, – съязвила Рудольф. – И вообще, баритон – это переходная стадия от тенора к человеку.

«Берёзовая» студия показалась совсем родной. В первом ряду сидели торжественные Вика, Соня, Юкка и здоровенный разъевшийся батюшка. Валя села в своё кресло, зрители захлопали.

Соня засияла от гордости, и Валя впервые в жизни почувствовала себя девочкой с бантом, которую ставят на табуретку при гостях, чтобы читать стишок, а родители поправляют бант. Ведь в детстве у неё не было ни банта, ни табуретки, ни нормальных родителей.

После мармеладок Антонины Львовны хотелось пить, и Валя налила себе воды.

– Бутылку, бутылку поверни! – заорала Катя. – Этикеткой к камере!

Подбежала и вырвала из рук у Вали полный стакан:

– Куда перелить?

– Выпей, – раздражённо посоветовала Ада.

Катя машинально начала пить воду, осилила полстакана и выплеснула за задник декорации, откуда выпрыгнул пожилой мужчина и завопил:

– Куда плещете? Мозги-то есть? У меня там провода! А если всё это на х… замкнёт?! Вы отвечать будете?!

– Тишина в студии! – гаркнула Ада.

– Вы тут сняли и ушли, а мне за провода отвечать! – продолжал орать мужчина.

– Уберите его, или отменю съёмку, – пригрозила Ада.

– Дядя Гоша, в табло дам! – огрызнулся Корабельский, выйдя из режиссёрской зоны.

– Дядя Гоша тут сорок лет за провода отвечает! В табло он мне даст, щенок! – ворча, ушёл пожилой мужчина за задник.

Валя налила воду этикеткой к камере, выпила и улыбнулась:

– Здравствуйте, с вами передача «Берёзовая роща» и я, Валентина Лебедева. Лев Николаевич Толстой писал: «Самое важное – нужно уничтожить все стеснения религиозной свободы. Нужно уничтожить все те законы, по которым всякое отступление от признанной правительством церкви карается как преступление».

– Аплодисменты! Третья камера! – скомандовала Рудольф, и зал захлопал.

Особенно старались Вика, Соня и Юкка.

– Наш сегодняшний гость – доктор юридических наук, религиовед Сергей Михайлович Островский.

На подиум поднялся очень маленький мужчина в очках с толстыми стёклами и в ботинках на толстой подошве. Валя с высоты своего роста не воспринимала мелких мужиков. Эталоном красоты для неё был Горяев – под два метра, косая сажень в плечах, седые виски и царственная осанка.

– Здравствуйте! – сказал Островский и утонул в кресле, как Дюймовочка в скорлупке грецкого ореха.

– Сегодня мы поговорим о том, что является компетенцией государства, что является компетенцией церкви, отделённой от государства, и что является компетенцией правозащитного движения, – с разбегу выговорила Валя, заглянув в сценарий. – Недавно Палата по правам человека Политического Консультационного Совета обсудила документы МВД и Минздрава…

– Стоп! Стоп! Стоп! – закричала Рудольф. – Кать, послушай этот текст ухом, а не брюхом! Лебёдка, скажи по-людски, чтоб было понятно матросу и солдату.

– Попробую, – кивнула Валя. – Сегодня поговорим о том, какое место в нашей жизни занимает вера, насколько мы свободны в её выборе и должна ли одна церковь запрещать другие. Ведь совсем недавно появились документы МВД и Минздрава, созданные под давлением православной церкви.

– И эти документы бросают тень на профессиональный и культурный уровень составителей, – поправил большие очки маленький Островский.

– Стоп! Стоп! Стоп! – перебила Рудольф. – Сергей Михайлович! Зритель не понял, о чём базар! Что в этих документах?

– Эти документы – инструкции по борьбе с появившимися у нас нетрадиционными религиозными объединениями, – ответил Островский. – Свободу совести ввёл манифестом ещё Николай Второй, но нынешняя власть даёт привилегии одним религиозным организациям и дискриминирует другие. Православная церковь видит в этих новых религиях конкурентов и именует их тоталитарными сектами.

– Они и есть дьявольские тоталитарные секты! – закричал из первого ряда батюшка. – Изуверы, человеконенавистники!

– Подождите! Вам дадут микрофон! – перекричала его Ада.

Всё та же молоденькая администраторша с красными волосами и почти без юбки подлетела к батюшке с микрофоном. Ноги у неё были длиннющие, она встала рядом, и нижний край её символической юбки пришёлся батюшке на уровень глаз.

– Человеконенавистники, изуверы, дьявольское отродье! Секты доводят людей до самоубийств и жертвоприношений! – повторил батюшка. – Сказано: «Ибо есть много и непокорных, пустословов и обманщиков… каковым должно заграждать уста: они развращают целые домы, уча, чему не должно, из постыдной корысти…»

– Невозможно по картинке! – закричала со своего места Катя. – Кажется, что батюшка лезет головой ей под юбку!

– Отдай ему микрофон, выйди из кадра, – велела Ада девице. – Батюшка, ещё раз «на бис»!

В зале захохотали.

– Дьявольское отродье! Секты доводят людей до самоубийств и жертвоприношений! Сказано: «Ибо есть много и непокорных, пустословов и обманщиков… каковым должно заграждать уста: они развращают целые домы, уча, чему не должно, из постыдной корысти…» – выдал батюшка вторым дублем.

– Среди представителей малых религий случаи самоубийств и коллективных психических расстройств не выше, чем на человеческую популяцию в среднем, – возразил Островский. – Не запретим же мы РПЦ из-за того, что в Липецкой области шестьдесят две монахини решили зарубить топором свою настоятельницу, потому что «во сне Господь открыл им, что она колдунья»?

– Не давайте ему языком шлёпать, он купленный сектантами! – завизжала из дальнего ряда пожилая женщина. – Вы нас спросите! У нас дети ушли в секту!

– Это кто? – строго спросила Рудольф.

– «Комитет по спасению молодёжи», – объяснила Катя.

– Вам слово позже, не кричите без микрофона, – обратилась Рудольф к женщине.

– Знаем, как вы слово даёте! У вас вон батюшке рот затыкают! Мы до Ельцина дошли! Нас официально зарегистрировали! – не унималась женщина.

– Вы во второй части передачи, – успокоила её Рудольф. – Лебёдка, работаем!

– Сергей Михайлович, понятия «традиционность» и «нетрадиционность» религии не являются правовыми. По Конституции права всех конфессий и всех верующих равны. Как появились эти документы? – спросила Валя.

– Родители пожаловались в МВД и Минздрав, что несовершеннолетние уходят в секты. Но на вопрос, был ли хоть раз состав преступления и заведено ли хоть одно уголовное дело, ответа никто не дал, – пояснил Островский.

– А если бы ваша дочь или сын попали в секту? Вы б использовали все способы, чтобы вытянуть её оттуда? – спросила Валя, даже не заметив оговорки «вытянуть её оттуда».

– Это вопрос не к юристу, а к отцу, – замялся Островский.

– Как отец! Как отец, сволочь, отвечай! – выкрикнула неуёмная женщина из «Комитета по спасению молодёжи».

– Выведу, если не заткнёшься! – пробасила ей Катя.

– Как отец, я б задумался, что делал не так, что ребёнок там от меня спрятался? – сказал Островский, снял очки, достал носовой платок и начал их протирать.

– Дожимай конфликт! – зашипела Рудольф Вале.

– Получается, мы готовы защищать новые религиозные объединения до момента, пока в них не попали наши дети? – спросила Валя и налила себе воды, старательно держа бутылку этикеткой к камере.

– Советская власть отучила жить в системе выбора. Новое кажется опасным, а негативный образ строится на основе таких трагических примеров, как Народный Храм Джима Джонса, Аум Синрикё, Ветвь Давидова, и нескольких других, – продолжил Островский.

– Дайте микрофон! Не могу молчать! – взревел батюшка, и его волю выполнили. – Все сатанинские секты занимаются зомбированием и имеют психотропное оружие!

– Правильно батюшка говорит! Слушайте батюшку! – подпели тётки с задних рядов.

– Предмет вашей охоты не секты, а потребность в контроле за свободой вероисповедания… – вставил Островский.

– Государство должно очистить поле для традиционных религий! – перебил его батюшка. – Ибо сказано: «Какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света со тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Или какое соучастие верного с неверным?» А вы получаете зарплату из Америки и готовы продать наших детей гомосекам!

Маленький Островский неожиданно встал из большого кресла, выпрямился и объявил батюшке:

– Встретимся в суде по делу о клевете!

И бодро пошёл из студии вон. Валя оторопела от растерянности и восхищения, вот тебе и «мелкий мужик». Его надо было вернуть, но поди догони в зашитой юбке.

– Вторая камера, бери быстрее, как уходит! – заорала Ада и, поняв, что уходящая спина снята, колобком покатилась за Островским, причитая сиротским голосом:

– Сергей Михалыч, останьтесь, миленький! Без ножа режете!

– С клеветниками общаюсь только в суде! – остановившись, объявил юрист.

– Батюшка извинится! – пообещала Рудольф голосом «клубника со сливками» и обернулась к священнику: – Извинитесь, голубчик! Если съёмка сорвётся, никто из сотрудников не получит зарплаты! Где ваше христианское милосердие?

– Батюшка правду сказал! Продажные! Все продажные! – загудели задние ряды родителей.

Ада обволокла батюшку киллерским взором:

– Батюшка, дорогой, извинитесь, или ни вашей воды, ни вашей ноги на канале больше не будет!

– Извиняйте! – выкрикнул батюшка голосом мученика и опустил лохматую голову на грудь.

– Извольте, – кивнул юрист, – готов продолжить.

И двинулся на маленьких ножках в большое кресло. А Валя сидела ни жива ни мертва, потому что не знала, что делать, когда герой уходит из студии. От волнения выпила ещё воды, и никто не заметил, что пила этикеткой не в камеру.

– А что, батюшка, если человек не хочет в православную церковь, а нашёл себя в другой религии? Кнутом загонять? – спросила Валя священника по сценарию.

– Кнутом! Ибо не ведают, что творят! – кивнул батюшка, униженный извинением, и почти пропел, тыча пальцем в юриста: – Братья и сестры, вовлечённые по неведенью в сети дьявола! Откажитесь от гибельных заблуждений! Мы будем молиться о вашем прозрении!

– Отец Евгений, – поморщилась Рудольф. – Это в конце, на фоне бутылок со спонсорской водой.

– Прости господи, – махнул рукой батюшка, – всё тут с вами перепутаешь!

– Вы перечислили несколько религиозных объединений, в том числе «Аум Синрикё». Скажите, чем Аум Синрикё отличается от остальных? – спросила Валя юриста, уже совершенно наплевав на сценарий.

– Судебный процесс, начатый относительно московского отделения «Аум Синрикё», стоит на месте в связи с отсутствием состава преступления, – ответил Островский.

Валя глянула в зал и увидела, как сияющая Вика показывает ей язык.

– С другой стороны, туда вовлекались несовершеннолетние, а ритуальные действия основывались на интенсивном психологическом воздействии, сопровождались ограничениями питания и сна, – он достал из кармана сложенный листок бумаги и прочитал: – «Сотворим чудо! Но до этого воспитаем мудрость, которой необходимо обладать. И приобретём Четыре Великих Неизмеримых Состояния Души, которые являются поддержкой мудрости. И испытаем смерть, которая положит конец нашим Пяти Накоплениям…» Эти слова повторяются речитативом, пока повторяющие не входят в транс!

Валя метнула взгляд на Вику и поняла, что тексты ей знакомы.

– Как же отличить опасные религиозные объединения от неопасных? Ведь для подростка, вступившего в «Аум Синрикё», оно ничем не отличается от кришнаитов? И то, и другое для него увлекательная игра, – спросила Валя.

– Да что ж вы на всю страну лепите? – закричала женщина из «Комитета по спасению» и выбежала к первому ряду. – Кто их отличать-то будет? Запретить, посадить и расстрелять!

– Первая камера, снимай, снимай, снимай её! – гаркнула Рудольф.

Девочка с микрофоном испуганно протянула женщине микрофон.

– Речь о тысячах детей, пропавших для своих семей! Мой девятнадцатилетний сын ушёл в секту! – прокричала женщина и заплакала. – Верните мне моего сына!

– Он совершеннолетний, – повысил голос Островский. – Это его выбор!

– Совершеннолетний, но я уже не рожу другого! – зарыдала женщина в голос.

– Увести его из секты не можете ни вы, ни я и ни православная церковь. Мы можем только создать государственный орган, контролирующий религиозное поле. В царской России таких органа было два, – Островский поднял два пальца викторией.

– Хватит! Наконтролировали церковь за семьдесят лет! – взревел батюшка. – Наш контролёр – Господь!

– Цивилизованному государству необходимо установление статуса и компетенции религии, – повернулся к батюшке Островский.

– Не надо нам цивилизованного государства! – закричала женщина. – Верните нам детей!

– Так они же от вас туда сбежали! Не от меня, а от вас! Вы с нами сейчас так нетерпимы, представляю, как вы на сына своего давили! – прорвало Островского.

– Да что ж вы этого карлика не заткнёте? – выбежал бородатый мужик из заднего ряда и обратился к Вале: – Почему он оскорбляет мать?

– Ой, снимай его! Ой, хорошо! – постанывала Рудольф, потирая руки.

– Послушайте, здесь идёт дискуссия, – Валя уже совсем не знала, что делать. – Мы пытаемся понять ситуацию, в которую попали вместе со своими детьми…

И снова не заметила, как оговорилась.

– Он же глумится над нами! – выкрикнул бородатый мужик и предложил плачущей женщине: – Пошли отсюда!

Женщина машинально кивнула и пошла за ним к выходу.

– Эй, – переполошилась Катя, – «Комитет по спасению»! Нам ещё вас во второй части снимать!

– Пошла на х..! – оборонил мужик на ходу. – Еврея своего купленного снимай!

Островский, ни капли не похожий на еврея, только развёл руками.

– Уход снимай, снимай, снимай, ноги чтоб были… – прокричала Рудольф и скомандовала: – Лебёдка, не спи!

Валя с трудом вернула себя в работоспособное состояние, заглянула в сценарий и сказала своими словами:

– Сергей Михайлович, позиция, на которой стоите вы, – всё должно подчиняться закону. Позиция, на которой стоит православная церковь – всё должно подчиняться её ценностям. Позиция, на которой стоят родители – дети должны быть возвращены. И каждый по-своему прав!

– Умничка моя, – чмокнула воздух Рудольф, – как ты такое только родила?

Валя сама удивилась, показалось, что телекамеры делают её умнее.

– Корабельский! Опять сюжет вовремя не готов! – выкрикнула Рудольф.

– Да готов, готов, смотрим, – успокоила Катя.

На мониторах, расставленных по студии, побежал сюжет. Перед зданием Госдумы стоял поп-депутат Глеб Якунин, Валя видела его в думском буфете и искала глазами на рясе депутатский значок.

Глеб Якунин объявил в камеру:

– Нет правового понятия «тоталитарная секта», но если признать его существование, то РПЦ по всем признакам огромная тоталитарная секта. Там железная дисциплина, подчинение Синоду и Патриарху, увольнения священников и епископов без определения и объяснений, отсутствие церковного суда, демократии и выборов. Епископ не выбирается, вопреки решениям Поместного собора 1917–1918 годов, не выбираются священники. Собственность конфискуется фактически в пользу Синода и Патриарха, а конфискация собственности – главный признак тоталитарности.

Сюжет кончился, все сидели замерев.

– Начали Львом Толстым, отлучённым от церкви! Кончили Львом Якуниным, отлучённым от церкви! – оседлал микрофон батюшка. – Отцы и матери, пришедшие спасать своих чад, не нашли в вас поддержки!

– От кришнаитов никакой пользы, не работают, только песни поют, – ни к месту высказалась женщина со второго ряда. – Раньше таких высылали за тунеядство.

– А попы ваши лучше? Здоровые, жирные, на них пахать надо, а они только жрут, пьют и богу молятся! – повернулась к ней другая.

– Я верующий человек, – вышел вперед мужчина интеллигентного вида и вырвал у администраторши микрофон. – Данный святой отец выражает не позицию церкви, а лично свою! Мне как верующему стыдно! Это какой-то православный ку-клукс-клан!

– Стоп! Стоп! Стоп! Шикарно! – выдохнула Ада. – Снято! Лебёдка, завершай, внутри ещё прокладок наклеим. Только воды глотни этикеткой к камере!

Валя правильно налила воды и произнесла выученное:

– Потребность в вере в переходный период выше, чем в период экономической стабильности. И это важно обсуждать, раз сигналы добра и зла перестали различаться не только в нашей светской, но и в нашей религиозной культуре.

– А теперь фонограмма! Кришнаиты пошли, пошли, пошли! – погрозила Рудольф кулаком кому-то за задник.

И оттуда поползла выстроившаяся в цепочку группа кришнаитов с блаженными лицами, шумелками, трубилками и бесконечным «Харе Кришна».

– С Лебёдушкой работать как вальс танцевать, – подытожила Рудольф, когда все, включая Вику, Соню и Юкку, собрались в её кабинете перед накрытым столом. – Родилась звездой! Только что делать? И Якунина в корзину жалко! И церковь, как бы, занесла за «Святую» воду!

Юкка в это время тряс руку Островскому, уверяя, что благодаря таким, как он, у России есть цивилизованное будущее. А Валя с грустью заметила:

– Теперь народ ещё меньше понимает, идти в секты или нет.

– А тебе не по х…? – удивилась Ада, заглатывая коньяк.

– Мне – нет! – отрезала Валя.

– Тогда вступай в «Комитет по спасению молодёжи», видела, какие там бабы-жабы? Тебе водку или шампанское? Нарежем так, что зритель не отклеится, а церкви скажу, сами виноваты, раз такого попа прислали, что юриста сбить не может, – и влила в себя коньяк, не дожидаясь остальных.

– Предлагаю тост за моё поступление во ВГИК! – лукаво объявила Вика и подмигнула Аде.

– Пташка – огонь! – улыбнулась Рудольф. – Кровь не водица – мозги в деда!

– В сценарии накрылись мои лучшие вопросы, – капризно отозвалась Вика.

– Ад, ей заплатить надо, – напомнила Катя.

– Не базар, – кивнула Ада.

Подняла с полу свою огромную сумку, расстегнула на ней молнию, обнажив пачки долларов, вытянула из нераспечатанной пачки стодолларовую бумажку и протянула Вике. Вале было ужасно противно, что они облизывают Вику, как наживку на крючке, с которого теперь не сорваться, но пути назад не было.

– У меня к вам ряд претензий, – начал было Федя Кардасов.

– Все претензии через Аду и Катю, – переадресовала его Валя.

– За съёмку три раза сердце останавливалось, – призналась Рудольф. – Тебе, Лебёдка, сейчас тяжело, потом, как бы, руку набьёшь, будешь четыре передачи за день месить! Делаем ещё две, и с Нового года в сетке! А сейчас все в баню! Там уже накрыто!

– Я домой, – помотала головой Валя.

– Отдыхай. Целую крепко, твоя репка! – согласилась Ада и повернулась к Соне: – Едем в баню, а Лебёдка должна восстановиться. Вик, ты с нами?

– На кипиш как на дискотеку! – радостно вскочила Вика.

От передачи остался неприятный осадок. Валю и прежде бесило, с каким пренебрежением Ада относится к простодушным, одной из которых Валя была ещё совсем недавно. И теперь, чтоб не стать соучастницей этого пренебрежения, придётся научиться переигрывать Аду на съёмочной площадке.

Для этого надо прочитать много книг, научиться понимать всё, что написано в сценарии, и говорить так, чтобы её было слышно за хрустом монтажных ножниц. Виктор любил повторять: «Хочу быть частью решения, а не частью проблемы». Казалось, он играет словами, теперь это было и про Валю. Съёмка вынула из Вали все силы, она заснула, не дождавшись Вики.

Утром в дверь позвонили, когда Вика мирно сопела во сне, а мать уехала на Черёмушкинский рынок. Шарик что было мочи кинулся к входной двери, а Валя накинула халат и потихоньку открыла. В прихожую ворвалась Соня, за ней Юкка.

– Ох, рыбонька! Перепсиховала я вчера, будто ты на трапеции без страховки! – Она прижала Валю к себе и таращилась на неё, словно видела впервые. – Ну, звезда! Чистая Опра!

– Что такое «опра»? – не поняла Валя, затолкав их в кухню.

– Такая американская ведущая.

– Перестань ты, Сонь. Как сказала бы Юлия Измайловна, не раскрыли тему.

– Рыбонька, телевидение не для раскрытия темы, а чтоб интересные люди обсуждали интересные проблемы за интересные деньги.

– Неправда. В Москве ещё как-то мозгами шевелят, а в глубинке все как дети, – возразила Валя.

– И ты решила их спасти? – удивилась Соня.

– Мой духовный руководитель говорил, буддийский монах даёт клятву спасти все живые существа, сколько бы их не было. Не хочу, чтоб на моей совести были дети, ушедшие в секты.

– Это есть правильно, – вмешался Юкка, изумленно разглядывая крохотную кухню, он ведь никогда не бывал в хрущёвках. – В России всё есть невзвешенно. В Финляндии всё взвешенно, и телевидение взвешенно. Если священник и юрист делают война, в стране есть большие проблемы.

– Опаньки! Какая туса! – засунулась в дверь Вика в халате. – А как мы вчера тушки попарили?

– Ой, рыбонька! Метнулись за город. Там забор почти кремлёвский, за ним особняк с толстыми мужиками! – начала взахлеб рассказывать Соня. – Всё по гамбургскому счёту! Ада для них бог и царь. В подвале натуральный мраморный бассейн. Юкка, как спец по мрамору, сказал – самый дорогой мрамор! У него челюсть отвисла, в своей Чухонке такого шика не видел!

– Финны не имеют любовь бросать деньги на глупый роскошь, – поправил её Юкка.

– Я сама такое только в кино про голливудских миллионеров видела. Девушки в купальниках ходят с подносами: напитки, икра, мидии, устрицы…

– Рудольф это любит, – кивнула Валя.

– А в углу бассейна музыканты в парчовых пиджаках играют «Прощание славянки»! Короче, мафия! Ада завернулась в простыню при своих габаритах и потащила в парную кабинку художника, который к тебе клеился.

– Это её любовник, – уточнила Валя.

– Уважаю! Куда сегодня едем? Мне в шесть надо в машине масло поменять, остальное время – свободна как птица, – цокнула языком Соня, и все тактично промолчали, понимая, что означает конструкция «поменять масло».

Вика заметила торчащую из Сониной сумки газету:

– Где голубарьскую газету купили?

– Что значит голубарьскую?

– Голубые для себя издают!

– У вас разрешили голубых? – не поверила своим ушам Соня. – Нам её парень прямо у дома предложил купить! Настоящая демократия! И чего я уехала? Если рыбонька стала звездой, я бы вообще стала…

– Владычицей морскою! – подсказала Вика.

И все засмеялись, включая Юкку, совершенно не понявшего, что это значит.

– Когда твоя Ада в Останкине сумку с баблом распахнула, я охренела. Мой расстрелянный шеф-бандит также сумку набивал пачками денег, только рублёвыми. Ада – совсем другой уровень, и вообще баба с яйцами.

– Между прочим, сценарий колбасила я! – напомнила Вика.

И все стали хвалить её и обнимать. Потом Соня потащила всех в музеи Кремля, провезла по центровым набережным и стала поторапливаться «менять масло». Оставила Юкку, Валю, Вику и двинулась в сторону отделения милиции, где во второй половине дня можно было разыскать пустой кабинет.

– Хочу его всеми имеющимися отверстиями, – шептала она Вале на ухо. – На смачном ментовском столе, засыпанном протоколами!

Валю раздражал Сонин загул, но она не знала, какими словами об этом поговорить, чтоб снова не поссориться. Тем более что сама была не в лучшей форме, вторая передача выбила почву из-под ног.

– Хватит параноить! Ты нереально крута! – возразила Вика в ответ на это признание.

Но Валя настолько не находила себе места, что даже написала на пейджер Льву Андроновичу, хоть и стеснялась тревожить его без особой нужды. Он назначил встречу в кафе «Марика» на Петровке, словно каждый раз знакомил Валю с новым куском города. И она опять не сразу узнала его в человеке в бейсболке, тёмных очках и джинсовом костюме.

– Здесь один из лучших кофе в городе и моё любимое пирожное «Ева».

– Мне только чай. – Вале всегда было неудобно, что Лев Андронович платит за неё. – А чем вы сейчас занимаетесь?

– Металлом. Страну может спасти только крупное производство. Астропрогноз гарантирует, что с 2000 года в России всё начнёт устаканиваться, – сказал он каким-то очень менеджерским голосом. – А как вы?

– Отсняли вторую передачу. Сижу как манекен, и отказаться уже не могу из-за девочки.

Ему принесли кофе, ей – чай, а ещё блюдо пирожных, посыпанных арахисом.

– Про что передача? – спросил Лев Андронович. – Ешьте пирожные, здесь их прекрасно делают.

– Первая про Славу Зайцева, вторая про секты и РПЦ. Половину слов в сценарии не понимаю, – Валя стала, торопясь, пересказывать передачу.

– Из всех телеведущих это волнует только вас, – ответил он практически Сониными словами.

– Была б дурой, думала б, вот счастье, но вы сами учили, запустишь чёрный бумеранг, обратно он не вернётся белым. А Рудольф на это плевать.

– Не вздумайте бросать. Это всё равно как слабаки считают, что лучший выход из российского экономического кризиса – «Шереметьево-2».

– Мне скоро сорок. Может, пойти учиться? Но как выкроить время?

– Везде, где учат для работы в СМИ, преподают стопроцентно убитые люди, – покачал он головой. – По сравнению с ними Рудольф хотя бы талантлива.

– Скажите, что мне дальше делать? – взмолилась Валя.

– Валентина, я в своё время получил возможность ездить по разным странам и там учиться. Мне тогда крышу снесло, думал, вернусь – всех спасу, создам школу, а потом сам от киллеров бегал, – вдруг стал оправдываться он. – Ничего не могу вам сказать, кроме азбучных истин, вы давно меня переросли.

– Да я же с суконным рылом в калашный ряд, – расстроилась Валя. – Надоела вам своими дурацкими вопросами?

– Конечно, приятно корчить перед вами великого гуру, но я игрок, заводной человек и ни разу не пророк, – развёл он руками.

– У кого же спрашивать?

– Погружайтесь в медитацию, ищите ответы там. Покупайте книжки по манипуляции массовым сознанием. С вашими данными скоро сами будете дёргать Рудольф за нитки.

Валя ушла со встречи совершенно потерянной, так и не попробовав пирожного «Ева». Прежде знала, если заблудится, есть кому поправить, и вдруг осталась без всяких костылей. На следующий день отправилась в книжный на Калининском, спросила продавщицу:

– Что есть по манипуляциям массовым сознанием?

Девица небрежно кивнула в сторону отдела, словно Валя спросила, «где тут книги по кулинарии». На отделе была табличка «политика, психология», а на полках – сотни книг. Валя полистала несколько из них, не поняла ни слова.

Подошла к очкастому мальчику, набравшему стопку книг, попросила совета. Мальчик усмехнулся и ткнул пальцем в книгу «Игры, в которые играют люди». Валя купила её и несколько толстых тетрадей, для конспектирования. И вспомнила, как Лев Андронович говорил на занятиях, что когда нам действительно нужна информация, она сама придумает, как к нам попасть.

Тут позвонил Горяев:

– Улетаю на Лазурку… на переговоры. Проводи до аэродрома, пощебечи в ушко. Куда прислать Славу?

Отказаться не смогла. Слава забрал её прямо из Дома книги, привёз в тенистый двор на Комсомольском проспекте и посоветовал:

– В окно не торчите. Соседи такие, что девятка отдыхает.

Это было унизительно, но что делать, когда подписалась на такие правила игры. Горяев вышел из подъезда в шикарном костюме, а Слава поволок за ним дорогие чемоданы.

– Вот лечу, ласточка моя, – сказал Горяев несчастным голосом, прижав её к себе, как только отъехали.

– На Лазурный Берег? – подыграла Валя. – Бедняжка, сочувствую.

– Встреча с партнёром. Всё те же акции, бандюки на них зашевелились, как вши от керосина. Везу им русский сувенир – водку «Белый орёл».

– А выборы? – Она вдохнула его одеколон, от которого закружилась голова.

– О них и речь, на три дня выпадаю из агитации. Да ещё Гудермес этот проклятый, и Гарант опять в ЦКБ!

– Хочешь, я его как экстрасенс полечу?

– Там без тебя экстрасенсов навалом.

– Джуна, что ли? Так я не хуже!

– Генерал Рогозин по кличке «Нострадамус в погонах» нагнал целый отдел. Они и Гаранта лечат, и пропавшие самолеты ищут, и астрологические карты строят. Назарбаев попёрся к Гаранту в кремлёвку проверить, жив курилка или, как Брежнев, от батарейки дышит. А Гарант бодренький, работает с документами.

– Задорнов шутил: «Президент работает с документами и будет работать с ними всю неделю запоем. Охрана жалуется, что устали бегать за документами в магазин», – попробовала развлечь его Валя.

– Глупости повторяешь. У него сердце еле тянет, а заменить некем. Вон грузины и то Шеварднадзе избрали, другого не нашли, – с укором ответил Горяев.

– Рудольф пристроила Вику во ВГИК, – гордо сообщила Валя.

– ВГИК – кузница проституток и алкоголиков, а хорошее кино всё равно снимают бывшие физики и биологи, – охладил её пыл Горяев.

– Вика на директора кино учится. А я снялась в передаче про религию, запуталась как дура, – начала сбивчиво рассказывать Валя.

– Ну, нравится ЕБНу со свечкой стоять, как ребёнку. Что теперь сделаешь? Отсюда им и собственность, и беспошлинная торговля водкой с сигаретами. Секты тоже хороши, за каждой своя разведка. Я бы сказал, не твоего ума дело, но получается, на твоём уме всё и замыкается.

– Вот именно! Вы там ничего разложить по полкам не можете, а я из-за этого должна дурить людей.

– Сколько лет всё по полкам раскладывать, когда семьдесят лет с них только стряхивали?

– Мне-то что делать? Я ничего не понимаю.

– И я не всё понимаю, ласточка моя, главное сейчас не всё понимать, а интуитивно чувствовать, как не навредить, – он гладил её волосы. – На телевидении или надо быть бронзовой чушкой, или готовиться ко всем кругам ада.

– Поп был отвратительный. И неудобно сказать, что отвратительный, раз в рясе. Как быть?

– Так и быть, помнить, что основной доход мелких попов – освящение стрелок, борделей и мелких финансовых афер. А крупняк кроме нефти и нефтепродуктов тянет лапы даже к рыбным квотам. И все поповские цифры под замком. В прошлом году на Архиерейском соборе показали их куском с девяносто второго года без учёта инфляции. И всё! Любой ларёк сегодня торгует прозрачней!

– Раньше б не поверила, но поп связан с рекламой воды. И я должна как дура наливать в стакан этикеткой в камеру, – поделилась Валя.

– Как полная дура. Потому что за этикетку тебе должны платить отдельно, а Ада сгребла это в карман, – объяснил он.

– Да я ж её не рекламировала, а просто пила, – возразила Валя.

– Ты её не просто пила, ты её в кадре пила. Короче, бесплатно больше воду не пей.

– Читала, что Горбачёв матом не ругается, – ушла Валя от скользкой темы воды.

– Когда гэкачеписты пришли его арестовывать, открыл дверь и спрашивает: «Ну что, доигрались, му….?»

– Горбачёв? Он же такой вежливый, единственный, кто в России жену любить не стесняется.

– Я тоже тебя любить не стесняюсь, – парировал Горяев. – Вот ЕБН никогда матом не ругается. И всех на «вы» называет.

– Он же строителем был. Есть строители, что матом не ругаются?

– Матом не ругается, в теннис играет. И все теперь на теннис перешли, чтоб перед ним мелькнуть. И артисты, и министры. Позорище!

Слава ездил виртуозно, но нарывался. Вот и сейчас подрезал «Волгу», крутанул по пустой встречной полосе и поравнялся с милицейской машиной. Машина оказалась непонятливой – номера, мигалка, – а они начали что-то показывать и догонять. Слава вдарил по газам и унёсся в светлую даль, чуть не раскурочив несколько машин. Всё произошло так быстро и технично, что Валя даже не успела испугаться.

– Не гоняй от ментов, – буркнул Горяев. – Ангелы-хранители быстрей ста километров в час не летают!

– Хамят, – защитился Слава.

– Ты первый начал.

Из машины выйти не пришлось, последние торопливые поцелуи были на заднем сиденье. Ехала обратно с этими поцелуями на губах, с пахнущими его одеколоном ладонями, думала, всё не как у людей, но всё равно счастье…

Соня продолжала истошную гульбу и пальбу: рестораны, дискотеки, магазины и Тёма поглощались ею в запойных количествах.

– У Юкки дела в Хельсинки, а мне никак не тормозится, – пожаловалась она Вале. – Может, Тёмку забрать к себе на полгодика?

– Он женат!

– Попользуюсь и на место положу.

– А совесть?

– Тебе с женатым можно, а мне ай-яй-яй?

– У меня – любовь, а у тебя… сексотерапия.

– Каким градусником намеряла, что у тебя именно любовь, а у меня именно наоборот? – взвилась Соня.

– Если б у тебя была любовь, думала б, не как его вывезти на полгодика, а как поменять жизнь. Как развестись с Юккой и его деньгами.

– Что-то твой депутат не спешит уходить от своей старой клячи, – укусила Соня в ответ.

– Я и не говорю, что у него любовь, – потупилась Валя. – У него любовь к стране, а я ему примерно как тебе Тёма.

Формулировать это было настолько унизительно, что Соня, увидев Валины глаза, перевела разговор на другую тему.

Вика пропадала во ВГИКе, перемещаясь из института в общежитие и обратно. Возвращалась усталая и счастливая. Тараторила Вале:

– Прикинь, у нас зашибенная база непоставленных сценариев… Скоро буду теорию кино сдавать… Мажоров с сотовыми полно, но есть и ништячный пипл. И патлатых полно, и панкатуры. Нарки тоже есть, но свежатина, заколотых не видела. А ещё китайцев много.

– Ты продюсерский выбрала из-за питерских тестов? – уточнила Валя.

– На сленге «продюсер» означает «умный». Врубись, у нас к учебке пристроена киностудия. Четыре павильона, студенты там лепят взаправдашние киношки. Но главная туса в общаге: внизу бабки-лягавки, но в номерах делаем всё.

– Что всё? – насторожилась Валя.

– Базарим, выпиваем. Кино делать, это ж сначала пять часов прогундеть, а потом снять один кадр и выбросить. Сама знаешь, на съёмки с Лебедевым ездила. Чтоб во ВГИКе продвинуться, жмутся к киношным детям, им больше бабок дают снимать курсовые. Я около Владика, второкурсника, круги нарезаю. Гоню, что у меня все телеканалы схвачены, хоть куда его курсовик втюхаю.

– А твоя роль в его курсовом фильме? – уточнила Валя.

– Роль продюсера теперь главняк. Это раньше знали Любовь Орлову и её голубого мужа, теперь знают только того, кто бабки принёс. Я в кино, как Ада на телике. А Владик сказал, у меня глаза многоярусные и мне надо в кадре работать.

– Ты перед ним попой крутишь?

– Владик по мужским попам. У него мамашка актриса, папашка – режиссёр. Хату ему купили, он там со своим парикмахером живёт.

Валя видела, что нужна сейчас Вике в умеренном количестве, и продолжала ездить то с Соней по ресторанам, то на дом к пациентам, чтоб наполнять шкатулку, откуда мать и Вика ежедневно брали на расходы.

Соне казалось, что устроила подруге праздник, а Вале было неудобно сказать, что та ведёт себя как столичный командированный в захолустье. Тёма, конечно, пушил хвост, считал, что наконец появилась главная женщина его жизни.

Но на Юккиных деньгах Соне ничего не стоило быть привлекательней Тёминой жены-домохозяйки, не видевшей в жизни ничего, кроме магазина, плиты и детской поликлиники. Вале стало жалко даже Маргариту. Та, не понимая, что происходит, стала болеть и пить сердечные лекарства.

Ведь за короткий срок потеряла сорвавшегося с поводка сына, какую-никакую, но всё-таки работу в «Центре «Валентина» и любовника, который теперь постоянно врал, что «вкалывает в отделении за пятерых».

Наконец позвонила Катя, поздравила с завтрашним первым эфиром. И в день передачи со Славой Зайцевым собрались за накрытым столом перед телевизором. Все были подчёркнуто торжественны и взволнованны, а Валя чувствовала себя, словно сдаёт вступительный экзамен куда-то и может срезаться.

Мать наготовила салатов и испекла праздничный пирог с тремя видами рыбы. Соня с Юккой оделись по-праздничному. Вика пораньше пришла из ВГИКа и притащила Эдика, который теперь носил длинные волосы и толстовку с непристойными надписями на английском. Валя выключила оба телефона.

Во время просмотра стояла гробовая тишина, только мать страшно возбудилась в том месте, где Слава Зайцев сказал, что он – сын прачки и уборщицы. А когда в финале запела вульгарная Дуликова, выключили телевизор и, как в Новый год после поздравления президента, налили шампанского, выпили и включили телефоны.

– Ох, рыбонька, теперь твоя жизнь переменится! – воскликнула Соня. – Деньги…Слава… На улицах будут останавливать.

– Я вас очень поздравляю, – восхищённо пробормотал Эдик.

– Костюм на тебе видный. Главное, чтоб квартиру дали от телевиденья! – резюмировала мать и перекрестилась. – А теперь кушать скорей, пирог стынет.

– С Рудольфихи много бабок не стрясёшь, – скривилась Вика.

– Твой юрист сделать договор? – поинтересовался Юкка.

– Про это пока не говорили, – пожала плечами Валя.

– Много ткань – это есть много деньги за реклама, – подчеркнул Юкка, налив себе и Эдику коньяка.

– Чего это Слава Зайцев тебе «тыкает»? – удивилась Соня.

– Он всем тыкает. Ельцину тыкал, когда тот его награждал. Ельцин его «на вы», Слава в ответ «на ты», – пересказала Валя с Катиных слов. – Виктор говорит, Ельцин всех называет на «вы». И никогда не матерится.

Она старалась казаться весёлой, но была крайне подавлена тем, что смотрелась с экрана нудной неповоротливой колодой. Эдакая «баба на чайник» в студии, расписанной под берёзы. Тускло задаёт вопросы, таращит глаза, заискивающе улыбается.

– Тебе-то как, рыбонька? – почуяла неладное Соня.

– «Здравствуйте, дорогие друзья! Сегодня передача про то, что Волга впадает в Каспийское море. С нами Слава Зайцев, который тоже считает, что Волга впадает в Каспийское море. До свидания, мы поговорили сегодня про то, что Волга впадает в Каспийское море!» – с досадой передразнила Валя саму себя.

– В передаче про секты Волга по-любому выпадает из Каспийского моря, – успокоила Вика.

– Не гневи, доча, бога! Богатая передача! – заспорила мать. – Людям – праздник!

Первой позвонила Юлия Измайловна:

– Мне понравилось, хотя, конечно, певица в финале… катастрофична. И студия исконно-посконная-избяная-нутряная… Попахивает Обществом «Память».

– Разве они придумали берёзы? – возразила Валя.

– Практически они.

– Гуляла в детстве по берёзовой роще как по многокилометровому счастью. Бабушка говорила: берёза – дерево жизни!

– Общество «Память» примерно так и пишет на листовках. Но я всё равно поздравляю и горжусь!

Позвонил Свен:

– Анья имеет похвалить передача, – начал он. – Но я не поньял про русская одежда.

Потом звонили материны товарки из родного города, ироничный Михаил, Катя, Ада, Маргарита, Тёма, девчонки с прошлой работы, однокурсники Вики… Было ощущение, что передачу смотрела вся страна, и вся страна стала свидетельницей провала ведущей. Валя выпила несколько бокалов шампанского, но тревога и стыд не уходили.

– Я, доча, гербалайф больше не ношу. Гора с плеч, – объявила мать, намекая, что не пристало матери телеведущей заниматься такой мелочовкой. – Жулики они, сказали, всю сумку сбагришь, будешь супер-пупер.

– Супервизор, – подкорректировала Вика.

– Да нет уж разницы. Своим по блату этот супер-пупер, прости господи, дают, – пожаловалась мать. – Мавродики опять покупать буду! Вон женщина из соседнего дома квартиру брата продала, на всё мавродиков накупила. Теперь на них дворец себе выстроит.

– Бабуль, «МММ» – это однорукий бандит. «Заходи – не бойся, выходи – не плачь!» – стала растолковывать ей Вика. – Это как доза в долг, укололись – хорошо стало, а утром платить надо.

– Цивилизованный мир уже обплевался от гербалайфа, пока они к вам доехали, – усмехнулась Соня.

Тут зазвонил Валин сотовый, и незнакомая девица торопливо сказала:

– Ада Густавовна просила вас срочно подсняться в передачу «Телекалендарь». Сейчас с камерой подъедем, куда скажете.

– У меня гости, – растерялась Валя.

– Ада Густавовна сказала, срочно. В завтрашнюю утреннюю передачу.

– Подождите минутку, – Валя прикрыла трубку ладонью. – Срочно сняться в «Телекалендаре»? Будто я в армии служу!

– Ты чё? «Телекалендарь», это ж крутой пиар! Всё, я руковожу процессом! – завопила Вика. – На флету нельзя – звёзды не живут в хрущёвках. Чешем в парк, Шарика на поводок, надеваешь спортивный костюм, типа с собакой бегаешь для здоровья. Соня косит под твою старшую сестру, которая в Финляндии живёт, говорит, хочу забрать Валю в Хельсинки, но она патриотка. Юкка говорит: «Самые красивые женщины – русские, берёзовая роща – эротично!»

– А я? Батрачу на них сутками, а всем как чужая! – обиделась мать, не включённая в сценарий. – Слава-то Зайцев как про простую мать говорил!

– Бабуль, нельзя всей кучей. Соня уедет, ты пойдёшь.

– Так мне ж после Зайчикова на рынке цены снизили. Фото дочино показываю, говорю, в передаче видели? – похвалилась мать.

– Ма, ты с ума сошла? – покраснела Валя.

– Мама есть хороший бизнесмен, – улыбнулся Юкка.

– Куда ж вы выпимши? Выпимши в телевизор нельзя, – забеспокоилась мать.

– Бабуль, не базар, я, как продюсер, всех расставлю, – успокоила её Вика заплетающимся языком.

Вскоре Валя, Юкка, Соня, Вика, Эдик и Шарик предстали в парке перед съёмочной группой «Телекадендаря». Валя, конечно, не надела никакой спортивный костюм. Уже стемнело, и оператор выставил дополнительный свет.

– Здравствуйте, Валентина! – проговорила корреспондентка в микрофон. – Все только и обсуждают вчерашний дебют передачи «Берёзовая роща»!

– Почему вчерашний? – в студии ей уже было всё понятно, а здесь Валя протрезвела от страха, не знала, как встать, куда деть руки, и всё время обращалась к Вике глазами за помощью.

– Потому что мы выходим завтра, – раздражённо напомнила корреспондентка.

Погода была, как сказала бы бабушка, хороший хозяин собаку не выгонит.

Дул ветер, и корреспондентка постоянно подтягивала к джинсам-варёнкам модную коротенькую куртку, оголяющую полоску живота. Большая компания смущала её, да ещё и Вика загоняла командами: встать туда, камеру выше, вам повезло, что Валентина согласилась.

– Газеты противоречиво рассказывают о вас. Кто же Валентина Лебедева на самом деле? – корреспондентка попыталась изобразить заинтересованную улыбку.

– Какой примитив, – вздохнула Вика.

– Я – целительница, на телевидение попала случайно, – чувствуя себя неловко, ответила Валя. – Моей пациенткой была редактор телепередачи, ей показалось, что я смогу быть ведущей.

– Пишут о вашем богатом кинематографическом прошлом, – со значением выговорила корреспондентка.

– Я недолго была замужем за Кириллом Лебедевым.

– Ваш бывший муж сейчас снимается?

– Не знаю.

– О чём следующий разговор в «Берёзовой роще»?

– О ситуации, созданной православной церковью вокруг малых религий. И об опасности попадания в некоторые религиозные объединения.

– Скучно получается, – поморщилась корреспондентка, – надо живинки.

– Родственников привела, собаку для картинки притащила. Лепите из этого живинку, если вы профессионал! – потребовала Вика, не производящая впечатления стопроцентно трезвой.

– А вы, собственно, кто? – не выдержала корреспондентка.

– В принципе, я – кинопродюсер, но здесь отвечаю за имидж Валентины! – пропела Вика, блестя очками с простыми стёклами и размахивая руками. – Могу вообще отменить вашу съёмку! Валь, ну скажи ты ей!

То, что Вика обратилась к Валентине на «ты», сломало последнее сопротивление корреспондентки.

– Хорошо, работаем, – смирилась она и повернулась к Соне. – В этом парке мы встретили Валентину Лебедеву с друзьями и любимой собакой. Представьтесь, пожалуйста.

– Я – старшая сестра Валентины, – пропищала в камеру зажавшаяся Соня и начала нервно поправлять волосы. – Живу в Хельсинки. Мне понравилась передача «Берёзовая роща». Извините, забыла, что хотела сказать. Очень волнуюсь… Вы это вырежьте. Пусть лучше муж скажет.

Соня отскочила от камеры и даже после этого не перестала судорожно поправлять волосы.

– Ты, Сонь, не стремайся, – покровительственно успокоила Вика. – как говорят во ВГИКе: «Мы боимся камеры до того момента, пока камера боится нас…» Юкка, жарь!

Юкка откашлялся и, пытаясь казаться трезвее, чем был на самом деле, произнёс:

– Я – муж. Мне трудно говорить о Россия, я имею много читать по-русски. Шоу «Берёзовый роща» имеет большой душа.

– А вам, финну, легко жить с русской женой? – спросила корреспондентка на всякий случай.

– Жить с русской жена, это как всегда кататься на карусель, ей всегда надо бежать, – сказал Юкка весело. – Мы с жена скоро уезжать в Финляндия.

– Ещё подснимем проход Валентины с собакой. От вон той скамейки ко мне на камеру, – попросила корреспондентка. – Завтра материал в эфире. Всем спасибо.

– Теперь едем в «Русские гвозди», – потребовала Соня. – Там сегодня играет «Вечерний Таллин», я их в молодости слушала.

– «Вечерний Таллин» в кабаке? – удивилась Валя.

– Но вы же не платите своим музыкантам?

– Я не плачу музыкантам? – переспросила Валя.

– А где твои налоги с заработков? – напомнила Соня.

– А твои? – обозлилась Валя.

– Я работаю женой, а ты, рыбонька, выбрала табачную плантацию! Надо было идти за Свена!

– Без любви?

– Не могу больше с ней разговаривать! Звёздная болезнь после первой передачи! – Соня отвернулась и быстро пошла в глубь парка.

– Это у тебя мозги затянулись колбасным жиром! – ответила Валя и пошла в сторону дома с Шариком на поводке.

Переглянувшись, Вика и Юкка бросились их догонять. А пьяный Эдик не понял, к какой из групп присоединиться, и уныло потрусил к метро. Так и закончилось празднование первого эфира.

А Виктор не позвонил. Не позвонил и на другой день, когда вышла передача «Телекалендарь», где Валя в течение двух минут молча ходила с Шариком на поводке, а Юкка, представленный её мужем, объяснял, что скоро они уезжают в Финляндию. Мать побежала капать себе валокордин, а Валя с трудом сдержалась, чтоб не разбить телевизор, и позвонила Рудольф.

– Ловко вышло, – усмехнулась Ада. – Теперь напишут, что ты свалила в Финляндию. Главное же шум!

– Объясни, зачем они это сделали?

– А чего ты гоношишься? – удивилась Рудольф. – Сама пришла под камеры с пьяной шоблой и сунула им финского трахателя.

– Это муж подруги! Они ж с тобой в баню ездили после съёмки о сектах.

– Какое зрителю дело, муж, брат, сват или фаллоимитатор, если он в кадре? Но с точки зрения нагнетания интереса к передаче пять с плюсом. Верь мне, как говорят акушеры и патологоанатомы: весь город прошёл через наши руки… Скоро снимем третью.

Несколько газет написали о Славе Зайцеве и похвалили органику ведущей новой передачи. Это тоже резануло ухо. В медучилище слово «органика» означало иное, им постоянно повторяли: за «органику» не беритесь, массаж при «органике», как мертвому припарки, имея в виду органические изменения у больного.

Но Валя однажды всё-таки взялась массировать безнадёжного простреленного мужчину, лежащего пластом. И сказала его родным, что заплатят, только если он встанет. Результата долго не было, Валя чуть не плакала от огорчения. Но через полгода он сел, а ещё через полгода встал. И она гордилась, что победила «органику», хотя похвастать было некому. Родные пациента так и не поняли, что она сделала невозможное.

Горяев позвонил через пару дней, равнодушно спросил:

– Как дела?

– Передачу смотрел?

– Пока не получилось, обещали кассету привезти. Зато «Телекалендарь» пересказали. Ты со шведом уезжаешь?

– Это был финн – муж моей подруги!

– Сложная геометрия. Уезжаешь с мужем подруги?

– Виктор, неужели ты поверил? Это же как статья про тебя с мужиком, который нефтью торговал.

– Решил, что свой кусок каравая откусила.

– Я уже тебя откусила.

– Откусила, пожевала, скоро выплюнешь…

Разговор обидел больше, чем сам «Телекалендарь». Горяев поверил, что она может уехать, обсудив это сперва с телекамерой, а потом уже с ним. Соня тоже не звонила после размолвки. Эдик шепнул Вике, что у Сони депрессия, Юкка бегает вокруг с уговорами, а она в ответ матерится, плачет и гонит его за выпивкой.

Конечно, передача была для Сони и праздником, и травмой. Получалось, всё это время Валя росла и двигалась вперёд, а Соня распадалась на атомы в комфорте Юккиного дома. Вале хотелось, чтоб Соня прочистила глаза и уши, увидела и услышала страну, из которой уехала. Чтоб была бережней и с Маргаритой, и с Тёмой, и с его женой, а главное, с Юккой, оплачивающим себе Соню, а Соне – Тёму. Но не могла достучаться до подруги.

А тут утром Валя не обнаружила в холодильнике сыра. Вика уже ушла на учебу, а мать на рынок. Валя заколола волосы, надела куртку, добежала до ближайшего магазина, встала в очередь, но продавщица, вместо того чтоб отрезать сыр, вдруг замахала в её сторону сырным тесаком и заорала во всю глотку:

– Степановна! Степановна! Бежи быстрей! Тут эта… ну… из «Берёзовой рощи»!

И пышная Степановна рванула из мясного отдела прямо со взвешиваемой курицей в руках и расплылась в улыбке:

– Как приятно вас живьём видеть! Такая передача сердешная! Может, вам свининки нежирной нарубить?

Народ вокруг загудел, затолкался, начал заглядывать в лицо. Валя смутилась, схватила сыр и выбежала из магазина. Кошмар, скоро будут узнавать на каждом шагу! Что с этим делать?

Тёмные очки и шляпка до бровей? Но волосы под шляпкой быстро пачкаются. Постоянно ездить на такси? Нет таких денег. А как теперь будут вести себя пациенты? Добежала до дома, уже не хотелось ни сыра, ни завтрака. Хотелось только спрятаться, но тут плачущим голосом позвонила Соня:

– Срочно приезжай!

Никакой шляпки до бровей не было. Валя напялила тёмные очки, хитро замотала волосы косынкой и, озираясь, доехала на троллейбусе до «Университета» никем не узнанной. Юкка и Соня почему-то с утра пили шампанское. В комнате был такой бардак, что казалось, Соня носилась до этого в очередном истерическом припадке и расшвыривала вещи.

А теперь устала и картинно возлежала на диване, на котором до её приезда пациенты ожидали приёма. Сонина поза, пеньюар и Маргаритины бокалы с шампанским раскрасили комнату особой «буржуазной» негой. Но в первую очередь Вале бросилось в глаза не это, а поникшие кудряшки, мешки под Сониными глазами и заставленный пустыми бутылками угол.

– Устала от России, – мрачно подтвердила Соня Валино предположение, – от всех вас!

– Или от себя? – осторожно уточнила Валя.

Видела, что происходит с подругой, но считала, подыгрывание не принесёт пользы.

– Юкка, сгоняй на рынок к метро, – скомандовала Соня. – Принеси мне….

– Хорошо, – ответил Юкка и начал собираться.

– Винограду и шоколаду, – закончила фразу Валя.

– Почему винограду и шоколаду? – удивилась Соня.

– Потому что виноград и шоколад помогают при депрессии, – уточнила Валя.

– Попрошу без гипердиагностики, – прошептала Соня, словно боялась это произнести громко.

Юкка вышел, а Соня налила себе и Вале шампанского, подняла бокал:

– За нас, рыбонька! Меня вдруг внутри скрючило, вдруг стало так плохо. «Штирлиц подошёл к карте, его неудержимо рвало на Родину…» Но ещё жутче думать, что на днях уеду. И не то чтобы я так уж влюбилась в мента…

– Не влюбилась, а уцепилась за него, как Вика цеплялась за наркотики.

– Когда я встретила Юкку, у него не было никакого смысла жизни. Достала его из чёрной ямы, влила в него смысл, теперь сама в чёрной яме, но он меня не достанет оттуда. Он добрый, но слабый!

– Может, тебе там устроиться на работу? – предложила Валя.

– Кем? – фыркнула Соня.

– Есть какие-то общественные организации, клубы. И оставь Тёму в покое.

– Оставлю, и в четыре стены? Завтрак, обед, ужин, телевизор, душ, алкоголь, психотерапевт, таблетки? – вдруг закричала она. – Но всё равно не хочу, как ты, пахать здесь за копейки, ютиться в хрущёвке, ждать, когда мужик найдёт на пять минут в месяц!

– А почему я при этом счастлива? – спросила Валя.

– Потому что дура блаженная!

– Сонь, я люблю работу, мать, Вику, Виктора. Страну люблю, как бы газетно это ни звучало. Всё вокруг до дрожи люблю. А деньги и квартира – ерунда. Вон у Рудольфихи такая квартира, что твой дом рядом с ней собачья конура. И денег у неё больше, чем у Юкки. И работа азартная, а ломает её, как тебя.

– И сколько у неё комнат в квартире?! – обиделась за свой достаток Соня.

– Больше, чем у тебя, в три раза. Заблудиться можно. А толку?

– Помнишь, рыбонька, как я в художественном салоне работала? У меня ж там всё ходуном ходило!

– Вот и открой в Хельсинки магазинчик русских сувениров, – наспех придумала Валя.

– Открыть можно, да кому продавать? Туда только ленивый не навёз матрёшек. Другие они, понимаешь? Гостили у нас с Юккой швейцарцы. Я их только сиськой не кормила – Мартина и Роже туда, Мартина и Роже сюда… На кораблике, на трамвайчике, на лошадке, на дельфинчике! Приезжаем к ним – ужин, скромненько, не так, как я, но всё же жрачка. Говорю, утром хочу по городу походить. Она знаешь что в ответ?

– Что?

– Дала карту города и расписание автобусов. Утром встали – никого нет. Выпили кофе, попёрлись, а это такая задница, село швейцарское, горы, лес. Машину ж они нам не дали. Пока грёбаный автобус искали, он свалил, я села на снег и заревела от обиды. Домудохались до города, взяли тачку напрокат, и я уже ненавидела эту Швейцарию! Думала же – финны недоделки, а Швейцарию себе нарисовала – романтику, пастора Шлага на лыжах…

– Сонь, да ты – совок! – засмеялась Валя.

– Потом потащили нас, рыбонька, в свой клуб. Мне там стало плохо, голова кружится, типа горная болезнь. Юкка испугался, а эти грёбаные Мартина и Роже ухом не повели, говорят, отведи её домой, уложи спать и возвращайся. А до дома пара километров по темноте – хрен дорогу найдёшь. Утром я потребовала билет на самолёт.

– Понимаю.

– Здесь-то отогрелась, меня ж Юккина родня в упор не видит. Когда он наркоту жрал, это называлось – Юкка имеет проблемы. А теперь называется – Юкка погибнет от сумасшедшей русской.

Вернулся Юкка с виноградом и шоколадом.

– Тебя за смертью посылать! – заорала на него Соня и вцепилась зубами в плитку шоколада.

А на следующее утро разбудил звонок Маргариты:

– Валентина, как же так? Даже до свидания не сказали! Записка, что ночью поехали в Ленинград! И деньги оставили! Вы бы видели, что в комнате делается! Хрустальные бокалы разбиты! Жареный петух их клюнул?

– За бокалы, наверное, деньги тоже оставили, – предположила Валя.

– Но почему не попрощавшись? Как воры! Я ж как к родным! – не могла успокоиться Маргарита.

– Соня болеет, – намекнула Валя.

– Болеет она фатальным хамством и алкоголизмом! Каждый вечер лыка не вязала. Я слышала, какие сцены она устраивала мужу, этому, в сущности, ангелу.

Слышала б ты, какие сцены она устраивала твоему любовнику, ты ещё б не так возмущалась, подумала Валя и ответила:

– Мы с Викой всё приберём. А со следующей недели начнём принимать больных.

– Сонька в душу раненная, – огорчилась Вика. – Живёт на релашках, а душе релашки фиолетовы.

– Не может активный человек быть приживалкой, потому что энергия через него не течёт. Нас Лев Андронович учил: устойчива только система, которая берёт столько, сколько отдаёт. И неважно, это организм, семья или экономика.

– Надо запомнить и кентам во ВГИКе впарить.

– Купи мне шляпку, узнавать стали, – смущённо призналась Валя. – Лезут прямо в лицо, и ведь не пошлёшь.

– Шляпку и к ней электрошокер!

Вечером позвонил Свен:

– Сонья звонила, она громко кричать. Я не понял, Валья, её проблема.

– Её проблема в разнице между нашими странами.

– Сонья трудно в Хельсинки. Мне трудно в Москва. Русские хотят делать хороший жизнь, но не имеют работать, а имеют воровать, – продолжил Свен. – С мой автомобиль украсть части! В Швеция люди не имеют запирать автомобиль, велосипед. Люди понимать, сегодня ты отнял кусок от чужой автомобиль, завтра отнимут от твой!

– Не понимают, потому что у вас у всех автомобили, а у нас только у богатых, – напомнила Валя. – Как Аня?

– Анья имеет болеть, но не зовёт врач. Этот болезнь есть молоток, который бить меня по голове! Есть проблема, надо иметь решение. Анья не хочет иметь решение! Анья хочет иметь несчастье, как Сонья! Русский женщина надо, чтоб мужчина потерять голова, тогда они имеют танцевать на этой голова, как Юдифь.

Вале было неудобно спросить, кто такая Юдифь, и она на всякий случай согласилась.

А потом позвонил взволнованный Тёма:

– Валёк, чего у Сони сотовый вырублен?

– Домой уехала.

– Как это?…

– Устала от всех нас.

– Психанула? Вот скажи, чё не так? Я ж наизнанку вывернулся! – недоумевал он.

– Не в тебе дело. – Вале не хотелось ничего объяснять, раз он не понимает.

– Прикинь, позапозавчера сняла номер в «Национале». За такие бабки, думал, у меня от возмущения не встанет. Часы подарила. В отдел пришёл, а пацаны мне: ты олигарха на несовершеннолетке накрыл, что тот часами откупился? Я и не знал, сколько они стоят.

– Сам видел, как её колбасит, – вздохнула Валя. – Всё, Тём, каникулы кончились, возвращаемся к трудовым будням.

После отъезда Сони «Центр «Валентина» заработал в прежнем режиме, а пациенты стали теперь обсуждать с Валей телевидение подробней, чем свои болезни. Вика пропадала во ВГИКе, но Маргарита с Эдиком научились справляться без неё. Эдик распробовал, как славно жить с деньгами, и старался изо всех сил.

А мать стала расхаживать по газетным киоскам и спрашивать журналы про диету, чтоб иметь повод пожаловаться на трудную жизнь с двумя звёздами:

– Доче на телевизоре, как лишнее кило, пиши заявление об уходе. А внучка-то учится на директоршу по кино, с артистами разговаривает, как я с вами. Дом невелик, да лежать не велит, живу как лишенка промеж плиты и стирки…

Киоскёрши сочувственно кивали головами и умирали от зависти.

Принадлежностью к высшему обществу был отмечен и Шарик, вместо бантов на пуделином лбу появились модные «заколки-хлопушки». Собачники в парке удивлялись:

– Что это вы ему нацепили?!

– Собака ж не простая, а Валентины Лебедевой, – тяжело вздыхала мать. – Передачу «Берёзовая роща» видели? А я – мать её.

Позвонила Катя:

– Послезавтра пишем с разбегу третью и четвёртую.

– Сразу две? – испугалась Валя.

– Это консервы. Снимаем впрок.

– Про что хоть передачи? – спросила Валя.

– Ой, блин, забыла. Я ж пашу не только в «Берёзовой роще», в башке шурум-бурум. Адка мотнулась с Федюней в Венецию. Дурная голова деньгам покоя не даёт.

– Она и за Федюню платит?

– Не она, а мы с тобой. Оформлено как служебная командировка.

Потом позвонил Горяев:

– Не дуйся, финская жена! На часик тебя заберу?!

– Только когда приму всех больных! – холодно очертила она размер обиды.

Закончила работу, напялила очки и шляпку с полями, купленную Викой.

– Что за бразильский карнавал? – удивился Горяев, когда села в машину.

– Узнавать стали на улице. Чувствую себя как лошадь на витрине. Рядом с тобой узна`ют, напишут и про тебя!

– Всего ж ничего была в эфире? Как я потом тебя буду вытаскивать? В чадре? – огорчился он.

Снова чужая квартира. Только теперь возле Кремля, в длинном доме с фресками Врубеля. И из огромной кухни видна башня со звездой.

– Пьёшь утром чай, а перед тобой кремлёвские камни, – восхитилась Валя.

– Набережная забита машинами, – поморщился Горяев. – Все газуют, ни один кондиционер не справится. Мне, старому, воздух нужней, чем кремлёвские камни.

В гостиной висели картины, стояли рояль, обитая гобеленом мебель и большая странная скульптура.

– Как в музее, только смотрительницы на стульчике не хватает. Меня ж Юлия Измайловна по музеям таскала, – Валя уже без всякого стеснения искала простыни в хозяйском шкафу. – Виктор, не бросай костюм! Помнётся!

А потом – словно в тумане. От счастья не было сил даже говорить.

– Подари рубашку, чтоб пахла тобой, – шептала Валя. – Как взгрустнётся, уткнусь в неё лицом.

– Американцы говорят, любовь – это химия…

Естественно, вскоре у него зазвонил сотовый, и он неестественно жёстким голосом ответил в него:

– А что ты мне звонишь? Это вы поменяли 1,5 миллиона тонн кубинского сахара на 4,5 миллиона тонн нефти! Это вы шептали дедушке про выгоду! Я в вашу кашу не полезу. Это уже компетенция генпрокурора с нежной русской фамилией!

– Важничаешь, а я молюсь, чтоб тебя отовсюду выгнали, чтоб был только моей отрадой, – прошептала Валя и удивилась, как из памяти вынырнуло это бабушкино слово.

– Скоро звездой засияешь и быстро меня заменишь, – усмехнулся он.

– Кем?

– Нет незаменимых, есть незаменённые.

– А почему вы коммунистов не заменили и не запретили?

– Запретили по указу Ельцина в 1991 году, так они в Конституционный суд подали и выиграли.

– Сам говорил, суды пока не отросли.

– Где не надо, отросли, там друзьям всё, врагам – закон!

– Зачем тебе опять в депутаты?

– Как говорится, выходить замуж надо столько раз, сколько берут. Баллотироваться тоже надо столько раз, сколько выдвигают. Лучше расскажи ещё раз, как попала ко мне в кабинет в министерстве!

И она в сотый раз рассказывала, как её вызвали делать массаж министру, как было страшно, как министр подарил куклу, а подлюка Игоревна поставила между ними стеклянную стену. И оба в сотый раз счастливо хохотали. Потом ехали обратно. Валя держала в руках его большие породистые ладони в мелкой сетке морщинок. И думала, вот так бы застыть, как муха в янтаре. Чтобы это длилось, длилось и никогда не кончалось…

– А куклу выбросила?

– Её сперва мать постирала, потом Шарик башку отгрыз. Костюмчик остался, лежит в ящике с документами.

– Новую привезу. Надо ж было прожить такую сложную жизнь, чтоб на старости лет влюбиться в телезвезду.

На съёмки двух передач Валя ехала без всякого трепета, удивляясь, насколько быстро освоила профессию телеведущей. Ехала не с волнением, скорее с раздражением, что отменила приём, ведь люди записывались за неделю.

Вика привезла в Останкино Эдика и толпу однокурсников, провела по билетам внутрь телецентра и топталась с ними возле студии. Грим сделали быстро и качественно, и Валя пошла в артистическую, где снова ждала одежда из гумовского «Кензо». Четыре варианта на выбор.

Пуганные Викой продавщицы попали и в размер, и в модель, хотя расцветочки были одна безнадёжней другой. Катя прошлась по соседним кабинетам, поснимала со всех шарфики и косыночки, чтоб оживить эти платья.

– Поищем магазин без этого депрессивного япошки. В советское время дикторы вообще за свои одевались у спекулянтов. На толкучке туалета в Столешниковом переулке. Пятен гляди не наставь, а то из зарплаты вычтут.

– А какая у меня зарплата? – спросила Валя из примерочной.

– Какая от Адкиного медового месяца останется. Первая передача сейчас про армию, вторая – про бандитов. Адке понравилось, как сектантская мать в кадре билась, просила, чтоб теперь солдатская мать поголосила, – предупредила Катя, оставшаяся за старшую. – Но в эфире наоборот, сперва будут бандиты, потом война.

В артистическую, цокая шпильками, вошла молодая администраторша.

– Цветы генералу есть? – строго спросила Катя.

– Рожу я вам цветы? – возразила администраторша.

– Родишь! И симпатичного ребёнка найдёшь в Останкине, чтоб умильно вручил! Скажешь родителям, что оплатим.

– Будто вчера нельзя было предупредить про цветы, – риторически возмутилась администраторша и зацокала шпильками прочь.

Валя выбрала спокойное серое платье в мелкий цветочек, повязала на шею шарфик, снятый Катей с безропотной сотрудницы, и стала учить сценарий.

– Кать, тут всё серьёзно, я завалю, – испугалась она. – Про Славу Зайцева было просто, про секты запуталась, а тут вообще армия и Чечня. Хоть бы заранее рассказала, я б газет почитала, с Виктором посоветовалась.

– Расслабься, по всем каналам одно и то же. Все мочат Ельцина, и мы свой кусочек говнеца добавим. Тем более у Адки спонсоров на Чечню нет.

– Представляю, каких бы она спонсоров нашла на Чечню. Бюро ритуальных услуг, не иначе.

– Некислая идея, весь ритуал под бандюками, – откликнулась Катя. – Корабельскому под руку не лезь. Он психованный, что Адка с Федюней свалила. Раньше ж с ним ездила, теперь взяла помоложе.

Валя уже почти привычно прошла в студию, села на своё «берёзовое» место и уже почти привычно подмигнула Вике в первом ряду.

– Здравствуйте, дорогие друзья! С вами передача «Берёзовая роща», я – Валентина Лебедева, и наш гость, генерал Эдуард Воробьёв!

К ней вышел немолодой приятный мужчина в штатском, и Валя обратилась к нему совсем не по сценарию:

– Сегодня такая сложная тема, боюсь не справиться.

– Я вам помогу, – улыбнулся генерал, тихим голосом и мягкими манерами совсем не похожий на генерала.

И тут Валя сообразила, что именно им восхищалась Юлия Измайловна за то, что отказался возглавить чеченскую операцию. Она набрала в лёгкие воздуха, заглянула в сценарий и почти пропела, стараясь выглядеть поумней:

– Сегодня все используют чеченскую тему для политических игр, и вдруг вы, боевой генерал, говорите, что ваш демонстративный уход из армии продиктован профессиональными, а не политическими соображениями.

– В моём отказе возглавить военную операцию в Чечне не было политики. Я сделал анализ готовности наших сил и понял, что возможности начинать операцию нет, – ответил Воробьёв как-то совсем просто. – Но я принимал присягу, и если бы предоставили квалифицированные возражения, то так бы не поступил.

– А сам факт, что ситуацию стали решать с помощью силы?

– Моё отношение к ситуации в Чечне – моя личная гражданская позиция, а здесь я выступал как военный, исполняющий приказ.

– Тяжело далось это решение? – спросила Валя.

– Одна ночь раздумий и одна бутылка водки. Утром сообщил главнокомандующему, он заорал: «Пишите рапорт об отставке!» А я ответил всего пять слов: «Он у меня с собой!» Так я перестал быть военным и только после этого занялся политикой.

– Аплодисменты! – гаркнула на зал Катя с Адиного кресла.

С генералом Воробьёвым было настолько комфортно общаться, что Валя не успела понять, как пробежала кусок про ответственность военного и цену крови, пролитой по твоему приказу. Предстояло самое сложное – переход к солдатским матерям.

– Эдуард Аркадьевич, вот письмо матери. – Валя представила, как та самая «мыша зашморканная – лучшая сценаристка» сочиняет его в квартире Рудольф с мраморными полами и колоннами, попивая «Хеннесси» и роняя на ковёр пепел. – «Уважаемые генералы, я вам не верю и не отдам мальчика в армию. Потому что под вашим командованием его будут унижать, избивать, лишать еды и медицинской помощи. И никто из вас не ответит, если он погибнет в армии даже в мирное время…» Что на это скажете?

– Опасения матери не напрасны, но решить проблему можно только реформой. – Было видно, что уже в сотый раз отвечает на этот вопрос. – А реформа армии пойдёт только тогда, когда над сферой армейской жизни будет установлен гражданский контроль.

– Как же установить гражданский контроль над военными? – удивилась Валя.

Вика шепталась с однокурсницами, делая Вале страшные глаза. Катя переместилась к третьей камере, взволнованно прижав к груди переговорник. Злобно зашипел осветительный прибор над головой. Сейчас как рухнет, как взорвётся, почему-то подумала Валя.

– Достаточно предоставить Федеральному собранию полномочия объявлять и прекращать боевые действия, чтобы страна не оказывалась внезапно втянутой в войну.

– Согласна, война слишком серьёзное решение, чтобы мы узнавали о нём из новостей. – Валя не поняла, что он сказал, но поддакнула понятными словами из сценария.

– После этого необходимо взять под контроль военный бюджет и инспекции в связи с неуставными отношениями, – объяснил он без всякого нажима.

– Меняем кассеты! – закричала Катя.

Пока их меняли, Валя снова уткнулась в сценарий, прочитанный несколько раз в артистической. Тяжёлые казённые фразы, как их говорить? Ведь нельзя улыбаться, нельзя быть лапочкой, нельзя стенать.

– Работаем, – скомандовала Катя.

– Если СМИ получат доступ на территории воинских частей, они разрушат круговую поруку, – продолжил Воробьёв. – Кроме того, министр обороны должен быть гражданским лицом.

Зрители в студии загудели.

– На себя намекаете? Так вы добровольно погоны сбросили! – выкрикнул мужчина из зала.

– Сегодня военнослужащий не может жаловаться через голову командиров. А ему необходима возможность обратиться к депутату, в Комитет по обороне, к представителю Госдумы, в СМИ, к правозащитникам, в суд, – почти устало объяснил генерал. – Единственная гарантия порядка – моральный уровень командира. Если это достойный человек, взаимоотношения нормальные, если нет, начинается беспредел.

Передача получалась топорной и нудной, и Валя схватилась за палочку-выручалочку:

– Среди наших гостей юрист организации «Матери воинов» Елена Милахина. Важно услышать её мнение об этом.

– Куда гонишь? Матери в хвосте сценария! – вмешалась Катя, но осеклась, поймав Валин умоляющий взгляд.

Администраторша с красными волосами поднесла микрофон полной женщине в строгом чёрном платье с зачёсанными назад волосами.

– Привлеку ваше внимание к делам, выявленным нашим фондом, – начала Милахина поставленным голосом. – На днях в суде рассмотрели иск Евгении Васильевой из Архангельской области. Её сын в результате аварии, произошедшей во время службы, стал инвалидом первой группы. Парня парализовало, но семья не получила ни копейки денег на лечение, и он умер…

– Ужасно! – развёл руками генерал.

– Косить надо от армии. Режешь три раза вены, забирают в дурку и дают белый билет! – выкрикнул сзади лохматый парнишка.

– Второе дело – суд над капитаном Дмитрием Корольчаком, избившим до смерти призывника Дениса Крылова. Корольчак постоянно бил призывников в грудь. Но у Дениса медкомиссией не была выявлена опухоль сердца, и он умер от избиения…

– Стрелять таких! – запричитала старушка сзади. – Или по телевизору показывать, чтоб на улице в рожу плевали!

– Спасибо, – оборвала Валя и обернулась к генералу. – И в такую армию мы должны отпускать детей?

– Хочу рассказать ещё о нескольких делах. Вот, например… – перекрыла её Милахина.

– Я ещё дам вам слово, – остановила Валя.

– Мы привыкли, что нам затыкают рот! – презрительно объявила Милахина, глядя Вале в глаза. – И знаем, какие деньги вам платят, чтобы вы относились к солдатам как к пушечному мясу!

Валю словно ударили в солнечное сплетение, она хотела объяснить, оправдаться, что идёт, точнее, проваливается передача, у которой свой ритм. Но онемела от волнения и только хватала воздух губами. Пыталась собраться, но тщетно.

– Дайте слово! – заорал парень с заднего ряда и встал, опираясь на костыли. – Пришёл с Чечни! Денег нет, работы нет! Без ноги даже в преступность не берут! Пенсии на хлеб не хватает! Остаётся милостыню просить!

Валя почувствовала, что она сейчас заплачет.

– Парень, подожди! Тебя отдельно снимем! – замахала руками Катя. – У нас сценарий!

– У вас сценарий, а у меня нет ноги! – выкрикнул парень.

– Валь, ты чего? – нахмурилась Катя. – Может, водички?

– Сейчас, сейчас…

Перед глазами мелькнуло лицо рыженького вихрастого мальчишки из её подъезда, мобилизованного в Чечню, и перехватило горло. Когда купила квартиру, он учился в школе, подобрал полудохлую дворнягу с порванным ухом, выходил и аккуратно выгуливал утром и вечером.

– Ещё раз задай прошлый вопрос! – велела Катя.

– Я не смогу… – выдавила из себя Валя, с трудом сдерживась, чтоб не вскочить и не выбежать из студии.

– Вы спросили, как отдавать в такую армию детей? – пришёл на выручку генерал. – Женщина пишет, что спрячет сына. А надо не прятать сына, а решать вопрос всем миром.

– Каким миром, если вы, генерал, бессильны против беспредела? – вырвалось у Вали.

– Но вы же общество, вы же голосующие граждане! Это же наша с вами армия! – обратился генерал к залу.

– Даёшь контрактную армию! – выкрикнул лохматый парнишка. – Воевать за бабки и по желанию!

– Контрактную двуполую армию! – выкрикнула ему в унисон коротко стриженная девушка в очках. – Наиболее боеспособные армии мира снимают ограничения на военные профессии для женщин!

– Феминистку крупно возьми! – крикнула Катя оператору.

Валя совершенно ошалела, она не поняла, что имела в виду девушка в очках, не знала, какие армии считаются наиболее боеспособными, впервые услышала слово «феминистка» и решила, что это профессия.

– Переход на контрактную армию процесс постепенный, – снова выручил генерал. – Чечня показала, что безопасность нужно выстраивать с помощью дипломатии и других, невоенных способов.

– Какой постепенный переход к контрактной армии, если там прямо сейчас льется кровь? Елена Милахина, что скажете о реформе в армии? – попыталась Валя реабилитироваться.

И Милахина монотонно начала:

– Ещё расскажу о деле Валерия Леонова, студента военного училища, обнаруженного повешенным в подвале. Матери отказали в выдаче удостоверения о праве на льготы, предусмотренные действующим законодательством для родителей погибших военнослужащих…

Валя не понимала, как вплести правильный, как арифмометр, голос Милахиной в диалог с Воробьёвым. Он говорил, что наша армия убирает урожай или строит дачи, а планы боевой подготовки выполняются на 10–12 процентов, а она зачитывала текст про очередное уголовное дело.

Публика расслабилась и орала при каждом удобном случае. Валя еле дождалась финала, на который вышел найденный в коридорах Останкина толстый счастливый малыш. Два первых дубля он пытался отдать букет Вале, и только когда пообещали батончик «Марс», отдал генералу, громко спросив:

– Покатаешь меня на танке?

После чего рок-группа в пятнистой форме выстроилась на подиуме петь что-то антивоенное. Вика смотрела на Валю испуганными глазами, подтверждающими полный провал. Корабельский заботливо протянул рюмку недопитого коньяка.

– Причешем, вытянем, – успокоила Катя. – Хорошо, что без Адки!

– Как это можно вытянуть? – покачала головой Валя.

– Знаешь, как гостям вчерашнюю еду подают? В салат свежего лучку покрошить, а сверху побольше майонезу…

– Какого майонезу? – почти простонала Валя под грохот рок-группы, один из участников которой почему-то сбросил пятнистую куртку, оказался по пояс голым и стал демонстрировать мышцы и татуировки, как на чемпионате по бодибилдингу.

– Натолкаю внутрь сюжетов из новостей. Получится, что вы не мумии, а живые комментаторы. Думали ж, раз из солдатских матерей – орать будет, а эта как пономарь. Сходи пожрать, через час вторую пишем.

– Я не выдержу, – пожаловалась Валя.

– Куда ты денешься, когда разденешься? – мрачно пошутила Катя. – Рудольфиха на пляже, раскачивает тапкой на ноге, а мы тут как в окопе!

– Очень надо с вами поговорить, – дёрнула Валю за рукав пожилая простоватая женщина. – Понимаете, дочка хочет с мужем разводиться. Она вам верит, как скажете, так и сделает!

– Вы меня ни с кем не путаете? – попыталась дистанцироваться Валя.

– Мы ж вас уже дважды видели. Вы честная и про жизнь понимаете, – категорично ответила пожилая женщина. – Знаете, всё было хорошо, и вдруг заметила, что он гуляет. Представляете, приходит он четвёртого числа с получки…

И Валя не знала бы, что делать, если б администраторша не отогнала женщину:

– Команды вставать не было! Сядьте на место, не сбивайте меня со счету. Тридцать пять, тридцать шесть, тридцать семь…

– Что вы считаете? – машинально спросила Валя.

– За привод каждого платим, мы ж только раскручиваемся. А на крутых передачах сами готовы платить, только в студию посади.

И Валя усмехнулась тому, что Вика, притащившая толпу студентов, в отличие от Вали заработает на передаче денег. Рок-группа наконец допела. Публика потекла из студии. Некоторые останавливались, чтобы поближе разглядеть Валю, видно, уже прочитали в газетах чушь про неё.

– Распустились без Ады! – важно прокомментировала Вика, когда кампания её однокурсников обступила Валю. – Безобразно подобран зал, генерал – ботан какой-то, солдатская мать как дятел, а военная попса должна раздеваться не здесь, а в стрип-клубе.

– Полный провал, – согласилась Валя, не стесняясь Викиной компании. – Вторая передача через час, и мне необходима твоя помощь.

Вика засияла и важно распорядилась:

– Центнер, тащи пипл в нижний бар. Нам надо ко второй съёмке готовиться. Через час всех здесь построишь.

– В спонсорских шмотках жрать не ходи, – проходя мимо, бросила Катя.

– Я аккуратно.

– А ну тебя кто залапает? Или в туалет для зрителей пойдёшь, а там срач по колено, на уборщицах экономят, – и обернулась к рабочему в студии: – Петрович, осторожней с камерой! Она стоит дороже твоей жизни!

Счастьем было оказаться вдвоём с Викой в верхней столовке для сотрудников.

– Солдатская мать тебе, вы мне рот зажимаете, а ты так фейсом слиняла, что я застремалась, – призналась Вика.

– Подчистую меня выбила. Ну почему люди говорят об одном, как армию улучшить, солдат спасти, и не слышат друг друга? Как за стеклом!

Поев и выпив чаю вместе с Викой, Валя чуточку успокоилась. Они встали из-за стола, когда навстречу вышел известный спортивный комментатор. Он покрикивал в сотовый, и поднос ловко держался в его знаменитой ладони известного прежде баскетболиста. А на подносе поигрывал золотистый суп и кусок мяса в яркой подливе.

– Ищи, как они с голландцами сыграли! Ты за это зарплату получаешь! Не буду никакого Митяя вызывать! Сам найдёшь их счёт! И забудь эту совковую манеру, когда новости за тобой бегают! Тебе платят за то, чтобы ты за ними бегал! – ярился комментатор в сотовый.

– Надо было супа взять! – заметила Валя, глядя на его поднос.

– Ты чё? В нём столько калорий!

И ровно в эту секунду поднос поскользнувшегося комментатора полетел в Валю: суп с подливкой на подол «Кензо», мясо – на новые туфли, комментатор – под ноги, а его сотовый – под стол.

– Платье! – завизжала Вика.

– Извините, – сказал с пола комментатор, ловко потянулся за сотовым и добавил в него ещё твёрже: – Я через двадцать минут в эфире! Чтоб счёт у меня был!

– И как только слепые на оба глаза ведут передачи? – оскорбительным тоном спросила Вика.

– Я же сказал «извините»! – обескураженно повторил комментатор, поднявшись и горестно разглядывая кусок мяса на полу.

– Нам ваше «извините» на спонсорское «Кензо» намазать? – продолжила Вика, посыпая пятна на Валиной юбке из солонки.

– Намажьте! – согласился он с вызовом и добавил: – До эфира не успею второй обед в очереди взять! Сутки на одном кофе!

– У вас эфир, а у нас кефир, что ли? – заорала Вика ему вслед.

– Платить теперь за платье, Катя предупреждала, – расстроилась Валя.

Это было последней каплей. Она не может вести серьёзную передачу. Не хочет видеть толпу хамоватых любопытных телезрителей. Неизвестно, сколько стоит платье. Цены в этом магазине для жён бандитов и проституток под 1000 долларов. Да и сил на вторую съёмку нет.

В артистической Алла Пугачева пела по радио: «Сильная женщина плачет у окна…», а трёхцветная кошка щурилась на подлокотнике кресла. Костюмерша Антонина Львовна, глянув на Валю, покачала головой:

– Укатали Сивку крутые горки?

– Платье испортила, – показала Валя пятна, чуть не плача.

– Снимайте, вычищу, – успокоила Антонина Львовна.

– Это не вычистить!

– Зубная паста есть, калька есть, вычищу! Одежда только колдовство признаёт, кто с ней всю жизнь работает, того слушает. Ткань-то не камень, с ней всегда договоришься, – интонация у Антонины Львовны была баюкающая. – Как-то перед прямым эфиром белый фрак от красного вина певцу спасла! Мужик, он мужик и есть. Положил в сумку фрак и початую бутылку красненького, как увидел потом, у него чуть голос не пропал! Я его за лимоном в столовую послала, соку нацедила да мыло взяла простое и давай чистить…

– Спасибо. – Валя сняла юбку, отдала костюмерше и села в полной прострации.

– Мать-то меня учила со скатерти красное вино отмывать. Намылила простым мылом. Положила. Прополоскала, опять намылила. Вещи-то раньше уважали, берегли, не то что теперь.

Дверь была не заперта, кто-нибудь мог ворваться, увидеть Валю без платья, но впервые в жизни ей было всё равно. Она чувствовала себя настолько опустошённой, что решила после второй проваленной передачи уйти с телевидения, даже если Вику выгонят из ВГИКа.

Потому что нет смысла делать то, что не можешь делать хорошо. Посмотрелась в зеркало, показалась себе некрасивой даже в гриме, который придётся освежить. До съёмки оставалось чуть-чуть времени, в сумке зазвонил сотовый. Валя раздражённо подумала, наверное, мать, жаждет отчитаться о покупках на рынке, но высветилась надпись «Виктор».

– Звоню конспективно, ласточка моя, – предупредил он, – показалось, что тебе плохо.

– Мне не плохо, мне просто конец… – чуть не всхлипнула она. – Не знаю, как завестись на вторую съёмку.

– Тогда перефразирую стихи Расула Гамзатова: «Если тебя любит сто мужчин, знай, среди них есть я; если тебя любит десять мужчин, знай, среди них есть я; если тебя любит один мужчина, и это не я, знай, я просто умер…» Целую!

Вале показалось, что внутрь неё хлынула музыка. Руки и ноги задвигались как новые, она вспрыгнула со стула, уставилась в зеркало на себя, мгновенно похорошевшую, и бегом натянула новый костюм.

И ей было невдомёк, что Горяев не телепат, просто Вика, давно потихоньку списавшая с Валиного сотового его номер «на всякий случай», позвонила из кабинета Ады. А Горяев дёрнул секретаршу, чтоб быстро нашла стишок о любви на все случаи жизни.

Валя опрометью бросилась в гримёрку, но там на её месте сидела хорошенькая девица в глубоко декольтированном парчовом платье.

– Роза! – представилась она тоном суперзвезды. – Подожди, сперва меня сделают – клип пишу!

– Хорошо, – сговорчиво улыбнулась Валя и присела на диванчик.

– Ну, рванули мы в Эмираты, а туда баб до тридцати пяти не пускают без штампа в паспорте, думают, всем их мужики нужны. А мужики там ну чистый лумумбарий, – продолжила рассказ Роза.

– На свои ездила? – уточнила гримёрша.

– За свои не езжу! Пела в одном месте, дядька подошёл пожилой, богатый. Жена – старая корова. Тыр-пыр-восемь-дыр, снял мне офигенный номер. Видишь кольцо с камнем? Две штуки баксов! Жаль, что богатство не передаётся половым путём!

«Неужели я выгляжу так же?» – с ужасом подумала Валя, вспомнив подаренные Горяевым бусы.

– Долго ещё? – забежала Катя. – Анекдот для поднятия тонуса: «Один оператор другого спрашивает: а ты можешь после бутылки водки снимать? Могу. А после двух? Могу. А после трёх? Могу… но только как режиссёр!»

И Валя расхохоталась так, что гримёрша и Роза вздрогнули. А через десять минут танцующей походкой зашла в студию и весело объявила по сценарию:

– Здравствуйте! С вами передача «Берёзовая роща» и я – Валентина Лебедева! Наш сегодняшний гость – доктор юридических наук, профессор Владимир Петрович Волков.

– Что у тебя с лицом? У тебя улыбка пьяного Деда Мороза! – закричала Катя. – Переговори текст нормально!

Речь шла о преступности, а худой мрачный Волков и сам был похож на волка. И волосы у него были как волчья шерсть, и костюм был волчьего цвета, и взгляд совершенно волчий. Постоянно вытирая лоб носовым платком инфернальной расцветки, он пугал публику цифрами:

– На территории России зарегистрировано восемь тысяч преступных группировок. Наиболее опасны этнические кланы Москвы: азербайджанский, армянский, грузинский, дагестанский, ингушский, осетинский и чеченский. Под их контролем авторынки, торговля наркотиками, проституция, некоторые отрасли экономики, многие коммерческие структуры, а также рэкет и похищение людей с целью получения выкупа.

– Ближе микрофон, вас не слышно! – попросила его Катя.

Сбоку от Вали и Волкова сиял новенький «Мерседес», проплаченный фирмой, торгующей противоугонной сигнализацией. На его сиденья были навалены игрушки и спортинвентарь, и Катя предупредила сидящих в студии, что рекламируемая сигнализация будет орать среди съёмки диким голосом.

– У преступников нет национальности, – мягко поправила Валя Волкова.

– Подождите, подождите! Частоту сорвало! У вас звука нет! – закричал звуковик. – Секундочку! Всё, продолжайте.

– В нашем случае национальность есть. Этнический преступник не сотрудничает со следствием, и если он сел, клан опекает его семью и детей, – возразил Волков таким тоном, что Валя почувствовала себя зайцем из мультфильма «Ну, погоди!». – Преступные группы проходят три стадии развития: завоевание места при разделе рынка, интеграцию в экономику страны и слияние со структурами власти.

– И на какой стадии они сейчас? – спросила Валя явно подлизывающимся голосом, вспоминая то Огурца, то Гурама.

– Территория России огромна, преступные группировки находятся на разных стадиях развития, а на борьбу с ними брошены нищенски оплачиваемые правоохранители.

– И как с этим бороться? – Тёма говорил то же самое, только не так научно.

Но Тёма был приятель, а Волков вёл себя так, словно Валя мешает ему говорить и лучше бы совсем ушла из студии.

– Обсуждая это в СМИ, мы боремся с криминалом. Ведь дошло до того, что у молодежи модно быть преступником. Парни хвастают, что их позвали в ОПГ, а девушки ищут бандитов, чтоб ни в чём не нуждаться.

– Так если на работе зарплату не платят, – выкрикнула из зала худющая женщина.

– Вас утешит, если на вас нападёт человек, которому не выплатили зарплату? – резко обернулся к ней Волков и чуть не щёлкнул зубами своей волчьей пасти.

Женщина испуганно затихла.

– Стоп! Студийная реклама! – объявила Катя.

Дурным голосом заорала автосигнализация, и к «Мерседесу» на подиуме выбежали длинноногая девица с малышкой за руку и качок в шортах. Они выключили сигнализацию и начали доставать из багажника игрушки и спортинвентарь. Качок двигался нормально, девица была совсем деревянная, а малышка таращила глаза и хихикала.

– Стоп! Стоп! Стоп! Почему как на шарнирах? Девушка, ты из театрального? – спросила Катя раздражённо. – По сцендвижению двойка?

– Я из модельного агентства, – смутилась девушка.

– Второй дубль! Возьми малышку на руки. А ты, парень, поверти теннисными ракетками, – объяснила Катя. – И всё это в два раза быстрее! Работаем!

Девушка неумело взяла малышку на руки, та вырвалась и, запищав «мама», убежала за декорацию.

– А вот у меня карамелька! – предложила сердобольная бабушка из второго ряда. – Мучают маленькую за деньги!

– Работаем! Сигнализация. Раз, два, три… Девушка с ребёнком пошла! – крикнула Катя.

На уши снова обрушилась сигнализация. Девушка вышла с сопящей и сосредоточенно вырывающейся из рук малышкой.

– Стоп! Стоп! Стоп! Парень, сам возьми ребёнка, раз у неё руки растут из жопы, дай ей теннисную ракетку, – поменяла задание Катя.

С грехом пополам сняли, а Валя хоть передохнула.

– Не сигнализация, а проникающая радиация! – тряхнул Волков волосами волчьего цвета. – Сложившаяся ситуация называется «мафиократия». Мощные криминальные группировки контролируют национальную экономику, правительство коррумпировано, а правоохранительные органы обесточены, – рубил Волков воздух большими сухими ладонями.

– Правда, что сегодня нельзя вести прибыльный бизнес без контроля мафии? – спросила Валя, словно извиняясь, вычитанное из сценария.

Ведь прекрасно помнила рассказы Марка, Свена, да и сама работала под прикрытием Тёмы, которому ежемесячно отстёгивала процент. Получалось, что она нагло врёт телезрителям, строя из себя дурочку. От этого кровь бросилась Вале в лицо.

– Правда! Если бизнес восстаёт, его подавляют. В 1992–1994 годах мафия брала контроль над банковской сферой, банкиров похищали и убивали десятками, – ответил Волков презрительно. – В стране разрушены все моральные запреты. А новая номенклатура состоит из прошлой номенклатуры, для которой коррупция – способ дышать и жить.

Валя подумала про Горяева и спросила по сценарию:

– Какие мафии сейчас в России главные?

– Нефтяная, спиртоводочная, наркотическая, оружейная, – загнул Волков четыре пальца. – Есть помельче, на одной рыбе мафия имеет от двух до четырёх миллиардов долларов в год. Да что рыба? Недавно нижнетагильские бандиты вывели с территории расположенного в городе гарнизона танк «Т-90», въехали на центральный рынок и прямой наводкой открыли огонь по конкурентам из Средней Азии!

Зал весело зашумел, а Валя вспомнила сентябрьский обстрел американского посольства из гранатомёта.

– Ругают Иосифа Виссарионовича, – прогудел пожилой человек слева, – а он бы быстро из них кишки выдавил!

– Тишина! Студийная реклама! – прокричала Катя. – Теперь ребёнку дайте в руки что-нибудь, а парень, подходя к «мерсу», обнимает девушку.

Завопила сигнализация, парень вышел, обнимая девушку за талию, хотя был на две головы ниже. Крошка, насупившись, ковыляла за ними, волоча за длинную ногу неопознанного тряпичного зверя.

– Третья камера, ребёнка бери крупнее. Кто пару по росту подбирал? – возмутилась Катя.

– Других не было, – начала оправдываться администраторша. – У бандитов модно ходить с длинными девками.

– У каких бандитов? Мы делаем передачу против бандитов!

– А «мерс» зачем? Это же гоп-стоп! – парировала администраторша. – Порядочные люди не ездят на «мерсе».

– Вопрос у меня, – поднялся интеллигентный мужчина с бородкой. – Не надо мне микрофона, я сам по себе. Смотришь по телевизору выборы в глубинке. Кандидат – чистый уркаган, а народ за него голосует! Им что, к выборам глаза выкалывают?

– Значительная часть населения сидела или имеет родственников-зэков, – кивнул Волков. – Для них зэк – свой человек, а никогда не сидевший – фраер. Получается, одна часть голосует «протестно», другая – за социально близкого зэка.

– И какое будущее ждет нас при таком раскладе? – спросила Валя, она немного пришла в себя, хотя щёки горели, словно поднялась температура.

– Будущее прекрасно, и наступит, когда зарабатывать честным трудом станет интересней и безопасней. Тогда организованная преступность лишится кадров – голодной молодёжи. А легальные заработки милиционеров, депутатов, чиновников вырастут так, что они не станут рисковать местом из-за взяток, – перечислял Волков, усмехаясь.

– Но депутаты уже сейчас могут принять законы, защищающие нас от преступности, – промямлила Валя, чувствуя, как ей жарко в костюме от Кензо и, видимо, лицо блестит от пота.

– Не могут! У каждого второго депутата рыло в пушку и собственный бизнес, оформленный на жену или парализованную бабушку! – и Волков ткнул в сторону Вали худым длинным пальцем, словно точно знал не только о её отношениях с Горяевым, но и что акции Горяева оформлены на жену.

– Гримёра в студию, Валентина блестит! – скомандовала Катя.

– Начала за здравие, кончила за упокой, – покачала головой Катя, когда гость студии торопливо покинул студию, а Валя побито двинулась в костюмерную. – Волков этот смял тебя, как туалетную бумагу…

А на подиуме мужик в спортивном костюме, кепочке и тёмных очках запел под гитару что-то слезливо-шансонно-тюремное. Ровно то, против чего делалась передача.

– Кать, зачем это? – брезгливо спросила Валя.

– Так он Адке занёс, а для неё деньги не пахнут.

Это было последней каплей. Вале и без того было душно, а шум в ушах почему-то перекрывал шум в студии. Вика буквально ворвалась в костюмерную, положила ладонь на Валин лоб, увезла её домой, поставила термометр и обнаружила на нём тридцать девять.

Слава богу, мать уже спала. Вика требовала вызвать «Скорую» или позвонить Мише, но Валя запретила. Бабушка Поля в такой ситуации варила чай из овса. Но где взять овса? Да и ясно, что реакция чисто нервная, так что Валя завернулась во влажную простыню и прикрылась другой простынёй.

Утром зазвонил сотовый, увидела, что это Виктор, не ответила, лежала в лёжку. Не было сил ворочать языком. Да и передача с Волковым словно придавила плитой. Понимала, что Горяев не святой, но картина, выстроенная Волковым, добила окончательно. Занавески были открыты, Вика сидела на кресле-кровати и что-то рисовала простым карандашом в альбоме.

– Почему не в институте? – выговорила Валя, облизнув пересохшие потрескавшиеся губы.

– Папка велел поить тебя компотом через соломинку, а то с по́том все соли свалили. Бабка уже наварила. Портрет твой рисую, рисовать ваще стало некогда!

Валя поняла, что простыня, в которую вчера завернулась, влажная, но не от воды, а от её пота. С чашкой компота зашла мать, покачала головой:

– Доглазили сволочи до лихоманки! Бледная, хоть ложи под образа!

Всё словно перевернулось с ног на голову, ещё недавно Валя стояла у Викиной постели и поила компотом через соломинку. И сейчас подумала, что никогда не позволила бы ухаживать за собой матери, да она и не умеет делать это по-людски.

Только бабушке, а теперь только Вике, которая всё зеркалила, держала под контролем происходящее с Валей и точно знала, как и когда помочь, а когда сделать вид, что не заметила.

– Папка считает – истерическая температура, – мягко сказала Вика. – Чумовой загруз, две съёмки подряд.

– Думала, что уже стала ведущей, – слабым голосом призналась Валя. – Опростоволосилась по полной программе.

– Чел этот гасил тебя и вампирил.

Когда Вика вышла на кухню, Валя попробовала встать и поменять потную простыню на чистую, но голова закружилась. Глянула в зеркало: бабушка сказала бы, краше в гроб кладут. Показалось, что вчера были не две передачи, а две дальние, изматывающие поездки.

Для восстановления назначила два выходных в кабинете, чего раньше себе не позволяла. Валялась в постели, читала, смотрела телевизор, делала дыхательную гимнастику, пыталась понять, что происходит с её жизнью. Но так ничего и не поняла, и на третий день снова принимала пациентов.

Вскоре позвонила вернувшаяся Рудольф:

– Как ты, Лебёдушка?

Валя постеснялась признаться, что не выдержала две съёмки подряд, только пожаловалась:

– Противно смотреть на себя на экране: неуклюжая, растерянная, косноязычная.

– Неровная пока, необкатанная. Но органика, как бы, ломовая, социология по передаче зашкаливает, народ тащится. Хотя, конечно, чуточку пересвечена. Поставишь пузырёк световику и операторам, сделают из тебя конфетку.

– Это и так их работа. – Валя не представляла, как подойти с бутылкой и сказать: сделайте меня покрасивей.

– Запомни: поссорилась с гримёром – будешь страхолюдина, поссорилась с оператором – будешь старуха. Есть анекдот: новичок-оператор говорит опытному: «Видел твою новую бабу – страшная как чёрт». А опытный отвечает: «А это смотря как свет поставить!»

– Не умею ходить к ним с бутылкой.

– Королевы и то платили палачу, чтоб он их после гильотины не трахал, – сделала Ада заезд в историю. – И у тебя корона не свалится.

– Как можно трахать после гильотины? – Валю аж затошнило.

– Мечта любого мужика – трахать бабу без головы! – хохотнула Ада. – Приезжай завтра в два, расскажу, как ездила с Федюней, и немолодые груди воспряли в руках умельца. Ну и про дела. Снимаю в нашей студии.

На следующий день Валя поехала в Останкино на метро, прикрыв лицо шляпкой и тёмными очками. Без этой конспирации, неуместной по сезону, народ начинал то щуриться, пытаясь вспомнить, откуда её знает, то стыдливо улыбался от счастья.

– Прикинь, это грёбаная тёлка… ну, что про сектантов бакланила! – завопил на улице парень другу.

– Вы правда Лебедева? – подошла женщина на улице.

– С головы до ног, – отшутилась Валя.

– Не понравилась мне ваша вторая передача, – оценивающе разглядывала женщина Валю. – И вообще, вам бы стрижечку хорошую!

– Не нравится – переключите.

– И переключу! – с досадой ответила женщина.

Теперь Валя стрелой проскакивала подземные переходы метро, в которых клубилась жизнь: газеты, новости, торговля, бомжи, попрошайки, цыгане, бездомные собаки. Но именно в переходе ей, замаскированной шляпкой и очками, девушка всучила туристический проспект.

В нём было приглашение в Рускеалу. И ещё был рассказ, что мрамором Рускеалы отделан не только Исаакиевский собор, но выложены полы Казанского собора, подоконники Эрмитажа, рамы окон Мраморного дворца, фасадная стена Михайловского замка, а ещё питерские станции метро «Приморская» и «Ладожская».

Валя в очередной раз вспомнила слова Льва Андроновича, что нужная информация сама найдёт к вам дорогу и напомнит о важном. Она понимала, что туристический проспект хочет ей что-то подсказать, но не было времени понять, что именно.

Валя обожала метро, но теперь, оказываясь там в качестве экспоната, стала ездить в кабинет на троллейбусе. Это было дольше, но проще прошмыгнуть через салон и встать к пассажирам спиной. А метро работало как выставка, между остановками у людей столько времени, что в скафандре опознают.

Раньше думала, популярность – это приятно, а на деле получалось, словно всем прохожим раздали ключи от её квартиры, заходи, будь как дома. Для интровертной Вали это было очень чувствительно.

А тут ещё Свен пригласил поужинать, чтобы пожаловаться на Аню, и к ним за столик рухнул пьяный приезжий с северов, требующий выслушать всю его биографию с отсидками и работой вахтовым методом.

Администратор с официантом еле выставили его в другой зал.

– Я имел предупреждать, Валья, – напомнил Свен. – Телевидение делает из человек общая собственность!

На улице то подходила девочка за автографом, то женщина просила телефон, чтоб излить душу. То мужчина выпрыгивал из автомобиля, совал визитку, подмигивая, мол, останешься довольна. Во время съёмок и приёма в кабинете люди ещё хоть как-то соблюдали политес, но на улице словно с цепи срывались.

Валя приехала к Аде в Останкино, вошла по выданному наконец постоянному пропуску, поднялась на свой этаж, хотела заглянуть в костюмерную к Антонине Львовне, но у двери стояли два бритых громилы в адидасовских костюмах.

– Туда по-любому нельзя, – буркнул один.

– Что-то случилось? – не поняла Валя.

– Пока ничего, – хмыкнул второй.

Валя, недоумевая, пошла в студию и не узнала её. Задник был разрисован старинными европейскими домишками, к окошкам которых прилепили ящики с искусственными цветами.

– Привет, Лебёдка, – помахала ей Ада. – Ослеплена дизайном?

– Неужто Федя нарисовал? – удивилась Валя.

– Нет, сюда наняла профи.

– Что за бандюки пасут костюмерную? – спросила Валя.

– Тссс, – прижала Ада палец к губам. – Потерпи пять минут, мне надо снять, как бы, искрометный публичный дом!

– Канкан – не публичный дом, а классический танец французских прачек, – поправила из глубины зала надменная худая женщина, в которой за километр угадывалась балетмейстерша. – Но мы добавили в номер партнёров.

– Для цирка тонко! – фыркнула Ада.

Тут в студию вошёл один из громил, за ним цепочкой потянулись девушки в пышных юбках и молодые люди в ярких лосинах. Замыкал цепочку второй громила.

– Пробуем вполноги. Бережём силы для камеры. Просто обозначаем, – скомандовала балетная, выйдя к пришедшим. – Встали. В студию это не влезет, строим по диагонали.

– Как уходим? Вправо? – спросила девушка из первого ряда.

– Вправо будет грязно. Может, поклон развести? Впрочем, нет, просто уходите, тряся юбками.

Дали канканную фонограмму. И танцоры начали не то чтобы танцевать, а рассказывать про танец руками и ногами. А громилы встали у входной двери.

– Где же искромётность? – шепнула Валя Рудольф.

– Искромётность будет на пятом дубле, – ответила та шёпотом. – Какие мальчики мускулистые! Просто пачкают воздух гормонами! Может, с них за рекламу взять мальчиками? Ты заметила, что я похудела?

– Пожалуй, – тактично согласилась Валя.

– На шпагате не экономим! – перекричала музыку балетмейстерша.

И мальчики под финал выстроились в ряд сзади, а девочки синхронно рухнули на шпагат.

– Пошли, потом они меня всё равно выдернут. Глянь вон на ту чёрненькую. С правого края, – шепнула Ада.

И когда вышли из студии, добавила:

– Дочка крупного бандита. У него в прошлом году, как бы, сына украли, торговаться стали, или он сдаёт свою долю, или грохнут сына. Пока думал, грохнули. Теперь он уж не знает, как дочку охранять и развлекать. Проплачивает, чтоб я этот сраный канкан просунула в новогодний концерт. Жена его приходила, ухоженная, а глаза остановившиеся, как у мёртвой рыбы.

– Зачем тебе бандиты?

– Во-первых, они платят. А во-вторых, у Витюнчика твоего тоже вместо крылышек за спиной жмурики, – захохотала Рудольф. – Он их не заказывал, не царское это дело. Просто говорил подчинённым, а теперь подтянем под себя ещё и этот кусок.

Валя отмолчалась. Вошли в кабинет. Ада, как обычно, плеснула себе коньяка:

– Глянуть на тебя решила, не слишком ли зазвездилась? Да и соскучилась, ты ж у меня ходячая совесть. Сейчас тебя начнут всюду приглашать, интервью брать. Звони, буду говорить, надо или не надо, – заботливо начала Ада.

– Не кукла, чтоб разрешение спрашивать.

– Ого, с полпинка зазвездилась, – усмехнулась Ада.

– Когда звала, видела, что разрешения не спрашиваю, – Валя твёрдо посмотрела ей в глаза.

– Ты, Лебёдка, как бы, честная за мой счёт. Про армию и криминал провалила. Волков тебе про грубые будни, а ты чуть не в обморок, как монашка перед эксгибиционистом. Типа мы все грязные, как останкинские туалеты, а ты с другой планеты. На хвосте кручусь, чтоб это закупюрить. Хочешь, чтоб нас из сетки вымели? Так у меня одна декорация «Берёзовой рощи» стоит дороже, чем пять других передач, – уела Ада. – А что до канкана с бандитами, так деньги, что ты получаешь на передаче, думаешь, откуда?

– И много я получила? – вскинула на неё глаза Валя.

– Так на ноги встанем и договор заключим.

– Хочу знать, сколько стоит время, которое я тебе продаю, – объявила Валя, как научила Катя.

– Я тебя услышала, – кивнула Ада. – Время, которое ты продаёшь, пока только набирает цену. И передача растёт по закону Стенсена, в котором углы между соответствующими гранями кристаллов одинаковы для всех экземпляров одного минерала при одинаковых условиях!

Она была мастерица сбивать с толку.

– Какие ещё углы?

– Каждый вопрос-ответ как угол между гранями кристаллов, иначе кристал рассыпается, а зритель остывает. Поняла?

– Не поняла! И не поняла, зачем ты меня сюда выдернула? Про кристаллы поговорить? – ощетинилась Валя.

– Мне важно на тебя опираться.

– А по телефону на меня нельзя опираться? – бесила Адина и Катина манера гонять её через весь город просто так.

– Восемьдесят пять процентов информации о мире мы получаем глазами, а не ушами. И я хочу получить информацию о тебе глазами. Тем более ты свежак и не знаешь, что жизнь известного человека – бумеранг. И все, кто прежде считал тебя половой тряпкой, прибегут лизать твои штиблеты.

– Мне это не нужно.

– А тебя уже, как бы, никто не спрашивает. Ты уже на полном ходу в этом поезде, и двери заблокированы. И помни, что ты только Галатея, – с нажимом сказала Ада.

– Кто это? – насторожилась Валя.

– Катька права, по части культур-мультур ты непробиваема, поищу дверь с другой стороны, – засмеялась Ада, достала из ящика стола красивый конверт и стала им обмахиваться. – Пошли, а то канкан стынет.

Валя так и не поняла, зачем Ада её вызвала и кто такая Галатея. Решила запомнить, чтобы спросить у Юлии Измайловны, но тут же забыла, потому что стоило им выйти из кабинета, как на неё бросилась высокая худая дама с очками на носу и с толстым портфелем.

– Здравствуйте, Валентина, тронула ваша передача. Я создаю фонд возрождения русского народа и хочу пригласить вас в правление! Мы поддерживаем иконопись и подростков из неполных семей… – затараторила дама.

– Очень торопимся! – рявкнула Ада и почти отшвырнула даму. – Лебёдка, таких сразу руби с хвоста. Не зря ж говорю, без меня ни шагу, иначе влипнешь.

– Влипну в помощь подросткам из неполных семей? – усмехнулась Валя.

– Сидя в пузыре своих иллюзий, согласишься быть учредительницей, членшей правления, попечительского совета или другой придуманной хрени. А эта кочерга будет фандрайзить под твоё имя.

– Чего делать? – не поняла Валя.

– Трясти с богатых бабло.

– Пусть трясёт, если помогает подросткам!

– Ты это бабло никогда не проконтролируешь, и все напишут, что ты его, как бы, стырила. Оставшуюся жизнь будешь отмываться. – Ада протянула Вале конверт, которым обмахивалась. – Кстати, приглашеньице. Не хочешь ничего спрашивать, выплывай сама.

– И выплыву, – уверенно ответила Валя, не понимая, что в конверте.

– Тогда малипусенькая инструкция. Если на презентациях будешь жрать и пить всё, что дают, – через полгода станешь жирней меня, а через год сдохнешь! – Ада выразительно подняла указательный палец вверх.

– Решила поучить меня здоровому образу жизни?

– Сироткой Хасей на жрачках тоже не стой. Фотографам не хами, они, как бы, главные люди. Отслеживай по залу, ведь им важно снять тебя или жрущей, или в секунду, когда какой-нибудь поц положил руку тебе на жопу. Это у них газеты с руками отрывают… Всё, побежала канкан снимать!

Приглашение на два лица было на мероприятие в «Метелицу». Валя представила, как Вика запрыгает от радости, но тут же занервничала: что туда надеть?

Вика действительно запрыгала от радости, потом стала серьёзной:

– Тебе нужно маленькое чёрное платье для коктейля. Типа хороший тон. Оно в любом бутике.

– Не стану тратить деньги в магазинах для проституток.

– Тогда другой имидж – Джуна-переджуна, но русская душою! Видела в магазе для эзотериков всякую белиберду. Навесим на тебя скарабеев, и будешь курить трубку.

– Ещё чего!

– Прикинь, это твой первый выход в свет. Не сбацаешь имидж сразу, потом не выправишь. От моего имиджа все преподы кончают. Преподша по истории кино описывает французскую ленту, говорит: «Главная героиня – бизнес-леди. Собранная, отточенные жесты. Ну, как Сизова!» Будто я – основная!

И Валя подумала, зря Вика не поступала на актёрский, потому что играла будущую кинопродюсершу с тем же азартом, с каким раньше разводила людей на деньги для наркоты.

– Оденусь как обычно. – Валя полезла за строгим бежевым костюмом.

– Ну хоть тёмные очки, иначе совсем тухляк! – попросила Вика.

Сбор гостей был к десяти вечера. Подъехали к «Метелице» на задрипанных «Жигулях». Охранница у входа, похоже, не смотрела телевизор и нагло полезла в сумки.

Валя залилась краской, потому что не предполагала, что кто-то будет копаться в её косметичке с недорогой помадой, салфетками и прокладками. Охранница достала баллончик с дезодорантом и, убедившись, что не газовый, грубо бросила обратно. Викин рюкзак она только расстегнула:

– Проходите.

– Поняла, что значит имидж? – подчеркнула Вика, когда зашли внутрь, и пропела строчку из модного клипа Богдана Титомира: «Эй, посмотри на меня, делай как я, делай как я!»

Валя увидела толпы людей за игорными столами и испугалась:

– Это ж казино!

– Думала, тут библиотека? Пошли выиграем лимончик! – весело предложила Вика.

– Вам помочь? – склонился над ними с презрительной миной здоровенный охранник в костюме.

– Отдыхай, голубчик, – бросила ему Вика.

– Ща как зашла, так и выйдешь! – угрожающе ответил он.

– Ну-ка, старшего по званию мне, быстренько! И звони жене, что уволен, а семья потеряла кормильца! – процедила сквозь зубы Вика, и Валя увидела, что охранник занервничал.

– Я предложил помочь, – пошёл он на попятную.

– Забинтуй хотелку и растворись, – грубо посоветовала Вика. – Ты нас за шлюх принял? Напрягся, что тебе не отстегнули?

Диалог произошёл так быстро, что Валя не успела поучаствовать. И, пока поднимались по лестнице, ругала Вику за тон, а та оправдывалась, что знает про казино всё. Помещение выглядело пластмассово-лампочково-нарядным, а прямо на лестнице стояли стеклянные витрины с китайскими игрушками и парфюмом по запредельным ценам.

– Это бандиты своим давалкам скупают, чтоб далеко не ходить, – шепнула Вика.

Охранник в таком же костюме, что и нижний, выдал им две маленькие карточки для входа в левый зал, где накрытые фуршетные столы были затянуты целлофаном, а возле стен сидели, слонялись, болтали и пританцовывали люди со знакомыми лицами.

– Блин, всех собрали! – ахнула Вика. – Можно одной гранатой всю попсу страны извести! Гляди, гляди на того чувака! А вон, смотри, я её знаю! Ну, как её фамилия?

Подошёл официант с шампанским на подносе. Валя с Викой осторожно взяли по бокалу.

– Сколько с нас? – спросила Валя.

– Это бесплатно, – улыбнулся он.

– А чё тогда хавчик в целлофан завернули? – тут же возмутилась Вика.

– Сперва официальная часть, потом фуршет, потом концерт в соседнем зале.

– Ё-моё, чё не сразу-то? Смотри, сколько там жрачки незнакомой, надо всё попробовать! Гляди, Боря Моисеев! А вон Саша с Лолитой пошли… Ух ты, «На-На»! Какие красавчики! – продолжала Вика, пока они медленными кругами ходили по залу. – Вон слева в шляпе, видишь? Лидия Иванова, которая «Тему» ведёт. Ой, смотри-смотри, как на Пугачиху похожа! Блин, это ж Пугачиха! Пойду рядышком постою, подышу её энергией!

– Вик, ну какая энергия? Усталая женщина, которой всё это по фигу!

Валя села в освободившееся кресло, потягивая шампанское. Щёлкали затворы фотоаппаратов, вспышки били по глазам, известные люди преувеличенно громко хихикали и преувеличенно страстно целовались при встрече, якобы не обращая на фотографов внимания.

Казалось, снимается фильм про звёзд, и у Вали в нём маленький проходной эпизод, но забыли дать текст с ролью, так что придётся выкручиваться своими силами.

– Дорогие друзья! Рад приветствовать вас на нашем мероприятии! – объявил в микрофон симпатичный молодой человек в чёрном пиджаке с блёстками, и все на минуту притихли. – Начинаем показ новой коллекции одежды Катерины Кукушки «Однажды в студёную зимнюю пору».

– Чё сидишь? – налетела на неё Вика. – Вон уже жрут! Всё сметут!

Со столов сняли целлофан, львиная доля звёзд уже наполняла тарелки, а фотографы столпились возле импровизированного подиума, по которому пошли манекенщицы в расписных тулупах.

– Мне чувак с актёрского объяснял технологию фуршета. Ты в свою тарелку набираешь закусей, сколько влезет. А я – горячего! – зашептала Вика и потащила Валю к фуршетным столам.

– Ты голодная? – удивилась Валя.

– Нет, но халява же! Смотри, какая рыба, вон икры сколько! А колбасы всякой! – Она мела в огромную тарелку всё, что видела. – Девушка, мясо нарежьте толком, что я, буду от тушки кусать?

Валя пошла к столу с фруктами, набрала ломтиков несезонных дыни и арбуза и вернулась в кресло. Всё это выглядело понарошку. Полуголодная страна за окнами, а здесь серебряные ведёрки с икрой, пирамиды огромных креветок, украшенных фруктами, каких Валя не видела даже по телевизору.

– Здравствуйте, – подбежала девушка с пёстрыми залаченными волосами. – Я помощница депутата Курочкина, он строит детские футбольные площадки. У вас же передача про детей, прокомментируйте его вклад в дворовый спорт!

– Футбольные площадки? – отшатнулась Валя, она не была уверена, что надо светиться во время предвыборной гонки с неизвестным депутатом.

– А вы против?

– Не против, но у нас передача не про детей, – заупрямилась Валя, вспомнив Адины нравоучения.

– Это непрофессионально, – скривилась девушка. – Даже для начинающей ведущей.

Подошла Вика, уплетающая закуски:

– Зашибись, какая жрачка! Не въезжаю, что ем, кажется, какую-то морскую гадину. Смотрела, что себе крутняк накладывает, и то же тащила. Они ж по халяве ушлые.

– От Пугачёвой тепло идёт? – улыбнулась Валя.

– Она офигенная! Я сзади к её юбке прикоснулась. Только она ничего не ест. И Филя не ест. И Лолита не ест. Они все на диете?

– Ты послушай, – громко жаловалась рядом девушка в платье с блёстками неопрятному мужчине в коже, – я у него взяла эту песню за пять штук. Пять штук за такое говно! А теперь послушай аранжировки, которые он Бубрику сделал! Это ж то, что я у него за пять штук купила!

– Нечего было Мотылька вышвыривать, он тебе дешевле песни делал, – отвечал мужчина в коже. – У тебя есть деньги, чтобы так себя вести? Нет денег, не жалуйся.

– Мотылёк нажирался до инопланетян! Как нажрётся, так на связь с ними выходит и требует, чтоб я им его песни пела! – пожаловалась девушка.

– Этот дядька кто? – негромко спросила Валя.

– Продюсер, как я, но музыкальный. Из обмылка звезду делает. А с ним Лабудина, которая поёт: «Я не хотела тебе дать, но юбку мне задрал сквозняк…» – пояснила Вика. – Пойду, пофарширую себя горячим.

Валя услышала сзади:

– Классно выглядишь. Тебе скоро Тёма Троицкий вручит приз «За здоровый вид при нездоровом репертуаре».

– Прилетел из Таиланда. Ещё не смылось. Страна – отстой! Грязь, вонь, дышать нечем, уличные продавцы в респираторах, не море, а канализация. За что бабки платил?

– В это время лучше Тунис… Он такой медитативный.

– В Тунисе в прошлом году моего спонсора утопили. Так аккуратно, еле раскопали, что заказуха.

В двух шагах от Вали дама в большом количестве бриллиантов висла на Пугачёвой:

– Вы непременно должны посетить нашу область. Я там построила церковь, мотель, оздоровительный центр. У меня вообще идея построить свой город. Я же была замужем за одним московским префектом, а потом в церкви от него отреклась. Вы обязательно должны дать у нас концерт!

Валя отошла и от них.

– На выборах будешь за НДР петь? – спрашивал один нарядный парень у другого такого же.

– Я им только по Сибири нужен, а в Питере коммунисты наняли. Волка ноги кормят.

Пошла дальше.

– Смотри, он продал три киоска и записал свой первый клип. А потом женился на дочке спиртовика.

– Хотят в меня в дачной передаче снять, а я с голой жопой. Не знаешь, у кого дачу для съёмки поклянчить?

– У Васьки попроси, у него на Рублёвке кудряво.

– У Васьки уже Светка снялась, а дачка приметная.

Подбежала Вика:

– Куси, это стерлядь! Охрененно! А это ягнёнок в чём-то! И ещё вот, я не поняла из кого…

– Не хочу!

– Думаешь, я хочу? У меня уже брюхо болит. А там ещё сладкое и фрукты! Балдеем по-чёрному!

Народ двинулся в зал через дверь у эстрады, а Вика боролась с очередной полной тарелкой.

– Идём? – спросила Валя.

– Ага, – промычала Вика с полным ртом.

Охранник у двери объяснил: еда только в этом зале для випов. А в том всё за деньги и с тарелкой туда нельзя.

– Порядочки! Прям как при Сталине! – завопила Вика. – Валь, там ещё такие штучки кругленькие. Сказали, японская кухня. Я без них не уйду.

– Можете потом прийти из того зала в этот, если проголодаетесь, у вас же входная карточка, – успокоил охранник.

– Уйду, а они всё сожрут, – переживала Вика.

Наконец вошли в соседний зал, где было полутемно и шумно. Народ сидел за столиками, а возле барной стойки пестрела толпа причудливо одетых девиц. Валя решила, что это выступающие артистки, но Вика объяснила, что проститутки. Валя никогда не видела проституток в таком количестве, да ещё так шикарно одетых.

– Не пялься, как чукча в Эрмитаже, – одернула её Вика. – Каждая пятая на подсосе!

– Как?

– Курнула, нюхнула. Посмотри на этих тетеревов, с ними же по трезвухе не ляжешь, – обвела Вика глазами зал. – Здешние в улёте от выигрыша, их на раз развести на бабки. А на первом этаже лохушник проигравших, там проституткам ловить нечего.

Валю с Викой посадили с двумя квадратными дядьками с депутатскими значками. Дядьки стали ухаживать за Валей, подливать шампанского.

– Девушки, вы певицы? – спросил дядька помоложе.

– Да, – кивнула Валя, толкнув Вику ногой под столом.

– Она певица, я – её директор! – важно уточнила Вика.

– Главное, не журналистки, – расплылся в улыбке дядька постарше. – Юр, ну, слушай, он Парамониху убрал, посадил этого Хандруева. Мы только с Парамонихой мосты навели, с ней же трудно, её в баню не позовёшь. И тут у нас лицензию отзывают! Типа нарушаем правила оборота капитала и ведения счетов. Хотя все их нарушают. Их только на кладбище не нарушают.

– А я за эфирное время бился, как сука. У меня бандюган в округе и коммуняка. Теснят и теснят! Я в школу к детям – они в школу к детям! Я в село к бабкам – они в село к бабкам! Я бабкам мыла и сахара! На следующий день бандюган им подсолнечного масла по бутылке! Представляешь? Ни стыда, ни совести, – жаловался тот, что помоложе.

И Виктор сидит каждый день в Думе с такими уродами, огорчилась про себя Валя. Но тут Вика сделала неопределённый жест рукой и спросила:

– А где?…

– Не знаю, наверное, внизу. – Валя поняла, что ей стало плохо.

– Меня отравили! – пискнула Вика и, сбивая людей на лестнице, полетела вниз.

Валя вбежала за ней в туалет, где строгая работница в форменном халате следила за порядком и продавала презервативы. Судя по тяжёлому взгляду, брошенному на Валю, у неё не было времени смотреть «Берёзовую рощу».

Возле зеркала стояли самые настоящие проститутки, поправляя свой и без того преувеличенный макияж. Увидев Валю, они сперва как по команде замерли, а потом как по команде заулыбались. Вот кто смотрит «Берёзовую рощу», в ужасе подумала она. Сейчас начнут задавать вопросы, и работница туалета примет её за одну из них.

– Девушка в очках сейчас вбегала? Худенькая такая… Ей стало плохо, – бросилась Валя к строгой работнице, чтоб дистанцироваться от проституток.

– Плохо? Я думала, перепила! – смягчилась та. – В дальней кабинке она.

Побледневшая Вика появилась через некоторое время возле зеркала.

– Это цианистый калий! – объявила она на весь туалет. – Болит везде, тошнит каждую клетку!

Проститутки в недоумении переглянулись.

– Сейчас же едем домой! – скомандовала Валя.

– Я ещё пирожные не пробовала, – вяло возразила Вика.

– Мать-то слушаться надо! – вмешалась строгая работница. В её ночной работе появился хоть какой-то новый сюжет. – Мать-то за тебя переживает! Вон как бежала!

И проститутки как по команде одобрительно закивали головами.

– Бабке не говори, что я обожралась как свинья. И больше не бери с собой, всю тусу тебе испортила, – ныла Вика в машине, пока Валя держала руки на её животе, делая рейки-терапию.

Когда улеглись в свои постели, Валя риторически спросила:

– Девчонки эти, проститутки, такие молодые, такие красивые… Зачем им это?

– По кайфу.

– Телом торговать по кайфу? – возмутилась Валя.

– У нас одна была, как денег заработает, зовёт варщика и на всех винта покупает, чтоб все могли уколоться и кайфануть. А когда клиентов нет, ей скучно. Видела, как ты в туалете от них шарахалась. Чё шарахалась? Они своей гайкой торгуют, а не твоей.

– Ещё бы моей торговали. – Вале было неприятно, что Вика защищает выбранный ими образ жизни.

– А Федька Картасов болтом торгует, он не проститутка? А Корабельский, когда был на Федькином месте?

– Ну да… – возразить было нечего.

– А бабка за квартиру давала начальству? Она как? От неё не шарахаешься. Сама говорила, в бараке был ад. А за прописку замуж пошла, не гайкой торганула? Я к тому, что и они люди! – нравоучительно закончила Вика.

Валя промолчала.

– Про тебя анекдот: у нас в классе одна девственница – классная руководительница. Ты в духовном универе училась, а их «мамочки» учили оргазмировать, трахаясь хоть с комаром, если он заплатит.

Последняя фраза показалась Вале особенно обидной, получалось, проститутки виртуозно делали то, что было для неё колоссальной проблемой.

Вскоре на Валю стали натурально бросаться. Приходилось либо выслушивать что-то однообразно восхищённое, либо отражать однообразную злобу на передачу, либо вникать в длинную семейную историю: «Кто поможет, как не вы, телевидение?..»

Позвонила Катя, успокоила, что Рудольф наклеила внутрь двух последних передач азартных эпизодов с военки и криминалки, и стоимость рекламы поднялась заоблачно.

– Откуда у журналистов мой домашний и сотовый? – спросила Валя. – Звонят круглые сутки.

– Девчонки в Останкине торгуют телефонами, – объяснила Катя. – Купи автоответчик, а сотовый снимай только своим.

Валя представила этих девчонок с тетрадками и расценками напротив фамилий. Самый дорогой – телефон Пугачёвой. Валин пока в конце, но тоже будет подниматься в цене. Желающих залезть в её жизнь с ногами будет всё больше и больше, и надо, не откладывая в долгий ящик, строить бункер, чтобы укрыться.

С упрёком позвонил Горяев:

– Так зазвездилась, что и трубку не берёшь?

– Болела.

– Прислали записи двух последних передач, это какой-то мокрый ужас!

– Не нравится наезд Волкова на таких, как ты? – подколола Валя.

– Ляп на ляпе. Хоть бы спросила, кого звать на съёмку, – сказал он тоном родителя, которому не показали сделанные уроки, где б он поправил ошибки.

– А ты у нас оформлен консультантом?!

– Грущу, ласточка моя, когда из тебя делают дуру.

– Я и есть дура, и передача для таких же дур и дураков! – отчеканила Валя. – Извини, больше не могу говорить.

И обиженно отключилась. Конечно, невежливо посылать человека по оплаченному им сотовому, но после передачи с Волковым Валя снова подумывала вернуть телефон. И чем больше винтиков и шестерёнок государственного механизма пыталась различить, тем больше вопросов хотела задать Виктору.

Да и вообще плохо справлялась с постоянным раздражением. Прежде, устав после приёма больных, могла пройтись с Викой до дома пешком, погулять по парку с Шариком. А теперь надо было прятаться как преступнице и ждать темноты.

Убивали хамство и идиотизм журналистов: чётко отвечала на вопросы, но в интервью всё это переворачивалось с ног на голову. Да ещё и мать стала вести себя непотребно и процитировала Вале разговор с женщинами во дворе:

– Я им говорю, вы – народ, ничего не понимаете! Вам всё как горох об стенку!

– А мы с тобой кто? – разозлилась Валя.

– Ты – звезда, а я тебя родила. Народ, доча, жрёт пустые щи, на такси не ездит, телефон в сумке не носит, – мать перешла на шёпот. – Чужих девчонок с помойки не подбирает, за границу не возит! Мы с тобой больше не народ, а буржуи!

Валя вспомнила, что Горяев нудно объяснял ей про средний класс и современную буржуазию. И даже нашёл признаки, по которым Валя чуть-чуть приближалась к этому загадочному «среднему классу».

– Просто я вкалываю, – оправдывалась она.

– Это и есть главный признак среднего класса.

Получалось, мать тоже уразумела это своими ткачихиными мозгами.

Рудольф прислала билет на новую светскую вылазку. Валя из принципа надела тот же строгий костюм, а Вика поклялась, что ни крошки в рот не положит. Снова оказались в казино, но теперь около Белорусского вокзала.

Огромное стеклянное окно с пляшущей иллюминацией посреди заброшенных, грязных, пустых фабричных зданий. Снова предъявили сумки для обыска, прошли по стеклу, под которым, как в ресторане, плавали рыбы, переступили с него на дорогой ковёр между игральными столами и золотыми колоннами.

– Круче, чем в «Метле», – присвистнула Вика.

Поднялись на второй этаж, тут же подбежала озабоченная молодая администраторша, посадила за столик и предупредила:

– Валентина, вы в жюри! Выбираем лучшую невесту из четырёх. Вам дадут заполнить анкету. Главный приз – колье с изумрудами. Ой, извините, Юрий Лонго пришёл! Пойду его встречу.

– Колье с изумрудами? Нехило гуляют! Хавчик на столах порционный, пережрать невозможно, – с облегчением отметила Вика. – Если никого не подсадят, шампанское выпьем, а водку с собой.

– Зачем нам водка? – одёрнула её Валя.

– Ты не рубишь, как подрезать халяву. Нас одна со сценарного учила урывать со шведского стола максимум в одну тарелку. Делаешь из хлеба ограду, туда первый слой салата. В него хлеб вставляешь забором, сверху хлеб крышей. На крышу сухие закуски, на них слой хлеба, чтоб не перемешалось. И только сверху горячее. Потом снимаешь хлеб, стелешь на стол салфетки и на них перекладываешь!

– Она небось в общежитии голодает, родители далеко, – укорила Валя. – А ты как сыр в масле катаешься.

– Мне перед ними стопудово виновато: официантами шарашат, с тарелок доедают, ночами убирают. Родители или нищие, или суки. Это я тебя в лотерею выиграла. Другое дело блатные, те на своих тачилах ездят и каждый год чалятся на Каннский фестиваль.

– Вот ваши соседи, – подбежала администраторша и усадила за столик девушку и парня с выкрашенными пятнами волосами. – Дуэт «Бананы в шоколаде». Таня и Ваня.

Зал был увешан фотографиями знаменитостей, а сами они сидели за соседними столиками, словно сползли с фотографий вниз. Таня и Ваня, вежливо улыбаясь, озирались по сторонам. Было видно, как им хочется за столик покруче. К Бари Алибасову или к Наталье Штурм.

Официанты разливали напитки, фотографы и телевизионщики окучивали самых известных. Все дружелюбно здоровались. Сперва Вале казалось, что её за кого-то принимают, потом поняла, тут принято увидеть по телевизору и считать «своей».

Под марш Мендельсона на сцену выбежал ведущий в золотом пиджаке и рассказал условия конкурса «Невеста-95», генеральными спонсорами которого стали ювелирный салон «Изумрудный город» и салон свадебных платьев «Амаркорд». На сцену поднялись четыре пары потенциальных молодожёнов.

Между конкурсами шли музыкальные номера, и всё это транслировалось на большой экран за спинами выступающих. В первом конкурсе невестам полагалось угадать, какую еду любят женихи. Женихов увели, а невесты написали на плакатах предполагаемое меню.

Три попали примерно на пятьдесят процентов, одна, самая худенькая – на сто. Потом ведущий напомнил, что настоящая женщина может из чего угодно сделать шляпку, салат и скандал, и членам жюри подали блюдечки салатов, приготовленных невестами. Валя, Вика и «Бананы в шоколаде» попробовали салаты и оценили их в анкетах на троечку.

Затем невесты демонстрировали купальники, принимая самые рискованные позы, и одна даже мелькала на огромном экране крылышками от прокладки. Валя с Викой так увлеклись конкурсом, что не заметили, как администраторша подвела к столу Горяева и скомандовала «Бананам в шоколаде»:

– Таня, Ваня, для вас другой столик приготовили. Виктор Миронович, извините, сейчас приборы и тарелки поменяют. Официант, официант! Оглох?! Валентина Владимировна, знакомьтесь, это Виктор Миронович Горяев, депутат Государственной думы! Тоже член жюри! Это такая честь для нас! Виктор Миронович, вот ваша анкета.

«Бананы в шоколаде» вылетели из-за столика как пробки из шампанского.

– Не ожидала, что серьёзные люди ходят по конкурсам невест, – сказала Валя вместо приветствия.

После передачи с Волковым её царапали изнутри вопросы, но, увидев Горяева, не смогла сдержать радость.

– Это наше предвыборное мероприятие, – пояснил он, нежно улыбаясь. – Соскучился. Прислал Аде для тебя приглашение.

Фотографы мгновенно столпились у столика и защёлкали затворами.

– Виктор Миронович! – сунула ему в лицо микрофон журналистка, и к ней пристроился оператор с камерой. – Как вы попали в жюри этого конкурса?

– В предвыборной программе нашего блока большое место занимает молодёжная политика. Нас волнует, с какими проблемами столкнётся юная пара, а это и рабочие места для молодых специалистов, и доступное жильё, и пособия на ребёнка, – отбарабанил он, думая о чём-то своём.

– Спасибо. А теперь представлю стремительно ворвавшуюся на теленебосклон ведущую передачи «Берёзовая роща», о которой так много спорят. Валентина, скажите, что лично у вас связано со свадьбой? Пишут, вы много раз были замужем, – переметнулась девушка.

– У меня было две свадьбы. Одна кончилась мордобоем друзей жениха на лестничной клетке, – честно ответила Валя, – другая – мордобоем жениха в Доме кино. И ту, и другую вспоминаю с ужасом.

– Вот это да! – восхищённо выпалила девушка и отошла вместе с оператором.

– Сомнительный пиар, – укорил Виктор.

– Отвечаю без домашних заготовок, – поддела его Валя.

– Вика, я тебя не узнал! Богатой будешь! Была маленькая девочка, а теперь такая важная леди, – развел он руками, и обе купились на эту простенькую манипуляцию.

– В конкурсе салатов победил второй номер! Следующий конкурс – белый танец. Невеста приглашает жениха на вальс! – объявил ведущий.

– Скоро буду в твоей передаче, – заметил Горяев.

– Уже проплатил? – усмехнулась Валя.

На сцене кружилась уже третья пара, и невеста шуршала многослойным свадебным нарядом.

– Напоминаю, на девушках платья спонсора нашего конкурса, салона свадебных платьев «Амаркорд», – кричал ведущий.

– Как и генерал Воробьёв, – заметил Горяев и, не дожидаясь официанта, открыл водку и налил себе рюмку.

Вика с тоской проводила початую бутылку. Водки она не пила, но считала, что в хозяйстве пригодится.

– Он – герой! – отрезала Валя.

– Конечно, герой. Но расценки на выборах у всех одинаковые.

– А что, Воробьёв баллотируется? – это было обухом по голове.

– Ласточка моя, от тебя газеты прячут? – удивился Горяев. – Может, не знаешь, кто второе лицо в его партии? Вон за тем столиком, рядом с Бари Алибасовым.

– Там только Лидия Шукшина!

– Она и есть второе лицо. Не понимаю, кто надоумил на это Гайдара?

Лидия Шукшина? Второе лицо партии??? Валя решила, он издевается.

– Пожалуйста, Виктор Миронович, прокомментируйте оценки танца, – подошёл к столику ведущий.

– Все танцевали замечательно, но от «номера два» было глаз не оторвать, – оценил Горяев, хотя ни разу не взглянул на сцену.

Из зала засвистели.

– Номер два ваще глиста в обмороке! – насупилась Вика.

– Но она выигрывает колье, – заметил Горяев.

– Как она может выиграть? – возмутилась Вика.

– Волков из передачи про криминал точно не депутат и точно не платил, – перебила её Валя.

– Волков аффилирован коммуняками, все его вопли и статьи красные.

– А теперь десерт нашего конкурса, – объявил ведущий. – Невесты покажут стриптиз, который исполнят перед собственными мужьями в первую брачную ночь! Пока они готовятся к этому конкурсу, для вас поют популярные «Бананы в шоколаде».

И бодрые Таня с Ваней выскочили на сцену со своей плохо запоминающейся музыкой на плохо различимые слова. А Горяев помахал рукой администраторше, которая всех рассаживала, и когда она подбежала, приказал:

– Никакого стриптиза. Мы не в борделе.

– Так они готовились! – залепетала девушка. – Трусы же оставят, просто топлес!

– У меня всё! – отрезал он и отвернулся к столу.

Организаторша опрометью бросилась к служебному ходу.

– Ты и тут хозяин, – фыркнула Валя.

– Извини, так получилось, – мягко ответил Горяев.

И сломал этим тоном Валино сопротивление, она опустила глаза:

– На самом деле всё очень плохо, и я не понимаю на передаче, где белое, где чёрное.

– Потому что всё чёрное и серое, как экономика. Но вперёд ведёт всего одна дорога с ямами и капканами. И другой дороги не предложил ни один Волков. Хочешь, чтоб мы разлили нефть по бидончику? Ведь дали народу ваучеры, их легче хранить, чем нефть в бидончиках. И что?

– Мне его получить было некогда. Матери купила, она в какой-то «Бобёр-инвест» вложила.

– В «Хопёр-Инвест», – поправил Горяев. – Рыжий давным-давно объявил всей стране, что «Хопёр» – пирамида. Надеюсь, все они сядут.

– А зачем вы их разрешили? Чтоб грабить стариков с помощью Саши и Лолиты? – вспылила Валя.

– Прошло время, когда разрешали или не разрешали, твой кабинет тоже никто не разрешал, хоть ты и не платишь налогов, – с укором напомнил он. – Работаете, пока на них и на тебя никто не подал в суд. А по «Хопру» уже есть судебные звоночки: отжали у вкладчиков 500 миллиардов рублей.

– У бабки тоже то мавродики замерли, то ваучер приплыл, – пожаловалась Вика. – И никто за базар не ответит!

– В стране работает каждый пятнадцатый, а есть хотят все. Видели, чтоб человек вышел из тюрьмы и сразу стал нормальным? А страна 70 лет сидела в тюрьме. Её надо учить ползать, потом сидеть, потом ходить, – стал горячо объяснять Горяев. – Плюс социалистическая страсть к халяве, вложу денежки, и они астрономически вырастут. Лет через 10–15 увидите другую страну, но никто не скажет нам за неё спасибо…

«Бананы в шоколаде» отхватили дежурные аплодисменты и большущий букет. Публика жаждала стриптиза, но ведущий в золотом пиджаке объявил:

– Дело в том, что женихи выступили за кулисами против публичного стриптиза невест! С одной стороны, я в растерянности, с другой, тоже не приветствовал бы публичный стриптиз своей невесты.

Раздались свистки и возмущенные вопли из зала:

– Чистое кидалово! Кто сиськи покажет, тому и колье!

– У конкурса нет задачи разбить молодую семью перед венцом, – напомнил ведущий. – Мы собираем анкеты членов жюри, чтобы узнать имя победительницы, а для вас снова поют «Бананы в шоколаде»! Поприветствуем их аплодисментами!

Организаторша собрала анкеты, и к сцене под марш Мендельсона выкатили огромный торт в виде двух сердец. Горяева и Валю вызвали на сцену, а ведущему вынесли колье, засверкавшее на огромном экране зелёными огнями. И он стал голосом сказочника читать по бумажке:

– Натуральные изумруды меняют оттенок в зависимости от угла, под которым на них смотрят. Они всегда имеют изъяны: трещинки, пузырьки воздуха, зёрнышки другого цвета. Если этого нет, перед вами камни, выращенные в лаборатории. А магическими свойствами обладает только натуральный изумруд, потому что на протяжении тысячелетий впитывал земную энергию. Этот камень можно приобрести в ювелирном салоне «Изумрудный город»!

И попросил Валю надеть колье на шею победительницы. Валя улыбнулась девушке и застегнула роскошное украшение на её худенькой шейке. Другим конкурсанткам вручили скромные серёжки. А фотографы залили сцену вспышками и попросили членов жюри попозировать вместе с парочками.

В машине Горяев держал Валину руку:

– Не боги горшки обжигают, постепенно во всём разберёшься.

– Но Волков говорил правду с цифрами!

– Конечно, правду. Если сфотографировать твой нос, это будет правда твой нос. Но он не будет портретом, по которому тебя узнают.

– Зачем на каждом шагу устраивать такую гадость, как эти выборы невесты?

– В выборах побеждает тот, кто привлёк больший ресурс: личностный, административный, финансовый. Так выясняется, у кого больше шансов справиться потом с управлением.

– И чё за ресурс у этой моли? – повернулась к нему Вика с переднего сиденья.

– Её отец – хозяин «Изумрудного города», – устало ответил Горяев.

– И фигли весь огород городили?

– Это рекламная акция ювелирного салона, салона свадебных платьев и немного нашей партии.

– Но знаменитости зачем на такое ходят? – недоумевала и Валя.

– Кому-то подарят серёжки, кто-то помелькает перед прессой, кому-то хочется светской жизни. Сия сторона мероприятия не в моей компетенции.

– Так фазер ей изумрудов на свадьбу кинул? – не унималась Вика.

– Какая свадьба? У этой парочки двое детей…

А через день вышли газеты с фотографиями конкурса, где Валя с Горяевым позировали посреди молодых пар, но пары были отрезаны с мясом. Заголовки звучали: «Горяев и Лебедева под марш Мендельсона», «Конкурс на лучших молодожёнов: кандидат в депутаты и телеведущая» и т. д.

А самая жёлтая газета рассказала, что карьера Лебедевой началась в застой, когда она работала медсестрой в министерстве, которым руководил Горяев, и ежедневно делала ему уколы в интимное место. Тогда Горяев разбил её брак с Лебедевым, из-за чего любимый страной артист спился. К этому абзацу прилагалась Валина фотография из личного дела министерства.

Следующий абзац был про то, что Горяев купил ей дешёвенькую квартирку в хрущёвке и дорогой кабинет для приёма больных. А потом из провинции приехали Валина мать с Валиной дочкой, давно рождённой от Горяева, но прежде скрываемой, чтоб не мешать его карьере.

И тогда Горяев устроил дочку в МГИМо и подарил Вале передачу «Берёзовая роща». На финальной фотографии Горяев, Валя и Вика сидели за столиком под подписью «Семья Горяевых-Лебедевых».

– Глухой не дослышит, так добрешет, – сказала мать задумчиво. – Не была б дура, родила б Викуську от «самого́»!

Валя не стала истерить, а разволновалась за Виктора и позвонила ему:

– Жена расстроилась?

– Понимает, что выборы. У Травкина жену вообще выкрали, вернулась никакая.

– Зачем ты к нам за столик сел?

– Должен был сидеть с Николаем Николаевичем Дроздовым и Никасом Сафроновым. Недавно портрет жены Никасу заказывал. Неделю позировала. Увидел тебя, ноги сами повели…

– Но ты же опытный человек!

– Такого опыта не было. Про Вику особенно понравилось. Жена посчитала, что если б мы с тобой зачали её в министерстве, она училась бы сейчас в шестом классе, – вздохнул он и пошутил: – Но я, как честный офицер, готов удочерить Вику!

– У неё и так появилось слишком много родственников…

То Викина мать попыталась передавать продукты, но Валя пресекла это после первой же кошёлки ресторанной еды. То Михаил стал жить со стоматологиней из своей поликлиники, и та настойчиво приглашала на ужин, а Вика настойчиво отказывалась.

То по городскому телефону Вике звонила об учёбе Юлия Измайловна, то Соня, которой ничего не хотелось объяснять Вале и легко щебеталось с Викой, то Свен, измученный беременностью Ани и не знающий, кому пожаловаться. Вика оказалась в кольце людей, добирающихся через неё к Вале, и грамотно взяла на себя обязанности посредницы.

Позвонила Рудольф, сказала впроброс:

– Открываем, Лебёдка, второй фронт. Время собирать камни к выборам! Несмотря на лажу с Воробьёвым и Волковым, к тебе выстроилась очередь кандидатов.

– Ко мне?

– Будешь варить воду в эфире и тесать из этой щебёнки бриллианты!

Час от часу не легче! Валя панически боялась передач с другими кандидатами в Госдуму, понимала, что таких комфортных гостей, как генерал Воробьёв, больше не будет. Тем более что не могла разобраться в участвующих в выборах 43 партиях. И не понимала, зачем их столько?

«Наш дом Россия» – понятно, там Виктор. Ну, коммунисты, там Зюганов, только что удаливший бородавки, о чём надрывалась пресса. «Яблоко» – болтун Явлинский, удаливший к выборам мешки под глазами, о чём тоже надрывалась пресса.

ЛДПР – Жириновский, безнаказанно таскавший за волосы женщину-депутатшу. «Женщины России», тоже понятно. «Демвыбор» – Гайдар с Шукшиной. «Блок Джуны» – тоже понятно. А кто остальные 37?

Предвыборные видеоролики окончательно запутали. «Вань, а Вань, а что такое справедливость?» – спрашивала корова быка. «Вот тебя доят, делают из этого молока масло. А ты сама это масло пробовала?» – отвечал бык. После чего корова получала бутерброд с маслом, а диктор говорил: «Вот теперь справедливость! Блок Ивана Рыбкина!» И корова, съев бутерброд, успокоенно приговаривала: «Голосуйте за Ивана – справедливость, порядок, мир!»

Зиновий Гердт предлагал выбрать порядочных людей, подразумевая «Демвыбор России», где в первой тройке были Гайдар, Ковалёв и Шукшина. В рекламе Гайдар шёл вдоль рельсов и говорил, что России надо дать шанс. Шукшина нравилась как артистка, но было ясно, что в политике она дура дурой, как и сама Валя.

Ещё на голову ряженного под Ньютона артиста падало яблоко, он скалился в улыбке, а голос за кадром советовал: «Выбирайте «Яблоко», пока вам на голову не свалилось что-нибудь другое!» А лидер движения «Вперед, Россия!» Борис Фёдоров появлялся в предвыборных роликах с картонным Черномырдиным и глумился: «Виктор Степанович, неужели трёх лет в качестве премьер-министра вам недостаточно? Ведь результатов нет. Какие вам нужны полномочия? Кто вам мешает?»

На съёмку передачи с Горяевым ехала как на казнь. С утра даже показалось, что заболевает: подташнивало, подкруживалась голова. Заварила в термосе шиповник и пила его в машине. У Вики в институте было что-то важное. Тем более что однокурсникам она уже похвастала газетой, подтверждающей «лебедевско-горяевское» происхождение.

Валя зашла в кабинет Ады и, словно это могло помочь, проныла:

– Так неохота идти на передачу…

– Ты, Лебёдка, во время съёмки чашки бей, а самовар не трогай, за передачу уплочено! – подмигнула Ада, поглядывая в зеркало на своё посвежевшее лицо. – Видишь, я, как бы, занялась собой. Сначала мне делают общий массаж из вербены с толчёными ракушками. Потом обмазывают тело сывороткой из бычьей спермы. Потом её стирают специальной варежкой, оборачивают в красные водоросли и через них пропускают тепло. Весь цикл шесть часов!

– И как они собирают бычью сперму? – не удержалась Валя.

– Технология сбора спермы не обновлялась в течение всей истории человечества, – подняла бровь Рудольф и достала из шкафчика бутылку коньяка. – Хлебнёшь для храбрости?

– Нет, мало ли куда меня понесёт! – замахала Валя руками.

– Президент-то ещё жив, «панимаааишь»? – передразнила Ада Ельцина. – Может, Горяева в президенты? Ему пойдёт, такой красавец-барин!

– И помладше ЕБНа, и к Валюшке близко лежит, – поддержала Катя.

– Он раньше гэбистом молотил? – поинтересовалась Ада.

– Министром. У него отец репрессирован.

– Безупречная анкета для президента.

По дороге в гримёрку Валя спросила Катю:

– Для Феди бычьей спермой обмазывается? Его спермы уже не хватает?

– Если у Ады в жопе загорелась солома, Феди меняются со скоростью света, – пожала плечами Катя. – Гримёр сегодня новенький. Метросексуал.

Валя постаралась запомнить это слово, чтобы узнать у Вики, что оно значит. Изящно одетый гримёр оказался профи, так бережно красил и причёсывал, что Валя совсем успокоилась. Она не сразу привыкла на телевидении к тому, что чужие руки водят по лицу губками и кисточками, но теперь научилась расслабляться и получать от этого удовольствие.

Да ещё Рудольф отказалась от «Кензо», заключив договор с другим магазином, и в артистической ждал целый ворох прекрасных костюмов Валиного размера.

В студии словно прибавили света. Корабельский носился, ругая подчинённых матом. Федя сиял загаром и красной водолазкой, а Ада шепнула Вале:

– Не ударишь в грязь лицом, сбацаю договор на хорошую сумму!

Словно иначе договора не будет.

Валя глубоко вдохнула и начала:

– Здравствуйте! Сегодня с вами в студии «Берёзовой рощи» я, Валентина Лебедева, и наш гость, депутат Государственной думы Виктор Миронович Горяев!

Публика зааплодировала, и импозантный Горяев бодро вбежал под камеры. Трижды прочитав первый лист сценария, Валя начала:

– Виктор Миронович! Заканчивается ваш депутатский срок, хотелось бы подвести итоги. Выделим наиболее значимые события последнего года.

Он улыбнулся – мол, не бойся, вытащу. И начал в своей доверительной манере:

– Во-первых, Будённовск. Чудо, что от бандитов спасены полторы тысячи человек. Низкий поклон Виктору Степановичу Черномырдину, лично звонившему Басаеву. Многие осудили, считая это непротокольным, но жизни людей важнее протокола! – Горяев налил и выпил воды, дав народу очухаться от первой агитки. – Во-вторых, мы серьёзно работали и добились снижения налогов в следующем году.

– Особенно серьёзен был депутат Марычев с накладной грудью, – поморщилась Валя, и в зале захлопали.

– У Вячеслава Антоновича в Чечне без вести пропал сын, теперь он сам растит внучку, – в зале притихли. – Накладная грудь ерунда по сравнению с тем, какие конфликты могли возникнуть в Думе, а юмор Марычева смягчил войну между фракциями. И, подводя итоги, напомню о создании мощнейшей политической партии, выдвинувшей в Государственную думу только по одномандатным округам 181 кандидата, включая вашего покорного слугу.

– Что изменилось благодаря этому созыву Думы для простых людей? – с вызовом спросила Валя, и Рудольф тут же показала ей кулак. – Братки ездят на иномарках, старики копаются в помойках, у входов в метро стаи беспризорников. Процветают только торговцы железными дверями!

– Правильно, дочка! – выкрикнул пожилой человек из зала.

– Сами себе противоречите, – улыбнулся он – мол, кусай-кусай. – Что люди хранят за стальными дверями и хитрыми замками? То, на что быстро заработали, – собственность, которой у них прежде не было. Те самые мебельные гарнитуры, аудиовидеотехнику, шубы, сервизы, наряды, о которых прежде и не мечтали. Даже шутят, что на смену «железному занавесу» пришли железные двери. От опросов о потреблении глаза лезут на лоб! Как россияне умудрились заработать эти деньги? Почему они не заплатили с них налогов?

– Вспомним себя год назад, – предложила Валя, заглянув в сценарий. – Началась Чечня, но казалось, что это несерьёзно. Тысячи людей потеряли работу, но думалось, вот-вот образуется. Зарплату бюджетникам не платили, но верилось, сейчас всё наладится.

– На тему Чечни нам не хватит передачи, так что не будем поминать её всуе! – Он эффектно поднял руку, как благословляющий священник, и Валя поморщилась от того, что это тоже была домашняя заготовка. – Люди потеряли работу? На бирже труда её полно, но она не удовлетворяет прежних амбиций.

– А невыплаты зарплаты по полгода? – переспросила Валя.

– Полгода не платят зарплату? Да что ж это за миллионеры там работают? Если вам полгода не платят зарплату, вы будете считать это работой или начнёте искать другое место? – отбил он мячик.

– Я начну искать другое место. Но если у человека менее востребованная профессия? – предположила Валя, хотя подмывало сказать, что ей на передаче тоже не платят.

– Власть не водит человека за руку, потому что существует на налоги, а человек не работает и не платит налогов. Власть пришла на голое место. Надо ставить фундамент, а вы обижаетесь, что на крыше нет резного петушка! – Он изящно изобразил петушка. – Мы приблизили доходную часть бюджета к расходной и снизили инфляцию…

– А вот у нас частушку пели! – закричала бабулька в яркой шали из третьего ряда.

– Третья камера! Возьми её крупно! – зашипела Рудольф.

Старушка пропела:

– Ты скажи-ка, ты скажи,

наша власть народная,

почему ты толстоморда,

а страна голодная?

Народ захохотал.

– Если речь о моей морде, она не такая уж толстая, – Горяев обезоруживающе улыбнулся. – И это нелегко даётся, потому что моя жена дивно печёт пироги.

У Вали защемило сердце, представила себе его семью за накрытым столом, хорошенькую внучку, уплетающую пироги, жену, разливающую чай…

– Сестра вечо́р звонила, живет с мужем в Сычовке, – вскочил сзади пасхального вида дедок. – Людмила Зыкина к ним приехала! Концерт бесплатный, а на концерте велят за вашу парте́ю голосовать! В жизни б не поверил, что Людмила Зыкина за вас за деньги выплясывает!

– И правильно не поверили, – обернулся к нему Горяев. – У Людмилы Зыкиной денег достаточно, ей концертные костюмы расшивают золотом два ателье. Значит, поёт не за деньги, а за веру в нас.

Валю взбесило, как Виктор нагло и умело рекламирует свою партию. Хотелось сбить его, заставить покраснеть.

– Всяк кулик своё болото хвалит, – покачал головой дедок.

– Посмотрите, сколько уголовников рвётся сегодня к парламентскому иммунитету, он для них дороже денег. А члены нашей партии – руководители предприятий, учёные, деятели культуры! – буквально пропел он, не хватало только встать во весь рост и вытянуть вперёд руку.

– Как раз к ролику, – крикнула Рудольф и сладко улыбнулась Горяеву.

– Спасибо, Виктор Миронович, – сдержанно сказала Валя. – А сейчас ролик о втором человеке вашей партии.

На мониторах появилось лицо Никиты Михалкова, второго в партийной тройке после Черномырдина. Смотреть на сытого Михалкова, кричащего о спасении народа, было ужасно стыдно. Ада недавно рассказывала со слов очевидицы, что бельё на нём с вышитыми гербами. Валя подумала про его папашу с гимном Советского Союза и переспросила:

– С гербами Советского Союза?

Ада захохотала и сказала, что пустит это как анекдот, а гербы у него фамильные. И Вале было стыдно, что Виктор с Зыкиной, поющей за партию в парчовых платьях по крохотным городишкам, и с Михалковым, пускающим слезу о голодных россиянах в трусах с гербами. Ролик кончился, он был как красивый многослойный приторный торт с несвежим кремом.

– А зачем деревню уничтожили? – закричала пожилая женщина с наградными планками на груди. – Я – бывший агроном. Валовой сбор зерна в этом году рекордно низкий за последние 30 лет – 65 миллионов тонн!

– Каждый суслик в поле агроном, – махнул на неё рукой соседствующий бородатый мужик в толстовке. – Нечего орать прямо в ухо!

– Мы деревню уничтожили? Её с тридцатых по шестидесятые уничтожали коммунисты! – откликнулся Горяев.

И Вале пришлось его поддержать:

– Бабушка моя из деревни Берёзовая Роща, потому и передача так называется. Я её спросила, что ж ты в город не подалась? Говорит, а пачпорта нет! Думала, она потеряла, оказалось, паспорт выдали только в семидесятые! Раньше даже ехать погостить могла только с разрешения сельсовета! Практически крепостная!

Рудольф заорала:

– Аплодисменты!

– Коммунисты сперва уничтожили деревню, потом выкачали нефтяные запасы, набрали внешний долг 108 миллиардов, вывезли золотой запас страны и разбазарили валютные резервы, – добавил Горяев.

– При них промышленность была! Я на заводе тридцать лет отпахала, у меня все пальцы скрюченные, – вступила бабка в шали, пропевшая частушку.

– Семьдесят процентов нашей промышленности составляла оборонка. Или забыли советскую одежду и обувь, что называлась «совпаршив»? – парировал Горяев.

И тут длинноволосый молодой человек с крысиным личиком встал из первого ряда и без всякого микрофона спросил поставленным голосом:

– А правда, что вы эту передачу купили своей гражданской жене Валентине Лебедевой?

Валя чуть не рухнула с кресла, студия замерла.

– Эту передачу? – удивился Горяев.

– Газеты пишут! – подхватили женские голоса.

– Да если бы у меня были деньги купить передачу! – улыбнулся Горяев, интонационно разминаясь в паузе. – И если бы Валентина Лебедева после этого обратила на меня внимание… Я б ей купил передачу… получше! «Время», например. Или «Вести». И, видя её там каждый день, все вы сказали бы мне спасибо! Но, как говорит Виктор Степаныч: «Красивых женщин я успеваю только заметить. И ничего больше!»

В зале захохотали и захлопали.

– А правда, что у Лебедевой дочка от вас? – продолжил парень тем же тоном.

Студия загомонила.

– Вы вторично оскорбили даму. Вынужден дать вам в морду сразу после съёмки! – сказал Горяев голосом, не оставляющим сомнения в обещанном.

Тут Рудольф вышла из ступора и заголосила:

– Это ж платный провокатор, я его уже с другого эфира выкидывала! Охрана! Почему этот х… ещё в зале?

Катя с двумя охранниками подлетели к длинноволосому, охранники завернули ему руки и потащили из студии.

– Так они затыкают рты! Так они прячут правду! – орал парень, неохотно сопротивляясь.

Народ бурно обсуждал потасовку, и Валя еле успокоила студию, чтобы сказать финальные слова. Казалось, все поверили провокатору и смотрят на неё как на одну из шлюх, пританцовывающими походками которых усеяны студии и коридоры Останкина.

Так что, отговорив текст сценария, она резко объявила:

– Не собираюсь ни перед кем оправдываться, но у меня нет своих детей. Я живу с мамой и приёмной дочкой, и её фамилия не Горяева, а Сизова!

А старушка, что пела частушку о толстомордости власти, выкрикнула:

– Никто и не верит! Почто тебе такой старик? Тебе молодой нужен!

И тут уже Горяев с трудом удержал лицо.

– Что ты на каждого поца реагируешь? Всё, всё, всё! Нас бомбили, мы спаслись! – закричала Рудольф, словно боясь, что Валя наговорит лишнего. – Теперь «Ситцевая Россия»!

И кампания артистов выпрыгнула на сцену, оглушив попсовым исполнением «Во поле берёза стояла».

– Умница, Лебёдка! Про бабушку без паспорта просто бриллиант! – зашептала подбежавшая Ада. – Придержи Горяева в моём кабинете.

Валя поманила Виктора, и они пошли в сторону кабинета Рудольф.

– Думала, в этот момент со стула грохнусь, – призналась Валя.

– Разве это компромат? Это, считай, мышь чихнула! И не на прямом эфире, а на записи.

– Хорошо, Вики не было. Она б драться полезла.

– Обещал дать в морду, но это надо делать под камеры.

В кабинете, как всегда к концу передачи, был накрыт стол.

– Чай? Кофе? Коньяк? – засуетилась секретарша.

– Кофе, – попросил Горяев. – И салфеток, снять грим.

– Подождите, Виктор Миронович, гримёршу приведу, – предложила секретарша.

– Тебя б попросил морду мне смыть, – усмехнулся Горяев Вале. – Но вломится урод с фотовспышкой и большие бабки за эту фотку срубит!

Валя вспомнила, как увидела его в передаче Горбушкиной именно в гриме. Казалось, с тех пор прошла целая жизнь, и в той жизни она жила с завязанными глазами и верила, что Волга впадает в Каспийское море.

В этой жизни Волга тоже впадала в Каспийское море, но это совсем ничего не означало. Тогда грим делал его далёким и недосягаемым, а теперь наоборот. Тогда она не могла броситься ему на шею, потому что не верила своим глазам, а сейчас – потому что шли выборы.

– Должна была сидеть с холодным носом. А ты то глазела на меня, как кошка на сметану, то грязью поливала, – сказал он, глотнув кофе, совершенно отстранённо, словно обсуждал посторонних. – И убедила страну в наших отношениях. Хотя для выборов это даже неплохо.

– Сердце не камень, – ответила Валя, глядя в сторону.

Ещё не хватало, чтоб он её отчитывал.

– Познерами не рождаются, Познерами становятся. Года через два тебя можно будет употреблять для политики, а пока очень сырая.

Влетела Рудольф, велела секретарше никого не пускать:

– Скажи народу, у Лебёдки истерика. Пусть через двадцать минут приходят!

– Поумней ничего не придумала? – одёрнула её Валя.

– Да брось ты, – подмигнула Ада. – Виктор Миронович, ну хорош, ну красив! Качалов с Мочаловым! Все девочки в зале захотели вас с нездешней силой!

– Там были одни бабушки, – парировал Горяев.

– Родненький, спасайте! Не передачу сделаю, а конфетку в хрустящей бумажке – ни себя, ни Валюшу не узнаете, – Ада опёрлась на стол перед ним, глаза её подернулись дымкой.

– Надеюсь.

– В ответ просьбочка! Одна фирмочка, как бы, личинка, насекомое, а не фирмочка, но мешает хорошим людям. Вот все бумаги, их надо только сами понимаете у кого подписать, – Ада взяла со стола и придвинула к нему большой конверт.

Горяев невозмутимо отодвинул конверт:

– Принесёте после выхода передачи. Я посмотрю.

– Утром деньги – вечером стулья? – удивилась она.

– А, кстати, вы уже платите ведущей или что-то мешает?

– Так уже на следующих съёмках договор подпишу, – засуетилась Рудольф, хотя до этого дала понять Вале, что это будет сегодня.

– Почему ты лезешь в мои дела? – не выдержала Валя.

– Потому что я твоя крыша. И все должны это помнить! – грубо объявил он, глянул на часы. – Ну, всё, девчонки! У меня переговоры!

Встал, демонстративно поцеловал Валю и вышел, так и не стерев грим.

– Д'Артаньян, бляха-муха! – воскликнула Ада, нервно глотнув коньяку, и скомандовала: – Не рассиживайся, иди пожри, тебе вторую передачу пахать.

– Отпашу, – огрызнулась Валя и пошла переодеваться для столовой из рекламного костюма в свою одежду.

С одной стороны, демарш Виктора ограничивал её самостоятельность. С другой – было приятно, как он пнул Аду, ведь Вале было сложно разговаривать про деньги. С больными понятно: приём стоит столько-то для богатых, столько-то для бедных, бесплатно для нищих, а о здешней зарплате даже не с кем посоветоваться.

Виктор сумел заметить это и привычным жестом навести порядок. И было смешно, что мизансцена выглядела точно как у Тёмы с рэкетиром Огурцом, разве что бескровно.

Костюмерша Антонина Львовна и трёхцветная кошка, мирно слушающие допотопное радио, приветливо обернулись на Валю в артистической:

– Костюмы разложила, подгладила, ярлычки сняла. Богато вещи шьют. Только натуральной материи мало, как не к телу надевать.

– Спасибо, – ответила Валя, быстро переодеваясь в свою одежду, чтобы сходить в столовую.

Пока шла туда, нарвалась на сто человек. По глазам было видно, что читали или слышали, что у неё отношения с Горяевым. В столовке громко болтали, за соседним столиком сидели несколько изысканных дам.

Одна из них, с удивительно знакомым лицом, рассказывала:

– Представляете, девчонки, первый раз выступаю в Кремлёвском дворце съездов, ещё при Хрущёве… Пока шла до сцены, четыре раза проверили документы. А я студентка, всего боюсь. Выхожу, а там за накрытым столом Хрущёв, а перед ним на блюде фазан с хвостом! Чуть не умерла со страху, но как-то спела. Проходит полгода, снова выступаю в Кремлёвском дворце. Опять четыре раза документы проверяют. Опять выхожу на сцену, а предо мной за накрытым столом уже Брежнев. А перед ним на блюде всё тот же фазан с хвостом!

Они были такие лёгкие, свободные, смешливые, красивые, словно сделанные из другого материала, чем Валя. Мимо прошёл незнакомый артист в гриме, воскликнул:

– Голубкина, привет! Ты всё хорошеешь!

Валя вздрогнула. Это ж была самая настоящая Людмила Голубкина, любимая артистка её молодости! Элегантное платье, рассказ про фазана, годы, не властные над очарованием… А я тут кисну из-за платного провокатора. Представляю, сколько всего этого было у неё, подумала Валя.

В гримёрке сидела какая-то левая девица, а стильный парень, которого Катя назвала иностранным словом, которое Валя забыла, укладывал девице волосы и извинился:

– Одну секунду!

Валя кивнула.

– Я ж моложе его кошёлки на 20 лет, – продолжила девица, видимо, не узнав Валю. – Ему и хочется, и колется, а я просто так не даю, всегда с капризами.

– Одна девушка написала в журнал: я ему не давала, не давала, а потом подумала, пусть подавится, – развеселил их гримёр.

– Типа того, – согласилась девица. – Конечно, и так могу с ним жить. Но лучше быстро залететь, экспертизу и баблосики алиментов. А если подстрелят, на ребёнка долю имущества!

– Постоянная клиентка, у неё ответственное свиданье, – виновато признался гримёр, когда Валя заняла место девицы.

– А как она в Останкино прошла? – удивилась Валя.

– Разовый пропуск сделал, чтоб к ней не тащиться. Только меня не выдавайте! К таким домой ездить пытка, сперва заставят выслушать весь свой бред, потом покажут все купленные тряпки, потом пытаются тащить в постель.

– А чем такие девушки занимаются? – спросила Валя.

– Старыми глупыми мужиками. Такого наслушался, что женюсь только на сельской учительнице.

– И правильно!

– Кожа у вас пересушена. Чем грим смываете?

– Мылом, – удивилась вопросу Валя.

– Грим надо смывать пеной для бритья, в ней всё для кожи продумано.

– Готова? – заглянула Катя. – Депутат Моржов уже пришёл, обласкай парня.

– Иду-иду, – Валя не то что бы отдохнула после первой съёмки, но словно перенастроилась. – Моржов из той же команды, что и Горяев? – спросила она Аду, зайдя в студию.

– Не сравнивай кислое с шершавым.

– Виктор неискренний перед камерой, – заметила Валя.

– Как говорил Михаил Шолохов: «Мы пишем по указке наших сердец, а наши сердца принадлежат партии!» – процитировала Ада.

– Не вывела его на чистую воду, а Моржова попробую.

– Чистая вода у нас по рекламе в бутылках, а депутаты у нас, как бы, по другой рекламе. Далеко от сценария не гуляй!

– А тот мужик правда провокатор?

– Да, он у нас уже крутился. Обычно баб нанимают. Самые эффективные училки, продавщицы – у них глотка лужёная. За день по разным студиям зарабатывают столько, сколько на работе за месяц, – пояснила Ада.

Если на съёмку с Горяевым Валя оделась поскромнее, то к Моржову, осмелев, вырядилась в пух и прах.

– В начале года за чертой бедности проживало больше сорока миллионов, к концу года всего пятнадцать, – энергично говорил улыбчивый Моржов. – Коммунисты красиво говорят, но не объясняют, где брать деньги. Они привыкли брать деньги в тумбочке.

После вальяжного Горяева, покрытого номенклатурным лаком, он смотрелся комсомольским горлопаном. Открытым, азартным, словно только что вернулся с БАМа агитировать ехать на стройку знаковой магистрали.

– Народ устал от неопределённости и реформ! – вставила Валя не по сценарию.

– А кто ж не устал от реформ? Многие разочарованы рыночными реформами и приватизацией, но не потому, что они враги частной собственности, а потому, что хочется иметь работу и достаток сейчас.

– Да посмотрите, всё продано! Всё американцам продано! – неожиданно взревел здоровенный мужик из первого ряда. – Один Владимир Вольфович за народ! Посмотрите вывески: «Самсунг», «Макдональдс», «Бош»! Где русские слова, русские товары, русские песни? Всё уничтожили!

– А у вас телевизор наш или импортный? – спросил Моржов. – Правильно, и у меня импортный. Пока не умеем делать хорошие телевизоры, нечего стыдиться, что покупаем иностранные.

– Ножницы! Пошёл покупать ножницы! Нет русских ножниц! – не останавливался мужик. – Ножницы и то японские! Скажите мне, ножницы японцы изобрели, что мы у них покупаем?

– Скажу по секрету, ножницы изобрёл Леонардо да Винчи, – улыбнулся Моржов. – Но при коммунистах мы не только ножницы, мы зерно закупали, потому что не умели сохранить своё.

– Вы украли у стариков деньги, отложенные на похороны! Вы начубайсили народ! – закричала тетка сбоку. – Зюганов сказал, ваша приватизация – чистый криминал!

– А я Зюганова постоянно вижу в «Палас-отеле», где мороженое стоит сорок долларов. И костюмчик на нём за несколько тысяч долларов. Передайте это обворованным старикам!

– То есть Зюганов вписался в капитализм? – успела Валя вставить вопрос из сценария.

– Ещё как! Я бы тоже хотел знать, где золото партии. Почему его не получили простые партийцы, честно платившие партвзносы и строившие в вечной мерзлоте новые города? – сверкнул глазами Моржов.

Про мерзлоту он переборщил, и Вале стало неудобно.

– Нам непонятны ваши парламентские войны, но страдаем от них мы, – встала дама с хорошо уложенной и залакированной головой, явно только из парикмахерской. – Мы боимся развала образования и здравоохранения, боимся нищеты, боимся гибели наших сыновей в Чечне!

Голос у дамы был поставлен, и в ней угадывалась одна из провокаторш-учительниц, описанных Адой.

– В чём ваш вопрос? – попыталась Валя загнать её в русло.

– Истинный демократ Григорий Алексеевич Явлинский предлагает свою экономическую программу и призывает закончить варварскую войну, на которой российские солдаты уничтожают чеченских детей и женщин. – Стало ясно, что она не остановится, пока не остановят.

– Как вы относитесь к Явлинскому? – спросила Валя Моржова.

– Обычный кидала, – пожал плечами Моржов. – В эфире программы «Итоги» на НТВ пообещал согласовать с Гайдаром общий список кандидатов, а потом также публично передумал. Из-за личных амбиций отказался создавать общий демократический фронт, и теперь и у нас, и у них риск получить меньше голосов.

– Стоп! Стоп! – закричала Ада. – Третья камера, что с тобой?

– У меня лампочка не горит, – пожаловался оператор.

– Почему не горит?

– Х… её знает! Я оператор, а не электрик!

– Корабельский, Катя! Ваш вопрос! – обернулась Рудольф со зверским лицом.

– Пятиминутный перерыв! – воскликнула Катя. – Можно встать и подвигаться! Кто выйдет из студии, не получит денег!

К Вале рванули две девчушки с листочками и ручкой, а получив автограф, пошли за тем же к Моржову. Из первого ряда вышла зеленоглазая красотка с гривой вьющихся белокурых волос, встала рядом с Моржовым, достала из сумочки салфетки и стала промокать ему щёки. Стало понятно, что это не помощница, а жена.

Валя отстегнула петличку микрофона и подошла к мониторам, где во время съёмок стояло кресло Рудольф и откуда она каждую секунду вскакивала, чтоб проорать команды. Ада пила мелкими глотками кофе, Федя сидел за её спиной и листал иностранный журнал.

– Чё клиента бросила? – спросила Рудольф.

– К нему жена пришла, – кивнула Валя на сцену. – И он перед выборами с ней разгуливает? – изумилась Валя.

– Да все привыкли. Ира эта – шальная девка, не то что ты – рыба мороженая, – добавила Ада. – Раз в полгода чудит: то на обложке журнала с ним, как бы, сфоткается, то интервью про это даст.

– А жена?

– Жена пакостит потихоньку. Родила б ты от Горяева, куда б делся? – риторически спросила Ада. – Понимаю, что от Лошадина не родила – самовлюблённый тетерев и говно-режиссёр. Понимаю, что от Лебедева не родила – алкаш конченый. Но кто тебе, Лебёдка, мешает родить от Горяева? До пенсии будешь ждать спермоносца?

– Тебя забыла спросить, от кого рожать! – буркнула Валя.

– Лампочка у тебя на черепахах едет? – заорала Ада, мгновенно переключившись на Катю. – Включи народу музыку, а то тошно!

В студии что-то захрипело, засвистело, раздалась музыка из кинофильма «Эммануэль».

– Ну, вот, наконец попали в тему выборов, – хмыкнула Рудольф.

– Жена знает, газеты пишут, и ничего не меняется? – Валю взволновала тема моржовского треугольника, значит, можно и так.

– «Осенний марафон». Обе бабы квохчут, и депрессия по поводу выбора затягивается у мужика до момента, когда перестанет стоять! Дуй на рабочее место, ввинтили ему лампочку, будь она неладна!

– Приносим извинения за технические проблемы! – громко объявила Ада. – Работаем как новые!

– Перед вами живой пример того, почему реформы идут так медленно, – усмехнулся Моржов, посмотрев на часы. – Сколько времени мы потеряли из-за того, что погасла одна маленькая лампочка? А представьте такую же ситуацию на большом производстве, в банке или корпорации. Там убытки от раздолбайства измеряются миллионами!

– Критикуй, критикуй! – подмигнула ему Ада. – Всё равно вырежу!

Рудольф была «вась-вась» почти со всеми, кто приходил в студию, и чётко чувствовалось, кто сверху, кто снизу. С Горяевым, например, была снизу, а с Моржовым – сверху.

– Забыли, как ваш Гайдар трескал икру в цековских буфетах? – выскочил из второго ряда мужик в клетчатом пиджаке.

– Подождите, вам дадут микрофон! – тормознула его Валя.

– Мне не надо вашего микрофона, я и так скажу! – отмахнулся мужик. – И что финансирует его бандит ОЛБИ, забыли? И «Мерседес» у него какой, тоже забыли?

– Врать зачем? Гайдар ездил на «Волге», даже когда был премьер-министром! – возмутился Моржов. – А вы помните, что в августе 1992 года доллар стоил сто двадцать рублей? Забыли? А помните, что в 1991 году никто не хотел работать в российском правительстве? Кому ни предлагали, все отказывались! Потому что знали, вклады россиян разбазарили, и пришла пора отвечать.

– Многие считают, что вклады – это цифра, записанная в сберкнижке, – вступила Валя. – Ведь никто не объяснял этого народу.

– Сложно объяснять тонущему, когда тащишь его из воды за волосы, – согласился Моржов, и Ира Репина кивнула вместе с ним из зала. – Не все понимают, что вклады не запись на счетах, а то, чем они обеспечены. В 1985 году вклады в Сбербанк были обеспечены пятнадцатью миллиардами долларов валютных резервов страны и золотым запасом. А когда Гайдар пришёл в правительство, в казне было настолько пусто, что Внешэкономбанк приостановил платежи за границу. От пятнадцати миллиардов осталась одна тысячная часть! Кто съел остальное?

– Мы, что ли? – набычился мужик в клетчатом пиджаке.

– Правительство при Рыжкове вывезло за границу почти пятьсот тонн золота, а при Павлове ещё триста двадцать четыре тонны. Остальное вбахали в гонку вооружений, в Афганистан и помощь развивающимся странам. СССР предоставил им кредиты на 150 миллиардов. На этом погрели руки все действующие лица партии Зюганова! – И Моржов кивнул в сторону мужика, купившего японские ножницы, словно тот купил их именно на эту сумму.

– И эти деньги никогда не вернутся? – глуповато спросила Валя.

– Никогда! После того как Гитлер потратил вклады немцев на финансирование войны, великий экономист Эрхард открыл дверцу сейфа, показал немцам, что там пусто, и объяснил, что всех ждут жестокие реформы, – ответил Моржов.

– Это параллель между коммунистами и Гитлером? – строго спросила Валя.

– Исключительно в экономическом смысле – деньги народа в обоих случаях сожгли в топке социальной идеи! – подчеркнул Моржов.

После окончания передачи собрались у Ады в кабинете. Моржов, не стесняясь, обнимал Иру Репину. Несмотря на стаж романа, они производили впечатление насвежо влюблённых.

– И что вам так в Думе мёдом помазано? – спросила Ада, поднимая рюмку.

– Смотри, Адка! Нищий депутат прошёл в парламент, получил зарплату. Перетащил семью, если иногородний. Взял служебную хату, из которой его потом не выкуришь. Получил машину с водилой. Кум королю и сват министру! – Он отодвинул свою рюмку, сделал освободившейся рукой бутерброд и заботливо подал возлюбленной. – Поездки по регионам оплачивают. Для зарубежных поездок дружишь с Вовкой Лукиным, его админ взятки берёт без напряга. Суёшь ему пятьсот баксов, едешь развлекаться за пять тысяч баксов. Да ещё и за голосование можно бабок срубить. Ты почему не ешь, Ирка?

– Ужинать поехали! – откликнулась Ира Репина. – Хочу суши.

– Адку с Валькой возьмём? – спросил он у неё как у старшей.

– Конечно, – лучезарно улыбнулась она, тряхнув копной роскошных волос.

Валя поняла, что у него все Катьки и Машки и обижаться так же бессмысленно, как на Славу Зайцева, который даже к Ельцину обращается на «ты».

– Я домой, – вмешалась Ада. – И Лебёдка мёртвая – две съёмки отмолотила.

Валя бы поехала с ними, поучиться быть «невиноватой» любовницей, но напугало слово «суши». Этим словом называлось то, что Вика пробовала в «Метелице». Валя не знает, как это есть – руками, вилкой с ножом или ложкой.

– Какие у вас перспективы? – деловито спросила Ада.

– Николай Николаевич Воронцов не пройдёт. Выдвинут для красоты оперенья, и чтоб районное отделение партии попилило денег на выборах. Демшизу полагается подкармливать раз в четыре года. Но попробуй заикнись, чтоб вместо него поставили молодого и перспективного, – по-домашнему рассказывал Моржов. – По центру от нас пройдёт Коля Гончар. Хакамада тоже пройдёт. Население она в упор не видит, но «работает» на телевидении – шастает из студии в студию.

– Твой мандат мне только мешает, – помотала головой Репина.

– И за что мне такая баба досталась, сам не понимаю? – Он погладил волосы Иры Репиной так, словно никого, кроме них, не было в кабинете. – Ведь хороша чертовка?

– Пытаются мне Соловьёву втюхать по солидному ценнику, – грустно сказала Ада, и было видно, что грусть от того, что её никто так не гладит по волосам.

– Соловьёва? Мошенница «Властилина»? Её ж посадили! – удивился Моржов.

– Как бы, выдвинута в депутаты Госдумы. За неё в окружную избирательную комиссию Подольска притащили пять с половиной тысяч подписей!

– А так бывает? – спросила Валя.

– Если проголосуют, сразу депутатская неприкосновенность и воруй дальше, – подтвердил Моржов. – Небось написала обращение к жителям Подольска – выйду на свободу, верну вам всё, что украла! Как Мавроди.

– Можно такую милоту сделать: её детские фотки, первая любовь, злые клеветники, милое женское лицо за решёткой, голоса жителей Подольска… – задумчиво перечислила Ада.

– Адка, ты сомневаешься? Неужто отрастает совесть? – захохотал Моржов.

– И не надейся!

Когда за Моржовым и его подругой закрылась дверь, Ада вздохнула:

– Весёлый мужик, но шумный. Ты давила на него, а ведущая должна быть перед камерой как в постели, чтоб не было ясно, чего ей сейчас захочется. А ты – бензопила «Дружба»!

– Как умею, – насупилась Валя.

– Приглашение прислали, какую-то золотую хе…. вручаешь, – смягчила тон Рудольф. – Будут брать интервью, говори, что продолжаешь лечить. Это нам, как бы, для имиджа хорошо, многовато про политику чешем, а народ хочет лютики-цветочки.

Валя раскрыла конверт, на билете было написано «Церемония награждения премией года «Золотой Савелий».

– Что это?

– Сумасшедший на свободе, вроде тебя – руками лечит. Премию состряпал.

– Как можно состряпать премию?

– Бизнес как бизнес. Известным за то, что вручит, проплачивает, неизвестные ему за это сами башляют.

– А зачем неизвестные ему платят?

– Лебёдка, ты захлопнута от реальности, – покачала Ада головой. – После премии Тютькин, что лечит коровьими какахами, уже не просто Тютькин, а, как бы, лауреат «Золотого Савелия».

– И кто к нему пойдёт, хоть после золотого, хоть после платинового «Савелия»?

– Пока медицина развалена, пойдут к кому угодно.

По дороге домой Валя пыталась поставить себя на место Иры Репиной: вот они сидят с Виктором в кабинете Ады, он делает ей бутерброд и нежно гладит по волосам. А она улыбается, словно никакой Ады здесь нет. Да и нигде нет никого, только они вдвоём в своём неизбывном счастье. Но грубо оборвала эти мысли, у неё так никогда не получится…

Валя сдалась Викиному натиску и надела на «Церемонию награждения премией года «Золотой Савелий» платье, в котором ездила на первое свидание к Горяеву и снималась в передаче Горбушкиной. Оно было ярким, обтягивающим и подчеркивало глаза.

А Викин облик бронзовел всё больше и больше. Пиджаки становились всё милитаризованней, оправы очков – всё толще, и за ними было всё сложней узнать испуганную девочку, которую Валя впервые увидела в отделении милиции.

– Прямо героиня «Служебного романа», – поддразнила Валя.

– На курсе самая крутая. Зачётку подаю, а мне: «Сизова, после общей расхлябанности смотреть на вас одно удовольствие!» Сижу и пишу, преподы думают, лекции записываю, – подмигнула Вика. – Семьдесят процентов интеллекта – это генетика. А у меня и дед, и папка, и мамка с мозгом. Дуры рожают от красивых, а рожать надо от умных.

– Может, зря на администратора пошла? Может, лучше на сценаристку?

– Артистки-сценаристки с первого курса передком трясут, чтоб пристроиться. А я, прикинь, достала бабла на фильм и могу себя в пяти главных ролях снять.

– Скромности не занимать, – покачала головой Валя.

– Трудно быть скромным, если ты – лучший! – скорчила гримасу Вика.

Когда Валя с Викой приехали на церемонию, в разукрашенном фойе московского театра гудела разодетая толпа знаменитостей, журналистов и тружеников нетрадиционной медицины. Последние были в тёмных псевдоцерковных одеждах, белых с золотом туниках, расшитых китайских халатах и смокингах. Взятые напрокат смокинги подчеркивали неухоженные лица и волосы.

Многих Валя видела в газетах и по телевизору. Но основной информационный поток обеспечивали больные. Они наперебой рассказывали, у кого что лечится и кто лоходромит. На стене фойе красовался огромный транспарант «Энергию исцеления – возрождающейся России».

– Валентина Владимировна, – подбежал мужчина в бордовом пиджаке. – Вручаете третья, специальная девушка отведёт вас за кулисы заранее.

– Кому вручаю?

– Сейчас-сейчас, – он распахнул папку с бумагами, зашелестел листами. – В номинации «Снятие порчи и возвращение мужа».

– Вы это серьёзно? – прыснула Валя.

– С госпожой Рудольф согласовано, – развёл он руками, – она вас с этим в новостной блок красной строкой запустит.

– Быстро смотри влево! – ткнула её в бок Вика.

Валя обернулась. Совсем неподалёку стоял Горяев, объясняющий бородатому старцу:

– Никто не против экологических программ, но в бюджете на это пока нет денег!

– Привет, – подошла Валя сзади.

– Кстати, познакомьтесь, – ловко отстранился он. – Известная телеведущая – Валентина Лебедева. А это Глеб Пафнутьевич Веткин, защитник живой природы. Вам бы его в передачу пригласить.

Старик мёртвой хваткой вцепился в Валю и стал с нажимом рассказывать про вырождающиеся сосновые леса и пересыхающее Аральское море. Валя хотела перемолвиться словом с Горяевым, но не могла вывернуться из клешней брызгающего слюной защитника живой природы.

– Я не решаю вопрос приглашения на передачу, – защищалась она.

– Мною разработана программа спасения российских лесов! – почти кричал старик. – Наш девиз: отрывать в туалете метр бумаги аморально!

Горяев почему-то отошёл на пару шагов и наблюдал за её диалогом с сумасшедшим, а приглашающие в зал звонки всё не звенели и не звенели. Но тут к нему хозяйской походкой подошла породистая, чуть полноватая дама. Она только закончила говорить по сотовому и прятала его в дорогую сумочку.

– Жена, – просто представил Горяев и громко добавил: – Валентина Лебедева – героиня последних публикаций обо мне. А вот и сама Вика!

Пол стал уходить у Вали из-под ног, и она суетливо закивала.

– Очень приятно, – кивнула жена, даже сказала своё имя, но Валя не расслышала, потому что оглохла от страха. – В жизни вы ещё лучше, чем на экране. Какая милая у вас девочка, какая серьёзная. Витюш, пойду поговорю с Крюковыми, они тоже здесь.

Скользнула взглядом, оценила Валину провинциальность и зажатость. Для неё, выросшей в семье крупной советской номенклатуры, Валя проходила по ведомству горничных, домработниц и массажисток.

– Подожди. Хочу, чтоб нас сняли вместе, – Горяев взял жену за руку.

– Только быстренько, – скривила она губы. – Ты знаешь, как я всё это не люблю.

Валя пришла в себя. Разглядела огромные бриллианты на пальцах счастливой соперницы, расшитый бисером элегантный костюм, много лет массированное умелыми руками красивое лицо.

– Надеюсь, не придётся смотреть эту ахинею до конца? – спросила жена Горяева.

– Через двадцать минут надо быть на презентации новой гостиницы, – посмотрел на часы Горяев.

Их только сейчас заметили фотографы и начали бесцеремонно снимать. Виктор изящно отпихнул старика:

– Всё потом!

Затем обнял жену, подтащил к себе Валю с Викой и заулыбался во весь рот. Когда вспышки устали, достал из кармана визитки и раздал фотографам:

– Приличные снимки моя помощница у вас купит. А теперь пора в зал.

Потом улыбнулся Вале:

– Очень приятно было вас здесь увидеть. Особенно «вместе с моей дочкой Викой»!

И повернулся спиной.

– Мне тоже, – прошелестела Валя Горяеву в спину, успев отметить уверенную походку его жены.

Всё сразу стало серо, тускло и бессмысленно.

– Видела, какие у неё на пальцах булыжники? Могла б под выборы ими не трясти, – презрительно заметила Вика.

Валя чувствовала себя глубоко униженной ловкостью, с которой Виктор отрежиссировал эту сцену. Она машинально аплодировала, когда на сцену вышел мужик с причёской первопечатника Ивана Фёдорова, оказавшийся самим Савелием, золочёной копией которого награждали победителей. И долго объяснял про открытый им способ жить до ста лет, размачивая пшеничные зёрна в квасе.

Слушали его в тишине, ведь шоу устраивалось на его деньги. Никто не смеялся, даже когда к нему поднялась глубоко декольтированная дама, именуемая целительницей матушкой Акулиной. И когда стадом пошли экстрасенсы, маги, колдуны и уринотерапевты.

Никто не смеялся даже, когда премию получал целитель по фамилии Грабовой, произносимой как Гробовой. Валю вызвали, она постояла за кулисами с артистами, работающими номера между награждениями, и вручила золочёного Савелия за «Снятие порчи и возвращение мужа» Ганне Израилевне Подымайло из Киева. И даже это не показалось ей смешным.

Не смеялась, когда награждали за заговор на денежную удачу, мужскую силу и поездки без аварий. В духовном университете были такие спецы, но Лев Андронович их как-то причесал и держал в узде. А эти утопали в карикатурном соусе, какой так ценит провинциальная клиентура.

Потом на сцену поднялась женщина в кителе, увешанном орденами и медалями, и с жутким акцентом стала делать доклад о воздействии своего биополя на лягушек.

– Кто это? – спросила Валя у соседки слева, на груди которой на цепочке висела небольшая икона.

– Это ж Джуна!

– А почему в военной форме? – В жизни Джуна не была похожа на газетные фото.

– Ей генерал-полковника медицинской службы дали и академика! – пояснила соседка и тут же втюхала Вале проспект с надписью «Храм Солнца». – Наше лечение основано на отношениях человека с солнцем, представьте себе, что вы солнечная батарея…

– А как стать академиком без высшего образования? – прервала рекламный монолог Валя. – Она ж официантка.

– Это при коммунистах, прости господи, нас преследовали! Теперь всё можно! – ответила соседка и смачно перекрестилась.

– Прибежали санитары, зафиксировали нас, – шепнула Вика. – Лично я только ради банкета.

– Хочу пригласить на сцену известных энергопсихологов – сестер Маргариту и Магдалину Кадушкиных из-под Нижнего Новгорода, они лечат бесплодие, язвы и эпилепсию, – объявила после Джуны ведущая церемонию. – А также Степаниду Луповну Лялькину из деревни Малые Островишки, которая ищет пропавшие драгоценности и снимает сглаз! Поприветствуем их аплодисментами!

– А как вы мужей возвращаете? – спросил скрипучий голос сзади Вики и Вали.

– Как бабка учила, месячные заказчицы и листья пятилетней герани. Но работает, только если рассчитать лунные дни – именно второго пшеничного, – шептал в ответ другой.

– Второго пшеничного, это когда?

– Надо специальную схему рисовать: пшеничный, рисовый, гречневый, пшённый, овсяный, гороховый, перловый, семь на семь – никого не сглазим. Мужчина возвращается как бумеранг.

На сцену вышел ведущий передачи «Третий глаз» Иван Кононов и почему-то начал петь.

– Не пробовали к нему в передачу? – спросил скрипучий голос сзади.

– Мы её называем «Третий сглаз». Ходили от меня люди, но дороговато. Посчитали, получилось нерентабельно, – ответил шёпот. – Передача ночная, мой контингент старенький, уже спит, сердешный. Если вы из запоя выводите, вам рентабельно, а мне нет.

– А слышали, Грабовой вот этот, мальчишка совсем, раскрутил тюбетейки! «Лечит» самолёт узбекского президента как экстрасенс за два лимона в месяц!

– Далеко пойдёт…

Валя увидела, как Горяев с женой встали в первом ряду и начали пробираться ко входу. Он нежно поддерживал её за локоть.

– Я много работал, но совсем мало зарабатывал, – жаловался человек на сцене. – У меня угнали машину и сожгли дачу. Не знал, что делать, даже крестился. Не помогло! Тогда пошёл к матушке Акулине, и она…

– Ты чё так загрузилась? Выборы у него! На выборах чел обязан жену из погреба достать и всем в харю сунуть! И никогда не проси у мужика больше того, чем обещал, – посоветовала Вика.

– А ты б на моём месте не психовала?

– Ваще не базар, – важно заметила Вика. – Рабовладение запрещено во всём мире.

В антракте к Вале подошёл здоровенный малый в добротном костюме и многозначительно произнёс:

– Просили передать. Можете позвонить.

Это была визитка, закрывающаяся, как книжечка. Спереди портрет Джуны в оранжевом шарфе. На следующей страничке написано «Президент международной Академии альтернативных наук «Джуна», Кавалер ордена Дружбы народов; Член Политического Консультативного Совета при Президенте РФ; Глава Регентского Совета Российского Дворянского Общества «Новая Элита России»; Генерал-полковник медицинской службы (академик, профессор); Кавалер Высшей Международной медицинской награды ордена Альберта Швейцера; Вице-канцлер Открытого Международного университета Комплементарной медицины Дипломатической Академии Мира ЮНЕСКО при ООН; Президент ассоциации ассирийцев «Ларос»; Генеральный инспектор правоохранительных органов правительства Москвы». Следующая сторона предлагала перевод всего этого на английский, а последняя содержала эмблему с протянутыми руками.

– Не визитка, а конвертируемая валюта, – присвистнула Вика. – Только ты без визиток, как дворняга без ошейника.

А через пару дней жёлтая газета опубликовала интервью с неким Окошкиным: «Я работал администратором в гостинице, когда в город приехал депутат Горяев. Валентина Лебедева была с ним в качестве любовницы, выдавала себя за помощницу. Все видели, в чём состоит её помощь ночью в номере и днём в ресторане. Я попался ей под горячую руку в фойе гостиницы. Может, ей не понравилось, как горничная застелила постель. Или что в номере нет живых цветов, сами знаете, какие претензии у любовниц депутатов. Она сорвала злобу на мне, через Горяева добилась моего увольнения. А я единственный кормилец жены с грудным ребёнком и старых родителей…»

Интервью заканчивалось фотографией семьи Окошкина на фоне убогого бревенчатого домишки, с которым совершенно не гармонировала его бандюганская внешность. Фотограф даже не снял с него килограммовую золотую цепь с крестом и отзвуком анекдота: «Браток Кабан пожертвовал свой нательный золотой крест на купол местной церкви».

Валя вспомнила поездку, гостиничных хамов, администратора Окошкина, старуху-фронтовичку в аварийном доме, которой мать теперь посылала в новую квартиру мулине вперемешку с батончками «Баунти». И получала в ответ благодарственные письма, написанные каллиграфическим почерком без единой ошибки.

Валя отметила, насколько толще стала кожа, и она скорее прикидывает, сколько Окошкину заплатили за интервью, чем собирается заплакать. А потом ужаснулась: неужели со временем может превратиться в Рудольф?

К концу предвыборной кампании всё заискрило. Люди в Останкине стали громче кричать и озабоченней двигаться, точь-в-точь как в Берёзовой Роще, когда боялись не успеть собрать зерно до дождей.

Вале пришлось вести ещё несколько «Берёзовых рощ» с проплаченными кандидатами в депутаты, а потом одну с целой компанией кандидатов. На неё надели почти мужской деловой костюм и повязали галстук. Было сложно от того, что кандидаты перебивали друг друга, грубили, тянули одеяло на себя, но с грехом пополам справилась.

– Умница, Лебёдушка! Миллиончик мы на этих выборах наскирдовали! Снимай с себя этот лесбийский прикид, у меня для тебя, как бы, рояль в кустах.

– Какой?

– Горяев всю передачу сидел в режиссёрской.

– Зачем?

– Этот сценарий на кроликах обкатывали, теперь за отдельные бабки сделаем с ним на его округ. С местным телеведущим, к нему больше доверия, чем к тебе, после всех публикаций. А сейчас едем ко мне.

– Зачем? – напряглась Валя.

– Сказал, вам, как бы, негде совокупляться, – развела Ада руками.

– А ты будешь свечку держать? – вспыхнула Валя. Было неприятно, что Рудольф суется в её отношения с Горяевым.

– Твоё конституционное право не ехать. Только он вперёд на своей тачке рванул, его по другой лестнице вывели, чтоб никому на глаза не попал.

Очень хотелось увидеть Виктора, но почему у Ады? Когда доехала до квартиры Рудольф на телевизионной машине, там уже были и Федя, и Катя, и Корабельский, и ещё человек пять из команды. А Горяев стоял у аквариума и барабанил по нему пальцами, подманивая рыбок.

– С тобой договор заключили? – заботливо спросил он вместо приветствия.

– Ты сказал Рудольф, что нам «негде совокупляться»? – выпалила Валя вместо ответа.

– Нет, конечно. Она намекнула, что ты, ласточка моя, в депрессии и тебе надо поднять настроение. Ладно, сейчас её прищучу, – и, отвернувшись от аквариума, звучно объявил: – Ада Густавовна, говорят, вы всё ещё нарушаете трудовое законодательство?

Все притихли.

– Виктор Миронович, голубчик, – сделала удивлённое лицо Ада. – Захлебнулись в работе по вашим заказам к выборам!

– У вас эффективный финансовый директор или кого-то порекомендовать? – В голосе у него появились рыкающие нотки.

– А можно о делах не сегодня? – обворожительно улыбнулась Ада.

– Ада Густавовна, чтоб завтра до двенадцати Валентине Владимировне домой привезли договора за все передачи! Пошли, Валюш, я тебя отвезу.

Валя шла через комнату, как через финальную сцену «Ревизора». Коллеги, окаменев, смотрели на неё с ужасом и завистью. Когда поравнялась с Катей, та подмигнула.

Из машины Горяев позвонил жене:

– Улетел в Питер, буду завтра к обеду. Погода такая же, только ветер. О чём ты говоришь? Думаешь, в Питере не продают чистые рубашки?

Долго ехали на дачу. На ту, где сын когда-то помял постель и где на кухне положили новый линолеум. На улице был холод и ветер, а в доме тепло. Раздевались сосредоточенно, каждый в своем углу, как боксёры перед выходом на ринг.

– Я совсем никакой, ласточка моя. Дожить бы до конца выборов.

– Давай сделаю массаж, – предложила Валя. – Ляг на живот и расслабься.

– Как тут расслабиться? Представь, на Косыгина вокруг Гаранта все эти Барсуковы, Коржаковы, Юмашевы только спортом и занимаются…

– Я ж сказала, расслабься!

– Ещё Бородин с Лужковым добавились. И Сосковец. Тарпищев их тренирует, Хазанов веселит. Труба туда тоже заходит, но толку мало. Будто у них впереди чемпионат по теннису, а не выборы.

– А в провинции тоже в теннис играют?

– Там ещё дурей. Одному нашему губеру политтехнологи придумали, что он в куртке спасателя вытаскивает из реки котенка или щенёнка. Закрутился по делам, а из штаба звонят, давайте отменим сюжет, воду держать трудно. У них в городе воды нет, для съёмок озерцо налили.

– Позорище.

– Правильно говорит ЧВС, какую б общественную организацию мы ни создавали, получается КПСС!

– А как мы на премии случайно встретились? – прижалась она к нему. – Как я твоей жены испугалась…

– Ты просто ещё не поняла, ласточка моя, что по всем каналам и тусовкам ходит сотня одних и тех же. Они всем обрыдли, но других нет, а ты теперь в их числе.

Когда Валя вернулась утром домой, Вика была в институте, а мать вытерла о передник руки и торжественно достала из шкафа конверт:

– Мужик приезжал затрапезный, доку́мент привёз. Кашлял весь. Уж я его покормила, чаем с мёдом напоила. Благодарил, только велел квартирку менять, сказал, живём как нищеброды.

В конверте лежали бланки договоров по количеству снятых передач. В пустых графах от руки было написано, что договор заключён на работу по съёмке передачи «Берёзовая роща». Валя не поняла, что именно заполнять, тем более нигде не было ни одной цифры.

– Кать, привезли договора, – набрала она телефонный номер. – А где про деньги написано? Ты как заполняешь?

– Так все без договоров в конвертах берут. Из Адки деньги доставать, как сейф зубочисткой взламывать.

– И сколько писать в этих договорах?

– Слупи хоть по штуке баксов за передачу.

Валя не понимала, много это или мало и как оценивать работу на телевидении? Тем более что Рудольф закон не писан.

Решила посоветоваться со Свеном, набрала его сотовый, в общих чертах рассказала, и он очень удивился:

– Ты не имеешь агент, Валья?

– Какой ещё агент?

Но Свен тут же переключился на свою тему:

– Анья хочет, чтоб ребёнок имел шведский подданный!

– Ты на ней женишься?

– Я говорил с адвокат. Анья в Швецию делать роды не есть правильно. Там она иметь право взять мой собственность.

– А если здесь, то шиш?

– Я делать им содержание.

– Этот ребёнок не будет иметь прав на твоё имущество? Только те дети? – возмутилась Валя.

– С бывший жена имели брачный договор. Анья делать шантаж.

– Увидишь малыша, сойдёшь с ума от любви!

– Адвокат против сойдёшь с ума от любви. Анья совсем не понимать, зачем есть классический музыка. Анья есть другой человек.

Валя грустно подумала – может быть, Свен так зациклился на ней, узнав от Сони, что детей у неё не будет.

Грамотным советчиком на тему договора оказался Тёма:

– Слушай сюда, Валёк! Пришла на съёмку, и чётко своей деловой колбасе: бумагу с цифрами на стол, или, в натуре, не выйду к камерам!

– Это же наезд, – засмеялась Валя.

– Так ты ж не включенный утюг ей на брюхо ставишь, а чисто кобенишься своим белым телом!

Советоваться с Виктором не хотелось, получалось, что, как маленькая девочка, не может ступить без него ни шагу. А он не слезал к выборам с экрана, и Валя успела увидеть кусочек заказного фильма, где он гладил собаку и играл с внучкой в мяч. Показали руки его жены, перебирающей семейные фотки, надев вместо брюликов простенькое обручальное кольцо.

Потом Горяев сидел под крупным снегом на скамейке перед скромной госдачей, на которую они с Валей ездили. Видимо, собственную дачу и квартиру совсем нельзя было показывать избирателям, у них бы крыша поехала от классовой ненависти.

– Гляди, доча! Газетку передали, – сказала мать. – Тебя с женой «самого» скомбинировали!

– На награждении вместе оказались. – Перед Валей была та самая постановочная фотография, даже защитник живой природы попал в неё кусочком.

– Прям рядом с его женой попала? – Мать аж привстала со стула.

– Куда деваться, если он с ней пришёл?

– И она тебе в лохмы не вцепилась? – Мать стала рассматривать фото. – Не думала, доча, что ты такая бесстыжая! Я б оттуда кубарем катилась. А сколько ж ей годочков?

– Твоя ровесница, – с неохотой ответила Валя, потому что при всем её старании мать выглядела лет на пятнадцать старше жены Горяева.

– Да ладно… – не поверила мать и тут же ляпнула: – Коли она такая в мои годы, что ж он от неё гуляет?

В день выборов Вика подняла всех речёвкой:

– Вы тут слипаете, а там – Родину заносит снегом!

Валя вскочила, стала торопливо собираться. Раньше ходила на выборы с Юлией Измайловной и голосовала, как та подсказывала. А теперь это были её выборы, в каком-то смысле первые осознанные выборы, и она много для них сделала. У Вики выборы тоже были первыми, она даже съездила за открепительным талоном по месту прописки.

А восемнадцатилетие отметила перед этим в три приёма. Посидели, пригласив Михаила и Юлию Измайловну. Потом купила вина для празднования в общаге ВГИКа и ещё поужинала в ресторане, где работала её мама.

– Как первый фильм сбацаю, всё разом отметим, – пообещала она.

Голосовать Валя с Викой и матерью чинно пошли в ближайшую школу. На Валю, конечно, бросились с просьбами об автографе, она поскорее спряталась в кабинку, отметила галочкой партию Виктора и предложила матери тоже зайти в кабинку.

– А мы с Викуськой уже на подоконничке проголосовали. Я за коммунистов! Она за своего с института! – громко объявила мать.

– Ма, ты с ума сошла?!! – Это было ударом под дых.

– При них, доча, порядок был! И говорили они понятно…

– Сто раз же сказала, голосовать за партию Виктора!

– «Сам», конечно, мужчина видный, – зашептала мать. – Только, доча, что для народа сделал?

– За Говорухина проголосовала, – сообщила Вика. – У нас весь курс за него подписался.

Когда вышли на улицу, Валя чуть не орала на них:

– Ну, если ничего не понимаете и послушать меня не можете, зачем ходите на выборы? Это же не одежду, не обувь выбирать, а страну!

– А вы с Горяичем строите демократию принудительными волеизъявлениями? – стала обороняться Вика. – Говорухин хотя бы снял про Робинзона Крузо!

Валя обречённо махнула рукой и пошла от них прочь, низко натянув шапку и прикрыв губы и нос шарфом. Ну мать ладно. Её не переделать. Но Вика! Как Вика могла не проголосовать за Виктора? Валя прошлась по парку, вернулась домой и объявила Вике с матерью бойкот.

До ночи смотрела передачи про выборы, сравнивала экспертные оценки разных каналов, нервничала, почти что плакала, видя предварительные результаты. В двенадцать ночи не выдержала, набрала номер горяевского сотового.

– Ну???

– Коммуняки нас сделали… – убито ответил он и отключил телефон.

Во время предвыборных съёмок у Вали было ощущение, что возит на себе камни, помогает строить дом. И этот дом обрушился, как взорванный, похоронив под обломками столько надежд и усилий. Выборы выиграли коммунисты.

Позвонившая на следующий день Юлия Измайловна почти плакала:

– Не понимаю! Ничего не понимаю! Неужели в 1995 году люди хотят в прошлое?

– А главное, я видела, какие деньги в это вложили, – поддержала её Валя и ядовито добавила: – Кстати, люди Гайдара и Явлинского платили за передачи столько же, сколько и Горяев.

Юлия Измайловна пропустила это мимо ушей и чуть не всхлипнула:

– Народ хочет коммунистов и Жириновского! Как писал Виктор Кривулин: «Нам труба-труба, а им по барабану…»

И Вале стало смешно, ведь Трубой Горяев называл Черномырдина.

По поводу завершенных выборов в кабинете Рудольф устроили пьянку. Ада была приветлива и на тему договоров не заговаривала.

– Что вы хотите? – кричал Корабельский. – И НДР, и рыбкинцы – партии власти! А кто будет голосовать за такую власть?

– Что ж они тогда так просохатили? Что ж они себе не сфальсифицировали, если сами партии власти? – презрительно спрашивала его Катя.

– Сколько смогли, столько и сфальсифицировали. Думали, все дураки и не понимают, что Черномордин и Михалков для видимости, – добавил Федя, кивнув на Валю.

– Потому что какие-то кретины запланировали двухблоковую подушку, справа черномырдинские, слева – рыбкинские, – продолжал политизированный Корабельский. – Но народу что Черномырдин, что Рыбкин – одинаково!

– Мы славно потрудились на выборах, – остановила полемику Ада. – Предлагаю выпить за меня как за мотор денежного насоса! Как говорит ЧВС, аппетит приходит во время беды!

– Урра!!! – заорали все. – За Аду Густавовну! Мужчины пьют стоя на уровне плеча!

Валю просто трясло от всего этого. Особенно от того, что на Рудольф победа коммунистов не произвела ни малейшего впечатления. Её не пугало, что вот опять всё вернётся, опять будет нельзя зарабатывать, выезжать за границу, исчезнут продукты, товары, книги, вернутся райкомы и стукачи.

Она села возле Ады и спросила об этом напрямую. Все притихли.

– Как же ты, Лебёдка, при своей тупости так складно ведёшь передачи? Будто кто другой за тебя говорит! Да коммунисты первыми защитят частную собственность, они ж её больше всех нахапали! – весело ответила Ада. – История повторяется три раза, один раз в виде трагедии, два других раза – для тупых. Горяев с кодлой думают, что партию создать – это смести в кучу номенклатуру и посыпать перхотью деятелей культуры. А партию надо растить как кристаллическую решетку, иначе она рассыплется, как груда щебня!

И перед глазами у Вали встали маленькие курганы щебёнки возле барака на Каменоломке. Мальчишки с разбегу пинали их, устраивая каменные салюты в сторону мирно играющих девчонок. А дворник, обещая надрать хулиганам уши, сметал щебёнку каждое утро облезлой метлой в маленькие курганы.

Бабушка делала метлу иначе. В августе, когда берёзовые ветки покрыты плотной корочкой, перевязывала прутья сверху верёвкой и ниже проплетала между ними верёвку, как ленту в косе. Приговаривала, что «новая метла по-новому метёт», потому что жёсткая, а потом-то «она наладится».

Партия Виктора прошла в парламент следующей за коммунистами, опередив Жириновского. За Жириновским оказался любимый Юлией Измайловной Явлинский, отказавшийся договариваться с Гайдаром о слиянии демократических сил, хоть и публично это пообещал.

Клоуны прошлого созыва в Думу, слава богу, не попали, мимо пролетел даже Мавроди со своей карикатурной Партией народного капитала, несмотря на то что обещал ввести льготы для вкладчиков «МММ».

После подсчёта голосов все словно глубоко выдохнули и затихли. Следующую неделю Валя была никому не нужна: не звонили ни Рудольф, ни Катя, ни журналисты. И можно было спокойно принимать пациентов.

Позвонила только Соня и закричала:

– Вы там, рыбонька, охренели, коммунистов выбрать? Только поверили, в раше что-то меняется, а вы нам подарочек? Чего я, дурная, бегала голосовать по старому паспорту в посольство?

– За кого проголосовала?

– За «Партию любителей пива»! Всё же что-то свеженькое.

«Партия любителей пива» была юмористическим проектом и отстаивала «как право каждого человека пить пиво, так и право человека его не пить».

– Сонь, тебе сколько лет? – разозлилась Валя.

– А я подтяжечку сделала, выгляжу не хуже тебя! Романю с китайским программистом. Маленький, но придумчивый…

Валя разозлилась ещё больше и буркнула:

– Я на встрече. Перезвоню.

Объяснять Соне, что думающие о будущем страны ощущают результат выборов, как удар под дых, было бессмысленно, Сониным полем боя была не страна, а депрессия, в топке которой горели испанские продавцы, русские менты и придумчивые китайцы.

На столе лежала стопка купленных матерью газет с заголовками: «Российский выборный пасьянс: выпали красные», «Красный ёрш. Хватило бы резервов Центробанка на опохмелку», «Это что за большевик лезет вновь на броневик?», «Как говорит Черномырдин: никогда не было, и вот опять!»

Под ними пестрели прогнозы будущего России – один хуже другого. И Валя, как и с предвыборными роликами партий, чувствовала себя коровой из рыбкинского ролика, спрашивающей у быка, где справедливость. И именно в этом амплуа позвонила Горяеву.

– Газетами сверху командуют так, чтоб те, кто мазохирует снизу, не скучали. К реальной жизни это отношения не имеет, – сказал он впроброс. – Лучше пригласи домой на ужин.

– С мамой и Викой? – изумилась Валя, помня о его занятости.

– Хоть живых людей увижу. Устал от трибун и телестудий. Да и Новый год скоро. Надо слетать погреться, восстановить остатки каркаса.

Мать сделала роскошный стол, но Вика назвала его деревенским счастьем и потушила в томатном соусе мидии, от вида которых Валю чуть не стошнило.

– Скажи ей, доча, это и Шарик жрать не станет, – запричитала мать.

– Мидии – еда будущего, лечат от рака и импотенции, Горяичу как раз по возрасту.

Завоевав эту высоту, Вика перешла к следующей. Выложила в маленькую салатницу банку консервированной спаржи.

– Чтой-то за глисты зелёные? – заахала мать.

– Это, бабуль, типа ихняя капуста.

– Дождей мало, лучше не родится? Щи с ней варить курам на смех! – прикинула мать. – «Сам» и тем разом говорил, что уважает оливье.

Горяев пришёл измученный, с тёмными кругами вокруг глаз и с подарками в хрустящих золотых обертках.

– Какой стол! – восхитился он. – Мидии, спаржа!

– Приятно видеть продвинутого чела, – поддержала тему Вика. – Ну а как поёт Шевчук, что же будет с родиной и с нами?

– Дай гостю поесть, тетёрка, – вступилась за Горяева мать, накладывая ему в тарелку. – А вот рыбки, рыбки ещё хорошей вам положу!

– С родиной будет неважно, коммуняки тормознут главные законы: инвестиционный, налоговый, уголовно-процессуальный, земельный, армейский, – торопливо ответил Горяев. – Сделают из Думы на выборах президента штаб Зюганова, чтобы население это финансировало.

– Как вы это допустили? – возмутилась Валя.

– Гаранту глянулась идиотская идея Сатарова сформировать две провластные партии – «Наш дом – Россия» и блок Рыбкина. Нам это сразу не понравилось, но против лома нет приёма. Рыбкинские в Думу вообще не прошли, а все антикоммунистические голоса разбежались по маленьким партиям.

– Рыбкин – это у которого в рекламе корова?

– Которая даёт молоко, а масла сама не пробовала, – разъяснила мать.

– Мне и свою рекламу смотреть некогда, не то что чужую, – отмахнулся Горяев.

– Кто такой Сатаров? – спросила Валя.

– Ласточка моя, если ведёшь политическую программу, обязана знать хотя бы помощников президента, – укорил он в ответ.

– Мало ли кто ему помогает, – попыталась оправдаться Валя. – Зачем мне их знать?

– Конечно, реальные парторганизации в регионах только у коммуняк, у остальных – виртуальные. Мы в крупных городах, в сырьевыводящих регионах сделали кое-какие голоса. Некоторые президенты республик, вошедших в нас, тоже, – расстроенно объяснил Горяев. – Но коньяк создаётся выдержкой, а наша партия – новодел.

– В регионах липовые голоса себе сделали? – ужаснулась Валя.

– Все, как могут, себе подтасовывают, в результате получается вполне адекватная картина. Парадокс в том, что в стране снова однопартийная система, при этом единственная партия не правит, а находится в оппозиции. Короче, умом Россию не понять, – вздохнул он.

– Считаешь нас дурей других? – Валя ненавидела это выражение, которое, коверкая, повторял Свен.

– Селекционер Сталин отстрелял лучших, и надо растить новых. Да и земли у нас смотри сколько. В одном месте не получилось, дальше поехал, и везде по-русски говорят, матом ругаются и едят салат «Оливье».

– Я ж им и этот раз говорила про салат «Оливье», но они больно модные, – поддержала тему мать.

– Просто капитализм у нас плюгавый, – важно заметила Вика.

– Капитализм растет вместе с нами. Про одного нового русского рассказали. Жена его весь застой сапогами упрекала, он и решил, что женские сапоги – это философский камень. Чего не коснутся, превратится в золото. Продал «Жигули», накупил в Китае сапог, а чтоб не спёрли, положил в одни посылки только правые сапоги, а в другие только левые. В результате половину посылок спёрли по дороге, и все сапоги оказались без пар. Такой вот капитализм.

– Фигасе! Искал потом одноногих? – оживилась Вика. – Это ж какой сценарий для кино!

– Чувствую себя Сизифом, – горько сказал Горяев. – Тащили-тащили на гору этот камень, а он вырвался. Почему не проголосовали, неужели им стало хуже жить?

– У матери спроси, она за коммуняк голосовала, – усмехнулась Валя.

– Без них народу что? – опустила глаза мать. – Я не про нашу се́мью, мы-то богатые, а у людей вокруг шаром покати.

– Бабуль, тормози, – вмешалась Вика, понимая, что сейчас начнётся подробный пересказ биографий соседей и знакомых.

– Реформаторы не обещали построить счастье за пятилетку, – насупился Горяев. – Они обещали начать реформы, чтоб люди с голоду не подохли и чтоб страну на куски не раздербанили.

– Чего приходил? – риторически спросила Валя после его ухода, недоумевая, почему не потратил то же самое время на поездку на дачу.

– Может, доча, жениться надумал? Ко мне, к квартирке присматривался? – предположила мать. – Шарик-то к нему ласкался, он чует! А я-то, дура, правду-матку в глаза!

– Жрал в основном мидии и спаржу, – торжествовала Вика.

– Конечно, – нахохлилась мать. – Так наворовал, что родная еда в глотке колом стоит.

А политический комментатор всё это время бойко вещал из телевизора:

– Парламентские выборы закончились катастрофической победой сил коммунистического зла. Но демократы проиграли не на выборах, а перед ними, когда Явлинский распространил плакаты «Мы не боремся с коммунизмом, мы боремся с нищетой», а Гайдар пожал руку коммунисту Юрию Иванову…

И Валя снова запуталась, что всё это значит.

Под золотой обёрточной бумагой оказался нежный, как морская пена, оренбургский платок для матери, гранатовый браслет для Вали и дорогой фотоаппарат для Вики, от чего она прыгала до потолка, приговаривая, что почти у всех на её курсе «мыльницы». И теперь она будет ходить на светские тусовки как представительница прессы.

Даже Шарику достался противоблошиный ошейник модной леопардовой окраски. Мать спрятала платок в шкаф, сказала, что будет носить для форсу. А Валя примерила браслет, крупные гранаты грели руку.

Гаянэ рассказывала на семинаре по литотерапии, что гранат помогает обрести мудрый взгляд на жизнь, дарит власть над людьми, а в старину им заживляли раны и останавливали кровь. Браслет идеально закрывал шрам от её попытки порезать вены, о котором Горяев тактично не задал ни одного вопроса.

Валя думала про Новый год, но не было ни идей, ни сил, ни лишних денег. Больных из-за предвыборных съёмок принимала с пятого на десятое, да ещё в бюджете жирной строкой появилось такси. И казалось странным, что при всей её популярности Новый год окажется таким же, как раньше.

А утром Ада заорала в сотовый:

– Срочно приезжай!

– Что случилось? – испугалась Валя.

– Твой любовник – бандит! Остальное не телефонный разговор…

Валя отменила приём, укуталась трясущимися руками и побежала ловить машину, теряясь в догадках. Рудольф со всклокоченной стрижкой металась по кабинету как раненый зверь:

– Давно видела Горяева?

– Вчера.

– И он ничего не сказал?

– Нет. Что стряслось?

– Ты в курсе, что я, как бы, взяла под ключ всю его предвыборную кампанию? – выкрикнула Ада. – Ролики, передачи, фильмы, рассовывание по другим каналам?

– Не в курсе. – Валя отметила, что лицо у Ады покрыто красными пятнами. – У тебя аллергия? Хочешь, сниму за двадцать минут?

– Аллергия у меня на Горяева! Дал на всё про всё чемодан бабок. Пришла отчитываться, сидит злой как пёс, будто моя вина, что они выборы просрали! Считали с ним, считали, как бы, на пятнадцать штук баксов не сошлось.

– Как это не сошлось? – вскинула на неё изумлённые глаза Валя.

– Можно считать по-разному, например, они у меня взяли режиссёра туда. Оплатили его по рабочим дням, а можно сосчитать по рабочим часам. И так всё. Я хоть и пахала, высунув язык, признала, что пятнадцать штук за мной.

– И что?

– Лишних денег сейчас нет: надо на Новый год погреться, ребёнку в Штаты подкинуть. Говорю, к весне отдам, а твой – не обсуждается! Три часа перетирали. Он мне: если б не Валентина, я б вам не заказывал, советовали длинных денег вместе с вами не делать. У вас плохая репутация. У меня!!! А сам весь в нефтяных пятнах по белому! Я дверью хлопнула.

– А он?

– Прислал бандита!

– Виктор? Бандита? – Это было обухом по голове.

– Приехал гэбэшный шкаф и давай быковать: «Здрасьте. Я родился по заданию разведцентра и хочу напомнить, что у вас проблемы…» Стала объяснять, что весной отдам. А он: «Ставлю на счётчик. Пять процентов в месяц с завтрашнего числа. Кстати, ваш сын ведь в Колумбийском университете учится?» Представляешь?

Валя не поверила своим ушам:

– Я сейчас же позвоню Виктору!

– Ни в коем случае! Я тебе ничего не говорила. Ему ни слова, иначе ты мне никто. Просто надо было с кем-то поделиться. Что такое при его деньгах вшивые пятнадцать штук баксов? – причитала Ада.

Валя вышла из кабинета, её буквально шатало. Набрала телефон Горяева.

– Занят! – ответил он почти грубо.

– Иду от Ады! – парировала она тем же тоном.

– Хорошо, – сдался он. – Через пятьдесят минут в баре «Националя».

Валя вышла на улицу, осторожно добралась по обледенелым тротуарам к шоссе, поймала машину. Горяев приехал в «Националь» ещё более усталый и помятый, чем вчера.

– Зачем вчера приходил? – холодно спросила Валя.

– Соскучился. А ещё хотел понять, насколько плотно Рудольф тебя задействовала, – признался он. – Тогда понял, что нет. Теперь понял, что да.

– Она не должна знать, что я тебе сказала.

– И так половину денег положила в карман, сделала халтуру, но не отдаёт даже то, что должна!

– Отдаст весной, когда будут, – умоляющим тоном повторила Валя за Адой.

– Ты не понимаешь, что это кидалово? – Он отхлебнул кофе. – Дорога ложка к обеду.

– Ей надо отдохнуть, послать денег сыну, – как попугай повторила Валя. – Она, как и ты, едет «греться».

– Предупреждали, с Рудольф нельзя иметь дело, – и вмазал по самому больному: – А тебе не надо отдохнуть и потратить на Вику? Сколько тебе платят за передачу?

– Это не имеет отношения к делу, – покраснела Валя. – Ты послал к ней бандита!

– Не бандита, а генерала-орденоносца, решающего проблемы.

– Не верю, что генерал-орденоносец… – фыркнула Валя.

– Знала б, сколько у него зарплата, бегом бы поверила.

– Он угрожал безопасности сына!

– А что делать? – развел руками Горяев.

– Тебе так нужны эти пятнадцать тысяч?

– Да хоть пять копеек. Это мои деньги. Ада твоя «КамАЗ» на скаку остановит, но не поняла, что я не «КамАЗ». И не лезь в чужие разборки.

Попал плуг на камень, горевала Валя про себя бабушкиными словами. Как будто можно было не лезть.

На следующий день Ада позвонила заплаканным голосом:

– Лебёдка, я так боюсь за сына…

– Верни деньги!

– Да я вообще ничего ему не должна, согласилась наобум Лазаря. С бухгалтером пересчитала, всё, как бы, сходится. Если Вике начнут угрожать, тоже любой долг признаешь! – Она бросила трубку.

Валя ходила с этим текстом целый день, как с незабинтованной раной. Отменила больных, пыталась успокоиться.

На следующий день позвонила Горяеву.

– Ада пересчитала, говорит, нет никакого долга.

– Хочет нас поссорить, тогда она тебя с кашей съест.

– Обещаешь, что с её сыном всё будет в порядке?

– Да кому он нужен? Но хороша мать, которая, рискуя сыном, едет погулять с любовником!

– Зачем орденоносец её пугал?

– Это его работа.

Валя поехала в Останкино, нашла Аду на какой-то съёмке и сказала:

– Твоего сына никто не тронет. Только я тебе ничего не говорила.

– Спасибо, Лебёдушка! – Рудольф запечатлела на Валиной шее сочный помадный поцелуй, выше не дотягивалась. – Тогда прям завтра беру билеты себе и Федьке в Португалию! Тише едешь – меньше должен!

– А долг?

– Пошёл он на х… со своим долгом, – подмигнула она.

– Ада, отдай деньги, – сказала Валя тоном классной руководительницы.

– Отдам… весной. Я ему всё отработала и сверху украсила кремовой розочкой!

– А если я ошиблась по поводу твоего сына? – пригрозила Валя.

– А ты уж не ошибайся! Теперь ты отвечаешь за его безопасность, – Ада пристально посмотрела Вале в глаза. – Хорошо смеётся тот, кто стреляет последним.

– Но это твой сын!

– А это – твой любовник! Ночная кукушка дневную перекукует.

Валя поехала домой и снова не могла ничего делать. Словно посадили в капкан, из которого можно уйти, только перегрызя себе лапу. Проще было прекратить отношения с одним из них. Но Виктора она любила, а Ада была гарантом Викиной учебы во ВГИКе.

– Рудольф улетела, её вели до Шерметьева-2, – позвонил на следующий день Виктор.

– Кто вёл? – не поняла Валя.

– Есть услуга – наблюдение за должником. Я устал, заработался, сижу на тёплом пляже, а она нарывается.

– Почему через суд деньги не возвращаешь?

– Так ведь наличка. Весь бизнес в России под честное слово. Сколько честных слов не сдержано, столько и трупов.

К вечеру дозвонилась до Ады:

– Виктор просил передать, что ты нарываешься.

– И что?

– Откуда я знаю, что? Созванивайтесь напрямую!

– Кончай, Лебёдка, прессинг! Лучше посиди в новогоднем «Огоньке» за столиком, поторгуй мордой. Это бесплатно, но спонсоры вручат хороший подарок. А знаешь, здесь такие чудные кабачки с живой музыкой…

– Ты мне уже хороший подарок сделала! – буквально закричала Валя и бросила трубку.

Это был заколдованный круг, Валя поняла, что не справится с ним, и отключила сотовый. И только ложась спать, сообразила, что отказалась от того самого, хотя и видоизменённого «Голубого огонька», в который мечтала в детстве нырнуть, разбив линзу и экран телевизора «КВН», чтоб вынырнуть среди улыбающихся нарядных мужчин и женщин за столиками, оставив за собой дырку и ошмётки стекла.

Теперь она знала всех этих улыбающихся нарядных мужчин и женщин за столиками, работающих номера или просто подтверждающих присутствием звёздный статус, и ничуть не жалела, что её место займёт кто-то другой.

Вика всё время торчала в институте. Досдавала сессию, делала новогодний капустник. Валя не говорила ей о разборке Горяева с Адой, Вика ведь тут же начнёт названивать обоим. Поделиться с Юлией Измайловной тоже нельзя, будет торжествовать по поводу Горяева. А обсуждать по телефону с Соней опасно, подслушивают обе страны.

Позвонил Свен:

– Победа коммунистов на выборы есть большой проблем для нас, представителей зрелый демократия. Нам трудно иметь дело с такой страна!

– Ой, напугал, – отбила Валя этот дурацкий шар.

– Ваши элиты имели воровать деньги на выборы. Когда не воровать, имеешь другой парламент, – поучительно сказал Свен.

А что было возразить? Если Рудольф наполовину халтурно сделала кампанию Горяева и зажала недостающие деньги, что творится с кампаниями менее известных политиков, отдавшихся во власть ещё менее понятных пиарщиков?

– Я искать роддом для Анья, – сказал он. – Ей не дали виза для Швеция.

– Долго уговаривал посла, чтоб не дали?

– Недолго.

– Конечно, вы, представители зрелых демократий, с полуслова друг друга понимаете.

– Анья имеет плохой поведение.

– Она – беременна, а беременные думают плацентой.

– Этот плацента хорошо считать деньги. Она всегда плакать и ехать к мама. Как ты имеешь встречать Новый год?

– Как обычно.

– Хочу встретить Новый год с твоя семья, – твёрдо сказал он.

– У тебя жена беременная!

– Анья не есть жена.

А на следующий день в шесть утра позвонила рыдающая Ада:

– Они выкрали сына!! Со вчера не отвечает сотовый!! Звони Горяеву!!

– Звони сама, – жёстко сказала Валя.

– Сука! У тебя нет сердца! – удивившись сопротивлению, закричала Ада.

И Вале снова показалось, что она снимается в кино. В дурацком криминальном сериале из тех, что мать так любит смотреть по телевизору. И рада бы выпрыгнуть из роли, уйти со съёмки, но всё продумано так, что у неё для этого нет ни щёлочки. Пострадала, помучилась и всё-таки перезвонила Горяеву.

– Что ты кричишь? Сколько у тебя сейчас времени? – расслабленно спросил он, видимо, ему делали какую-нибудь процедуру или массаж. – Ты мне веришь?

– Пока ещё да.

– С парнем всё в порядке.

– Точно?

– Точно.

Валя решила поставить на этом точку и категорически не отвечать на звонки обоих. Как говорила бабушка, две собаки дерутся, третья не приставай. Привела себя в порядок, полежала в ванной с морской солью и поехала принимать больных, отгоняя мысли об Аде, Викторе и затыкая внутренний монолог, обращённый к обоим.

К обеду на сотовый позвонила мать:

– Дядька, доча, приехал. Важный. На машине хорошей, в окошко видела. Привёз от твоей начальницы подарок. Как от обуви коробка, цветочками обклеена. Чаю пить не стал.

Валя улыбнулась. Значит, Аде стало стыдно за утренний разговор, она решила реабилитироваться, но подарок – это уж слишком.

– Открой, что там в коробке?

Мать пошуршала бумагой и истошно заорала:

– Беги домой, доча, бегом! Беги быстро, я одна боюсь! Убьют меня одну!

– Ма, что там такое?

– Деньжищи, доча! Доллары, тыщи! – простонала мать.

– Это моя зарплата, – объяснила Валя.

– Не бывает такой зарплаты! Сейчас милиция ворвётся, спросют, где взяла? Что скажу? – причитала мать. – Говорю ж, коробка от обуви полная!

– У меня ещё двое больных. Дверь никому не открывай. Насмотрелась ты сериалов.

– Дверь-то у нас от честных людей! Наддай плечиком, она и слетит!

Валя улыбнулась по поводу материного воображения и продолжила приём. Отлично, подумала она, теперь есть деньги на Новый год. Матери куплю зимние сапоги. Вике – плеер. Юлии Измайловне – духи. Маргарите – крем. Эдику – джинсы.

Через час позвонила Вика:

– Прикинь, Рудольфиха типа с налоговой засыпалась, её пацаны тебе бабки передержать припёрли.

– Вик, это моя зарплата. Там договора на подпись, – успокоила её Валя.

– Такую зарплату Ельцин получает! Семнадцать штук баксов! Нет никаких договоров.

– Ты уверена?

– Бабка от страха на потолке сидит.

– Никому не открывайте, – занервничала Валя. – Скоро буду!

Набрала номер Рудольф:

– Что за деньги от тебя привезли?

– Те, что твой любовничек вымогает, – сказала Ада чрезвычайно весело.

– Почему семнадцать?

– Две возьмёшь себе. Ты ж, Лебёдка, гордая, зарплаты не просишь. Боишься башку наклонить, а то, как бы, корона свалится.

– Деньги возьму только по договору. А где твой сын?

– Появился через пять минут после того, как Горяеву отзвонила, что деньги у тебя! С какой-то прошмандовкой залип со вчера, а с сотовым шиза случилась.

– Две тебе верну, что делать с остальными?

– Спроси у своего Горяева. Обидно, Лебёдка, хотела его на место поставить, с сыном прокололась, вмазал по слабине! Целую крепко, твоя репка!

Валя перезвонила Виктору.

– Твои люди должны немедленно забрать у меня деньги! – закричала она так, что Маргарита засунулась в кухню, откуда она звонила.

– Пусть у тебя поваляются. Извини, занят, – раздражённо ответил он.

– Мне плевать, занят ты или свободен! Чтобы в течение часа деньги исчезли из моего дома!

– Что ты кричишь? Ну, выброси в мусоропровод, если они тебя так раздражают…

– У меня нет мусоропровода! Может, ты ослеп на оба глаза, но я живу в хрущёвке!

– Хорошо. Пришлю Славу. Конец связи.

Валя положила трубку и еле удержалась, чтоб не разреветься. А к вечеру приехал Слава и забрал коробку. Мать поахала, Вика пофыркала, а Валя чувствовала, что по ней проехали танком.

Она знала, что такое быть битой, униженной, обиженной, изнасилованной, истязаемой, но никогда не попадала под перекрёстное психологическое насилие. Казалось, душа порвана в клочья, и непонятно, как прийти в себя.

Утром набрала телефон Льва Андроновича, поехала в его офис на Тверскую. В зимнем саду здания успокаивающе шелестел фонтан, окружённый громоздкими кожаными диванами. Лев Андронович был коротко подстрижен, выбрит и одет в костюм с галстуком.

– Идёте в гору, не слезаете с экрана. Горжусь, что когда-то чему-то учил вас, – сказал он приветливо и добавил: – Судя по глазам, что-то случилось?

Валя сбивчиво рассказала о денежном треугольнике, в котором ею так грубо поиграли в пинг-понг.

– Надо учиться ставить более сильную защиту. В «мерсе» воздушный фильтр в десять раз больше, чем в «Жигулях». И в ваших нынешних играх нужна не кожаная куртка, а бронежилет.

– Стать как они? – поморщилась Валя.

– Вовсе нет. Вот я, например, обладаю здесь немалой властью, – он обвел руками стены фойе. – Подо мной ходят новые русские с крохотной полоской лба. Но чтоб быть в безопасности, я каждую секунду помню, что руковожу питекантропами. И вы должны помнить о навыках Горяева и Рудольф.

– Зачем мне такие отношения?

– Затем, что это любовь и работа. У вас нет другого такого мужчины и нет другой такой работодательницы.

– И не надо! – встала на дыбы Валя.

– Детский максимализм. Они не состоят из одних недостатков, просто снизили нравственную планку. И если на них повесить дорожные знаки, вполне пригодны к употреблению. Пусть себе бьются до кровянки, но вас должна защищать информационная гигиена. Ведь это их деньги и их амбиции.

– Ну, ещё про рабочие отношения понимаю, но как ложиться в постель с тем, кто тебя так закладывает?

– Горяев – один из самых приличных людей в нашей политике. Потому ему и нужны вы, а не блатная Мурка. Просто жизнь пробует вас на медные трубы, но я за вас спокоен, – сказал он одобрительно.

– Почему спокойны?

– Телевидение всё продаёт, а лицо у вас как компас. Для спасения страны важно, чтоб такие лица хоть иногда попадали на экран.

– На съёмке половину сценария не понимаю, – пожаловалась Валя. – Что в стране происходит, не понимаю.

– А что понимать? Государственный рэкет конкурирует с криминальным. Почти все предприятия под «крышей» бандитов. Когда смотрю аналитику, чтоб принимать решения по бизнесу, заболеваю от цифр. Горяеву приносят ту же самую аналитику. Судьи боятся выносить приговоры, в этом году казнили всего сорок головорезов.

– Судьи боятся?

– Их с первого заседания обещают покрошить в капусту! Тем не менее появляются нормальные люди. Думал, только я в детдом вещи покупаю, оказалось, все мало-мальски богатые кого-то подкармливают. Кто больницу, кто дом престарелых, кто наркологическую клинику. И все тайно. Моя одноклассница по пятницам возит в государственный детсад ящики фруктов и сладостей. Боится, муж узнает, смеяться будет. И эти люди – краеугольный камень нашего будущего!

– Я тоже бедных за так лечу, но не думала, что и остальные…

– Знаете, Валентина, у нового русского довольно понятный ряд. Первая стадия – парк машин, вторая стадия – путешествие в Антарктиду, третья стадия – покупка предметов искусства, четвёртая стадия – благотворительность. Короче, по пирамиде Маслоу. Хотя, конечно, многие застревают на первой стадии «потреб…ства».

– По пирамиде? – не поняла Валя, пропустив мимо ушей матерный новояз.

– Один великий психолог сформулировал человеческие потребности в виде пирамиды. Снизу вверх пирамида сужается. Снизу физиологические потребности, потом безопасность, потом любовь, потом уважение, познание, эстетика, и на самом верху потребность в личностном росте, – перечислил Лев Андронович лекторским голосом.

– А как застревающих научить расти? – с надеждой спросила Валя.

– Такой технологии пока не придумано! – засмеялся он. – Но справимся и теми, кто сам растёт. Я же вам всем ещё в университете говорил на основании астрологических карт – будущее планеты зависит от России. Эра Водолея изменит всё и всех.

Валя шла от него лёгкой пружинистой походкой, словно промыли мозги, кости, кровеносные сосуды. И вернули из темноты в предновогоднюю зимнюю Москву, припорошившую снегом и дыры, и трещины в асфальте, и мусор на месте урн, ликвидированных из-за терактов. Не надвинула шапку и не надела тёмные очки, а улыбалась в ответ на улыбки прохожих и готова была всех расцеловать.

– Всё, Вика! – закричала Валя, зайдя на порог дома. – Начинаем готовиться к Новому году!

– Слава богу, доча! – всплеснула руками мать. – А то прям сохла с какой печали. Думала, глазит кто, святую воду в суп подливала! По телевизору-то за раз порчу навести, глаз-то стока завистливых!

К Новому году вылизали квартиру, вычесали Шарика, мать закупилась на Черёмушкинском рынке. С утра тридцать первого начали резать салаты. Каждая тайно готовила двум другим подарки. Мать всё спрашивала про Свена, а Вика подтрунивала:

– Шведам религия Деда Мороза запрещает. У них, бабуль, всё иначе, бабы священниками работают.

Валя стеснялась спросить Вику про Михаила, но та сама объявила:

– Папке назначим с восьми до десяти. Чётко, как в посольстве.

Михаил неделю назад принёс ёлку с залысинами, Вика ужасно радовалась и старательно украсила её Сониными старинными игрушками.

– С Мишей посидим, потом бабьим царством к телевизору, – радостно спланировала мать.

Хотя Михаил был тише воды и ниже травы, присутствие мужчины в застолье до сих пор ассоциировалось у неё с пьянкой и мордобоем.

Валя решила сделать порядок в визитках, которые теперь совали каждую минуту. Достала из коробки кипу, начала раскладывать на нужные и ненужные. Стилистов, косметологов, дизайнеров и модельеров, полагающих, что у неё куча денег, сразу отнесла в мусорное ведро.

Особенно развеселила известная меховая дизайнерша, подбежавшая в Останкине:

– Просто вижу вас в одной своей модели! Сделаю задёшево, тысяч за пятьдесят долларов! Такая скидка только для вас!

– Надо тебе в новом году научиться делать приличный автограф, – предложила Вика. – Расписываешься как курица лапой. Какой-то «Леб» и каля-маля купил коня! Фамилию целиком пиши, это твой имидж. Вот фломастеры, валяй, а я буду отметки ставить.

Через полтора часа сошлись на размашистой «Лебедевой» с хвостом и начали готовить стол. Постоянно звонил телефон, и Валя в честь праздника снимала трубку. Поздравляли знакомые и незнакомые, Валя машинально благодарила. Последним позвонил детский голос, попросил Валентину Лебедеву:

– Здравствуйте! Я – Алина. Мне очень важно ваше мнение.

– По какому поводу? – удивилась Валя.

– Понимаете, я в десятом классе. Беременность три месяца, а он… не хочет жениться. Маме сказать боюсь, папы нет, – она заревела в трубку. – А другой парень готов сказать, что это его ребёнок… Но я его не люблю. Понимаете?

– Понимаю.

– Мне важно, что вы скажете! Аборт или выходить за второго?

– Выходить за второго, а жизнь сама всё причешет. Я вот сделала аборт и больше не родила, – грустно сказала Валя.

– Правда?

– Правда. А где ты взяла мой телефон?

– В школьном туалете на заколки выменяла.

– Послушайся меня, пожалуйста! Будут проблемы с мамой, звони, я с ней поговорю!

– Ой, вы золотая какая!…

Проходя в кухню, Валя увидела в материной комнате на столе визитки, выброшенные в мусор:

– Ма, это не нужно!

– Люди старались, делали. Буковки золотом переливаются. Тебе не нужно, а мне нужно, – проворчала мать.

Позвонила сестрёнка первого мужа, Юрика, Леночка. Она уже была не юная девочка, а мать троих погодков, торгующая на рынке «ножками Буша», чтоб вытянуть семью. Рассказала, как они гордятся, видя Валю по телевизору.

Отец её допился до инсульта, муж недолго сидел за разбой по пьянке, а Юрик теперь женат на малярше, у них сынок, но по вечерам вместе с женой выпивают. Всё это звучало даже не с другой планеты, а из другой галактики.

– Леночка, приезжай в гости. Может, деньгами помочь? – предложила Валя.

– Деньги есть. На холоде стоять тяжко, но цвет лица как на курорте. Главное, жизни культурной нет, как обезьяна в джунглях. Платья надеть некуда. Вот бы к тебе на передачу сходить. И мама просилась.

– Конечно, на следующую же съёмку позову, – обрадовалась Валя.

– Нашла кого звать-то! – запротестовала мать. – Забыла, что свекруха на тебя на суде кидалась, ровно собака с конуры!

Под Новый год сперва ненадолго пришёл чопорный Михаил с тортом и мандаринами. К ночи приехала Юлия Измайловна, уселись вчетвером за стол слушать поздравление Ельцина. Он выглядел бодрячком, и шутка Ады, что запишут сказанный им алфавит и склеят из него поздравление, не подтвердилась. Чокнулись шампанским. После боя курантов чокнулись ещё раз.

– Отстой, а не презик, лучше б оркестром подирижировал, как в Германии, – раскритиковала Вика.

– Не Олег Попов, – возразила мать. – А что в Германии выпимши был, то американцы специально подпоили.

– Вольна не согласиться, никто его насильно не подпаивает, – заметила Юлия Измайловна.

– Бабуль, а когда ложками по башке лысого юзал, тоже америкосы подпоили? – не унималась Вика.

– Не лысого, а президента Киргизии Аскара Акаева, – уточнила Юлия Измайловна. – Между прочим, академика!!

Начался «Голубой огонёк» под названием «Старые песни о главном», где звёзды, ряженные в среднеарифметическую советскую одежду, кривлялись в рамках глупейшего сценария и неожиданно начинали петь, как в индийском кино. Когда пели, получалось неплохо, но когда кривлялись, было невыносимо.

Под исполняемую Лещенко песню «Почему ж ты мне не встретилась, юная, нежная» у Вали защемило сердце. Она слышала её в родном городке в исполнении Марка Бернеса, не испытывая никаких эмоций, но когда эту песню на ухо спел Горяев, заплакала, потому что к ней совсем нечего было добавить.

Сейчас он, видимо, тоже смотрел телевизор по тарелке, тоже не выдержал и позвонил на сотовый:

– Пью за твою красоту и талант!

Валя выбежала в кухню, закрыла дверь и зло ответила:

– А я пью за твой цинизм и твою недальновидность. Не загуляй сын Ады, ты б своих денег не увидел!

– Кабана увезла нанятая нами девушка лёгкого поведения, – сказал Горяев так, словно не подозревал, что этого нельзя было не понять. – А Рудольф сдрейфила, потому что у него прежде не было никого, кроме чёрных несовершеннолеток.

– А сотовый почему не отвечал?

– Девушка сим-карту в сотовом заменила.

– Передай орденоносцу, чтоб тратил свою изобретательность в Чечне.

– Он бы тратил, но там за мозги не платят.

– Увидела тебя в новом ракурсе!

– И меня, и себя, и Аду, – сказал он задумчиво. – Сердце у неё каменное. Знаешь, женщина, ребёнок которой оказался в Будённовске заложником, сказала в интервью: «Не понимаю, как я могла до этого ругаться с соседкой за то, что она вешала бельё на мою верёвку. Или брала мою кастрюлю…»

Повисла пауза.

– Меня на днях уверяли, что ты один из самых приличных людей в нашей политике. Удивлена, – неохотно призналась Валя.

– А я удивлён, что среди твоих знакомых есть хоть один умный человек, – ответил он в тон. – Целую, люблю!

И положил трубку.

Сразу после него позвонил испуганный Свен:

– Анья… уехать в клиник…

– Срок нормальный. Всё хорошо, – успокоила Валя.

– Я имею проблему быть один сегодня, Валья…

– Ладно, приезжай.

– Проворонила, доча, шведское счастье, – покачала головой мать. – Буду есть мякину, а фасон не кину!

Свен был не похож на себя: в мятом костюме, волосы дыбом. Преподнёс матери бутылку «Бейлиса» и долго уговаривал попробовать. А когда уговорил, она цокнула языком и объявила, что будет копить деньги на такую же бутылку и пить в выходной по рюмочке.

И Валя подумала, что сама такая же, и всё, что нравится, готова позволять себе только «в выходной по рюмочке». И из них троих свободный, новый человек только Вика, потому важно учиться у неё нормальным реакциям, а не подстригать её под свои.

Обсуждали Аню, Свена и рождающегося – как утверждало УЗИ – мальчика.

– Кайф пацану – день рождения первого января отмечать! Молоток Анька! – подбодрила его Вика.

– Мы не имеем отмечать Новый год. Мы имеем Рождество. Подарки приносит гном. Гном имеет дом под пол, – начал объяснять Свен.

– Домовой, что ли? – спросила мать.

– «Домовой» есть русский гном. Мы имеем наш гном. Он ест каша из рис на красивый тарелка. На праздник мы имеем делать шарики из мясов. Ещё ветчина гриль, селёдка в маринад, ещё жарить красный капуста, – рассказывал он с удовольствием. – Ещё делать запеканка. Запеканка положить картофель, лук, десять анчоус и сливы.

– Сливы?

– Густой молоко.

– Сливки! – сообразила Юлия Измайловна, и все засмеялись.

– А у нас на Новый год, когда дедушка был жив, – перебила Вика, – всегда была икра, пирожки и гусь с яблоками. После этого оперу заставлял слушать, как врубит «рыголету», так папка башней съезжал.

Мать напилась вкусного «Бейлиса», заплакала и запричитала, что 1996 год не только високосный, но ещё и начинается в понедельник. Так и плакала, пока София Ротару не запела на экране: «Каким ты был, таким ты и остался…»

Мать рванула звук телевизора на полную громкость и начала подпевать. Валя с Юлией Измайловной тоже подхватили, а Вика со Свеном уставились на них с глубоким недоумением.

Под утро Аня родила сына.

Новый год обещал стать особенным, ведь Валя теперь телезвезда, а у телезвёзд особенная жизнь. Перво-наперво надо решить квартирный вопрос. Вика уже взрослая барышня, и это пора обсудить с её матерью.

Даже если Валины отношения с Рудольф закончены, то при всей своей бессовестности она заплатит хоть по 500 долларов за передачу. К этому можно взять в долг у Горяева или Свена и подумать о жилье попросторней. А материну квартиру поскорей продать.

Это копейки, но неправильно быть собакой на сене и придерживать то, что другим позарез. Лев Андронович объяснял, что неиспользуемое отнимает энергию, портит карму, а механизм избавления от старых вещей такой же, как от старых проблем.

С этими мыслями набрала номер Сони:

– С Новым годом!

– Зараза ты, рыбонька, могла б приехать! Мы с Юккой сидели вчера, как две пожилые сиротки! Вылизала дом, нахреначила салатов, будто они нам нужны, – обиженно ответила Соня.

– У Свена мальчик родился. Хочет назвать его Валентином. Отговори.

– Свен – говнюк! Когда член совал, забыл, что она русская, а как бабло делить, вспомнил. Хорошо, что ты на него не запала.

– Как сама?

– Только разогрелась на китайце, на его тактике секса, и тут он совершенно вульгарно меня бросает, – пожаловалась Соня. – Даже не конкретно меня, а Финляндию. Заявил, что древние китайцы, уезжая, зашивали в подошвы туфель горсть земли, чтобы всегда ходить по своей земле. И свалил, патриот хренов. Короче, депрессия косит наши ряды.

– Правильный пацан.

– Издеваешься? У них только семь процентов городского населения живет с холодильниками, а остальные жрут рис с сушёными тараканами. Короче, опять у меня бессонница и остальное. Не спится, не спится, не спиться бы мне…. Вспоминаю до рассвета впитанные лица домов, парк культуры, Арбат, Калининский, ресторанчики, музыку, парочки, байкеров, попрошаек, фотографов с мартышками, девок на лошадях… и мильтона Тёмушку.

– Сонь, хочу денег одолжить и квартиру поменять на комнату больше. А? – спросила Валя, словно спрашивая разрешения.

– Рыбонька, ты опять дура? Завтра передача накроется медным тазом, снова будешь жить на рукоблудие. Значит, хоть четырёхкомнатную. С кабинетом. Хватит кормить толстожопую Ритку!

Как девочка из нищей глубинки, Валя не могла быстро адаптироваться к этому предложению:

– Четырёхкомнатную? Куда столько?

– За год четвёртую комнату отобьёшь. Если ухажёры денег не дадут, растрясу Юкку. Короче, ищи хату!

Соня, конечно, была права, но Вале надо было сперва привыкнуть к мысли о четырёх комнатах и только потом озвучивать её матери и Вике.

Через неделю позвонил Горяев и неуверенным голосом спросил:

– В девять Слава заедет?

– Хорошо, – холодно ответила Валя.

Оделась в стиле «у меня сегодня ничего особенного». Настолько молча ехали на дачу, на которой он снимался для выборов, что Слава даже тактично включил тихую музыку. Почти молча раздевались и ложились в постель. Горяев был загорелый, подтянутый, посвежевший, словно в него влили новой силы.

И Валя снова подумала, что ни с одним мужчиной ей не было так сладко и спокойно. Но если прежде казалось, что за ним как за каменной стеной, то после разборки с Адой по этой стене побежала паутина трещинок. И Валя поняла, что трещинки будут расти, пока стена не обрушится, полностью придавив отношения.

Потом он принёс бокалы, открыл шампанское:

– Ты пробовала дайвинг?

– Что это?

– Подводное плаванье, ласточка моя. Напяливаешь костюм, маску и опускаешься с яхты на дно.

– Зачем?

– Там леса кораллов, розовые и голубые медузы, мурены клацают зубами. Дельфины с малышами. У маленьких дельфинят вокруг клюва белая отделка. Или плывёт черепаха, большая, как собака, её можно за ногу схватить.

– Не опасно?

– Опускаешься с инструктором, хотя в первый раз страшновато. Поехали, попробуешь. Побоишься, просто на яхте позагораешь, парусом полюбуешься.

– Пробую только то, на что сама зарабатываю.

– Ты, между прочим, телезвезда…

– И теперь мне никак без яхты? – фыркнула она.

– Научу натягивать вместе с капитаном парус! А там, как на выборах, важней всего угол установки паруса к ветру!

– Хорошо ж вы на выборах свой парус натянули, – желчно напомнила Валя. – Кабы не ты, я б тоже за вас не голосовала. Одни заевшиеся рожи.

– Может, и заевшиеся, ласточка моя, но если Гарант до думских выборов не хотел идти на президентские, мол, устал, болен, то теперь чётко видит, что никто, кроме него, не одолеет Зюганова, – с непонятной интонацией ответил Горяев и добавил: – Кораллы с моря привёз, не забудь взять.

– Меня паруса и кораллы не возбуждают, – начала Валя. – Ада платит или если перед ней танцевать, или сына воровать. Ни у тебя, ни у неё нет совести, потому и договариваетесь на одном языке.

– Сейчас вся страна договаривается на этом языке, – он постарался говорить как можно мягче.

– Это вам с Адой так кажется! В нашем городке считалось, что мужик обязательно должен пить и драться. Не пьёт, не дерётся, значит, больной. Вы с Адой – это маленький городок, а кто был с совестью, тот с ней и остался. – Валя упорно шла на конфликт.

– Мы с Адой делаем современную политику, строим вам страну! Сидя внизу, можно остаться в белых перчатках, только они будут дырявыми!

Валя начала натягивать одежду. Ругаться голой казалось неприличным и смахивало на заигрывание перед новыми объятиями.

– А если б люди Ады увезли твою внучку, а специально обученная девица сказала, что её утопили?

– Моя жизнь организована с учётом этого. А Аде некогда думать о сыне, она е…..й меняет.

– А если б Ада перекупила орденоносца и велела повесить меня в лесу за ноги, пока не вернёшь сына?

– Это было б концом её карьеры! И не только карьеры! – Он тоже начал одеваться.

– Для твоей карьеры – пустяк, для её – конец?

– Что дозволено Юпитеру, не дозволено быку. Рудольф знаешь как зарабатывает? Приносят ей компромат на крупную компанию. Она делает утечку, мол, готовлю передачу, как данную компанию слили, разлили и высушили. Прибегают представители компании: «Вах, красавица, не делай этого, получишь мешок баксов!» Ада им: «Как я могу? Мы, журналисты, – сторожевые псы демократии! Строим правовое государство!» Что означает – один мешок мало. Везут два мешка. И передача отменяется.

– Откуда знаешь про мешки?

– Сам возил, – усмехнулся он.

– Зачем возил, мог же сына выкрасть?

– Сына – это воспитательный жест, а там всё было серьёзно, рисковать нельзя.

– У Ады не в деньгах дело, она кайф ловит, когда людьми играет.

– Доиграется! Налетит на свой «КамАЗ»!

– Так вы же с ней одинаковые, думаешь, ты не налетишь? – усмехнулась Валя, хоть и понимала, что эти слова перебор.

– Зачем ты приехала? – Он взял её подбородок в ладони и пытливо посмотрел в глаза.

– Думала, соскучилась…

– А разве нет, ласточка моя?

– Соскучилась по тебе прежнему.

– С чего это ты в обморок падаешь, когда люди деньги вышибают? Тебя же саму крышует мент, – напомнил он, не поддаваясь на провокации.

– Так я работаю, лечу людей. А твои избиратели голосовали за то, чтоб ты черепашку под водой за лапу трогал и меня на госдаче трахал?!

– Что случилось? Или уже время отстегнуть меня, как зимнюю подкладку от куртки? Для закрепления в тусовке нужен звёздный брак или роман, а я – дедушка русской демократии?

– Ты – дедушка русской коррупции! – выпалила она. – Представляю, сколько на тебе крови!

– Что б понимала! Дальше своего провинциального носа ничего не видишь! – теперь уже заорал он. – Мы с Адой не святые, но мы тянули выборы!

– Видела, как вы их тянули!

– Коммуняки победили, кризис дошёл до точки, что делать, никто не знает! ЕБНа заменить некем, а его рейтинг шесть процентов, когда рейтинг красной лысины – двадцать! Мы с Адой сто раз можем пугать друг друга, но нам дожимать Ельцина в президенты или возвращать власть коммунякам! Гробиться, чтобы спасти страну для вас, чистеньких! – орал он.

– Для нас? Сами-то на луне живёте? – Валя обнаружила себя в позе «руки в боки».

– Мы с Адой можем построить себе замки на тёплом море.

– На деньги, которые у нас украли! – заорала Валя голосом баб из своего городка.

– Обязательно сперва перелюбить, потом перехамить? Моя избирательная кампания кончилась в прошлом году, и я наслушался этих штампов! – Он пошёл к входной двери. – Ты приехала, чтоб обнулить мой отдых?

– Купи надувную куклу, она будет улыбаться и молчать.

Он вышел в прихожую, открыл дверь и крикнул:

– Слава! Отвезёшь её!

– А вы, Виктор Миронович? – вылез сонный Слава из машины. – Вам завтра в девять в Совет Федерации.

– В восемь будешь здесь. Я остаюсь.

Они живописно стояли на пороге под падающим снегом. Валя в шубке, Горяев в распахнутой рубашке. Видя эту мизансцену, Слава на всякий случай спрятался в машину.

– Кораллы возьми, – Горяев подошёл к вешалке и достал из кармана пальто красивую коробочку.

– Можешь на них повеситься, – усмехнулась Валя и села в машину, хлопнув дверью так, что вздрогнул весь дачный посёлок.

Машина рванула с места, и Виктор успел крикнуть:

– Не дождёшься!

Валя никогда с ним так не разговаривала, ей стало так весело, словно сделала то, на что долго не могла решиться. А когда выходила из машины, Слава заметил, как всегда, без интонации:

– Шеф поорёт, потом отойдёт.

– Да пошёл он! – ответила Валя в Викиной манере, вместо «до свидания».

Вскоре позвонила Ада, мягко начала:

– Новую передачу, Лебёдка, мутим! Отмываем выборное дерьмо инопланетным дерьмом. Мне, как бы, сверху ведущую вместо тебя навязывают, сопротивляюсь как могу.

– Напрасно сопротивляешься, – ответила Валя. – Я без заполненного договора больше не снимаюсь.

– Чем дальше в лес, тем больше море по колено? – хмыкнула Ада.

Судя по тону, была уверена, что снова обведёт Валю вокруг пальца.

Вика теперь убегала с утра, а возвращалась поздно, еле живая, но совершенно счастливая. Дома без её суеты стало тоскливо, мать с Валей скучали, но радовались её востребованности.

– Прикинь, нам с Центнером во ВГИКе разрешили в компе сидеть, лучше Центнера никто не умеет, – рассказала Вика за завтраком, пока Шарик, сидя под столом, трогал её за ногу лапой, намекая на угощение. – Там такая фигня появилась – «Лавка языков», короче, книги, которые пиплам позарез. Мы их оттуда скачиваем!

– Как это?

– Не могу объяснить, только показать. А ещё появился чат знакомиться и кадриться!

– Раньше-то весной влюблялись, лето гуляли, осенью женились, – вздохнула мать. – А теперь круглый год разврат! И не корми, шебутная, Шарика сыром, сыр-то дорогой. Вижу, как ты ему под стол кидаешь.

– Что такое чат? – заинтересовалась Валя.

– Это как по телефону, трынди от любого имени. Пипл приходит в основном потрахаться, но есть и умные, – скороговоркой объяснила Вика.

– Всё равно не поняла. Дома совсем не бываешь.

– Да сука полная, тварь мажорная! Но так всё клёво, всё интересно, всё получается!

– Ладно, не комплексуй, – успокоила Валя.

– Шарф-то надень, и так вся сопатая, – нависла над Викой мать. – На платформах своих бесовых ноги по наледи переломаешь!

С тоски она снова начала ходить в церковь и читать дома «Православный журнал для сомневающихся». Валя однажды открыла его, но так и не поняла, на какой возраст он рассчитан, казалось, что лет на 10–12.

Свен забрал Аню с младенцем из роддома, нанял няньку и закопался в отцовстве. Звонил с рассказами, что мальчик ест, как гулит и чихает.

– Хоть бы показал! – попросила Валя.

– Анья не показывать, пока нет месяц, Валья.

– До шести недель нельзя показывать, чтоб не сглазили! Стричь нельзя до года и к зеркалу подносить.

– Я приеду с тетрадь, напишу все примет. Буду делать контроль для Анья. Она плохой мать для ребёнок!

После работы Валя теперь часами смотрела телевизор, как прежде часами сидела за конспектами духовного университета. И видела на экране совсем не то, что видела до работы на передаче. Пыталась увидеть это новое не только своими глазами и глазами Юлии Измайловны, но добавляла к ним глаза Горяева и глаза Рудольф.

Картинка становилась объёмной, как показ фильма «Возьмите нас с собой, туристы!» в Круговой кинопанораме ВДНХ, который так отчаянно рекламировали до 1991 года. И куда Соня всё-таки вытащила Валю.

Особенно пугали новости из горячих точек. Ведь теперь каждый раз казалось, что символическая Ада даёт на монтаже советы:

– Вот этот кусок возьми, он вкусный… И этого ребёнка убитого покрупнее. Другой ребёнок есть? С куклой лежит? Покажи, может, он вкуснее…

А новости были невозможные. Триста чеченских террористов с двумя «КамАЗами» оружия, возглавляемые Салманом Радуевым, войдя в Дагестан, захватили роддом, больницу, нагнали туда около трёх тысяч заложников и провели «тренировку», как выставят этих заложников в окна в случае обстрела.

Страна была парализована ощущением, что уже «смотрела это кино», от этого оно казалось ещё страшней. Радуев, как и Басаев, сперва требовал вывести войска из Чечни и отпустить её на свободу, а потом потребовал гарантий безопасности для своего возвращения в Чечню. Но разве можно уходить на свободу, прибинтовывая беременных женщин к оконным рамам? Разве бывает такая свобода?

– Мы абсолютно не намеревались брать заложников. Чисто так получилось, немножко войсковая операция пошла в другую сторону… Мы не проводим теракт, мы проводим плановую диверсионную, войсковую операцию с целью уничтожения военного объекта на территории Кизляра, – говорил журналистам бородатый длинноносый Радуев. – И немножечко задержались в городе с целью ликвидации военного городка…

Валя с ужасом разглядывала его глаза, даже подошла вплотную к телевизору. Видела однажды стеклянный протез вместо глаза, и сейчас ей показалось, что оба глаза у него протезные.

Слава богу, в первый день после переговоров обменяли часть заложников на восемь дагестанских депутатов. А на следующий день автобусы с сотней заложников поехали по кавказским дорогам, словно теперь всегда будет захват, обмен, автобусы…

Потом переезды, новые захваты, расстрел террористами старейшин-переговорщиков. Штурм, где погибло 11 заложников и 26 наших военных, ранено 95, уничтожено 153 террориста, а остальные убежали… Дозвонившись до Горяева, Валя кричала:

– Если не объяснишь, как боевики убежали босиком по снегу, больше никогда не позвоню!

Он измученным голосом ответил:

– Сама ж с Воробьёвым делала передачу. Нет у нас армии! Наши военные переговариваются на трёх волнах, да так, что одни палят по другим! Когда Радуев уходил, его останавливали всего пять ребят, четыре разведчика и один контрактник! Какая армия, если пограничникам еле наскребли на жратву и обмундирование, а в боевых частях автоматы на кусок мяса меняют?

– А где их кусок мяса?

– Кто-то сжирает по дороге, ты, ласточка моя, телевизионную технологию видела. А она во всех видах спорта сейчас одинаковая.

– Почему выпустили террористов живёхонькими-здоровёхонькими?

– Кто ж знал, что они с такой скоростью пробегут босиком по снегу. У Вики спроси, почему, нюхнув, бегаешь, как чемпион мира по лёгкой атлетике!

Валя всё равно ничего не поняла и попросила Эдика показать в компьютере карту Северного Кавказа. На фоне России его республики выглядели маленькими пёстрыми пятнышками. И потому не верилось, что они могли стать источником такой большой крови и боли.

На запись новой передачи пришла настолько подавленной всем этим, что забыла сделать пропуска не только Вике, но даже сестре Юрика Леночке и бывшей свекрови. Хорошо, Соломкины явились на час раньше и высматривали её перед телецентром.

– Валюшенька-красавица! – бросилась бывшая свекровь навстречу. – Кровиночка наша!

И Валя попятилась, поскольку на предпоследней встрече в суде бывшая свекровь с той же самой пластикой пыталась нанести ей телесные повреждения.

– Мать, держи себя! – осадила Леночка.

– Куда ж я вас так рано дену? – риторически спросила Валя.

Она договорилась о пропусках и подвела их к гардеробу. Старшая Соломкина состарилась, усохла, сморщилась. И, сняв пальто, карикатурно выглядела в турецком платье с золотыми пуговицами, явно купленном Леночкой на рынке.

Сама располневшая Леночка была в ярко-красном пиджаке на ярко-белом платье, отчего выглядела совершенно необъятной. Она вынула из жёлтой сумки туфли на шпильке, переобулась. Достала из коробочки серьги с крупными красными камнями и ввинтила их в уши.

– Веди нас везде! – воодушевлённо потребовали дочки-матери Соломкины.

– Некуда вести. Только вниз, в буфет. У вас в билетах написано, где съёмка, а мне надо на грим и сценарий почитать.

– Ты, Валь, почти не изменилась. Раздалась чуток в тазу и в плечах, а во́лос тот же, – одобрительно отметила бывшая свекровь. – Я ж сразу поняла, куда моему Юрику? У него теперь баба простая, щами облитая, зато мы какую красоту стране подарили! Без нас ты б в Москву хрен попала!

– Мать, ты обещала! – гаркнула Леночка.

– Всё правильно, – кивнула Валя. – Насвинячила вам, платила потом большой кровью.

– Зла не держим. Весь двор завидует. А тебя зовут «жена Юрика», – расплылась бывшая свекровь в улыбке.

– Как он? – спросила Валя из вежливости.

– Работает. Отец вон допился, нога с рукой не ходят, – вздохнула бывшая свекровь. – Жена у Юрика с брачком – как вечер, так за стакан. Внук зато егоза, я его на спортивную секцию к себе на завод вожу.

Сзади подошла Вика:

– Хелло!

– Как ты прошла через охрану? – удивилась Валя.

– Пропуск декадный, скоро будет постоянный. Какой из меня директор кино, если в Останкино пройти не могу? – Вика приняла Соломкиных за Валиных поклонниц. – Ставь автографы, пошли к Рудольфихе.

– А это ж дочечка твоя от Горяева! – ахнула бывшая свекровь. – Узнала я! Мы ж про тебя все статьи вырезаем, в альбом ло́жим!

– Во-первых, я не девочка, а мальчик! Трансвестит, охраняемый ООН! Во-вторых, не от Горяева, а от Черномырдина! Газеты надо читать внимательней, – ответила Вика, и свекровь оцепенела.

– Извините, увидимся в студии, – Валя потащила Вику за собой.

– Чё за шалашовки? – спросила Вика.

– Первая свекровь и её дочка Леночка. У них от твоих слов будет коллективный инфаркт.

– У свекрови морда тяпкой, а Леночка твоя – окорок, нежно-солёный, развесной. Одета как французская спальня. У операторов камеры лопнут.

В артистической висели безумные костюмы из кожзаменителя.

– Это мне? – удивилась Валя.

– Привезли три размера, боялись в бедра не попасть, – пояснила Антонина Львовна и поморщилась. – Скоро из клеёнки на живых людей шить будут.

– В таком глючном прикиде только рок-тяжеляк исполнять, – подхватила Вика.

– Как эту гадость надевать? – расстроилась Валя. – Тем более предстоит разборка с Адой.

– Дай я разберусь, как твой продюсер, – напомнила Вика.

– Ты сядешь в студию и не будешь встревать! – строго потребовала Валя.

Подучившись работать в кадре, она сообразила, что выяснение отношений надо выстраивать по тому же принципу, что и передачу. Рассчитала мизансцену поминутно, не стала надевать ужасный костюм из кожзаменителя до победного и тянула время на гриме.

– Ещё не одеты? А студия уже сидит! – заглянула в гримёрку администраторша с красными волосами.

Минут через пять вошла ничего не подозревающая Катя:

– Видела шмотьё? Музыка сфер! Вспотеешь, но что делать? Новая коллекция, блин!

– Кать, сколько у меня зарплата? – спросила Валя, пока гримёрша усердно красила ей лицо.

– Откуда я знаю?

– А у тебя?

– Коммерческая тайна, – поджала губы Катя. – У Адки что-то с Горяевым подмокло, дублёршу тебе взяла, чтоб он потише бодался.

– Как это дублёршу?

– Артистка погорелого театра, спит с олигархом. Теперь по очереди ведёте передачу. Снимали её третьего дня – пустая мочалка.

– Раз есть замена, тем более без договора с цифрами на съёмку не выйду! – попыталась весело объявить Валя, хотя известие огорчило, деньги на новую квартиру уменьшатся вдвое.

– Началось! – всплеснула руками Катя. – А я, как всегда, крайняя!

И вышла, шарахнув дверью. Грим был закончен, и Валя отправилась в артистическую. К сценарию принципиально не притрагивалась, а села, никуда не торопясь, и взяла на колени трёхцветную кошку.

Через пять минут зашёл Кардасов, распространяя дорогой горьковатый парфюм. Вырез на его свитере подчеркивал красивую шею, а яркий шарф подчеркивал вырез. Валя прикинула, сколько времени Федя крутился сегодня перед зеркалом.

– Ада просила разобраться с костюмом. Он сложный цветово, так что лицо проясняем синим и бежевым гримом, – объявил Федя, разглядывая Валю.

– Передайте Аде, что без договора мы ничего не проясняем.

– Лично я здесь без договора, это – моё хобби, – пожал плечами Кардасов.

– А у меня другое хобби! – крикнула Валя ему вслед.

Ещё через пять минут влетел Корабельский.

– Старуха, чего понтуешься? – закричал он. – У нас гость трижды профессор, его обозлить, он свалит. Ты будешь неустойку за студию платить?

– Я? Да я здесь вообще на птичьих правах! – весело ответила Валя. – Зачем-то в гримёрку пустили, накрасили дорогой косметикой! Какие основания считать, что я здесь работаю?

– Чего-то задумала? – снизил тон Корабельский.

– Задумала подписать договор, – подмигнула ему Валя.

– По договору на карман получишь меньше. Сроду у Ады никто заполненных договоров не подписывал. И никто не в обиде, когда деньги есть, она делится, – пояснил Иван.

– А я не хочу, чтоб со мной делились. Хочу работать по договору.

– Да ты ж без году неделя на телевидении! – присвистнул Корабельский.

– Тогда надевай комбинезон и веди передачу сам.

– Знаешь, Валь, не хотел говорить, – вздохнул Корабельский, подходя к двери, – испортилась ты с Горяевым!

И вышел.

– Объявили, что съёмка задерживается по техническим причинам! – вбежала Вика.

– Не мельтеши, я на последнем пределе.

– Рудольфихе деваться некуда. Как говорит один врач, хорошо зафиксированный больной в анестезии не нуждается! – сказала Вика тоном наставницы, заботливо поправила Вале волосы подсмотренным в кино жестом. – Дожимай её по полной. Я пошла в студию.

– Может, чайку?? – деликатно предложила Антонина Львовна.

Кошка урчала у Вали на коленях, а чайник шумно закипал.

– С удовольствием, – Валя поняла, что силы иссякают и её начинает потихоньку подзнабливать.

– И правильно, – достала чашки Антонина Львовна и перешла на шёпот. – Женщине за себя уметь постоять надо! Как-то давно артистка пришла молоденькая. Платье ей глажу, трудное такое, органза внизу, а она сидит ждёт. Влетает хрен моржовый – два на два – и как начнёт её обзывать, и сука, и тварь, и по-всякому… Она оправдывается. А он ей: ещё возражать будешь? И по лицу её ручищами! Я испугалась, а брызгалка на столе, вот эта, чтоб гладить. Хорошо, полная была. Ему в рожу как брызну! Бандит, говорю, решётка по тебе плачет! Повернулся, хотел меня ударить, а я отскочила, кричу, у меня сын милиционер – фарш из тебя на котлеты сделает! Он и побежал, дверью от злобы хлопнул, чуть косяк не снёс.

– И что? – спросила Валя.

– Она реветь. Краска с глаз потекла. Говорит, он мне продюсер и сожитель. А я ей, запомни мои слова, беги от него быстрей, не то жизнь проживёшь половой тряпкой! Бережёного бог бережёт.

– А она?

– Вы, говорит, в шоу-бизнесе не понимаете. Потом через пару лет приходит дамочка шикарная с коробкой конфет. Говорит, помните, это я была. Послушала вас, ушла от него, замужем теперь, в гору пошла, клипы пишу, счастья навалом! Известная теперь, но фамилию не скажу.

В дверь осторожно зашла Катя, поинтересовалась:

– Ада спрашивает, съёмку отменять?

– Почему именно у меня спрашивает? – резко ответила Валя.

– Между прочим, ты здесь по моей рекомендации, – Катя села рядом. – Тонь, плесни чайку.

– И потому работаю без зарплаты? – усмехнулась Валя.

– Сказала, две штуки баксов тебе к Новому году бросила.

– Я даже своей собаке мясо не бросаю, а кладу. Передай, что эти две штуки баксов хранятся у Горяева, если нужны, пусть звонит ему! – вспыхнула Валя.

– Пойми, Адка тебя любит, но в душе помещица. С ней дружить надо, а не хвост топорщить. – Катя сосредоточенно пила чай. – Вот водитель Мишка, бьёт ей третью машину подряд! И она его не уволила, потому что главное – человеческий фактор.

– Кать, мне в духовном университете объяснили, что главный жизненный счёт в банке – величина чувства собственного достоинства, – напомнила Валя.

– Без ножа режешь, Адка велела привести тебя любой ценой, – покраснев, созналась Катя.

И ушла ни с чем. Антонина Львовна сделала радио погромче, там пели: «Вдоль по улице метелица метет, за метелицей мой миленький идёт…» Валя вспомнила, как бабы пели это, собравшись у бабушки Поли. Пели, полузакрыв глаза, словно медитировали. Сейчас уже так не поют.

Антонина Львовна достала театральный костюм с большим количеством оборочек, начала гладить.

– Раньше из плохих тканей не шили. Костюмы до паутины вынашивали, а всё со сцены смотрелись. Вот, «Аленький цветочек» в Пушкинском. На нём вся страна выросла. Ну ладно Чудище Безобразное, ему чего хошь кулёмай, а женские-то костюмы? Дырка на дырке, штопка на штопке, а всё красота! Я их ремонтировала недавно.

Долго ли, коротко ли, по коридору зацокали шпильки, подошли к двери и чуточку помялись за ней. Дверь отворилась, вошла смущённая секретарь Ады с папкой в руках:

– Валентина Владимировна, просили договора подписать.

– Давайте, – кивнула Валя, не понимая, почему девушка так мнётся.

– Вот, целая пачка. На каждую снятую передачу отдельный договор.

– То есть как с гримёрами заключают? – уточнила Валя.

– Да, форма та же, – кивнула девушка.

Валя посмотрела в «сумму прописью» и поняла, почему секретарша так мялась. Гонорар за передачу Ада положила триста долларов. Судя по костюмчику, оклад секретарши был солидней.

– Негусто, – заметила Валя, показав на эту строку пальцем.

– Наверное, премии будут выписывать, – с надеждой сказала девушка.

– Вот с премиями договор и принесите! – ответила Валя, отдав папку обратно.

– Она меня уволит, – секретарша трагически подняла глаза к потолку и, цокая шпильками, выбежала из артистической.

– Может, ещё чайку? – спросила Валя Антонину Львовну, заметив, что дрожат руки.

– Хватит, не то на съёмку пойдёте, да и захотите по-маленькому, – остановила её костюмерша.

Как у всех массажисток, у Вали не было ни маникюра, ни длинных ногтей, и она подумала, что если б были, то, зайди сейчас Рудольф, вцепилась бы этими когтями в её ухоженные бархатные щёки. В эту секунду она ненавидела Аду за воровство, унижение, манипуляции. А главное, за то, что показала Виктора с той стороны, с которой Валя категорически не хотела его видеть.

Помолчали и послушали радио ещё пять минут, задыхаясь, вбежала Катя:

– Ну, ты красава! Адку сделала! Камня на камне не оставила! Она пятнами пошла, дверью хлопнула и уехала с Федькой пить! Вот тебе договора по пятьсот баксов за передачу. Подпиши ради меня.

Валя молча подписала договора и стала натягивать костюм «из дерьмантина», как говорили в её городке. Сразу стало жарко. Швы тянули, тёрли, мешали свободно двигаться. Съёмочная группа смотрела на Валю с восхищением, хотя было понятно, что завтра они будут облизывать Рудольф и поливать при ней Валю.

Народ в студии устал и рвался наружу, ведь в ста метрах отсюда снимали «Поле чудес». Зал встретил дружной овацией. В первом ряду сияли бывшая свекровь, Леночка и Вика с однокурсниками.

– Добрый вечер! – пропела Валя с такой победной интонацией, что съёмочная группа, знавшая о разборке, решила, что в договоре написали ровно на ноль больше. – Хочу извиниться за задержку. Виной этот костюм. Он оказался на два размера меньше, и ездили за другим.

Только тут Валя заметила, что вся берёзовая декорация утыкана враждебно топорщащимися светильниками и люстрами авангардистского толка.

– Кать, что это? – спросила она вполголоса.

– У тебя написано русским по-белому, но тебе же незачем читать сценарий!

А сценарий начинался словами: «Здравствуйте, с вами передача «Берёзовая роща» и я, Валентина Лебедева. А также наш спонсор, фирма светового дизайна «Космические лучи». Светильники этой фирмы сделают стиль вашего дома загадочным и вызовут зависть ваших друзей».

– Кать, про зависть друзей некрасиво.

– Ты у нас теперь тут самая крутая, – откликнулась Катя. – Но со спонсорами текст согласован, и бабки за него уплочены.

– Ладно, скажу.

Гостем студии был длинноволосый господин в очках с толстой золотой оправой. Он назывался «Директор центра уфологических исследований «Шаг навстречу» Игорь Ригер». Выговорить всё это вместе Валя смогла только с пятого раза, доведя студию до истерики и нахохотавшись вместе с ней.

– Правительства разных стран не задумываются о неведомом мире НЛО, – проговорила Валя, считав со сценария. – Наш гость много лет изучает эту тему и готов поделиться своими опасениями.

Игорь Ригер тряхнул длинными волосами, поправил очки, взмахнул руками, как дирижёр, и вкрадчивым голосом начал:

– 5 октября 1960 года радиолокационная станция гренландского города Туле́ зафиксировала неопознанные летающие объекты, движущиеся со стороны СССР в сторону США. Из штаба Стратегической авиации в воздух поднялись бомбардировщики с ядерным оружием. Они ждали приказа бомбить СССР, но неопознанные объекты изменили курс и исчезли с экранов станций перехвата. По сути, была предотвращена третья мировая война.

Зал затаил дыхание, а дочки-матери Соломкины так и остались с открытым ртами.

– И что дальше? – поддержала Валя интонацию общего потрясения.

– После этого представители ВВС США написали, что радары приняли за летающие тарелки Луну! – объявил Игорь Ригер, насладившись произведённым эффектом, и начал нудно пить воду из стакана. – В дальнейшем информацию засекретили.

– А почему информация об НЛО засекречивается?

– 17 мая 1990 года мы отправили обращение среднеазиатской научной конференции по проблемам НЛО на имя маршала Советского Союза Язова, – Игорь Ригер достал из портфеля документы. – Зачитаю абзац: «Конфронтация с иноземными силами НЛО может обернуться трагедией, если народ не узнает правды. Спровоцированный вооруженными силами ЮАР акт насилия против внеземного космического экипажа в Калахари не является единичным…»

– Но как воевать с пришельцами, если мы никак не сладим даже с чеченскими террористами? – спросила Валя не по сценарию.

Обсуждение космических войн на фоне захваченных в Кизляре людей казалось ей бестактным.

– Горбачёв согласовывал вопрос о совместных действиях и с Рейганом, и с Бушем. Но мы, уфологи, потребовали предать гласности все материалы. В том числе собранные центром в Мытищах, – он погрозил кому-то наверх пальцем, то ли богу, то ли Ельцину.

– Игорь Леонидович, вы считаете, что пришельцы сегодня первоочередной вопрос для России? – совершенно серьёзно спросила Валя.

– Помните середину 60-х годов? – Он порылся в бумагах и начал читать по одной из них: – «Тысячи голов личного скота найдены на территории США со следами увечья. Половые органы животных изъяты неизвестными в земной практике инструментами с острыми зубчатыми краями. А животные этих районов избегали мест рядом с изувеченными животными». Подобное поведение животных связано с энергетическим воздействием, к которому относятся разломы земной коры, карстовые пустоты и воздействие НЛО.

– А вдруг это жертвоприношения каких-нибудь религий? – предположила Валя, вспомнив «Аум Синрикё».

– В 1990 году Дэннис Стэйси подтвердил эти факты в журнале «ОМНИ». – Игорь Ригер достал другой документ из портфеля. – Итак: «Типичны случаи сообщения об израненных с хирургической точностью тушах рогатого скота, обнаруженные по всему западу и юго-западу Америки. Мягкие ткани, глаза, губы, половые органы иссечены с точностью лазера. Внутренние органы – сердце, иногда утробный плод – также удалены…»

Валя увидела студию словно со стороны: замерших людей, вспотевшую себя в идиотском комбинезоне, разошедшегося уфолога… Показалось, что на крышу Останкина сейчас приземлится летающая тарелка, и авангардистские светильники, спрыгнув с декораций, бросятся к ней, защебетав на своём неземном языке.

– Что коровы? У нас в деревне мужика украли. Пошёл в лес и не вернулся! – вывел Валю из морока лохматый чудик с заднего ряда. – Экстрасенс сказал, на тарелку забрали!

– Небось от бабы своей смылся, – откликнулся голос с другой стороны.

– Не стоит превращать тему в балаган, – сурово обратился гость к публике. – Нам известны и факты похищения людей для проведения медицинских опытов. В 1986 году уфолог Бад Хопкинс создал в США «Фонд Вторженцев», который оказывал помощь вернувшимся живыми после похищения на НЛО. Уфологами также обнаружено множество изувеченных человеческих тел, в том числе внутри потерпевших катастрофу «тарелок».

– И сколько летающих тарелок попало к людям? – Вале уже хотелось, как говорила Ада, «телевизионного мяса».

– В 1948 году на высокогорном плато около Ацтеки штата Нью-Мексико и в Нарт Каньоне штата Нью-Мексико из двух кораблей извлечено 17 трупов инопланетян и большое количество частей человеческих тел. В 1952 году Трумэн создал сверхсекретное Агентство национальной безопасности, расшифровавшее переговоры инопланетян и пытавшееся установить диалог.

– И что? – положение у Вали было идиотское.

– В 1953 году астрономы обнаружили крупные космические объекты, двигавшиеся по направлению к Земле. В 1954 году группа длинноволосых инопланетян приземлилась на базе ВВС США Холломэн, – судя по интонации, Игорь Ригер впал в экстатическое состояние. – Был заключён договор, что инопланетяне поделятся передовыми технологиями только с американцами. А пришельцы за это могут похищать людей, обследовать и возвращать их со стопроцентной амнезией. Но инопланетяне обманули, а изувеченные и искалеченные люди обнаружились потом по всей территории США.

Валя испугалась, что опять не сможет свести концы передачи с концами. В зале уже никто не понимал, в театре он или в кино. Вика шепталась с однокурсниками и весело подмигивала Вале.

– Огромное спасибо, Игорь Леонидович. Посмотрим сюжет, пока все переваривают эту информацию, – ласково улыбнулась она и сошла с подиума к Катиному креслу.

– Сейчас этот псих объявит начало звёздных войн, и что я должна отвечать?

– Аду выкурила, крутись сама! Хочешь, чтоб я за тобой со щёткой и тряпкой ходила? Я отвечаю не за летающие тарелки, а за джинсовые светильники, – отбрила Катя, но было видно, что она растерянна не меньше Вали.

– Делать-то что? Дорогой Игорь Ригер, большое спасибо за вашу белую горячку!? – наступала Валя.

– Обсирать не надо, танцуй на углях, мол, как интересно, «о, сколько нам открытий чудных…». На монтаже куда-нибудь вытянем.

– А зритель что подумает? – возмутилась Валя.

– Тебе зритель 500 баксов выписал, как уборщице? Зритель всё равно будет думать, что ты плещешься в джакузи с шампанским и топишь камин баблом! – горячо зашептала Катя. – Скажи, ну чего ты добилась?

– Уважения, – улыбнулась Валя.

– Адка этого не поймёт, у неё деньги из ушей лезут, так ещё взяла на канале беспроцентную ссуду на квартиру и машину! – Катю прорвало. – У неё нитки не пропадёт. Ничем не гнушается, костюмы с тебя и других ведущих, которые магазины оставляют, её помощница потом в театре распродаёт! А ты вся гордая!

– Она специально такого гостя нашла, чтоб я провалилась в этом «дерьмантине»?

– Нет, его под модные светильники подбирали. Лавка светильников оформляет Адке дачу.

– Ой, Кать, сюжет кончился, побежала, – испугалась Валя.

Валя вернулась на своё место и продолжила передачу. Выслушала весь кретинизм вопросов из зала и получила порцию восхищённых глаз семьи Соломкиных. А заодно узнала, что инопланетяне используют людей и животных как источник получения гландулярных и гормональных секреций, и им это нужно потому, что они утратили способность размножаться.

– В конце года выборы президента, – напомнил Игорь Ригер. – Голосовать надо только за человека, который подойдёт к вопросу ответственно!

И этот туда же, к выборам, вздохнула про себя Валя, а группа «Манго-Манго» запела издевательское «Таких не берут в космонавты».

После передачи подошла к Соломкиным.

– Такое удовольствие получили, – проворковала бывшая свекровь с блаженной улыбкой. – Пока слушала, чуть сердчишко не выскочило! Хорошо, валидол с собой!

– Ты, Валь, сильно умная стала, – оценила Леночка. – А это всё правда?

– Бог его знает, – пожала Валя плечами.

– Что ж их перед этим учёные не проверяют? – возмутилась бывшая свекровь. – Вон Ленка окорочка продаёт, их и то проверяют!

Тут снова нависла Вика и скомандовала:

– Все ждут в кабинете Рудольф, а ты ещё панцирь не скинула!

– Извините, – сказала Валя. – Созвонимся.

– Спасибо, родная! – пропела бывшая свекровь. – Зови нас ещё! Дай поцелую тебя, золотую невестушку!

В кабинете Рудольф был, как всегда, накрыт стол, но народ не щебетал.

– Коньяк разливаю я, как старшая из присутствующих здесь дам, – пыталась шутить Катя.

– Разливай быстрей, – одёрнул её Корабельский.

– Всё нормально, хотя были накладки и со светом, и с третьей камерой, – подвела итоги Катя.

– А что третья камера? Как что, сразу третья камера! – заворчал оператор.

– Знаешь, Валь, есть такая пословица: не подымай высоко носа – споткнёшься, – с места в карьер начал Корабельский.

– Любой из вас может заключить договор по той же схеме, – равнодушно ответила Валя.

– Ты пришла-ушла печёнки чинить, а для нас телевидение – это жизнь, – напомнил Корабельский.

– Сидишь за широкой спиной, а мы семьи кормим, – добавил оператор второй камеры, которого никто не спрашивал.

– Кстати, с машинами проблемы, – попыталась переключить их Катя, – один водитель на всех. Повезёт Корабельского, потом меня, потом тебя с Викой.

Дорога домой заняла ровно полтора часа. Ехали в абсолютной тишине. Корабельский сидел возле водителя и курил одну за одной, хотя после операции на сердце ему запретили. Лишить Валю машины после передачи было совсем мелко со стороны Ады, но никто не решался это озвучить. И только когда легли спать, Валя объявила Вике о подписанном договоре.

– Рудольфиха такие бабки с передачи стрижёт! Минута рекламы штук двадцать баксов, в натуре! – закричала Вика, включив ночник над своим креслом-кроватью. – Я тебя на другой канал пристрою.

– На другом канале всё то же самое, – объяснила Валя. – Жизнь сама с ней разберётся, как говорит Тёма, боженька – не фраер, он правду видит. Подниму цены на лечение для богатых, а передачу будем считать рекламой. Два раза в месяц снимаюсь в собственной рекламе, а за это ещё и платят по 500 долларов.

– Прикинь, есть два типа людей, одни считают бабло, другие – нет. И количество бабла при этом не важно. Первых без мазы на наркоту разводить, а вторых, как два пальца об асфальт. Я из тех, кто считает, ты – наоборот, – расстроилась Вика. – Терпила чёртова.

– А теперь хорошая новость. Будем продавать эту квартиру и покупать четырёхкомнатную.

– Фигасе! Как это?

– Говоришь, не умею деньги считать, а я всё рассчитала. Возьму в долг у Виктора, Свена или Сони. За пару лет отработаю.

– Мутноватый план, – покачала головой Вика.

– До копейки рассчитала, так что ищём риелтора, матери пока ни слова, а то плешь проест.

– Про новый флет я пока бэзандестенд, – пожала плечами Вика. – А нехилая передачка была. Где вы этого параноика надыбали?

– Самой перед зрителями неудобно. Когда у Юлии Измайловны жила, смотрела передачу «Ленин – гриб!». Они прикалывались, а у меня чуть крыша не съехала. Теперь вот сама в таком участвую… – повинилась Валя.

Утром позвонил Горяев:

– Какие две тысячи долларов с меня требует Ада?

– Те, что были в коробке от обуви вместе с твоими пятнадцатью.

– Опять не понял.

– Тебе она отдала должок в пятнадцать тысяч, а мне «бросила» две. Я не взяла без договора, так что разбирайтесь сами.

– А ты договор подписала? На какую сумму? – говорил так, словно до этого не поссорились.

– Коммерческая тайна.

– Эту коммерческую тайну через полчаса будет знать всё Останкино, а потом все домушники, – недовольно заметил он. – Слава привезёт консультанта, а я оплачу.

– Не надо мне от тебя никаких консультантов!

– Надо, – и он положил трубку.

Вечером следующего дня Слава позвонил в дверь, представил консультанта по безопасности и исчез. Консультант оказался пожилым сухопарым мужчиной в номенклатурном пальто и меховой шапке «пирожок». Он осмотрел и обмерил диковинной рулеткой всю квартиру и объявил:

– Сейф ставим в стенном шкафу в коридоре.

– Сейф? Что туда класть? От жилетки рукава, – засмеялась Валя.

– А бусы тебе «сам» какие подарил? А брильянт от шведа? – гордо озвучила мать.

– Если вы это всем рассказываете, сейф не поможет, – предупредил консультант.

– Так вы ж от него приехали, – оправдалась мать.

– Я ни от кого не приехал, мы работаем с узким кругом лиц и дорожим репутацией. Ведь есть фирмы, которые сперва ставят металлические двери, а потом наводят воров, – объяснил консультант, полез в портфель и достал каталог. – Тут решётки. Полистайте, дам пояснения по каждой модели.

– Решётки? Мы же не в тюрьме! – возмутилась Валя.

– На второй этаж любой школьник залезет.

– Так собака в доме! – Мать для убедительности позвала: – Шарик, Шарик!

И Шарик примчался из кухни в надежде, что его пораньше выведут гулять.

– Можно антивандальную плёнку на стёкла. Не обычную, а нашу, – предложил консультант. – В квартире будет темнее, но она надежна. Можно сигнализацию и камеры, но в них у меня веры меньше.

Мать с Валей растерянно переглянулись, не зная, что ответить.

– А вот пуговица у вас с пальто потерялась? – вдруг спросила мать.

– Уже давно, – смутился консультант.

– Так вы присядьте, найду такую. У меня пуговиц целый короб! – пообещала мать, увлекла его на кухню, поставила тарелку с голубцами, медовый пирог, налила чаю.

И ушла за берестяным коробом, в который собирала пуговицы с Валиного детства.

– Разве не смешно, сейф в хрущёвке? – спросила Валя.

– Теперь всё не смешно, – ответил консультант, уплетая голубцы. – Днями в коммуналку на Петровке вызывали, думал, входную металлическую дверь надо. А там татуированный до горла хочет железную дверь в комнату и решётку на окно. Я ему – на шестой этаж зачем решётку? Говорит, если надо, и на шестом достанут. Полкомнаты заставлено ящиками с бутылками, консервами. Подошёл к здоровому шкафу, дверь откатил, а там арсенал оружия, как в воинской части! И рядом биотуалет. Говорит, придётся залечь на дно, а без параши никак. И всё это в коммуналке, где, кроме него, одни старушки. Приходится якшаться и с такими.

Вернулась мать, стала копаться в коробе, и сверхсдержанный консультант расчувствовался, рассказал, что раньше занимал большой пост по безопасности, а в новые времена ходит по квартирам и сам себя стыдится. А жена давно сломала руку, да так, что не то что пуговицы пришивать не может, даже ложку держит левой рукой. Операция стоит дорого, у дочки маленький ребёнок, а зять потерял работу.

– Мебель будто не ваша, – машинально отметил он.

– Глаз у вас верный. Дочина подружка пошла замуж за финна, нам всё добро оставила. Как догадались?

– Работа была такая, чтоб обо всём догадываться. Знаю, кто и когда мог достать эти гарнитуры. И дочь ваша с таким знакомым лицом, она где работает?

– Так Валентиной в «Берёзовой роще», – похвастала мать.

– Похожа! Только у настоящей Валентины хоромы-то побогаче, – предположил он, доедая пирог.

Валя засмеялась, а мать так обалдела от этого заявления, что даже не стала уверять в подлинности дочери. Тем более подходящая пуговица уже не только нашлась внутри короба, но и была пришита.

– Бабка Поля заговоры против воров знала, жаль, тебя не учила, – сказала мать после ухода консультанта и добавила: – Пальто у него на рыбьем меху. Начальством был, а теперь голь перекатная. Неправедно пришло, неправедно и ушло.

Потом явились два крепких молодчика и привинтили внизу стенного шкафа в коридоре небольшой сейф. Валя сложила туда свои драгоценные камни, деньги, застелила сейф газетой, а сверху поставила обувь. И вспомнила, как, живя у Соломкиных, прятала деньги под газетой в старой обувной коробке.

– Вау! – заверещала Вика при виде сейфа. – Как этот чёрный ящик юзать? Спрячу там свой гениальный сценарий!

А металлическая дверь, поставленная молодчиками, выглядела так пафосно, что соседи тут же высказались матери на тему миллионов, которые Валя, видимо, гребёт на телевидении. И мать на это только загадочно улыбалась.

Пришлось позвонить Горяеву:

– Спасибо за дверь и сейф!

– Ерунда, – ответил он торопливо.

– Почему уволили Чубайса? – спросила она также торопливо, намекая, что перемирия пока не произошло.

– ЕБН сдал его коммунякам, но пристроит. Чубайсами не бросаются. Знаешь анекдот? Садится Чубайс в такси, водила спрашивает: «Куда?» А он отвечает: «Всё равно, я везде нужен!»

– Ада взяла вторую ведущую, чтоб я не бодалась, – пожаловалась Валя. – Может, это и к лучшему.

– Может, и к лучшему. Прости, у меня совещание, – и положил трубку.

А ей было так важно помириться и поговорить о чеченских событиях, о самом Кавказе. Прежде люди с Кавказа не выделялись Валей в отдельную категорию. Разве что мужчины на улице приставали более хамски, чем остальные, женщины были мягче и мудрее наших, мальчишки напряжённей наших, а девушки забитей.

Среди пациентов встречались кавказцы, приходили крайне запущенными, было видно, с медициной там беда. От остальных больных отличались привычкой всучить за лечение больше назначенной цены или подарок и устраивать сцены, когда отказывалась.

Понимала, что на Кавказе строят отношения иначе, чем в Москве, но не собиралась подстраиваться. Не брала не то что украшений, но даже домашних тортов и пирогов, испечённых в благодарность.

Бабушка Поля учила сторожиться подарков:

– Колечко дарёное на дерево ложи, а потом к иконе на месяц. Не то сквозь колечко всю силу и высосут.

И наставляла Валю, выходящую за забор:

– Угостят пирожком, карамелькой, яблочком – в глаза гляди, увидишь, что даёт с гостинчиком. Коли тёплое, ласковое, ешь. Коли тяжёлое, липкое, в кусты бросай. И коли что в хозяйке не так, в рот не ложи, захвораешь. Дурные руки беду в еду заворачивают.

Навозившись с сухими травами, бабушка Поля принималась за готовку, не ополаскивая рук. Мать в очередной приезд сделала замечание:

– По радио велят руки мылом мыть, не то холера придёт!

– Нет, Галька, – возразила бабушка Поля. – Чистую руку водой не моют.

Валя принимала от пациентов только цветы или запечатанные конфеты в коробках, и кавказцы вели себя так, словно этим их оскорбили. Юлия Измайловна подтвердила те же проблемы с родителями кавказских учеников:

– Для них отказ от подарка – словно отвергли не подарок, а их самих.

– Но я продаю работу и хочу забыть о них, как вышли из кабинета.

– Вы – человек индустриального общества, а они – люди доиндустриального. Без подарка чувствуют себя, как мы бы чувствовали себя… без паспорта, например, – пояснила Юлия Измайловна.

– В каком смысле индустриальное? – не поняла Валя.

– Термин индийского философа Ананда Кумарасвами, – объяснила Юлия Измайловна. – В доиндустриальном обществе всё определяют религия и армия. В индустриальном – промышленные корпорации. В постиндустриальном – университеты, технологии, информационные центры.

– А мы где? – запуталась Валя.

– Россия велика и потому живёт в разном времени. Даже в Москве одни в одном веке живут, другие в другом. Но вы уже в индустриальном, а ваши клиенты с Кавказа – ещё в доиндустриальном, их три кита – религия, армия и национальные традиции.

– Потому что у нас нет нормальной церкви и нормальной армии?

– Потому что в нашем мире они занимают место, более адекватное времени.

– Из-за этого война с Чечней?

– Отчасти. Им проще собрать народ на тему армии, религии и традиций, чем на тему ценности человеческой жизни. Но каждый образованный человек на Кавказе – это гвоздь в крышку гроба доиндустриального общества.

– Вы же говорили, что они ведут освободительную войну!

– Я и сейчас так говорю. С поправкой, что любой народ может оставаться герметичным по отношению к цивилизации, если не нарушает при этом права человека. Но в Чечне права человека нарушают на каждом шагу, и очень опасно с этим миндальничать.

Последняя фраза запутала Валю окончательно.

Рейтинги передачи шли в гору. Домашний и сотовый раскалялись: журналисты умоляли об интервью, проводили экспресс-опросы, просили комментария, администраторы выманивали на мероприятия, рекламные агенты пытались что-то втюхать.

Валя сперва прилежно отвечала на все вопросы, но Вика научила её металлизировать голос или сразу класть трубку. Если Вика не убегала с утра в институт, Валя наговаривала при ней по телефону комментарии и короткие интервью. И та с юношеским максимализмом «давала обратную связь» с оценкой в баллах; при этом было неловко объяснять, что это бестактно.

Потом Валя начинала заниматься йогой, и в комнату вламывалась мать. Приучить её к тому, что в дверь надо стучаться, не получалось, это надо было делать лет шестьдесят тому назад.

– В своем дому не кланяются никому, – фыркала мать. – Я ж не к тебе, а цветы полить, Викуськины вещички прибрать.

Или плюхалась на Валин диван к телевизору, потому что в вырезанной и вывешенной на кухне телепрограмме у неё была отмечена галочкой именно эта передача. Прожившая жизнь в избе, общежитии, бараке и хрущёвке, мать искренне не понимала, зачем стучаться к родной дочери.

А Вика, выросшая в отдельной комнате профессорской квартиры, отлично понимала, что такое границы. И хотя их постели стояли в разных концах большой комнаты, прежде чем обратиться, внимательно присматривалась, удобно ли сейчас стучаться в Валино пространство.

С Соней Валя, что называется, «жила в обнимку». Соня могла вломиться в ванную, когда Валя мылась, встать и пересказывать новости. Или, сидя на унитазе, кричать, чтоб Валя принесла ей телефон на длинном шнуре. Валя стеснялась таких вещей, но считала это своими провинциальными комплексами.

Юлия Измайловна делала всё грамотно и чопорно, для общения строила специальные коридоры. И, даже постучав Вале в дверь, начинала с извинений. А Валя была хорошо обучаема и быстро поняла, насколько важно защищать своё пространство.

Обучилась она и тому, что делать с этим пространством. Квартира за последние годы изменилась не меньше, чем сама Валя. Если начало романа с жилплощадью знаменовали занавески с рюшечками и пошлейшие фотообои с берёзками, то теперь большая комната была оклеена белым.

На стенах висели картины Сониных родителей и гравюры с горными пейзажами, подаренные Юккой. Даже помидорно-пылающие герани переселились в материну комнату, обклеенную по её просьбе «богатыми» малиновыми обоями с золотистыми корзинками.

Получив первые деньги за съёмки, Валя задумалась о риелторе, хотя с отвращением вспоминала бандюгана, с помощью которого покупала свою до дрожи любимую малогабаритную двушечку. Летом здесь было прохладно от тени разросшихся деревьев, а зимой грели утопленные в стенах батареи, которые Вика называла «тёплыми стенками». Сказка, а не квартира.

Тем более что только здесь Валя начала жить по собственным правилам, медленно стирая с лица выражение: «Меня отсюда не выгонят?» Она и в Вику вцепилась, прочитав на её лице этот вопрос. Покидать эту квартиру было как жечь шкурку Царевны-лягушки.

Но Валя с детства сторонилась любопытных глаз, а оказавшись на федеральной витрине, особенно нуждалась в квартире-крепости. Мать любила «пойти на фабрику, разложить на всех свою беду». Вале это было чуждо, делиться сокровенным умела только с близкими. Так что поехала советоваться о четырёхкомнатной квартире к Юлии Измайловне.

– Давно пора! Я дам в долг. У меня припасено пятьсот долларов, – воодушевлённо закивала та головой.

– Спасибо, но деньги обещала Соня. – Валя догадывалась, что эти пятьсот долларов скоплены «на чёрный день».

– Видела газету, была шокирована, – поменяла тему Юлия Измайловна. – Там вы рядом с женой Горяева.

– Да, чуть сквозь землю не провалилась, – стала оправдываться Валя.

– Когда муж сделал выбор не в мою пользу, лично я именно провалилась сквозь землю. Просто вышла из круга пересечений.

– Жалею об этой фотографии, – успокоила её Валя.

– Рассмотрела жену Горяева. Властная и знает себе цену.

Было невозможно объяснить святоше Юлии Измайловне про выборы, про статьи и слухи о её связи с Горяевым. И про то, что Валина ситуация в силу публичности значительно сложнее треугольника Юлии Измайловны.

– Я поеду с вами на сделку по новой квартире! – пообещала Юлия Измайловна.

– Конечно!

Валя со смехом вспомнила, как ездила покупать свою любимую двушечку с Соней, Юлией Имайловной и двумя нанятыми для безопасности бандитами. И как до последней секунды тряслась, что деньги отнимут. Немного успокаивало, что квартирный рынок за эти годы вполне цивилизовался.

– Есть пацан-риелтор, – предложил Тёма по телефону. – Чистый, ни одной ходки.

– Чем раньше занимался? – уточнила Валя.

– Братом работал.

– Медбратом?

– Практически! Когда девочку сдают, типа водителя и охранника.

– Какую девочку?

– Ударницу секс-бизнеса.

– Такого не надо, – и Валя сменила тему. – А чего ты к Соньке не съездишь?

– Я, Валёк, не за тем на юриста учился, чтоб загранку хе… отрабатывать!

Было приятно это услышать, хотя и Соню было жалко.

– Горяев тебе хату покупает?

– Нет, в долг возьму.

– Ай молодца! Не надо прогибаться. Отдашь быстро, ты ж на телике лопатой гребёшь.

– Сказать, сколько? Только никому!

– Я ж не наводчик.

– Пятьсот долларов за передачу. Прогибаюсь плохо…

– Респект тебе, Валёк, и уважуха! Я ж тебя сразу тогда в отделении углядел, ты – штучная баба!

Очень не хотелось, но нашла визитку и набрала сотовый Марка:

– Привет, я по делу.

– Исполать, Валентина свет Лебедева! Ноги подкашиваются, когда слышу этот голос! – воскликнул Марк, явно рассчитывая на аудиторию. – Мужики, отвал! Звонит главная женщина моей жизни! Слушаю и повинуюсь.

– По-людски уже не разговариваешь? – с досадой спросила Валя.

– Разговариваю, Валюсик, если меня чаще тренировать.

– Агент по недвижимости есть?

– Есть! Как жизнь-то?

– Хорошо. Вика во ВГИКе учится на директора кино.

– Судьбы социальных сирот меня не волнуют. Читал про тебя и депутата. Неаккуратно! Меня жена за всю жизнь ни разу не засекла.

– То жена, а то пресса. Пока ты никто, никому не интересно, с кем ты спишь, – поддела его она.

– Я никто?? В постели – конь-огонь, денег – полные карманы. Свистнуть, целый ансамбль «Берёзка» за мной побежит! Но забыть тебя, Валюсик, не получается… – Он сделал паузу, но Валя не откликнулась на этот пассаж. – Мать как? В кооперативе, куда я устроил, бельё не вышивает?

– Глаза уже не те.

– А пуделёк-то жив?

– Ещё как! У тебя как дела? Жена, дети? – спросила Валя.

– Как жизнь удалась, так печень увеличилась, раньше за рулём сидел, а с водилой распустился. Может, старшую в Америку отправлю учиться. Среднему взял репетитора по французскому, младшая на теннисе. Шустрая, в меня.

– Здорово.

– Крестился я. Поднялся почти как твой Горяев. На Первом Всероссийском съезде представителей малых предприятий в третьем ряду сидел. Ельцина видел. Он там мычал, что поддержка малого бизнеса – условие становления среднего класса. А какой я средний класс? Я – никем не переплюнутый высший класс. А?

– С золотым крестом в ладонь? – подколола Валя.

– Чё тебе крест? Ты тоже на передачу шмотки из магазина надеваешь. Там в титрах: «Костюм ведущей предоставлен сетью магазинов «Хуё-моё-ландыши!».

– У нас договор, а то б в жизни это не надела.

– И у меня договор с братками, что я, как они. А ты, Валюсик, позвонила, потому что сохнешь по мне?

– Позвонила про риелтора.

– Врёшь, я ж лучше твоего старого пердуна. Миллионером стану, прибежишь, но будет поздно.

– Думала, поумнел за эти годы, – вздохнула Валя и положила трубку.

Как бы сложилась жизнь, не поругайся она с Марком? Целительницей бы она всё равно стала и выслушивала бы каждый раз, что неизвестно чем занимается с мужиками в своём кабинете. Спасла бы Вику? Нет, он бы помешал. Попала бы на телевидение? Он бы обесценил все попытки.

Марк ей нравился, тем более что никогда не выходил из амплуа «самец-затейник», но даже от игривого общения она становилась словно забитей и покорней. А долгосрочные отношения сформировали бы устало-тревожно-обиженное выражение лица, как у большинства советских и постсоветских женщин.

Позвонила Катя:

– Зла не держи. Всё понимаю, но как ты не могу.

– Я не уговариваю.

– Моя сестра – проститутка, живёт с бандитом, родителям ни копейки не даёт. У неё одни трусы стоят, сколько у стариков жрачка в месяц. Она им недоеденную коробку конфет приносит с барского стола, у них праздник. Но она – любимая куся, а я – машинка для печатания денег!

– Знаю, – попыталась остановить её Валя.

– А сын всё себя ищет. На шею посадила. У безмужних баб комплекс, чтоб у ребёнка было не хуже, чем у других. Внука кормить надо? Надо. Невестке халтуру устраивать надо? Надо. А детское питанье знаешь сколько теперь стоит? Скрысила Адка с твоим договором, зато человеком себя чувствуешь! – подытожила Катя.

– Чувствую, – с удовольствием согласилась Валя.

– Мне и за историю с Федькиным брюликом стыдно, я тогда тебя Адке сливала. Федька ж к тебе неровно дышит, даже после того, как ты ему врезала. Всей группе видно. Вот и подумала, ты не устояла.

– Я не устояла?! – аж задохнулась Валя. – Против этого… дождевого червяка?!

– Не перебарщивай, Федька смазливенький. Только теперь получается, ты – Ремедиос Прекрасная, а мы – говно черепашье!

– Ремедиос Прекрасная – это кто? – напряглась Валя.

– Только никому не говори, что не читала Маркеса, – засмеялась Катя.

– Маркса???

– Вот ведь, ни Маркса, ни Маркеса не читала, а в башке всё правильно.

– Кать, лучше скажи, нет ли риелтора?

– Есть одна приличная. Дам ей твой телефон. – Катя сделала многозначительную паузу. – Адка просила тебя сходить завтра на юбилей Курильщикова.

– Так я с ним не знакома. – Курильщиков был известным политическим обозревателем на соседнем телеканале.

– Поздравишь от нашей передачи. За тобой в шесть водила заедет с корзиной цветов, выйдешь на сцену, вручишь.

– Это моя работа или моя любезность? – поинтересовалась Валя.

– В рабочем договоре не прописано, но твой там точно будет.

– Ладно, Вика это любит, – согласилась Валя, услышав про Горяева.

Конечно, как же такой юбилей без Горяева? Перед выборами в Думу он дважды был в передаче Курильщикова.

Водитель отвёз их с Викой в «Балчуг». Достал из багажника неподъёмную корзину с цветами.

– Отпадный муравейник, – оценила Вика интерьер нижнего фойе.

Валя переобулась в гардеробе в выходные туфли, чтоб выйти на сцену с корзиной цветов. К тому же зимние сапоги подпортила дрянь, которой стали посыпать обледенелые тротуары и от которой у Шарика на подушечках лап появлялись трещины, пока Валя, к восторгу матери, не купила ему в комке красные башмачки.

Вика повесила на шею большой фотоаппарат – новогодний подарок Горяева – и выглядела как представительница СМИ. В зале, куда их провели, уже клубилась толпа примелькавшихся известных и богатых. Именинник сидел в кресле, к нему по очереди выходили поздравляющие и вручали подарки в диапазоне от ключей от авто представительского класса до хорошенького тигрёнка на золотой цепочке вместо поводка.

Хозяин ресторана «Восток – дело тонкое» вышел на сцену с тремя полуголыми дивами, исполняющими на ходу танец живота, и вручил кинжал, офигенная цена которого шёпотом передавалась по залу. Хозяин шампанского завода подарил юбилейную бутылку, изготовленную по росту именинника. Потом вышла девушка и звонким пионерским голосом начала:

– Я вот… приехала из Сибири от молодых журналистов… Прислали поздравить Сергея Алексеевича за его вклад…

Потом закашлялась, и зал ждал, когда прокашляется. А она хрипло добавила:

– Заблудилась, в ресторан попала! Там такая еда на столах! И везде живые розы! А у нас в городе торгуют вином из цистерн, и люди в обморок от голода падают…

И заплакала в голос. В повисшей глубокой тишине никто не смог вымолвить ни слова. Только щёлкали вспышки фотоаппаратов.

– Извините! – пискнула девушка и убежала.

– Чёткая чувиха, – шепнула Вика, она вместе со всеми фотографами щёлкала затвором фотоаппарата.

Курильщиков поднялся с кресла, густо обставленного цветами и подарками. Валя удивилась, телевизор брал его по пояс в грамотно сшитом пиджаке, скрывая мощное галифе из жира.

– Это не чёрный пиар, это жизнь! – воскликнул Курильщиков, театрально воздев руки к небу. – И мы трудимся по ту сторону экрана, чтобы она врывалась в информационное поле без всяких прикрас!

Зал зааплодировал с чувством облегчения.

Валя оглядывалась, Горяева не было. Фотографы бесконечно снимали её и Вику. Незнакомые мужчины подходили поцеловать руку, незнакомые расфуфыренные дамы делали комплименты. Присасывались журналисты, каждый всучивал своё издание и визитку. И Валю уже не удивляло, когда в визитке журналиста издания «из жизни писек» значилось «кандидат исторических наук».

Наконец объявили её, и Валя взлетела на сцену с корзиной цветов. Проговорила в микрофон дежурные слова, подошла к Курильщикову, протянула корзину. Он принял корзину, поставил на пол, резко прижал Валю к толстому животу и целовал в щёку так долго, что успел попасть под фотообъективы не по разу.

– Какие у тебя сиськи душевные! Давай встретимся, – успел шепнуть Курильщиков, от которого пахло одеколоном, потом и коньяком.

Валя отскочила, словно ударило током. Кабы не камеры, залепила бы пощечину. Видела Курильщикова живьём впервые и представляла себе умным и интеллигентным, а он вёл себя хуже Марка.

После торжественной части публика переместилась в ресторан, и стало понятно, почему заплакала девочка из Сибири. Там был не шведский стол, а парад еды, бесчинство еды, оргия еды…. Вика оседлала официанта и требовала разъяснений по каждому блюду.

А к Вале подошла певица Елена Колокольцева в платье типа «сложносочинённая обнажёнка». Та самая, что пела на бандитской даче, куда Валю когда-то таскал Тёма.

– Славно смотритесь в передаче, – вкрадчиво сказала Колокольцева. – У вас есть своё лицо!

– Спасибо, – кивнула Валя.

– Пришла бы к вам, но не сейчас. Гастроли, запись нового альбома.

– Поговорите с Адой Рудольф, – переадресовала её Валя.

– Я вас помню ещё со дня рождения дяди Магомета, – выразительно усмехнулась Колокольцева, мол, напрасно ты меня футболишь.

– Случайно туда попала, – зачем-то стала оправдываться Валя.

– Вы ещё со своим другом поругались и так эффектно уходили. Кстати, как он поживает?

– Видела его там первый и последний раз, – вспыхнула Валя.

– Ну что вы стесняетесь? Женщины нашей с вами профессии не пренебрегают богатыми мужчинами, – Колокольцева сделала округлый жест руками, сверкнув камнями на пальцах.

– У меня нет профессии, для которой нужны богатые мужчины, – буркнула Валя, понимая, какую сплетню Колокольцева может подарить прессе. – Я пришла туда с другим человеком и ушла, столкнувшись с хамством.

– А у меня было кое-что с этим Гурамом… Но как мужчина он давно ушёл из моей жизни, – и Колокольцева снова взмахнула рукой, чтобы посверкать камнями. – Дайте телефончик, мой директор пригласит вас на концерт. И Горяева приводите.

– Я не хожу по концертам, – почти грубо ответила Валя.

– Обиделись? – спохватилась Колокольцева.

– Не выношу, когда мне навязывают свои фантазии!

– Всё, всё, всё! Засыпали и забыли, как Чернобыль. – Колокольцева наклонилась и на прощание приобняла ощетинившуюся Валю.

Валя отодвинулась от неё, настроение было испорчено бесповоротно. Спряталась в углу со стаканом сока, чтобы снова не нарваться на Курильщикова или Колокольцеву, а Вика в другом конце зала буквально держала за рукав известного пожилого кинорежиссёра.

– Видела этого старого вонючего тетерева? – спросила Вика, вернувшись. – Прикинь, я ему сценарий про наркоманку пересказывала, а он мне – если не найдёшь тут за вечер кого получше, поехали ко мне трахаться!

– А ты ему в ответ?

– Сказала, верна мужу. Мне в кино работать, сто раз ещё с ним пересекусь. Что за коза на тебе висла?

– Певица Колокольцева.

– Она в крутейшем прикиде, а ты как её домработница. Бабка про тебя говорит – намотала портянку и пошла, – и вдруг зашептала: – Быстро зырь туда! Крайний столик, где мужик сидит! Я их вычислила.

Она защёлкала фотоаппаратом, хотя ничего примечательного в мужчине не было: обычный костюм, рубашка, сдержанный галстук. У него, видимо, что-то случилось с обувью, и он поправлял её под столом.

– А вот типа подельница! – зашептала Вика, кивая на ярко одетую молодую женщину с фигурой виолончели, вальяжной походкой идущую к столику мужчины. – Зырь в её тарелку!

В огромной фуршетной тарелке Валя разглядела уложенные в три ряда котлеты и удивилась, как мужчина и женщина осилят это вдвоём.

– Это профи! Зырь дальше!

Но дальше ничего не было видно, женщина загородила мужчину нижней половиной виолончельного тела.

– Трамбует их в сумку! В отдельный пакет! – возбуждённо шептала Вика.

Мимо столика мужчины и женщины прошёл официант, скосил глаза на упаковывание котлет, но и ухом не повёл.

– Это халявщики! Официантам в лом их трогать, они начинают орать, скандалить, а для хозяев кабака это сорванное мероприятие, – продолжала Вика. – Просачиваются даже на дипломатические приёмы. Обычно мужики, а тут тётка-«помогайка». Гляди, опять пошла.

Женщина действительно отошла от столика и двинулась к фуршетным столам, а мужчина, оставшись один, обвёл зал глазами и глотнул вина.

– Прикинь, у них липовые удостоверения. Типа, пресса. Пресса же всегда драная. Тырят в кабаках приборы, складывают в сумки хавчик, напиваются, нажираются, успевают со всеми познакомиться. И так каждый день! Короче, как нарки!

Виолончельная женщина снова прошла мимо, улыбнувшись и кивнув Вале как старой знакомой. Теперь с одной стороны её тарелки лежала стопка телячьих языков, а с другой – высилась гора кусков красной и белой рыбы.

– Кто их зовёт на тусовки?

– Сами пролезают, это ж мафия. Потом сдают натыренный хавчик за бабло в прикормленный кабак.

Столик халявщиков был у самой двери, и, проходя мимо, Валя не увидела на скатерти ничего, кроме двух чашек кофе, потому что вышколенные официанты мгновенно убирали опустошённые тарелки.

– Валентина Владимировна! – лучезарно улыбаясь, вскочил мужчина из-за стола. – В преддверии Дня святого Валентина умоляю о совместной фотографии!

Валя не знала, как повежливей сказать, а Вика блеснула на него очками с простыми стёклами и предупредила:

– Я – личный фотограф, дайте визитку, получите фото.

Мужчина органично пошарил по карманам, «не нашёл» визитки, обезоруживающе развёл руками:

– Последнюю отдал вон тому директору банка, хочу взять у него интервью для нашего издания.

– А вы, голубчик, берите с собой побольше визиток. И перчатки берите, раз руками жрачку фасуете, а то все котлеты провоняют рыбой.

– Не понял, – не растерялся мужчина, сделав удивлённые глаза.

– Ещё как поняли, я ж вас весь вечер фоткаю, – делано- усталым тоном ответила Вика. – Ничего личного, редакционное задание. Мутим передачу про халявщиков.

– Опять не понял, – удержал лицо мужчина, видимо, был тренированный.

А виолончельная женщина метнула на Валю умоляющий взгляд, и рука её задрожала так, что чашка с кофе стала громко биться о блюдце.

– Она шутит, – успокоила Валя, ей стало безумно жалко женщину. – До свидания.

Вика обиженно засеменила за ней:

– Весь кайф мне обломала!

– Не знаю, кто хуже, Курильщиков, который всё оплачивает, или эти пройдохи? Может, они так семью кормят, а от Курильщикова не убудет.

– Сама на дозу пипл разводила, но стало прикольно, на какой ноте он сломается? Круто держался, ему б уползать по-пластунски, а он весь такой бэзандестенд. Коготь меня тоже учил: если с дозой поймали, бить будут, пытать будут, ни за что не сознавайся…

Перед Днём святого Валентина Викина мать снова позвонила по квартирной теме, и Валя снова предложила встретиться с юристом.

– Разве нельзя решить по-семейному? – спросила Викина мать, стараясь держать тон в рамках приличий.

– Я не член вашей семьи, – напомнила Валя.

– Мы дадим Вике денег на другую жилплощадь.

– Ей и звоните, – Валя ничуть не верила в подобную щедрость.

– Но всё решаете вы, – сказала Викина мать с неприязнью.

– Если всё решаю я, то купите Вике квартиру в две трети стоимости вашей, Михаил уступит ей свою долю. – Просматривание газет о продаже жилья научило Валю разговаривать суммами и квадратными метрами. – Сколько у вас метров?

– Вика не пользуется нашей площадью.

– Сейчас не пользуется, а выйдет замуж, я костьми лягу, чтоб отсудить для неё две трети, – пообещала Валя.

– Это ещё посмотрим! – не сдержалась Викина мать и бросила трубку.

Об этом разговоре Валя рассказала перед сном, когда легла, а Вика уже сняла свои дурацкие очки с простыми стеклами и сидела на кресле-кровати в умильной пижамке.

– Мамка думает, хрен обрезанный с ней по любви. Готова за это его мать с сестрой в Москву взять, а у него на родине своя Гюльчатай с выводком, – ответила Вика.

– А она не знает? – спросила Валя.

– Мамка никогда не знает, что ей невыгодно. – У неё появилось то угрюмое подростковое выражение лица, что было в начале общения. – Меня ж хачик распечатал! Ворвался в ванную, зажал и трахнул. Я была слива зелёная! Думал, по подъездам в ромашку играю, увидел, что целка, обосрался. А мамка мне б не поверила. Теперь его не боюсь, могу отомстить, а толку? Выгонит его мамка, с кем останется?

– Я знаю, – опустила глаза Валя.

– Откуда? – напряглась Вика.

– Во время ломки бредила, рассказывала.

– Фигасе! А чё не расспрашивала?

– Ждала, когда сама расскажешь…

Хотела было продолжить про то, что с девочкой из простой семьи в маленьком городке случается ровно то же самое, что и с девочкой из интеллигентной семьи в Москве, и никто не бывает за это наказан, но передумала.

– Миллиметра они у меня не получат, – прошептала Вика и заревела.

Валя вскочила с постели, села к Вике на разложенное кресло-кровать, обняла её:

– А ты сними про это кино.

– Лучше сама сделай про это передачу! – Глаза у Вики мгновенно просохли. – Я тебе сценарий сбацаю! Тётки зальют телики Ниагарой слёз!

– Господи, как я сразу не подумала? Конечно!

Валя удивилась, почему это не приходило ей в голову? Будет непросто уговорить Аду, но миллионы посмотревших женщин поймут, что ни капли не виноваты в том, что над ними надругались миллионы подонков.

– Знаешь писателя, фамилия вроде Маркса? – стесняясь, спросила Валя.

– Маркес уже не канает, чёткий пипл тащится от Борхеса.

– Купи мне Маркеса. Катя сказала, стыдно не прочитать.

– А ты правда не читала? – не поверила своим ушам Вика.

На следующий день Валя решительно набрала сотовый Горяева:

– Звоню поздравить с праздником моего тёзки!

– Сегодня друг друга поздравляют влюблённые, а я вышел в тираж, как ты в прошлый раз объяснила, – ответил он, но было слышно, насколько рад звонку.

– Звоню, как ты любишь говорить, по протоколу, – она пыталась говорить отстранённо.

– Тогда с меня по протоколу букет и подарок, а с тебя свиданье, на котором обойдёшься без митингов. Кстати, что это за бред про летающие тарелки?!

– Напиши Аде в книгу жалоб, – съязвила Валя и положила трубку.

Потом набрала домашний телефон Свена, но там подошла раздражённая Анечка.

– Не знаю такого русского праздника, – сказала она. – А нашего сына зовут Сергей, в честь моего деда.

– Извините, – пошла Валя на попятную. – Свен ввёл меня в заблуждение.

– Мне пора ребёнка кормить. До свидания.

Вика принесла Вале «Сто лет одиночества» Маркеса, и тут же встали все дела. Валя почти не спала ночами, пока не дочитала до конца, и плакала, когда с героями что-то случалось. Книга втянула, всосала её до последней клеточки в жизнь красивых, горячих, упрямых жителей далёкого Макондо.

В финале стало невыносимо страшно, что мощное генеалогическое древо, пустившее корни практически в ядро земли, так странно и горестно иссякло в прожорливых челюстях муравьёв и термитов. И перед глазами встали опустевшие дома бабушкиной деревни Берёзовая Роща.

– Чё разнюнилась? – утешала Вика. – Маркес пишет, типа, в жанре магического реализма. Чтоб всем казалось, что это про них! Врубаешься?

Валя не поняла, что это значит, но долго думала про своё одиночество, одиночество матери, отца, соседей по городку. Про одиночество так и не дождавшейся её бабушки. Захотелось немедленно купить большую квартиру, самовар, чтоб собирать и отогревать за большим столом любимых людей.

И стоило матери уехать на Черёмушкинский рынок, Валя пригласила риелторшу Дину, позвонившую ей от Кати. Это была молодая, со вкусом одетая женщина со сросшимися чайкой бровями, намекающими на южную кровь. Добавить кокетливости и убрать обречённое выражение глаз – была бы безоговорочно красивой.

– Квартирка «не ах». Три плюса – метро, уютненькая и от знаменитости, – прикинула Дина в кухне за чаем. – На четырёхкомнатную придётся сильно добавлять. Вы серьёзно решили?

– Зачем бы я вас звала?

– Каждый второй вызов пустой, почти никто из новых русских квартиры не поменял – ворочают миллионами, живут в халупах, ходят дома в стоптанных тапках. За городом дворцы отбабахали, детей с жёнами туда сослали, навещают в выходные. Жёны там пьют, нюхают, колются, спят с охраной, едут крышей.

– Да что вы?

– Новую квартиру купят – без психиатра переехать не могут. Годами ремонтируют, отстраивают, стены сносят, бассейны и джакузи ставят, унитазы с подсветкой и музыкой. А переехать боятся.

– Почему? – удивилась Валя.

– В большой квартире в каждом углу черти мерещатся. Если и переселятся, годами живут в одной комнате, в другие не заходят. А под вас надо искать шикардос. Есть вариантик у Патриарших, почти даром, но первый этаж, и в ремонте закопаетесь.

– Около Патриарших? – вздрогнула Валя – неужели это про неё?

– Трое собственников: вы, мама и дочка?

– У матери квартира там, откуда я родом. Дочка… у отца прописана, – объяснила Валя.

– Одна у вас всего? А у меня четверо.

– Четверо? На что ж их кормите? Муж богатый?

– Муж объелся груш, – с отвращением поморщилась Дина. – Выгнала. Работу потерял, продукты, мной купленные, детям на дачу возит и требует, чтоб бензин оплатила. Оттого и риелторшей стала, а вообще я инженер.

Квартира, которую пошли смотреть тайно от матери, действительно была близко от Патриарших, на Малой Бронной. Древний дом в глубине двора выглядел крайне задрипанно. С балконов лохмами свисали сосульки, заледеневшая тропинка к подъезду гарантировала переломы, а входная дверь была щедро исписана матом. Однако верхние этажи уже сияли новыми дорогими окнами и перед подъездом выстроились иномарки.

– Сто лет ему, дряхлый, снести хотели, – объяснила Дина. – Но вдруг новые русские стали коммуналки выкупать, кран подогнали, крышу разобрали, деревянные перекрытия поменяли, канализацию, проводку. Подчистую дом выкупят, охрану поставят, асфальт зальют. А вам только полы сделать и решетки на окна.

– На первом этаже живут дворники и лимитчики, – скривилась Вика.

– Я и есть лимитчица, – напомнила Валя. – Сирени насадим, она в окна будет лезть!

Дверь открыла немолодая женщина в одежде, которую, видимо, берегла и потому сверху повязала залатанный фартук.

– Извините, не прибрано, – засмущалась она. – Проходите. Вот самая большая комната – двадцать пять метров.

Назвать происходящее в комнате «неприбранным» было комплиментом. Это был не беспорядок, а бытовой беспредел. Вещи бессмысленно толпились на старой мебели, возле икон на письменном столе, на скатерти обеденного. Не то чтоб было очень грязно, но казалось, жильё принадлежит сумасшедшему, которого не интересует, что каждый предмет должен иметь свою нишу.

Разве что на двух широченных подоконниках стояло несметное количество ухоженных горшочков с кактусами всех сортов. Горшочки и сами были всех сортов, от керамических до обрезанных пакетов от молока и пластмассовых детских кубиков.

– Ништячные кактусы! – бросилась к ним Вика.

– Я кактусистка со стажем, бываю на выставках кактусов в других городах, – оживилась хозяйка. – Смотрите, вот эти, с коронами, – привитые! Вон тот скоро зацветёт, а цветёт он раз в сто лет! А у этого родились кактусята!

И лицо её посветлело, словно внутри зажгли лампочку.

– Славно, – оборвала Дина. – Покажите всю квартиру.

– Эта комната в порядке, только потолок немного сыплется, – подняла хозяйка голову на лепнину.

И лучше бы из центра лепнины свисала голая лампа, чем люстра-инвалидка с побитыми, засиженными мухами плафонами.

– Вторая комната поменьше, – пригласила она дальше.

Во второй комнате на диване сидел напряжённый парень лет семнадцати, а над диваном висел старый рыхлый ковёр с прикнопленным к нему портретом Цоя. Было ясно, что комната является полем боя парня с матерью. Было видно, как ему хочется содрать и выбросить отсюда всё, что касается матери. И как ему стыдно, что она даже не понимает, что надо снять перед чужими людьми этот позорный фартук.

– Только посмотрите на него! Совсем от рук отбился! – неожиданно гавкнула хозяйка, глядя на сына, и лицо её из приятнейшего и светящегося мгновенно превратилось в волчью морду.

– Давно здесь живёте? – дежурно спросила Валя.

– Родилась здесь, вросла в эти стены! Со старшим сыном разъезжаюсь – нашёл себе женушку, – пожаловалась хозяйка, смягчив волчью морду на лисью.

– Почему окна так низко? – удивилась Вика.

– В землю ушёл за сто лет. Особенно наш подъезд. В остальном хороший, крепкий, ещё сто лет простоит. В детской я пол подняла. Тепло стало, прямо жарко. Потолки высокие, поднимай пол сколько хочешь.

– Окна-то не поднимешь, – заметила Вика. – Если только гномами заселить.

– А вот хорошую комнату сделали для маленького, – хозяйка словно не услышала про окна.

«Хорошая комната» с тёмно-зелёными обоями и накиданными на полу игрушками была ужасающа. Полутёмная, тесная, захламленная мебелью, она меньше всего подходила для ребёнка.

Из кухни шмыгнула мышкой в третью комнату затюканная молодая женщина, не понимающая, надо здороваться с гостями или нет. Две эти одинаково несчастные бабы делят охреневшего от обеих сына-мужа, пронеслось в Валиной голове.

Потом осматривали огромную кухню. С одной стороны там стояла дорогая стиральная машина. С другой стороны пол проваливался вниз, зиял дырами от вылетевших кафельных плиток, и оттуда проглядывали древние камни.

– Всё на мне! – подчеркнула хозяйка, поймав Валин взгляд. – Я и деньги зарабатываю, и готовлю, и убираю. Видели его жёнушку?

– Большая кухня, – равнодушно отметила Дина.

Хотя дело было не в размере, а в том, что из этой кухни сразу хотелось убежать навсегда. И было совершенно непонятно, как в ней есть.

– И ещё комната, – показала хозяйка. – Но мы с ней не разговариваем.

Дина постучала, и невестка пригласила войти. Свинарник был такой же, как у хозяйки. Свалка коробок, чемоданов, тряпок, обрывки журналов, кучка старой обуви в углу.

– Мужа с коляской гулять отправила, – сказала невестка, развешивая на раскладной сушилке ползунки и пелёнки. – Постирала пока. Она ж у нас лучшая бабушка, только своей машиной стирать не даёт! А вы правда Валентина, а то у нас телик полудохлый?

И кивнула на маленький переносной телевизор «Электроника» с ручкой и антенной.

– Правда. Если надумаем, свяжемся с вами через Дину, – сказала Валя, ринувшись к выходу.

– Район престижный. Кругом приличные люди, – уговаривала хозяйка напоследок, в её комнатах телевизора не было. – На худой конец в коммуналку готова ехать, только бы не видеть эту тварь!

– Сто метров у Патриков, а выглядят как заколотые, – резюмировала Вика.

– Бедная женщина, – посочувствовала Дина. – Ей совсем никто не помогает.

– Так она ж никому дышать не даёт, – заметила Валя.

– Квартира была коммуналкой, недавно приватизировали. Я и сама в коммуналке росла, там все на голову больные, – объяснила Дина.

– Давай не поедем в эту плесень! – попросила Вика Валю.

– Конечно, не поедем.

Валя позвонила Юлии Измайловне, хотела поделиться про квартиру на Малой Бронной, но та с места в карьер заявила:

– Третьего дня Марию Дэви Христос осудили по статье «Посягательство на здоровье граждан под видом совершения религиозных обрядов»! Осудили за то, что в Белом братстве принято вегетарианство! А ведь она никого не травила газом!

– Мария Дэви Христос пыталась организовать коллективное самосожжение людей в Софийском соборе, – возразила Валя.

– Нет! Просто начинаются репрессии! Сперва на Украине, потом у нас! Это шито белыми нитками!

– Юлия Измайловна, ну какие репрессии? Война в Чечне! Выборы президента в конце года! Какие ещё репрессии? – Вале давно казалось, что Юлия Измайловна как ребёнок, сочиняющий на ночь страшилки.

– Григорий Алексеевич уверен, что коммунисты снова пришли к власти и вертят Ельциным как куклой. А коммунисты не могут править без репрессий.

– Ельцин не откажется от свободы.

– Повторяете речёвки Горяева? От какой свободы может не отказаться бывший секретарь обкома? Не путайте горизонты рая и ада! Свободу в России насаждали Екатерина, Александр Второй, Столыпин! Ельцин за свободу – всё равно что пчёлы против мёда!

И Валя быстро закончила разговор, хотя собиралась поговорить не только о квартире на Малой Бронной, но и о Катиной идее сделать передачу о сёстрах с иностранными фамилиями, связанными с Маяковским.

Днём раньше Катя вызвала Валю в Останкино обсудить новый сценарий, и факт предварительного обсуждения выглядел подозрительно. Ады в кабинете не было, секретарша подала чай и уважительно прикрыла дверь за собой.

– Выглядеть на этой передаче должна как «рафине», держать спинку и транслировать запах нафталина. Гостья – спец по Лиле Брик и Эльзе Триоле, это тебе не война с инопланетянами.

– Как инопланетяне по рейтингам? – спросила Валя.

– Такого мы даже не ожидали! «Скорая» отметила повышение инфарктов и инсультов! – хмыкнула Катя.

– Чего ты радуешься?

– У политики нет сердца – только голова. У телевидения нет головы и сердца – только рейтинг, – подмигнула Катя и стала жевать Адины шоколадные конфеты.

– Думаешь, эти инфаркты не имеют никакого отношения к нашей карме?

– Это у тебя карма, а у меня – зарплата. И не я передачу вела, а тебе своей славы не отмыть! Веди так, чтоб и правду сказать, и чтоб закрыть тебя было не за что. Вот новый сценарий: «Мы поговорим сегодня о двух ярчайших женщинах ушедшей эпохи – сёстрах Коган…»

– Кто это Коган? Ты же другие фамилии сказала! – запуталась Валя.

– Выглядишь как кусок дуры. Иногда кажется, что ты и в школе не училась, – покачала головой Катя. – Коган – их девичья фамилия! Читай про то, что Эльза влюбилась в Маяковского, познакомила его с Лилей, а та увела. Потому что все были влюблены в Лилю.

– В Маяковского? Которому памятник стоит? А фотки их есть? – Вале стало интересно.

– Да вот же распечатаны.

– Ну, Эльза ещё ничего, а Лиля какая страшная, глаза выпученные, – Юлия Измайловна определённо назвала бы подобную внешность вульгарной.

– Главное, на съёмке такое не ляпни. Каждому времени свои секс-символы. Вообще поменьше говори, всё скажет литературоведка. Твоя задача с чувством зачитывать письма. Вот первое.

– «В 1944 году Лиля пишет Эльзе в Париж: «Элинка, мама умерла от порока сердца в Армавире 12 февраля 1942 года… Тётю Иду и Кибу убили немцы, которые после маминой смерти заняли Армавир», – зачитала Валя, стараясь делать это «с чувством». – Элинка, Ида, Киба? Они все нерусские?

– Евреи.

– Да вижу, что не Иван да Марья.

– Как раз Иван да Марья еврейские имена! – рявкнула Катя на неё, как на безнадёжную двоечницу. – Читай второе письмо ниже.

– Как это еврейские??? – Валя выпучила глаза больше, чем Лиля Брик на фото.

– Не могу вставить тебе в башку кассету с элементарным образованием! Просто слушай и запоминай. Читай второе письмо.

– «В 45-м году Лиля пишет Эльзе в Париж: «Мыла. Увы! Могла купить только 2 куска – больше не дают, а второй раз в очередь встать побоялась – не успею. Посылаю тебе 2 кило сахара, 3 пакета кофе (замечательного), 0,5 кг икры, 2 бутылки водки, 2 куска мыла, «Знамя» № 5, 6 и «Огонёк», – прилежно прочитала Валя. – Эльза отвечает ей: «Ужасно всегда радуюсь икре. И за всё, за всё – ещё и за скатерть! – миллион раз благодарю и целую. Икрой на днях буду кормить Пикассо…»

– Лицо при этом должно быть умное и страдающее, – потребовала Катя.

– А что, у нас в 1945 году икры было девать некуда? – удивилась Валя. – Бабушка рассказывала, на фронт взяли всех мужиков, все трактора, всех лошадей и все телеги! Бабы в посевную с четырёх утра до захода впрягались в плуг вместо лошадей, чтоб снабжать город едой и сырьём. А платили им трудоднями, продуктами и кормом скоту…

– Лиля Брик впрягалась в другой плуг: спала с мужем и с лучшим, талантливейшим поэтом, – перебила Катя.

– Как это? – не поняла Валя.

– С удовольствием! Читай дальше.

– Кать, как я могу такое читать? С приусадебного участка бабушки брали продналог да заставляли подписываться на займы и облигации! А эта икру посылает! – возмутилась Валя.

– Какое это имеет отношение к передаче? – оборвала Катя.

– Не хочу про этих зажравшихся баб передачу вести! Хоть они и с Маяковским спали! – взбрыкнула Валя.

– Рудольфиха хочет показать, что передача работает не только на нижние чакры и зрители с айкью тоже наши, – вздохнула Катя. – Нас ведь каким говном после инопланетян залили! Видела статью, что ты, как целительница, берёшь энергию у инопланетян, чтоб лечить Ельцина?

– Видела, – покраснела Валя.

Мать очень гордилась этой галиматьёй, показала её всем соседям по дому и всем собачникам в парке.

– Кать, а раньше меня вроде не спрашивали, про что передача? – вдруг озарило Валю.

– Потому что раньше ты была для Ады чурка с глазами, как мы все, а теперь можешь не подписать договор. Она студию и гарнир проплатит, а ты скажешь, идите на х…! Но я тебе этого не говорила, делай вид, что сама дотумкала.

– Тогда сразу говорю, не буду про этих с икрой! – ответила Валя, испытав чувство, близкое к блаженству, и, чтобы продлить его, добавила: – Не буду! Не буду!

– Колхоз дело добровольное. Хотя всё равно на своей стадии развития про сестёр Коган не вытянешь. И запомни, Валь, Адка тебе не враг, дружи с ней, будешь жить как у Христа за пазухой.

– Не умею жить за пазухой, – огрызнулась Валя.

– Ваньку Корабельского заразила пионерским геройством. Он без Рудольф давно бы сгнил на кладбище. Тоже права качать пришёл. Договор подписать с ним потребовал, только у него кишка тонка, – Катя протянула конверт. – Ада тебе передала билетик, отработать вечеринку.

На билете было написано «Белоснежка и семь гномов» приглашают тебя на сказочный вечер!»

– Детский утренник? – удивилась Валя.

– Только в том смысле, что от этого бывают дети, – хихикнула Катя. – Дамская вечеринка с презентацией дезодорантов в промежутках между стриптизом, захвати презервативы.

– Зачем на дамской вечеринке стриптиз?

– Так мужской же. Надо, чтоб от нас кто-то был – дезодоранты башляют нам за рекламу. Адка в этом борделе мальчиков берёт, говорит, комсомольцы, спортсмены, красавцы, работают как шахтёры в забое, но без изюма.

– Федя зато сплошной изюм, – фыркнула Валя.

Когда ехала домой, вспоминала про противных сестёр Коган и рассказы бабушки, что зимой их гнали на заготовку топлива для электростанций: пилить на морозе дрова, выкапывать мёрзлый торф, таскать это всё на горбу на железнодорожную станцию. Как они опухали от недоедания, как дети фронтовиков просили по деревне милостыню.

Муки не хватало, в тесто добавляли жёлуди и картофельные очистки. Сахара тоже не было, делали из тыквы со свёклой мармелад, варили из семян лебеды кашу, пекли лепёшки из конского щавеля. Зубы чистили углём, чай заваривали из листьев чёрной смородины и сушёной моркови… А тут – полкило икры в Париж!

Дома спросила:

– Вик, ты мужской стриптиз видела?

– Только в кино.

– Это ж не просто – штаны снять.

– Конечно, не просто. Под музыку.

– Билет Ада прислала, а мне как-то…

– Стрёмно тебе? Голых мужиков не юзала? – захихикала Вика. – Я с тобой пойду, научу!

Валя не понимала – идти, не идти? Зачем ей мужской стриптиз? Прилично ли? Но с другой стороны, она взрослая женщина, сама решает, куда ходить, куда не ходить. И даже успокоила себя бабушкиной поговоркой: бог не выдаст, свинья не съест.

Вскоре Дина повела их смотреть квартиру на Цветном бульваре.

– До ВГИКа тут раз плюнуть, не то что с Вернадки! – запрыгала Вика от радости.

– А мне тут неуютно, – призналась Валя.

У дома стояла молодуха в дутом пальто, тёплом платке, валенках и с табличкой «Собираю детям на еду». Валя дала ей пару купюр, женщина стала суетливо кланяться и креститься, что выдало профессиональную нищую.

– Шла бы работать, – заметила Дина.

– Не могу работать, вся больная! – ответила с вызовом женщина.

– Я будто здоровая, а ношусь как Савраска, – усмехнулась Дина. – Нам со двора.

И они свернули в подворотню.

– Садовое близко. Возле кольца квартиры дорогие, но, по статистике, у кольца смертность сильно выше, – предупредила Дина.

Хлыщеватый парень в синей куртке и синей шапочке-«петушке», ждавший около подъезда, подошёл к ним и заулыбался. Валя привыкла, что, узнав её, люди ведут себя не очень адекватно.

– Кольцо вон как шумит, – сказала Дина тоном, приглашающим к полемике.

– Так центр же, – нашёлся парень. – Пошли по лестнице, лифт занят.

– Лифт не работает? – напряглась Дина.

– В нём мусор возят. – Парень побежал наверх по ступенькам, периодически поворачиваясь и заглядывая Вале в лицо. – Я вас узнал! У вас муж артист Лебедев! Думал, однофамилица, потом в газете прочитал! А он придёт квартиру смотреть?

– Он на съёмках в Голливуде, – огрызнулась Вика.

– А кого будет играть? – не унимался парень.

– Иисуса Христа, – уточнила Вика с каменным лицом.

Парень смолк, понимая, что спрашивает что-то неуместное.

– С ремонтом, говоришь, маленькие проблемы? – спросила Дина, тяжело поднимаясь по лестнице.

– Так офис был, – пожал плечами парень.

– Офис? Ковролин, навесные потолки, гипсокартонные стены? – поморщилась Вика.

– Точно.

Пока поднялись на шестой этаж, Дина трижды отдыхала на лестничной площадке, и лицо у неё стало серым. Дверь в квартиру распахнулась, и навстречу вышли два солдатика с горой мусора на носилках.

– Ты это, гляди… сыплется! – гаркнул парень на солдат. – Ступеньки мне потом вылижешь!

А в открытой двери показалось пространство, с трудом называющееся квартирой. Офис унёс с собой двери, дверные косяки, покрытия со стен и полов, выключатели, розетки, патроны от лампочек, краны, раковину, унитаз. Остались только дорогие финские окна, потому что их можно было вынести только вместе со стеной. Валя, Вика и Дина прошлись по пустой коробке.

– Парень, ты чего? – сросшиеся брови Дины полезли на лоб.

– Отличная квартира, большая, тёплая. Всё же по новой сделаете, – затараторил он. – Джакузи, вытяжку, потолок навесной!

– Ванна где? – изумилась Вика.

– Офису зачем ванна? Им, кроме унитаза и микроволновки, ничего не нужно.

– Три бабы пёрлись на шестой этаж, чтоб смотреть на это? Не мог по телефону сказать, что здесь последний день Помпеи? – грубо спросила Дина.

– В квартиру ж надо зайти, чтоб её почувствовать! Посидеть в ней! Обнюхаться! – настаивал парень. – Мама сдала офису, ремонт сделали, потом у них проблемы начались. Гадить стали, всё отсюда потащили. Вот солдат в увольнительной поймал, чтоб мусор прибрали. А то им хлеба купить не на что.

– Проблемы не с офисом, а с тобой! – резюмировала Дина. – Пошли отсюда.

– А может, ремонт? – спросила Валя.

– Когда хозяин штопаный гондон, даже документы смотреть нет смысла, – ответила Дина, глядя парню в глаза.

– Кто гондон? Я – гондон? – заорал парень. – Я про количество комнат наврал? Про адрес? Я метры продаю, а не ремонт! А за гондон ответишь!

– Пошли, – устало сказала Дина. – Я тебе потом отвечу, сейчас некогда.

И они двинулись за ней к лифту, а хлыщеватый парень так и остался стоять, не понимая, должно ли за ним остаться последнее слово.

Несмотря на разор, квартира показалась Вале приятнее, чем предыдущая. В ней было «кидалово», но не было семейной драмы.

– Половина окон смотрит в стены, это дорога в дурку, – подвела итоги Дина. – Если сразу наврал, значит, и в документах лажа. Думал, лохушек уболтает. На пару недель исчезну, маленькая операция. Потом позвоню.

– Что за операция? – спросила Валя.

– Сиську отрезать, – ответила Дина скороговоркой. – Я уже всех ей выкормила. Зачем мне две? Протезы строгают, будет лучше прежней.

– Химиотерапия не дала результата? – спросила Валя.

– Мёртвому припарки. Спокойно отношусь, ну, одной меньше… Всё равно мужика нет, – она как-то заспешила. – Позвоню.

– Как целительница, могу вас подкачать перед операцией, – предложила Валя. – Совершенно бесплатно.

– Технарь я, не верю в это, в ножик верю. И времени нет – младший болеет. Двое средних математику запустили, а тут несколько продаж наклёвывается. Если получится, можно будет детей в Суздаль свозить, – она стала копаться в сумке. – Платок куда-то дела, из носа потекло.

– Дина, болезни – это письма, которые человек должен читать и на которые должен отвечать, – осторожно начала Валя словами Льва Андроновича.

– Ежу понятно, – согласилась Дина. – У нас на Кавказе сколько родишь, столько и вырастишь – родня поддержит. А тут у вас родному отцу плевать на детей… Как мужа выгнала, грудь опала. Мать моя приехала помочь – шесть ртов на мне. Вот выйду из больницы – начну новую жизнь.

– Начнёте? – недоверчиво спросила Валя.

– Помереть совести не хватит, на квартиру как многодетные в очереди стоим – без меня не дадут! – засмеялась Дина. – Всё, побежала.

– Фигасе, – заметила Вика. – Говорит, будто зуб выдрать.

– Миллионы живут с ампутированной грудью, если успели испугаться, – объяснила Валя.

– Так заставь её!

– Это как с наркотиками, если человек сам не хочет, не заставишь…

Валя не представляла себе, как одеваются, идя на стриптиз. То ли как в театр, то ли как на пляж. Надела строгое тёмное платье и гранатовый браслет, подаренный Горяевым.

– Чё за мрачный клоуз? Это стриптиз, а не похороны, на стриптиз полагаются блёстки! – заверила Вика, кулёмая золотой шарфик на прозрачный топик, словно на дворе жара, а не ветреный март. – В кино в стрип-клубах все в блёстках.

У входа в заведение под рекламной иллюминацией толпились девушки в длинных норковых шубах. Валя удивлялась, как много их появилось в Москве в девяностые. Раньше в норке ходили только жёны начальства и директорши магазинов. А нынешние или экономили на такую шубу годами, или жили с дарителем, или мотались в Грецию-Италию за десятью шубами, чтоб одиннадцатую оставить себе.

Подобные шубы требовали «Кадиллаков», но девушки и так чувствовали себя королевишнами, ездили в них в метро, подбирали норковыми по́лами грязь на эскалаторе и сметали с тротуаров собачьи какашки. Ведь их матери и бабки и не мечтали о шубах.

Валя с Викой прошли в маленькое фойе в стиле «техно», и их встретила администраторша со списком гостей и накачанный охранник в плавках. Девица проворковала «большая честь для нашего клуба», а охранник вручил Вале с Викой по розе, обёрнутой в золотистый тюль.

– Простудится на сквозняке, – посочувствовала Валя охраннику.

– За такие бабки хоть на морозе без труселей, – возразила Вика.

Вошли в пустой полутёмный зал, стены которого были оклеены зеркалами и почему-то увешаны китайскими игрушками. Вырисовывался подиум, в центре которого высился стакан, в каком электромонтёры поднимаются чинить фонари. Грохотала музыка.

– Здравствуйте, Валентина! – подошла организаторша в деловом костюме, проводила с пластмассовой улыбкой к столику. – Сегодня мы презентуем новый дезодорант цвета и запаха морской волны. Надеемся, у вас будет возможность полностью расслабиться в этом уютном уголке!

На столике стояло шампанское, фрукты, а у каждой из четырёх тарелок высился тот самый баллончик дезодоранта цвета морской волны.

– Где жрачка? – возмутилась Вика.

Массивный фотоаппарат карикатурно смотрелся на её лёгком золотистом топике.

– Мы сюда не жрать пришли.

– Вон в глубине фуршетный стол, пойду попасусь, – углядела Вика.

– То калории считаешь, то объедаешься, – упрекнула Валя.

– Так то еда, а это – халява!

– Сиди, мне одной страшно!

– Думаешь, изнасилуют? Да у тебя столько денег с собой нет!

Музыка лупила по барабанным перепонкам. Парень в задрипанных джинсах регулировал прожектора, светящие на сцену.

– Никто не придёт. Будем одни, как дуры, в центре зала, – предположила Валя. – Хорошо хоть фотографов нет.

Тут появилась ведущая новостей, красавица Ирина Рафаилова, и твёрдой походкой направилась к столику:

– Здрасьте, Валентина, я – Ирина. Можно к вам? Сроду в таком блудняке не была.

– Я тоже, – радостно закивала ей Валя.

– Раз ты не одна, пойду за хавчиком, – тут же сбежала Вика.

Вошла пожилая народная артистка Лидия Юрикова в немодном джерсовом платье с седым учительским пучком на голове. Огляделась и тоже направилась к ним:

– Возьмите бабку в компанию. Говорят, мальчиков голеньких покажут. С репетиции не жрамши, а тут кроме фруктов что дают?

И грузно плюхнулась на стул.

– Лидия Григорьевна, – подбежала организаторша с прежней пластмассовой улыбкой, видимо, ей велели улыбаться именно так. – Ваш столик первый, а это третий!

– Да и бог с ним, – ответила Юрикова.

– У нас всё расписано – там депутатки Государственной думы и народные артистки, – стала уговаривать организаторша. – Вы должны пересесть! Вам кроме дезодорантов вручат отдельные именные подарки. Такой порядок!

– Какой ещё порядок? Порядок сымания трусов? А именной подарок сюда принесёшь! Иди, девочка, иди! – махнула на неё рукой Юрикова.

Повалил народ. Журналисты, фотографы, вип-персоны, сплошь в тёмных очках. И толпа девиц, что мели норковыми шубами пол у входа.

– Дура я, тёмные очки не надела, – пожалела Рафаилова.

– И так темнища, глаз выколи, – покачала головой Юрикова.

Вернулась Вика с тарелками, нагруженными бутербродами.

– Ай молодец, дочка, – сказала Юрикова, умело открыла шампанское, не дожидаясь официанта, разлила по бокалам. – Ну, вздрогнули!

И стала деловито запивать бутерброды шампанским.

– Горячего-то нет? – спросила она с полным ртом.

– Горячие только мальчики, – пошутила Рафаилова.

– Вот скоты, – покачала головой Юрикова. – Занятых людей сорвали, нет чтоб мясца пожарить! Эй, пацанчик!

Подошёл официант.

– Может, коктейль или сок принести? – Он восхищённо взирал на Юрикову.

– Громкость чуток прикрути, а то башка раскалывается, – попросила она по-свойски.

– Нельзя, – развёл он руками, – такая концепция.

А на подиум с огромной рекламой нового дезодоранта с запахом морской волны выбежали, танцуя, семь спортивных парней в костюмах, галстуках и ботинках с толстенными подошвами.

Двигались, как стандартная подтанцовка, и если б не один черноглазый, не то кавказского, не то арабского типа, мысль о стриптизе не пришла бы в голову никому. Он обговаривал идею вечера глазами, выискивая на первых столиках наиболее отзывчивую даму.

– Вырядились, как шуты гороховые, – прокомментировала Юрикова и обратилась к Вике: – Ты, дочка, пока все глаза на них, мухой лети к столу, сгребай бутерброды с колбасой. С рыбой не бери, несвежая она.

– Ес, пацанов потом пофоткаю, – кивнула Вика и исчезла.

Парни на сцене, танцуя, сняли галстуки и размахивали ими в воздухе. Черноглазый мальчик обжёг Валю взглядом и больше не сводил с неё глаз. Галстуки полетели в зал, и девчонки за соседними столиками начали с визгом ловить их.

– Чего орут-то? – удивилась Рафаилова.

– На спектаклях бы так орали, когда мы жопу рвем на британский флаг! – возмутилась Юрикова.

Стриптизёры уже перешли к пиджакам, стащили их и крутили вокруг себя.

– Хорошие парни, спортивные, небось не курят даже, – заметила Юрикова. – Только вихляются как бабы.

Пиджаки горкой упали на сцену, а парни начали вылезать из рубашек.

– Ты как? – спросила Рафаилова Валю голосом подружки в пионерлагере. – Заводишься?

– Вот этот ничего, усердный, – ответила Валя, показав глазами на черноглазого.

– А мне тот кудлатый нравится, – показала Рафаилова. – Их за деньги-то взять можно?

– Как медик, скажу о богатейшей микрофлоре, – предупредила Валя. – Лечиться потом долго.

– Так в презервативе, – возразила Рафаилова.

– В твои годы за это ещё не платят, – усмехнулась Юрикова.

– Друг заявил, что проститутка – не считается, – настаивала Рафаилова. – Хочу посмотреть, будет ли у него стриптизёр считаться?

– Тогда святое, – одобрила Юрикова.

Парни уже стягивали брюки. Черноглазый пожирал Валю глазами. Кудлатый стащил брюки первым, полез по приставной лесенке в стакан над сценой и начал в нём танцевать. На парнях к этому моменту остались только трусы, и фотоаппараты защёлкали активней.

Подошла Вика с тарелкой добычи, Юрикова потянулась к ней за бутербродом с колбасой. В этот момент черноглазый спрыгнул со сцены и начал танцевать перед их столиком. Он изумительно двигался, и Валя улыбнулась ему.

Фотографы обступили столик, и тут черноглазый неожиданно натянул на лицо маску блаженства, схватил Валину руку в браслете и засунул себе в трусы. Девицы за соседними столиками завизжали. Фотографы, толкаясь, хлынули со всех сторон.

Валю это не смутило, а практически парализовало. Мир словно развалился пополам. В одной половине она была на публике, в другой – в руках шевелился эрегированный член, и стриптизёр держал её руку стальной хваткой.

И в этом надвое расколотом мире из памяти почему-то выскочило потное лицо насильника дяди Коли… Гремела музыка, парень пританцовывал, не отпуская её руку, а второй своей рукой показывал двумя пальцами «викторию».

Валя понимала, что можно вскочить и опрокинуть стриптизёра на пол, но также, как когда её насиловал мент дядя Коля, у неё безвольно обмякло тело, показалось, что не может встать, и умоляюще глянула на Вику.

Та схватила со стола дезодорант и запустила парню в глаза струю с запахом морской волны. Стриптизёр заорал благим матом, выпустил Валину руку, стал тереть глаза, от чего заорал ещё громче. К столу подлетели официанты и охранники. Фотографы, толкаясь с ними, возбуждённо снимали в этом гвалте.

– Что ты сделала??! – закричала Вике растолкавшая всех организаторша. – Что ты сделала??!

– Отрекламировала дезодорант, – ухмыльнулась Вика и тоже начала всех фотографировать.

Рафаилова подала Вале салфетки, а Юрикова стала поливать на ладони шампанское:

– Руки после него мой! Сама говорила про микрофлору!

Стриптизёр корчился рядом на подставленном стуле, и откуда-то быстро привели женщину в белом халате. В стрип-клубе был медик для нештатных ситуаций. Она посмотрела глаза парня, покачала головой и увела его за руку.

– Спасибо! – шепнула Валя, её тошнило, хотелось вскочить и выбежать, но сил встать не было.

– Что ж я, по уши деревянная, что ли? – ответила Вика.

– Ох и бедовая девчонка! – похвалила её Юрикова.

Толпа возле их столика рассосалась. Музыка продолжала наяривать, оставшиеся парни танцевали у других столов, засовывая себе в трусы девичьи ладошки, и счастливицы визжали от восторга. Особо возбудившиеся сняли с себя шарфики, пиджаки, а одна даже бюстгальтер, и стала крутить его над головой. А некоторые начали совать парню в трусы купюры.

– Когда они нажраться успели? – удивилась Юрикова. – Лучше б артистам после спектакля деньги в трусы совали. Или продукты. Из букета суп не сваришь!

– Так всегда на стриптизе делают, – объяснила Вика.

– А они откуда знают? – не поверила своим ушам Юрикова.

– Западное кино смотрят. Лидия Григорьевна, я ваша поклонница с детского сада, вырезки про вас из журналов собираю, – вкрадчиво начала Вика. – Снимаем во ВГИКе курсовые. Растёт новое поколение, оно боготворит вас и готово перенимать традиции старой школы! Снимитесь, пожалуйста, в студенческой работе!

Валя сидела опустив глаза, уговаривая пульс успокоиться, и не отреагировала на эту развесистую клюкву.

– Да когда мне? – пожаловалась Юрикова. – Утром – репетиция, вечером – спектакль. Мужик дома неухоженный, сосиску без меня сварить не может. Не мужик, а пыленакопитель. Ладно, пиши телефон. Как ты мать защитила, не всякая сможет!

Вика писала на салфетке телефон, а сзади визжали от восторга, потому что один из мальчиков взял со стола тарелку, закрыл ею причинное место и снял трусы.

– Какие-нибудь несыгранные роли. Сделаем под вас сценарий. Покажем на конкурсе дебютов, это увидят тысячи зрителей, – ворковала Вика.

– Ладно, ладно… – согласилась Юрикова, пододвинула к себе тарелку с оставшимися бутербродами, достала пакет, стала сосредоточено складывать бутерброды друг на друга, заворачивать в салфетку и паковать в сумку. – И сама сыта, и мужу ужин насобирала. Именной подарок возьму, и домой! Нам же копейки в театре платят!

– Пошли, околела я в своих блёстках, – зашептала Вика, когда Юрикова распрощалась. – Видок у тебя тормозной, может, выпьешь?

– Не могу, меня тошнит.

На выходе перед ними стеной встали организаторша и два бугая-охранника с мрачными рожами.

– Конечно, вы почётные гостьи, но это чисто конкретное хулиганство! Мы готовы вызвать милицию! – объявила организаторша. – Это специальная программа «Белоснежка и семь гномов», гномы подходят к самым неиспорченным женщинам, а вы нанесли ему травму!

– Видите ли… – начала Валя, теребя сумку липкими от шампанского неслушающимися пальцами.

– Это я сейчас вызову милицию, чтоб твой стриптизёр аккуратней носил свои фаберже в трусах! – поставила всё на своё место Вика, – Ты, девчуля, отличай стриптиз от сексуального насилия! Завтра Горяев закроет эту помойку одним депутатским запросом, и ты стечёшь лапшой вместе со своими дезодорантами!

Организаторша испуганно переглянулась с бугаями-охранниками, и тройка расступилась, пропустив Валю с Викой к гардеробу.

На Тверской дул жуткий ветер, опасно скользили нечищеные тротуары, забрызганное фарами полотно ночи выглядело недружелюбно.

– Я в отпаде, что Юрикова бутерброды тырит, как халявщики…

– Давай на метро, чтоб быстрей. Лицо замотаю шарфом. Наверное, я асексуальная, мне мужики это говорили… – расстроенно призналась Валя. – Ведь симпатичный, сама глазки состроила, но когда сделал насильно, меня чуть не вырвало.

– Рудольфиха ему бы этот х… выдрала и на уши намотала, а ты мужиков боишься! – бросила Вика на ходу. – Папку потому и склеила, что он овощ, в какую грядку сунешь, там и растёт. Конечно, у них с мамкой была любовь, но она хотела, чтоб он был крутой, как дед.

– И живёт теперь с таким, как дед? – усмехнулась Валя.

– Хач, конечно, грязное животное. Но как-то на них на улице наехали два амбала, и он их уделал, хотя убить могли. Домой вернулся весь переломанный. А папка стоял бы и очки поправлял.

– Как же так? Вон у девчонок был телячий восторг, а я чуть концы не отдала, – не могла остановиться Валя про своё, хотя понимала, что неправильно обсуждать такие вещи с Викой.

– Знаешь, я в Питере этому самому Олегу Вите говорила, боюсь на телик идти. С наркоты слезла, вдруг кто в лицо узнает? А он мне – неважно, есть ли у человека проблемы, важнее, научился ли он с ними работать. Въезжаешь? У тебя проблема, с ней, типа, надо работать.

Ночью Валя не могла уснуть, удивлялась, откуда маленькая девочка Вика знает, какие слова когда уместны? Ведь это и правда проблемы, если взрослая, много повидавшая женщина, а не красна девица, чуть не потеряла сознание от провокации стриптизёра.

И ещё: «Папку потому и склеила, что он овощ…» Михаил после Марка казался мирным и скучным, как обед в диетической столовой. А Марк держал в тонусе, сходил по ней с ума, но во время секса всегда было ощущение, что хочет её сожрать и растоптать. Валя думала, что причина в её асексуальности, но с Виктором это происходило как наваждение, достаточно было прикоснуться друг к другу, и мир вокруг распускался цветами.

В голове крутились слова организаторши: «Это специальная программа «Белоснежка и семь гномов», гномы подходят к самым неиспорченным!» Одна из любимых присказок Ады была именно про это: «Напугал бабу голым х….!» Из памяти выплыл эпизод: летом к бабушке Поле пришла двадцатилетняя Шурочка с другого конца Берёзовой Рощи.

Девки уже ходили по деревне в брюках, мини-юбках, стригли друг друга «под артисток», а Шурочка была скромницей. Её каштановая коса закручивалась на затылке лоснящимся бубликом, платье в красных маках облегало буйные формы, рот выглядел как мак, сползший с платья, а в глазах леденел страх.

– Баб Поля, меня мать прислала. Ночью ворочаюсь с тоски, утром тошню, голова болит да плакать охота. Мать говорит, траву знаете.

Валя тогда училась в младших классах, сидела за столом и прилежно низала на нитку подсушенные дольки яблок.

– Ты, Шурка, в свои годы х… в руках не держала, от этого травы нет, – бросила через плечо бабушка, тоже нанизывая душистые яблочные дольки на суровую нитку. – Ступай прям в этом платье на остановку скотовоза, да в город езжай на щебёнковый завод. Стань на проходной, когда мужики с работы идут, мол, родственника ищешь. Глядишь, жениха и найдёшь. Выбирай пригожего да непьющего.

Ровно так и сказала, «х… в руках не держала», практически в стилистике Ады. Думала, Валя ещё маленькая, чтоб понять, о чём речь. Получалось, что мир бабушки и Ады сближался ровно в том месте, которое было для Вали неприступно. А Шурочка по совету бабушки вскоре действительно нашла своё счастье у проходной щебёночного завода, хоть и не сильно пригожее, зато и не сильно пьющее.

Бабушка считала досвадебный секс грехом, а на тему послесвадебного давала женщинам советы прямо при Вале: кормить мужей для повышения потенции варнной в молоке репой, супом из сельдерея, петрушки и крапивы, да давать каждый день по стакану тыквенных семечек. Даже обмолвилась, что они с мужем подошли друг к другу на сеновале «что ключ к замку».

Через день мать принесла от знакомой киоскёрши несколько «жёлтых» газет. Там на одних фотках Валя с испуганным лицом держала руку в мужских трусах, на других Вика поливала лицо стриптизёра из баллончика. Статьи назывались «Член в Берёзовой роще», «Дочки-матери в женском стрип-клубе», «Валентина Лебедева: гранатовый браслет в трусах стриптизёра», «Незаконная дочь Горяева сожгла стриптизёру глаза».

– Опустилась ниже грязи! И девчонку с собой топит! – Мать швырнула газету на кухонный стол.

– Бабуль, ну ты и наивка! Рудольфиха материал проплатила, это ж реклама дезодорантов для передачи. Не видишь, я с дезодорантом? – нашлась Вика. – Комбинированная съёмка!

– И всё тут брехня? – с надеждой спросила мать.

– Что я дочь Горяева – чистая правда, – пошутила Вика.

– И с мужиками голыми… вы не были? – подняла мать умоляющие глаза.

– Юрикова на фотке. Прикинь, пошла бы Юрикова к голым мужикам?

– Я ж про то и думала! – обрадовалась мать. – Она ж народная артистка, не шалава какая! Прости, доча, что плохо подумала! Сатана ваши газеты печатает! Пойду всем правду расскажу!

И мать бросилась с газетой к соседям. А Вале снова казалось, что она снимается в плохом кино, всё время слышит дыхание стоящего рядом оператора, мат режиссёра и проживает в двух параллельных реальностях, обе из которых совершенно подлинные.

К вечеру позвонил Горяев, иронично начал:

– Хотел тебя забыть, но пресса не даёт. То целуешься с Курильщиковым, то таскаешь за яйца стриптизёра! Завтра уже боюсь раскрывать газеты.

– Ты для выборов с женой обнимаешься, я по работе на юбилеях и стриптизе отрываюсь, – ответила она грустно.

– Соскучился, – сказал он с подкупающей искренностью. – Заеду?

Валя минуту помолчала, поняла, что всё равно она не Сара Бернар и ничего не сыграет:

– Через час, а то у меня ещё больной.

Поехали в чью-то маленькую квартирку возле метро «Добрынинская». Поднялись в лифте с бабулькой, у которой чуть не случился инфаркт, когда их узнала. Вошли, включили музыку, начали целоваться и раздеваться.

– Мне назло по стриптизам ходишь? – спросил с укором.

– Клин вышибаю клином. Откуда у тебя ключи от стольких квартир?

– Друзей много.

– Я, кстати, тоже хочу купить квартиру, четырёхкомнатную… – начала было Валя.

– Сколько надо денег?

– Думаешь, у меня нет?

– У таких, как ты, денег не бывает.

– В долг возьму. Сделаю там кабинет для приёма, быстро отобью, – стала она зачем-то оправдываться.

– Так дам, а не в долг.

– Так не возьму! – И Валя поменяла тему. – Что с выборами?

– Те же кренделя. Кампания Гаранта проваливается. Реформы почти не идут, приватизация госпредприятий черепашья. От аукционов хоть какие-то деньги в бюджет закапали, – устало перечислил он. – Правда, проклюнулась сеть торговых фирм, банков, бирж.

– Про банки ваши не понимаю. Сегодня деньги вложил, завтра вывески не найдёшь. А вы никак порядка не наведёте.

– Порядок – это исполнение законов, а самих законов ещё нет. Чтоб причесать страну, надо принять около пяти тысяч законов. Понимаешь, что такое неотстроенное правовое поле?

– Понимаю, что пациентка вложила деньги в банк. Приходит через два месяца, а там канцтоварами торгуют! Она – в милицию, говорят, банк ликвидировался. И ни ответа, ни привета, – возмутилась Валя.

– Нечего вкладывать куда ни попадя. Завтра повешу табличку, что я целитель. Придут лечиться, заплатят деньги, повожу руками, результат нулевой. Кто виноват? – Они, обнявшись, лежали на разобранном диване.

– Ну, сравнил, банк регистрируется. Нельзя же сесть в переходе с табличкой «банк».

– Сейчас бумажку покажу, – он встал, перешагнул через ворох брошенной на пол одежды, дошёл до стула, на который успел бросить портфель и повесить пиджак, достал из портфеля листок и вернулся к Вале.

– «Уважаемые господа! Если у вас задолженность перед бюджетом и клиентами, мы поможем ликвидировать ваше предприятие, – прочитала вслух Валя. – Проведём ликвидацию со сменой учредителей и руководства, ликвидацию слиянием вас с предприятием, зарегистрированным в городе Н., официальную ликвидацию юридического лица с прекращением деятельности без перехода прав и обязанностей в порядке правопреемства к другим лицам…»

– Это официально?

– Да. Опытнейшие юристы. А ты думала, ать-два, и демократия построена?

– Не понимаю, в башке, как в телевизоре, лампы перегорают, – пожаловалась она.

– У тебя на твоём месте перегорают, а у меня на моём должны справляться? – подначил Горяев. – Экономика поднимается вяло, преступность растёт резво, в Чечне уже погибло больше двух тысяч солдат и офицеров, а выборы Ельцина всё равно надо выиграть!

– Позови тех, кто понимает.

– Как известно, лучше всех, как управлять государством, понимают таксисты, только самим им управлять некогда, потому что они всегда за рулём, – пошутил он. – Мы же идём нехоженой тропой. Политика, ласточка моя, это соотношение ресурса хотелок разных групп. Хотелки сильных групп побеждают хотелки слабых групп. Вот проплатили Аде передачку про терроризм, на следующей неделе будешь вести.

– Ты с ней после всего имеешь дело? – вскочила в постели Валя.

– Ада – конченая сука. Но, во-первых, она вернула деньги, – напомнил Виктор. – Во-вторых, мы идём в одну сторону. В-третьих, другой Ады у нас пока нет.

Потом ехали в машине, держась за руки. Вале всегда хотелось задать Виктору побольше вопросов:

– Ведь лучше за последнее время стало, появилась еда, работа… Почему люди недовольны?

– Андрей Битов это сформулировал: шея мёрзнет без ошейника. Семьдесят лет не смели открыть рот, теперь открыли, чтоб искать виноватого: власть, богатых, американцев, евреев. И ни один человек не ищет проблемы в себе.

– А ты в себе ищешь? – улыбнулась она.

– Так я ж не человек, а машина, и смотрю только на спидометр, сколько за сегодня проехал. Нормальный человек каждый день или реализует, или отрицает себя, а машина не может отрицать себя – у неё маршрут! Кстати, как обещал, купил тебе куклу. Слава, подай коробку.

И Слава протянул на заднее сиденье коробку, в которой лежала чудесная кукла в белой рубахе, в расшитом тамбурным швом красном сарафане, в незнакомом головном уборе и длинном белом фартуке.

– Национальный карельский костюм, ты же бредишь карелами! – улыбнулся Горяев. – Карелов осталось мало: сперва красный террор, потом ГУЛАГ на их земле, а после войны всех выслали в Сибирь… Надо съездить с тобой туда, небось и калитки не пробовала?

– Калитки?

– Карельские пирожки из ржаной муки.

– А ты по-карельски говоришь? – удивилась она, по-детски прижимая к груди куклу.

– Я ж там школу закончил. Так что читаю «Калевалу» в первоисточнике.

Валя хотела было спросить, что означает слово «калевала», но постеснялась.

Утром позвонил взволнованный Свен:

– Анья покупать газет с фото стрип-бар! Такой бунт имеет делать тинэйджер!

– Семья моралистов, – разозлилась Валя. – Одному было лень проститутку вызвать, другая так спешила родить от иностранца, что не успела с ним согласовать!

– Мальчик за деньги есть лучше, чем я? Стриптизёр есть как официант…

– Аня зато у тебя принцесса крови, – усмехнулась Валя. – Да успокойся, послали от передачи, стриптизёр хотел попасть в газеты, я не успела отнять руку.

– Это есть случайность? – с надеждой спросил Свен.

– Чуть со стыда там не сгорела!

Для Свена было невыносимо, что отказавшая ему женщина могла пойти со стриптизёром, он слишком кичился своим происхождением и положением.

– Эксперт норвежской эколоджи организация «Бел-луна» имеет арест как шпион, – неожиданно свернул с темы Свен.

– Видела по телику.

– Это есть новый заключенный от политика! – как-то очень многозначительно объявил Свен. – Ты должна сделать передача об этот морской офицер. Он писать доклад о радиация для Мурманск и Архангельск. Там плавать подлодка с атом. Я имею там ловить рыба.

– Мне дают готовый сценарий, – остановила его Валя.

– Ты есть кукла? – оскорбительно уточнил он.

– Да, я есть кукла.

– Рыба для Россия имеет нерест, где есть авария подлодка с атом. Я не ем эта рыба. Я ем рыба без радиация. Ты не имеешь боль для здоровье в Россия? – подчеркнул он.

– Я не говорю в передаче, чего я не думаю, – у Вали запылали щёки.

– За деньги имеешь сказать, этот офицер есть шпион?

– Если буду уверена, что не шпион, откажусь вести!

– Он имеет спасать эколоджи, Валья!

– Что ты мне мораль читаешь? Сам приехал в Россию делать бизнес по тем же законам, что наши бандиты. Не поехал в Америку, потому что знаешь, где что плохо лежит. Потому и на Ане не женился. Я б посмотрела, как бы тебя сделала на деньги западная баба!

– Анья не есть женщина для жена. Она всегда кричать. Она не имеет любовь для меня, для ребёнок, она имеет любовь только для деньги, Валья.

– Кстати, про деньги. Хочу купить четырёхкомнатную квартиру. Дашь в долг несколько тысяч долларов?

Повисла пауза.

– Это есть невозможно. Русские всегда имеют просить в долг. Я никогда не дать в долг, – ответил он практически без эмоций.

Валя густо покраснела на другом конце провода:

– Но я напишу расписку!

– У русских не имеют правильно относиться к деньги. Я не дать в долг даже один крона.

– Извини, – смутилась Валя.

– Нет проблем.

– Как поживает малыш? – спросила Валя, хотя после пассажа про деньги хотелось побыстрей распрощаться.

– Он всегда болеть. Анья плохо ухаживать за малыш, – и Свен завис на полчаса, обсуждая, как хороши шведские матери в отличие от русских.

По понятным причинам Валя не хотела брать денег у Горяева, но Свена опекала, считала другом. Отказ дать в долг был ушатом ледяной воды.

А вечером позвонила Ада, похвалила за скандал на стриптизе и попросила посидеть на аукционе в фонд создания музея покойного актёра Алексея Вильгельмова.

– Гоняешь, как солдата-первогодку, – недовольно заметила Валя.

– В какой армии мира солдат гоняют на стриптизы и аукционы? Узнай, я туда запишусь! – хохотнула Ада.

– В развратные места больше не пойду.

– Развратом, Лебёдка, люди называют секс, для которого слишком зажаты. Но ты в «Красной шапочке» отработала на все сто!

– Что делают на аукционе? – буркнула Валя, чтоб не продолжать неприятный разговор о стриптизе.

– В твоём статусе – сидят в первом ряду и лыбятся Джокондой.

– Ладно, – согласилась Валя, потому что никогда не была на аукционах.

– Пусть гонит бабки, чё-нибудь купим, – обрадовалась Вика. – Там же прёшь купить тухлую погремушку, а вся страна на тебя зырит. Фотик не беру, буду не пресса, а чисто покупательница. Житуха у нас – кипучий Голливуд: сегодня стриптиз, завтра – аукцион!

– Кабы не больные, забыла бы, кто я на самом деле.

Алексей Вильгельмов был театральной легендой, недавно покинувшей этот мир. Он переиграл всё, что можно, при всех режимах, перелюбил всех красавиц своего времени, никогда не лез на рожон, но идея создания его музея, конечно, была перебором.

Валя с Викой на всякий случай пришли пораньше и попали через мощную каменную арку входа в фойе театра, где Вильгельмов работал в последние годы. На стенах фойе висели его гигантские фотографии в разных ролях и стояла обшитая бархатом трибуна.

Стулья и кресла сюда, видимо, собирали по всему театру. Спереди они были шикарными, из кабинетов начальства, а сзади – пластмассовые из буфета. Валю с Викой усадили на лучшие места первого ряда, и было странно сидеть в креслах в фойе театра, а не в зале. Да ещё с большими заламинированными номерами на палках, и Вика шепнула, что эти штуки поднимают, когда хотят что-то купить.

– Глазам не верю! Какое соседство! – воскликнул седой толстячок, занимавший кресло сзади Вали, приобняв очень молодую и сильно беременную блондинку.

– Наша гордость! – кивнул здоровенный бычара в ярко-полосатом костюме, усаживаясь в кресло справа от Вали. – Вблизи ещё красивше!

– Что-то наметили купить? – поинтересовалась дама в россыпи драгоценных камней на груди, сидящая слева от Вики.

– Ещё не знаю, – замялась Валя.

Бычара обернулся к седому, видимо, в продолжение беседы:

– Ходку в президенты чисто советуют. Ценник приемлемый. Брынцал вон пойдёт.

– Я и сам думал, но не могу, жена рожает, – хвастливо ответил седой, и Валя ужаснулась, что с ним жена, а не внучка. – Да и на подписях тебя отфильтруют, как Мавроди, только бабло спалишь на политтехнологов.

– Зюган нечаянно нагрянет, когда его совсем не ждёшь, – продолжил бычара. – А Гриша твой, фраерок, ещё в затопленной шахте яйца отморозил. На хрен России безъяйцовщина?

– Зюганов никогда не был руководителем: или заместителем, или инструктором, – а Гриша хоть работал в Госкомтруде, – заспорил седой. – И несколько месяцев вице-премьерил при Силаеве.

– Чё за правительство было при Силаеве?! Не правительство, а цирк с конями! Сам туда мешками заносил, – усмехнулся бычара.

Тут заиграла музыка, к трибуне вышел ведущий аукциона в бабочке, а с двух сторон от него встали два известных артиста.

– Дамы и господа! Сегодня уникальный аукцион! От нас ушёл великий артист Алексей Вильгельмов, – объявил аукционист. – И мы решили создать фонд его имени и построить дом, посвящённый творчеству мэтра. Вести аукцион мне помогут его соратники – народный артист Леонид Похмелов и народный артист Симон Трубецкой!

Народные артисты склонили на грудь оплывшие подбородки, фойе зааплодировало, фотоаппараты защёлкали.

– Первый лот – бюст композитора Баха работы скульптора Миграняна, – объявил аукционист.

Два охранника в строгих костюмах, с витыми проводами в ушах, так называемой «лапшой», вынесли и водрузили на демонстрационный столик увесистый вычурный бюст. Он представлял собой авангардистскую гору чугунных завитушек, из которой пялились два безумных чугунных глаза.

– Не могу сказать, что Лексей Лексеич любил классическую музыку, он под неё засыпал, – начал Трубецкой.

– Про Баха тоже не скажу, а про Фейербаха была история, – вступил Похмелов. – Раньше в вузах изучали марксизм-ленинизм, в том числе «Людвиг Фейербах и конец немецкой классической философии» Энгельса. И вот в театре Станиславского идёт спектакль Шатрова «Шестое июля». К Ленину вбегает Чичерин и должен закричать: «Убили Мирбаха!» А актёр, игравший Чичерина, перепутал и орёт: «Убили Фейербаха!» Пауза, зал замер. И тут артист, игравший Ленина, задумчиво говорит: «Всё! Конец немецкой классической философии!..»

Фойе зааплодировало. Трубецкой умело остановил овацию рукой и добавил:

– В каждой труппе полагалось иметь артиста на роль Ленина. Гамлета – нет, а Ленина обязательно.

– Бюст композитора Баха – четыре тысячи долларов. Четыре тысячи раз. Четыре тысячи – два! Четыре пятьсот? Четыре тысячи пятьсот – раз! Четыре тысячи… Пять тысяч – раз! Пять тысяч пятьсот – раз…

– Мусик, купи кучерявого, – попросила седого беременная жена.

– И куда его? – скривился он.

– Как раз на камин…

И седой торопливо поднял над головой номер.

Потом продавалась огромная картина известной художницы с красными цветами. Бычара купил её за девять тысяч долларов, пояснив:

– Маманя цветы жуть как любит.

Валю аж передёрнуло, такие деньги стоила не самая плохая однокомнатная квартира.

– Набор трубок из коллекции Алексея Вильгельмова. Очень дорогие трубки. Самые редкие оставлены для музея, но среди этих тоже есть уникальные, – объявил аукционист.

Повисла пауза, он выразительно посмотрел на народных артистов.

– Дорогие все дарёные! Денег-то у артистов не было, – расстроенно начал Трубецкой. – Приехал в СССР знаменитый Род Стайгер. Познакомился с народным артистом Евгением Самойловым, мол, это наша звезда театра и кино. Стайгер спрашивает, как это «народный артист», я вот стою столько-то тысяч долларов, а он? Самойлову перевели, он подумал-подумал и говорит: «Сколько я стою? Да не х… не стою!»

Это было перебором, раздались жидкие хлопки. Аукционист укоризненно покачал головой.

– Коллекция трубок – тысяча долларов! Тысяча долларов – раз! Тысяча долларов – два! Тысяча долларов двести! Тысяча долларов двести – раз…

Бычара прикупил ещё пару картинок с цветочками. Дама в россыпи драгоценных камней на груди купила за баснословные деньги полуметрового мраморного ангела. Валя подумала, что ангел будет стоять на надгробии, но дама, словно прочитав её мысли, шепнула:

– В залу!

Валя улыбнулась. Мать любила называть большую комнату «залой», бабушка Поля вместо этого использовала слово «горница». А Юлия Измайловна объяснила, что в городе говорят «гостиная».

Седой с беременной стали обладателями самого престижного лота – футболки Третьяка с автографом.

– Будет трахать её в этой майке, представляя, что он Третьяк, – шепнула Вика.

На продаже финального лота – друзы кристаллов – аукционист потерпел фиаско. Вынесли костёр полуметровых алых кристаллов, острые языки пламени которого лезли в разные стороны.

– Друза кристаллов цинкита из газовых каналов металлургического производства, – с трудом прочитал аукционист по бумажке. – Подарок Алексею Алексеичу известного кристаллографа… фамилия написана неразборчиво. Начальная цена пять тысяч долларов!

– Искусственный фуфляк, – объявил бычара.

– Мои пацаны такую ботву с Эйфелеву башню вырастят, – подтвердили сзади.

– Помилуйте, мы не в ювелирном магазине, а на аукционе памяти! – оскорбился аукционист.

– Гаянэ говорила, что друза – это щётка? – шепнула Валя Вике.

– Типа того.

– Красиво! Просто каменный цветок! – шепнула Валя.

Цена застыла. Зал не откликался. Аукционист ёрзал, Похмелов и Трубецкой лезли из кожи вон, но претендующих на искусственно разведённый костёр не оказалось. И тут Трубецкой почесал затылок и поставленным голосом спросил Похмелова:

– Лёнь, а ты эту хрень у Лёшки видел?

– Ни разу, – осторожно ответил Похмелов.

– Левый лот? – уточнили сзади.

– Это какой-то лоходром! – громко возмутилась дама в каменьях. – Здесь собрались поклонники Вильгельмова!

– Лот не продан! – стукнул молотком аукционист и, понимая последствия, заторопился в сторону зрительного зала.

Публика загудела, покинула свои места.

– Госпожа Лебедева, скажете несколько слов нашему каналу? – попросил журналист со сладкой улыбкой. – Пройдёмте в зрительный зал.

Зрительный зал представлял собой склад продаваемых предметов. На сцене оформляли аукционные покупки, а Валя, Вика и съёмочная группа остановились перед креслами партера.

– Скажите, Валентина, почему вы ничего не купили? – спросил журналист в камеру.

– Очень дорого, – призналась Валя.

– Считаете, что в России есть перспективы для развития аукционов?

– Конечно. Если майку Третьяка купили за пять тысяч долларов, надо ежедневно устраивать аукционы. В фонд детских домов, больниц, пенсионеров. Пусть Третьяк чаще ставит на майки автографы, так он полстраны прокормит.

Справа послышался скандал.

– Мы имели честь обсуждать совсем иную цифру! – громоподобно объявил Трубецкой, и присутствующие обернулись.

– Договаривались на приличный конферанс! Без мата! – зашипел аукционист.

– Молодой человек, – поманил Трубецкой тележурналиста. – Хочу дать интервью о том, как обслуживающий персонал аукционов выставляет липовые лоты и кладёт в карман деньги, причитающиеся артистам!

Журналист заметался, поскольку явно был приглашён аукционистом:

– Это ваши внутренние разборки.

– Народного артиста обирают при его народе! – вскричал Трубецкой. – Ужасный век! Ужасные сердца!

Всё это тоже происходило перед партером. Сбоку подошёл бычара, за которым три его телохранителя бережно несли упакованные «цветочки для мамани».

– Братан, в натуре, это ж – Трубецкой, – мягко сказал он аукционисту. – Ты сиську сосал, когда мы все хотели быть на него похожи. Братан, тебе череп не жмёт?

– Что вы себе позволяете? – выкрикнул аукционист, дав петуха.

– Сделай по красоте, братан! – угрожающе добавил бычара и подошёл к аукционисту вплотную. – Не порти людя́м праздник!

Стало ясно, что диалог близок к членовредительству. В дверях нарисовались два охранника аукциона и мгновенно достали пистолеты, в ответ на что три охранника бычары синхронно поставили упакованные «цветочки для мамани» и вынули свои стволы.

– В конец зала и на пол! – заорала Вика и потащила растерявшуюся Валю.

Но тут журналист подскочил к аукционисту и что-то горячо зашептал в ухо. Аукционист поднял на бычару испуганные глаза, соображая, кто перед ним, и голосом, которым вёл аукцион, объявил:

– Извините. Меня неверно поняли. Вот все деньги.

И торопливо рассчитался с артистом долларами.

Охранники с обеих сторон убрали оружие теми же поставленными жестами, что выхватили.

– Благодарю вас, господин Робин Гуд! – поклонился Трубецкой бычаре. – У этой молодёжи никаких понятий о приличных манерах.

– Я ж и говорю, не по понятиям, – кивнул бычара.

– Но я хотел сказать… – попробовал восстановить статус аукционист.

– Извольте соблюдать субординацию, а похлопывания по плечу оставьте при себе! – громко перебил его Трубецкой и обернулся к бычаре. – Буду счастлив угостить вас рюмочкой коньячку в честь знакомства и для бархату в голосе.

– У меня на фазенде и рюмочка, и закусочка покупки обмыть! Начнём чисто с сауны и бассейна в подвале, закончим в солярии на крыше, – перехватил инициативу бычара. – Вмиг домчу до Рублёвки, маманю порадую!

– Готов! Вместе с другом Похмеловым! – кивнул Трубецкой. – Валюш, с нами едете?

– Нет, – отшатнулась Валя.

В отличие от Вики до неё только теперь дошло, что здесь уже могло лежать несколько трупов.

– Что ж вы так топорщитесь? Ничего зазорного в том, чтобы погостить у мецената, потратившего столько денег в фонд Лексей Лексеича, – укорил артист.

– Я просто… у меня встреча, – запуталась Валя.

– Ну, как вчера из деревни! Зовут – или езжай, или ври, типа Наина Ельцина ждёт и пирог для тебя сама спекла, – отчитала её Вика, когда вышли. – Это ж крутейший авторитет, полезное знакомство.

– Тёма меня уже возил на бандитскую дачу. И артистов там было достаточно, – напомнила Валя. – Еле ноги унесла.

– Тогда ты была просто чувиха, а теперь – Валентина Лебедева!

– Ведущий аукциона какой мерзкий!

– Из-за этой швали, на пьяную голову деланной, мы с тобой могли уже лежать случайными жмурками…

Вечером Валя заметила, что кукла, подаренная Горяевым, как-то иначе сидит на полке, а её длинный белый передник расшит крохотными птичками.

– Ма, ну зачем? – упрекнула она. – Это же национальный карельский костюм.

– Так лучше ж стало, – недоумевая, объяснила мать. – Что у ней фартук совсем бедный? Ниток пожалели?

– Хоть бы спросила! Это моя вещь, это мне подарили, – возмутилась Валя.

– Дай бабульке волю, она туалетную бумагу цветами вышьет, – сняла конфликт Вика.

На следующий день Валя отменила приём, Вика институт, а мать умчалась на рынок. Вика надела фартук и объявила:

– Теперь мы крутые, так что фильтруем базар для новой жизни! Смотри, сколько хлама! Перво-наперво посуду, а бабке скажем, сиротам в приют сдали.

– Посуда вся хорошая, – возразила Валя.

– Вот даже фразочки бабкины! А ты, между прочим, звезда! На стриптизы с аукционами ходишь! Может, как бабка, начнёшь носки штопать?

Мать штопала их потихоньку, натянув на облезлый деревянный грибок. Иголка вилась над дырками, как изящное насекомое, нитки мать подбирала так, что штопка была не видна. Валя скандалила, требовала выбросить дырявые носки, купить новые, и тогда мать шла на хитрость, приносила штопать вещи опекаемых стариков из соседнего дома. И под шумок штопала свои.

Валя и без того стала замечать, что с почти материной интонацией произносит почти что материны фразы, от нудности и беспросвета которых в молодости взвивалась под потолок. А усталые от каблуков ноги, опухая, становятся похожими на ноги матери, простоявшей всю жизнь за ткацким станком. Кровь не водица, усмехалась она про себя.

– Нам столько не съюзать, а пиплам жрать не на чем. Шведский сервиз крутой, типа для гостей. Кроме него нужно только то, что в деле, – тараторила Вика, вынимая с кухонных полок посуду.

Но посуда и кухонная утварь ложились слоями, как кольца на стволе дерева, и отрывать их от себя можно было только вместе с кожей. Вот мельхиоровая ложечка с узором из колосков на ручке, Валя забрала её из дому, отправляясь в медучилище. Взяла в руки, защемило сердце.

Дальше Сонина посуда, импортные соусники её родителей, разномастные тарелки, голубые эмалированные кастрюли с цветочками, ручная мясорубка, в которой Сонина мама крутила мясо для котлет, потрескавшиеся парадные чашки с золотой каймой, фарфоровые болгарские бочонки для круп.

За ними мисочки и салатницы с домиками, грибочками и бабочками, в которых Вася-авангардист таскал еду из детсада, и повариха Катя списывала их как битую малышнёй посуду. А вселившись сюда, Валя купила немного дешёвых размалёванных тарелок и чашек, из тех, что распродавали на рынках люди, получающие ими зарплату.

– Теперь аптека. Всё просрочено! – Вика выдвинула ящички с лекарствами.

И то, что профессорша выписывала ей, чтоб поддерживать организм, посаженный наркотой. И материны таблетки, которые она купила по совету соседок. И ампулы для Шарика, когда болел энтеритом. Всё это Вика вывалила в мусорное ведро.

– Центнер скачал в интернете мемуары Вертинского, там полный атас. Типа с 1913 года модный пипл сидел на коксе! На сцену не выходили, не нюхнув, а чувихи таскали его в пудреницах! – сказала Вика.

– Вертинского? Отца Анастасии и Марианны? – удивилась Валя.

– Ну, который выл песняки. – Вика была поколением, не видевшим фильмов с Анастасией и Марианной. – В аптеках продавали в баночках по грамму! Прикинь, систер Вертинского отбросила коньки с передоза.

– Невозможно поверить.

– А потом кокс стал по рецепту, – сообщила Вика и занялась ревизией одежды и обуви.

Снова были ахи – совсем ещё хорошее, ещё поносится, из этого пальто можно сшить приличную юбку. Но Вика набила ненужным картонные ящики, которые мать зачем-то держала на балконе. И эти ящики, поставленные возле метро, через час опустели.

Лев Андронович говорил: «Чтобы двигаться вперёд, необходимо освободиться от старого и ненужного даже на материальном уровне». И, несмотря на учиненный матерью скандал, Вале показалось, что в доме стало легче дышать.

А во сне она увидела себя босиком на стеклянном полу, как в модном рыбном ресторане, куда Ада приглашала мириться. Только в ресторане под ногами плавали здоровущие рыбины, а во сне – её старая одежда.

Перешитая из материного пальто куртка, которую носила в восьмом классе, сарафаны из вынесенной с фабрики ткани, юбка-солнце-клёш, в которой уехала поступать в медтехникум, дважды надёванное свадебное платье, блузки, бюстгальтеры, белые халаты, рекламные платья для съёмок…

Утром разбудил звонок Кати:

– Проплатили передачку про терроризм, и на тебе, с утра нападение боевиков на Грозный! К 8 Марта тебе подарочек!

– На Грозный? Так там уже наши! – не поняла Валя спросонья.

– Поди пойми, кто кому наши. Съёмка завтра, это тебе не Лиля Брик с Эльзой Триоле, в которых ты как баран в апельсинах.

Вика была занята и не привела однокурсников «на заработки телом», как она называла платное сидение в студии. А Вале привезли деловой чёрно-красный костюм, который сверху полагалось замотать платком от Кардена с огромным маком. Пообещали загримировать в стиле «вамп с сигарной фабрики», Валя не поняла, что это значит, но из интереса не стала сопротивляться.

– Кампания твоего проплатила тему с большим вкусом, – прокомментировала Рудольф.

– Зачем проплачивать про терроризм? – удивилась Валя.

– Все мочат ЕБНА за Чечню, оттягиваются с посвистом. Спроси их, хотите Зюганова? Скажут, нет, но мы, как бы, честное телевидение, хоть промазаны баблом, как «Наполеон» кремом, – объяснила Ада. – Так что приходится платить за то, чтоб дебилы увидели, как выглядит терроризм.

– Не скажу ни слова, которого не думаю. – Валя вспомнила разговор со Свеном.

– Считаешь, что мне нравится терроризм? – усмехнулась Ада. – Иди, утопись в сценарии. Начнём пораньше, делаем хоккейный вариант.

– Как это?

– Подчищу, чтоб ты чего не ляпнула, потом сразу в эфир.

Валя поднялась в верхнюю столовку для сотрудников, взяла чашку чаю, стала зубрить текст. В сценарии действительно не было ни слова, под которым она бы не подписалась. Вокруг шумели, гомонили, но это не отвлекало, пока немолодая женщина за соседним столом не стала громко рассказывать двум собеседницам:

– Помню, как мы первое здание строили, которое в девяносто третьем штурмовали. Утром пашешь на субботнике, в ноздрях цемент. Вечером вымоешься и ведёшь программу «Время». А теперь бандиты выгнали коммунистов и всё это схапали…

И Валя с изумлением узнала в ней известную дикторшу своего детства.

Вторая, с незнакомым лицом, швырнула нож и вилку в свою тарелку и, с трудом сдерживаясь, ответила:

– Бандиты выгнали коммунистов? Да я в том здании в эфире сидела, когда его штурмовал коммунист Макашов! Он в пять вечера подвёз к Останкино головорезов на автобусах и грузовиках.

– Как это? – удивилась третья, молоденькая.

– А так! Сначала они ломились в это здание, думали, прямые эфиры идут отсюда. А мы сидели в эфире в том здании, нас охраняло всего несколько милиционеров. Но пока они ломились сюда, к нам подтянули двадцать спецназовцев. Они построили баррикаду из стульев, больше ничего не было. Тут Макашову сказали, что эфиры идут из здания возле башни, и он приказал протаранить грузовиком стеклянные двери и обстрелять нижний этаж из гранатомёта! – Голос у второй задрожал.

– Правда, что ли? – ахнула молоденькая.

– Спецназовцы, сделавшие баррикаду из стульев, дали на гранатомёт автоматный огонь. Макашовцы притихли, а нам какой-то парень велел ползти на карачках к выходу на проезд Дубовая Роща. На мне юбка узкая, пришлось задрать так, что трусы видно, но было не до трусов… Потому и жива!

– Кошмар какой! – всплеснула руками молодая. – Что ж вы не побежали по тоннелю в это здание?

– Нас бы как кур постреляли из гранатомёта. А так подонкам было нечего делать, стали грабить киоски на первом этаже. До сих пор снится, что убегаю на карачках… – закончила рассказ вторая.

– А потому что нечего было Ельцину лезть на трон! – назидательно ответила первая женщина.

– С больной головы на здоровую!! Не могу больше слушать этот бред!! – вскочила вторая и пошла к выходу.

– Сами страну развалили, а теперь они ещё и герои! – бросила бывшая дикторша ей вслед.

С тех пор как перевязывала раненых у Белого дома, Валя отчётливо помнила звук выстрелов. Она слышала, что макашовцы тогда нападали на телевиденье, но что стреляли из гранатомёта, её потрясло. Хотелось жёстко ответить этой забронзовевшей бывшей дикторше, но не хватило храбрости.

Только подумала, что за столиком встретились три мира, совершенно не слышащих друг друга, а ей сейчас вести передачу о терроризме для этих трёх миров. Но начать её с терроризма макашовцев, к сожалению, нельзя, это утопит чеченскую тему.

Грим на этот раз сделали странный – ярко-красные губы, огромные стрелки на веках, белокурую бабетту на голове. Валя с трудом узнала себя в зеркале.

– Губы-душегубы, – пошутила Катя.

– Кать, Макашов в какое здание рвался во время путча? – спросила Валя.

– Сперва в это здание, думал, прямые эфиры идут отсюда, потом расчухал и полез в здание напротив. Хотел прыгнуть в эфир с автоматом, у них же, как стоять перестаёт, так без автомата ни шагу. Думал в эфире наврать, что Кремль взят, ядерный чемоданчик у него под мышкой, а Ельцин в тюрьме, – скучающим тоном объяснила Катя.

– А дальше?

– Валь, ты совсем тупая? Дальше НАТО вводит миротворцев, наши по ним хе….ачат ракетами, и пошла гулять губерния. Короче, Третья мировая. Это как раз о роли личности в истории.

– Его хоть посадили?

– Полгодика посидел, вышел по амнистии, как с гуся вода, хотя накомандовал на пожизненное. Но у тебя сегодня тема другая, и прошу ехать по сценарию.

– Последний вопрос, туннель – это что?

– Ты совсем ненормальная? – удивилась Катя. – Туннель соединяет оба здания под улицей Королёва. Но тем, кто там вёл эфиры, до туннеля было не добежать, чудом уцелели. Ты вообще в курсе про два путча в стране?

– В курсе… – Вале было обидно объяснять и насколько она в курсе, и что ей никто за это время не рассказал ни про туннель, ни про здание напротив.

– Не дуйся, я твой Роден. Беру глыбу мрамора и отсекаю от неё все лишнее.

– Ты отсекаешь от глыбы лишнее, Ада растит из меня кристалл. Может, напомнить, что я человек, а не камень? – разозлилась Валя.

– Как не помнить, если телик торгует именно человечиной? Потребителю между убийствами на экране надо прижаться к родному лицу. И мы с Адой увеличиваем в тебе концентрацию человечины! Ох, и хороша ж ты с этой бабеттой на башке! – цокнула языком Катя.

Всё это было крайне оскорбительно, но опыт подсказывал Вале, что лучше не тратиться на разборку перед сложной съёмкой.

– Здравствуйте! – начала она в студии. – С вами передача «Берёзовая роща» и я, Валентина Лебедева. Сегодня мы поговорим о терроризме, перевернувшем наше представление о добре и зле. В гостях у нас историк и политолог Матвей Николаевич Мишкин.

Молодой шустрый Матвей Мишкин, улыбаясь, уселся напротив Вали.

– Матвей Николаевич, что вы думаете об указе президента об усилении борьбы с терроризмом? – спросила Валя, поправляя мак на карденовском шарфе.

– Этот указ запоздал, а законодательная база для российских военных в Чечне слишком либеральна. Угождая Западу, она только затягивает контртеррористическую операцию, – бойко начал Мишкин. – Но для начала стоит обсудить феномен террориста. Точнее, исламского террориста, которого Запад так же активно защищает на нашей территории, как прессует на своей!

– Есть разница между исламским и неисламским террористом? – спросила Валя, наступив себе на язык по поводу Макашова.

– Разница в менталитете, но о менталитете позже. Все понимают, что терроризм преступен, но некоторые почему-то считают, что Басаеву можно быть террористом, раз у него погибли близкие, – Мишкин говорил быстро и эффектно. – А средства массовой информации поэтизируют террористов, превращая их чуть ли не в романтических героев! И теракты чеченских бандитов одобряются Западом и преподносятся как война двух государств.

– Просто терроризм для нас достаточно новое явление, – заметила Валя, пока он переводил дыхание.

– Новое? В 1862 году Пётр Заичневский составил прокламацию, призывающую к террору как инструменту преобразований. Терроризм стал массовым политическим движением, партия эсеров, истреблявшая царских чиновников, набрала на выборах в Учредительное собрание большинство! А присяжные оправдали Веру Засулич, дважды выстрелившую в санкт-петербургского градоначальника Трепова!

Фамилия Засулич показалась Вале знакомой, но она бы и под пытками не вспомнила, кто это, хотя утвердительно кивнула Мишкину.

– Матвей Николаевич, как этому противостоять? – глупейшим образом спросила Валя, сделав серьёзное лицо.

– Чеченские террористы надеются добиться терактами переговоров с федеральными властями, поэтому важно показать, что переговоров не будет! И я бы хотел, чтоб правозащитники, требующие этих переговоров, отправили своих детей служить в Чечню! – воскликнул Мишкин, и студия зааплодировала.

– Могли бы вы нарисовать нам портрет переговорщика с той стороны? – спросила Валя по сценарию, тем более что это предложение было жирно подчёркнуто с припиской «домзаг», означающей домашнюю заготовку гостя.

– Например, зять Джохара Дудаева – Салман Радуев! – Мишкин щёлкнул пальцами как фокусник, и в его пальцах зашуршали листы бумаги. – Председатель Конституционного суда Чечни Ихван Гериханов сказал в интервью: «Радуев не является ни полевым командиром, ни членом Совета обороны. Просто самозванец». Он даже камуфляж носит в сочетании со спортивной шапочкой- петушком.

– У Радуева недостаточно грозный имидж? – не поняла Валя.

– Какой там имидж? «Воин Аллаха Салман Радуев в школьные годы был комсомольским активистом и руководителем атеистического кружка, – зачитывал Мишкин. – Он бывший комсомольский работник, женившийся на племяннице Дудаева и получивший за это пост префекта Гудермеса! Радуев постоянно врёт, что Дудаев жив, а объявленные выборы президента Чечни незаконны». И правозащитники объявляют его героем освободительного движения!

Валя поняла, что Мишкину не особенно нужен диалог, и пустила его в свободное плавание. А под финал спросила не предусмотренное сценарием:

– Ельцин справится с чеченским терроризмом?

– Трудно сказать… – неожиданно замялся бойкий гость. – Если взять коллективное бессознательное, то на фоне пожилого больного Ельцина молодой, обвешанный гранатами бандит смотрится выигрышно. Но, с другой стороны, на фоне Зюганова и Явлинского он вообще выглядит орлом!

И студия утонула в овации.

– Гениально! – обняла её Ада, когда Валя уступила место группе «Горячие точки». – Горяев будет стонать громче, чем в постели!

«Горячие точки» хрипло запели: «Я привезу из Кандагаааааара своей девчонке нитку бууууууус…»

– Кто этот Мишкин? – спросила Валя.

– Шустрый, как вода в толчке. Приехал из какого-то Нижнежопинска и уже, как бы, пробежался по всем каналам. Говорит, как концертную программу работает, – покачала головой Ада. – Отпашет выборы, пристроится на хорошее место и замрёт. Премию тебе, что ли, дать?

Валя промолчала.

– Кстати, ты уже совсем стала светской львицей, смотай на следующей недельке на юбилей банка, – вспомнила Ада, пока шли в её кабинет.

– И что там делать? – спросила Валя.

– Ужинать и банкиров клеить. А то у тебя прям на Горяеве свет сошёлся клином. Банк, как бы, хочет заказать нам передачку.

– Только вместе с Викой.

– Да хоть весь её курс возьми, пусть дети икры пожрут, – одобрила идею Ада.

– А почему сама по тусовкам не ходишь?

– Для меня там, как бы, маловато драйва.

– Маловато? На аукционе, куда ты меня отправила, чуть не началась перестрелка.

– Перестрелок я не видела? Пиф-паф! Ой-ой-ой! Умирает зайчик мой! Как бы, минимум драматургии, – отмахнулась Ада. – Это на тебя производит впечатление. Потому что у тебя, Лебёдка, порода крестьянская – притулиться к печке и пялиться всю жизнь в одно окно. А у меня порода цыганская – родиться в чистом поле и умереть в тёмном ле́се!

В кабинете Рудольф Катя и Корабельский устроили разборку на эзоповом языке.

– Я не позволю тебе себя мять! – угрожающе предупредила Катя.

– А что я такого делаю? – оправдывался Иван, выразительно поднимая брови. – Коммунистов в подвале расстреливаю?

– Ад, он мне, можно сказать, ставит на компьютерную клаву мусорное ведро! – закричала Катя.

– Вот уж не надо! Если к вам не прижимаются в метро, это не значит, что метро в Париже не существует, – прошипел Корабельский.

Было понятно, что спор о деньгах за съёмки. Один из них получил деньги за работу, сделанную другим. Ада с интересом наблюдала, кто по этому поводу кого затопчет, а Федя, скучая, смотрел в окно.

– Что такое коллективное бессознательное? – спросила Валя и смутилась, она не в первый раз слышала это словосочетание. – Ну… Мишкин так сказал!

Ада, Катя, Федя и Корабельский переглянулись, прыснули и начисто забыли про денежную разборку. А потом Ада мигнула Корабельскому, тот достал два пакета и протянул Вале и Кате:

– Детя́м мороженое, бабе – цветы!

– Завтра не увидимся, так что, девки, с 8 Марта! Запомните, мы делаем с вами, как бы, великое телевидение! – добавила Ада.

8 Марта накрыли стол, пригласили Юлию Измайловну, осыпали её подарками. Валя боялась разговора о стрип-клубе, но Юлия Измайловна не читала жёлтой прессы, зато смотрела телевизор и, пробуя закуски, начала со слов:

– Ваша передача про терроризм ужасна…

– Сами же мне объясняли про гражданскую позицию, – напомнила Валя. – Научили, а я теперь своими ногами пошла.

– Навязчиво рекламируете Ельцина! – повысила голос сдержанная обычно Юлия Измайловна.

Вика и мать испуганно переглянулись.

– Я не вижу другого кандидата в президенты.

– А Григорий Алексеевич?

– Юлия Измайловна, я не могу думать вашей головой.

– Лучше б моей головой, чем головой Горяева! – захлестнуло учительницу. – Вы откровенно вредите своей передачей. Чеченцы не звали нас на свою землю!

– Чеченцы или террористы? – уточнила Валя.

– Наши военные там и детей считают бандитами!

– Кем считать ребёнка, который стреляет в вас из настоящего автомата?

– Я тоже была горячей ельцинисткой, но его время ушло. – Юлия Измайловна взяла себя в руки и постаралась говорить спокойней. – Россия доросла до интеллигентного президента, понимающего, какой удар реформы нанесли науке. Учёные в поисках заработка ринулись за рубеж. Лучшие врачи и учителя побежали из государственных поликлиник и школ в коммерческие школы и клиники.

– Но это болезнь роста, переходный период, – неуверенно возразила Валя.

– Каких слов вы нахватались от Горяева, – почти перебила Юлия Измайловна.

– Юлия Измайловна, а это уже, как шутил Марк: «Вы пришли ко мне докладывать, так стойте и молчите!» – дала отпор Валя.

– У вас на экране огромная власть, а вы как ребёнок с гранатой. Если людям каждый день показывать обезьяну, то в конце концов она выиграет президентские выборы. Вы же не понимаете, что Ельцин будет пользоваться государственными деньгами для выборов!

– Зато понимаю, что Зюганов уже пользуется Государственной думой как штабом, – Валя была вполне в теме. – А Явлинский пользуется деньгами олигархов.

– А вот у нас горячее! – захлопотала мать, побежала на кухню и принесла гусятницу с уткой.

– Сами учили уважать все мнения, – виновато напомнила Валя.

– Извините за резкость, – сухо ответила Юлия Измайловна и встала. – Пойду.

А через пару дней после 8 Марта Валя с Викой, как просила Ада, отправились в дорогущий отель на банковский корпоратив. В фойе встречала толпа девушек в деловых костюмах, а потом вышла девица в прозрачном платье с явно привязанной чёрной косой до попы. Ослепительно улыбнулась и представилась Лизой, заместительницей председателя правления банка.

– Типа, любовница главного, – шепнула Вика и попала в точку.

Им поднесли по бокалу шампанского, и Лиза обронила, словно Валя была портнихой, а речь шла о платье:

– Хочу рекламную передачку, да не знаю, о чём. Главе банка это надо разжевать, положить в рот, он проглотит и оплатит.

Поднялись на второй этаж, в шикарный зал к накрытым столам.

Лиза пригласила Валю с Викой за большой круглый стол, ближайший к эстраде:

– Сняли зал для корпоративчика, тут ещё никто не гулял, а наш банк во всём первый! Какую передачку заказать посоветуете?

– Я ведущая, а не продюсер, – попыталась увильнуть Валя.

– Вы мне с экрана такая родная, будто в одной школе учились. – Лиза поправила привязанную косу и начала пудриться. – Нужно что-то ужасно рекламное, чтоб мы прозвучали! Может быть, животные? Или сироты какие-нибудь? Или семьи погибших? Ну, для имиджа банка.

– У банка плохой имидж? – спросила Валя.

– Пока никакого. Мы ж при администрации президента молотили, а теперь сами выходим в люди, – она кивала и улыбалась подходящим сотрудникам, садившимся за соседние столы. – Пацаны мировые, сами увидите.

– Из бандюков? – хмыкнула Вика.

– У них уже всё белое, просто подать себя не умеют, – пожаловалась Лиза. – Может, про тигров, барсов, оленей? Например, они исчезают, а мы их спасаем?

– Валя пользуется моим мозгом, как хозяин банка вашим, – объявила Вика, приняв соответствующую позу и сверкнув очками с простыми стёклами. – Но вы ж видели наш формат: сперва председатель банка беседует с ведущей, а уже потом на мониторах тигры, барсы, олени…

– Беседует? Это не про Вована! – категорически помотала головой Лиза.

– Тогда не он, а вы. Женская судьба в большом бизнесе, – Вика пристально её осмотрела. – Только коса не канает, нужна строгая стрижка.

– Коса отстёгивается, – успокоила Лиза. – А Вован тогда на мониторах с тиграми?

– Да, что-нибудь эпическое, символизирующее силу и мощь банка. Только тигры, барсы, львы, орлы и рогатые олени давно разобраны. Сами знаете, банков теперь как грязи. Остались белые медведи, но это очень дорогая съёмка!

Лиза вопросительно посмотрела на Валю, та сумела сделать серьёзное лицо.

– Белые медведи – это экспедиция, фрахтовка ледокола, дрессировщик, – загибала пальцы Вика. – Свежая рыба, наконец! Вы же хотите пробить зрителя до костей?

– Ледокола? – Лиза снова с недоверием посмотрела на Валю, но та заткнула себе рот закуской, чтоб не расхохотаться.

– Вам нужна конгруэнтная байда. Типа глава банка кормит медведя сгущенкой на льдине посреди океана, – уже вовсю разошлась Вика.

– На льдине? – У Лизы зазвонил сотовый, но она его, не глядя, отключила, поскольку мозг не справлялся с нагрузкой.

– Для солидного банка снимают не в павильоне, а на натуре. Белый медведь – это ещё фигня. У нас одна инвестиционная компания со львом мудохалась, – сочувственно покачала головой Вика. – Он их чуть не сожрал. Стреляли в него релашками из ружья, а он всё равно свеженький.

– Только не на льдине! Он меня на съёмки потащит, а я не выношу холода! – умоляюще посмотрела Лиза на Вику. – А что, если Вован кормит рыб в тёплом море?

– Рыб ещё в прошлом полугодии разобрали. Осталась одна акула, можно с ней в бассейне сделать, – Вика изо всех сил размахивала накрученным на вилку куском ветчины. – Она просто так не сожрёт, только если почует запах крови. Девка с этой акулой в аквариуме стриптиз работает, ей главное в месячные к акуле не попасть – сожрёт, не подавится!

– Может, всё-таки сироты? – заканючила Лиза.

– Не я писала законы мирового кинематографа, – развела руками Вика. – Самые прокатные фильмы и рекламы – с участием животных.

– Идут, – вскочила Лиза и засияла.

На фоне клерков появились три здоровенные, бритые налысо детины в мятых костюмах и двинулись навстречу бурной Лизиной жестикуляции. Сели напротив Вали с Викой через стул друг от друга и почему-то не поздоровались.

За ними появились две почти одинаковые хрупкие девушки в навороченных вечерних платьях, заняли свои стулья между детинами и вежливо кивнули. Стол был большим и круглым, громко играла музыка, и общаться на таком расстоянии не получалось.

– В центре Вован, он главный, – зашептала Вале Лиза. – Слева Миха, справа – Кузнечик. Они замы.

– Может, представимся? – С приходом троицы Валя стала ещё меньше понимать свою роль.

– Пусть пожрут, они, когда голодные, хуже медведя на льдине, – предупредила Лиза и забарабанила пальцами в камнях по столу. – Пожрут, накатят, тогда всё оформим.

– И в каком качестве мы тут сидим? – уточнила Валя.

– Вы – мои гостьи! – заулыбалась Лиза.

Потом вскочила, перебежала к противоположному краю стола и зависла над ухом Вована. Тот поднял на Валю удивлённо-раздражённые глаза и тут же опустил их в тарелку. Лиза вернулась и зашептала:

– Застеснялся, сами видите! Про белого медведя на льдине сказала – кто хошь застесняется! Ничего, отойдёт.

– Костюмчики штук по пять баксов, как корова изжевала, – тихо заметила Вика. – Вот объясни, почему на них всё превращается в говно?

– Кушайте, отдыхайте, к концу вечера я его дожму, – пообещала Лиза. – Миха нормальный. Он вообще бывший химик. А Кузнечик совсем из стрелков. Ненавидит меня, потому что Вован меня слушает.

К столу подбежал похожий на клоуна мужчина в комбинезоне из парчи и подобострастно спросил:

– Елизавета Львовна, разрешите начинать?

Лиза сделала жест, означающий: «Я тут никто! Вот сам Вован сидит, у него спрашивай!» Понятливый мужчина в комбинезоне побежал к Вовану, и Вован весомо растопырил одобряющую пятерню.

Мужчина в комбинезоне впрыгнул на эстраду, протрубил в пионерский горн, из распахнутых дверей выбежал коллектив музыкантов во фраках, поспешно занял свои места и заиграл что-то бравурное. Когда музыка закончилась, на сцену поднялась вторая ведущая – ужасающая дамочка в театральном кокошнике, балетной пачке, зелёных колготках и высоких мужских ботинках. Она поклонилась и закричала:

– Сегодня вас веселит развлекательная компания «Рукава русской реки». Вести вечеринку буду я, Ксения Прибауткина, и мой коллега – Иван Смышлёный!

Зал вяло захлопал.

– Отстойная анимация, – не удержалась Вика.

– Не оперных же Вовану звать, – пояснила Лиза. – Развлекательный кооператив. Хотя, конечно, если б это видела моя интеллигентная мама, она родила бы меня обратно.

– Я обошёл и лес, и луг, проплыл и реки, и моря, – задекламировал мужчина в комбинезоне из парчи. – Пока не встретил я «Волук» и не обрёл деньжата я!

– Что такое «Волук»? – спросила Валя.

– Наш банк – «Вован Лукьянов», сокращённо. Я придумала, – похвалилась Лиза.

– Одни, средь суеты и битв, мы в этом тёмном царстве луч, за нас стеной стоит всегда из нас построенный «Волук»! – закончил Иван Смышлёный почти фальцетом и утонул в овации.

Ансамбль заиграл что-то несусветное, из дверей вылетели танцоры и начали бить каблуками.

– А сейчас конкурс, – закричала Ксения Прибауткина, когда танцоры застыли в поклоне. – С отличным призом!

В это время Иван Смышлёный выкатил пластмассовую пушку, ствол которой был сделан из огромной бутылки водки.

– Конкурс называется – синий, серый, чёрный! Побеждает самый обаятельный. Три участника должны за несколько минут набрать как можно большее количество предметов своего цвета. Победитель получает бутылку-пушку и расстреливает из неё побеждённых водкой! – Ксения Прибауткина сбежала с эстрады и вцепилась в рукав Вована. – Вы – чёрный!

Вован вытащил из-за стола большое неуклюжее тело и, играя желваками, вышел на эстраду. Возле Вована встала молоденькая девушка, ей назначили серый цвет, и пожилой мужчина, которому достался синий. Заиграла музыка, и соперники бросились на добычу, как в пионерлагерных конкурсах.

Вован выхватил у одной из подчинённых большую чёрную сумку, вывалил содержимое на пол и мёл в эту сумку всё, что попадалось чёрного. А хозяйка сумки ползала по полу, собирая вывернутое и пытаясь делать при этом весёлое лицо. За Вованом, бесчинствуя, бежал Кузнечик, срывая с гостей чёрные пиджаки, галстуки, а женщины сами подавали ему свои чёрные туфельки.

Молоденькая девушка умильно выпрашивала серое, и парни отдавали ей вещи за поцелуй в щёчку. Пожилой мужчина пытался действовать интеллектуально и выяснял, можно ли синие бусы считать по бусинам, если порвать леску.

Музыка резко оборвалась, и супруги-затейники под общий рёв восторга приступили к подсчёту. Сперва подсчитали синие вещи пожилого мужчины. Потом занялись обогнавшей его молоденькой девушкой с серыми предметами.

И наконец перешли к Вовану. Пересчитали добытые им пиджаки, украшения, кофточки, сумочки, ручки, галстуки. Их набралось втрое больше, чем у соперников.

Но Вован не унимался, достал из кармана чёрный платок, чёрный сотовый, показал чёрные носки, вытащил из ботинок чёрные шнурки. И этого показалось мало, он расстегнул ширинку, предъявил чёрныё трусы, а заодно достал из нагрудного кармана чёрную упаковку с презервативом. Овации не смолкали.

– С медведем на льдине ему в самый раз, – рассмеялась Валя.

– Сами видите, Вован так устроен, что ему необходимо сперва всех подмять, – пояснила Лиза Вале, словно они были сообщницами.

И когда Вован с Кузнечиком прикатили выигранную пушку и начали разливать водку по стаканам, Лиза громко напомнила через стол про заказ передачи с медведем на льдине. Вован кинул на неё тяжёлый взгляд и громко оборвал:

– Закрой пасть!

Все сделали вид, что ничего не слышали, а Лиза захихикала и громко сказала:

– Я ж говорила, стесняется! Ему водка не в то горло попала!

Это уже не лезло ни в какие ворота. Валя встала и взяла сумку со словами:

– Мы, пожалуй, пойдём.

– Зря уходите! Вован уже тёплый, к концу вечера согласится на льдину, – бежала за ними Лиза. – Он же не обычный парень, он – кремень, у него половина черепа прострелена.

– Напишите проект, принесите его Рудольф, – на ходу ответила Валя.

– А я рассчитывала, что подружимся, – выразительно стрельнула глазами Лиза. – И деньгами поделимся!

Дома ожидало странное письмо.

– Ма, я сто раз просила не брать никаких пакетов. Вдруг там бомба? – стала ругаться Валя. – Кругом сумасшедшие!

– Какая там бомба, доча? Монашка принесла!

– Сейчас все в милицейской и монашеской форме квартиры грабят, – напомнила Вика.

– Типун тебе на язык! – подпрыгнула мать и мелко закрестилась.

– «Дорогая сестра Валентина! – прочитала Валя на гербовой бумаге. – Не видел того глаз, не слышало ухо, и не приходило то на сердце человеку, что приготовил Бог любящим Его. Приглашаем принять участие в нашей конференции христианского образовательного и просветительского собрания «МАТЕРЬ БОЖЬЯ»…»

– Куда тебе, неверующей?! – осуждающе заметила мать.

– «Семинары по следующим темам. Христианские деловые отношения, бизнес. Христианская маркетология-аналитика. Иметь при себе платежное поручение об оплате организационного взноса. Возможно устройство в хорошую гостиницу за отдельную плату. Председатель оргкомитета Турочкин. Храни вас Господь!»

– Неужто поедешь? – спросила мать уважительно.

– Бабуль, это лоходром, – объяснила Вика.

– Покормила её, она мне всю жизнь свою рассказала. Монашка с юности. Не то что вы, гулёны содомские! – обиделась мать. – Меня б позвали, я б к ним поехала…

А Валя машинально подумала: хорошо, что все деньги в сейфе.

Она ужасно устала на корпоративе. Устала от отвращения. Даже ночью приснилось, как Вован бегает по белой льдине, отнимает у белых медведей чёрные сотовые и пытается отодрать от Лизы привязанную чёрную косу.

А на следующий день отправились с риелторшей Диной смотреть на Профсоюзной очередную квартиру. Узнаваемость сильно мешала, и Дина попросила Валю надеть шляпку и надвинуть на подбородок шарфик. Сама Дина была бледная, похудевшая, но весёлая:

– Теперь как-то легче. Начала новую жизнь, буду себя баловать. Вот куртку новую купила.

Две комнаты в квартире принадлежали старику со старухой, две – алкашкам матери и дочери. Комнаты стариков являли собой стерильную бедность. Новизной сияли только два огромных холодильника, остальное прожило со стариками всю жизнь. Старуха пожаловалась, плотно закрыв дверь:

– Никакого спасу. Раньше мать работала продавщицей, чистенькая была, аккуратненькая. А дочка сразу не задалась, сызмальства с мужиками тёрлась. Они и споили.

– Со всего района к ним пьянь ходит! – подхватил старик. – Милицию вызывай, не вызывай. Они их выставят, через день шобла опять тут. На даче круглый год живём, чтоб их, тварей, не видеть. И в дождь, и в холод на даче.

– Они продавать согласны? – вмешалась Вика.

– Когда трезвые, согласны. Сегодня трезвые, у них денег ни копейки, – закивала старуха. – Дом старый, потолки высокие, квартира тёплая, двор зелёный, воздух чистый. Магазины кругом.

– Пошли к алкашкам, – предложила Дина.

– Запах там, но это вымоется. А уж обои поклеить – дворец, – старуха засеменила к дверям комнаты соседей и постучала.

– Не поеду никуда! – заорал из-за двери хриплый женский голос.

– Ничего, ничего, заходите, – закивала старуха.

В просторных смежных комнатах стояли кровати, заваленные тряпьём, и отчётливо пахло мочой. На полу лежала пьяная костлявая женщина неопределённого возраста, из носа у неё текло, размазываясь по нижней части лица. Она оттирала это рукавом драного халата и просила детским голосом:

– Мам, гони их, гони! Не поеду никуда, не поеду!

Возле окна на диване, не снимая обуви, спал бомж, у ног которого свернулся пушистый котёнок. За столом сидела другая костлявая женщина неопределённого возраста. Глаза у неё были мутные, волосы как пакля, ситцевое платье на груди порвано и залито чем-то красным.

Собственно, это красное и стояло на столе одной недопитой бутылкой и двумя пустыми под столом. А непритязательная закуска заветренными кусками темнела с тарелок. Сросшиеся брови Дины чайкой вспорхнули на лоб.

– Опять двадцать пять! Аля, я покупателей привела! Ты обещала, Аля! – заискивающе обратилась старуха к сидящей костлявой и обернулась к Вале с Викой. – Не стойте в дверях, через порог нельзя, примета плохая.

Но тут уже было не до примет. Костлявая повернулась, сидя на стуле, уставилась на группу в дверях, икнула, хлопнула ладонью по столу, отчего подпрыгнули стаканы:

– Двухкомнатную в центре! В кирпичном доме! И точка!

– Уже нализалась! – развела руками старуха. – Когда ж успела-то?

– Будет двухкомнатная, Чижик на моей Таньке женится, – она показала пальцем на бомжару. – Я ж скоро помру…

– Их выкидывать – бандюков нанимать, чтоб пару рук-ног переломали, ещё штука баксов, – буднично заметила Дина. – Извините, но я их трезвыми видела. Прибрано было. Когда всё засрать успели?

– Как трезвые, всё моют, даже лестницу! Извиняются целый день! – подтвердила старуха. – Час назад были нормальные. Видать, Чижик бутылки принёс.

– А Чижик им кто? – спросила Валя.

– Свою комнату пропил, к ним прибился.

– Не поеду никуда, – вяло откликнулась с пола Танька. – Дед с бабкой помрут, мы с Чижиком их комнаты займём.

– Раньше нас от водки своей помрёшь! – возмутилась старуха. – Мы с дедом весь год на свежем воздухе на полезном труде! Сто лет проживём!

– Жадные! – ответила Танька с пола, грозя худым грязным пальцем. – Всё лето огород копают, банки крутят. Жрут своё, а пенсию складывают.

– Тебе что до наших пенсий?! – завопила старуха.

– Два холодильника купили, машину купили… Подохнешь на своих холодильниках! Хату продашь, а нас с матерью на улицу, как Чижика… Чижик мне котёнка принёс, – заплетающимся языком выговорила Танька и уснула, присвистывая.

– Тут и не отмыть за ними, – брезгливо заметила Вика.

– Своими руками отмою! Что ж нам, из-за этих тварей тут жизнь доживать? Мы с дедом три семьи кормим. Сыну на заводе зарплату не платят, дочку с детьми муж бросил. Всё лето на зиму запасаем, да ещё из-за этой пьяни комнаты не сдать!

– Недоглядела я, позавчера было чисто, никакого Чижика, никакого котёнка, – извинилась Дина на улице.

– Сюда – никогда! – на Валю словно пахнуло бедою детства.

– Можно дёшево купить, – заметила Дина. – Старики уже на всё согласны, а этим бутылку поставить, на Луну выедут.

– Не хочу! – помотала головой Валя. – А насчёт здоровья, Дина, что делаете?

– По утрам по парку гуляю, – отчиталась Дина. – Природа не храм, а мастерская. Есть у меня для вас ещё квартира, на следующей неделе пойдём смотреть. Там все трезвые.

Вечером домой неожиданно позвонил Горяев, устало сказал:

– Если не украду тебя на ночь, совсем не будет сил жить…

Валя уже сидела за ужином с матерью и Викой, но мгновенно согласилась.

– Поманил, и понеслась, как оглашенная, – покачала головой мать.

А Вика одобрительно подмигнула:

– Новые шузы напяль.

Слава привёз Валю к «Мосфильму», оказалось, напротив него за светлым забором с причудливыми вазонами стоят охраняемые особняки и дворцы. Валя прежде думала, что это продолжение «Мосфильма», где тоже снимают кино, и изумилась, когда перед машиной разъехались ворота и выпрямили спины люди в форме.

Её провели по лестницам совково-помпезного особняка, отделанного мрамором и породами ценного дерева, мимо аляповатых ваз, раскидистых комнатных растений в допотопных кадках и здоровенных пейзажей в золотых рамах. В просторном номере в креслах сидели Горяев и молодой мужчина в строгом костюме, а горничная накрывала на стол.

– Это Никита. Это Валентина, – представил Горяев без всякой конспирации.

– Рад познакомиться, – вскочил Никита и поцеловал Вале руку. – Жена – ваша поклонница. Отличная передача про террористов, на неё шикарная обратная связь!

– Вам осетринки разогреть или баранинки? – заботливо спросила горничная.

– Чаю, если можно. – Валя не понимала, куда попала и в каком качестве.

Её посадили напротив массивного камина из серого мрамора, и всё время хотелось пересесть, отвернуться и спрятаться от его тёмной распахнутой пасти.

– Побегу свеженького заварю. А может, шампанского, вина, коньяка, сока? – Было видно, старается от любви, а не от служебного рвения.

– Нет-нет, спасибо.

– Всё-таки я не понимаю, Виктор Миронович, как Шаймиев может быть единственным кандидатом в президенты? – спросил Никита. – Только в СССР из одного арбуза выбирали лучший.

– Никто не понимает, тем более он поддержал ГКПЧ, а потом переметнулся к ЕБНу. Но вообще Шаймиев не моя компетенция.

– Извините, Валентина, сейчас испарюсь, будете свою передачу разбирать, – виновато пообещал Никита. – Виктор Миронович, всё-таки согласитесь, что в 1991 году работали социальные лифты. Можно было нажать на кнопку и доехать доверху. А теперь долби и долби кайлом твёрдую породу.

Валя успокоилась, значит, приехала на законных основаниях, можно сказать, по выборам Ельцина.

– Революция – это скоростные лифты, а обычная жизнь – твёрдая порода. И надо стараться реже угадывать из окна Старой площади, кто кем поставлен и кто кого лоббирует, а просто работать, – жёстко ответил Горяев.

– Но мы работаем на государство, которого пока не существует, – несмело возразил Никита. – На виртуальное государство, как теперь говорят.

– Существуют люди, земля, дома, деревья… И всё это должно уцелеть, пока государство не превратится из гусеницы в бабочку. Лет через десять-пятнадцать ты увидишь другую страну!

– Только вот жить в эту пору прекрасную… – усмехнулся Никита. – Вот говорите, Крюков серьёзный управленец? А он в позапрошлом году по пьяни завалился с автоматом наперевес на госдачу, охрана не знала, что делать. Где взял автомат – не помнит. Жену со своим водителем в машине застукал и не помнит, пристрелил или нет?

– Подумаешь. Яшка, нажравшись, с любовницей в столб врезался, машину расфигачил, чуть ли не сбил кого-то. Гарант его прикрыл, – добродушно откликнулся Горяев. – От этого он финансовые потоки хуже не разводит.

– Яшка? Это еврей-отличник? – изумился Никита. – В тихом омуте!

– Как говорил Сталин, других писателей у меня для вас нет, – развёл руками Горяев. – Надо их растить. Смотри, ведь никто не берётся за выборы ЕБНа, один Чубайс считает это подъёмным. Обещает собрать подписи быстрей остальных. А чтоб управлять страной, надо вырастить миллион Чубайсов.

– Вот и чай, – пропела горничная, внося поднос с чайником, тряпочной бабой на нём и щедрым набором сладостей.

– Пойду. – Никита пожал руки и удалился.

– Поешь, тут смертельно вкусно. – Виктор подвинул к ней чистую тарелку.

– Дома ужинала. А где я?

– Рабочая дача, как Волынское. – Горяев удивился, что кто-то может этого не знать.

– Волынское – это где я пела и танцевала, напугав охрану? – засмеялась Валя, вспомнив, как приехала к нему на первое свидание.

– Но в Волынском попроще, а тут в соседних корпусах останавливаются иностранные президенты.

Валя сбросила новые туфли, надетые по просьбе Вики, и стала изучать номер. Зашла в помпезную спальню, потом в просторную ванную. И выскочила оттуда с криком:

– Там пол горячий!!!

– Не горячий, а с подогревом, – покачал головой Горяев. – Ну, ты как первый раз в первый класс.

– Ельцин выиграет? – спросила она уже в постели.

– Не знаю более гибкого и обучаемого политика, чем Ельцин, хотя и его заносит. На встрече с детьми сморозил: «Вот до сих пор сам сажаю картошку, сам ее собираю. Всей семьей каждую весну восемь мешков сажаем, потом, осенью, восемь мешков выкапываем…» Думал, всех нас инфаркт хватит!

– С восьми вёдер восемь только в пустыне собирают, – засмеялась Валя, она же сажала с бабушкой картошку.

– Мы тоже в Карелии сажали картошку. Гаранта после этого прозвали Оле-Лукойе!

– Ты меня не слишком демонстрируешь?

– А от кого скрываться? Все уже знают и завидуют.

– У тебя есть секс с женой? – зачем-то спросила Валя, привстала на локте и впилась в него глазами.

– Врать не буду. Есть. Но он совсем про другое, чем с тобой, – ответил Горяев после паузы.

– А ты её любишь? – понесло Валю ещё дальше.

– Наверное. Как говорят карелы, приросли друг к другу…

Вале показалось, что на неё обвалился потолок. Понимала, что он скажет правду. И что правда будет такой. Но зачем-то спросила и не знала теперь, что с этим делать. Отвернулась к стене. Захотелось бросить ему в лицо что-то обидное, и не к месту сказала:

– Ада считает, партию надо строить как кристаллическую решетку, а вы сгребли, что было под рукой!

– Всю страну надо строить как кристаллическую решетку, потому что население превратилось в маленьких детей и ищет виноватого родителя, – сказал он как можно мягче.

– Наверное, я тоже нашла в тебе родителя, – усмехнулась она.

– Тогда, как родитель, хочу подарить тебе сумку, – ухватился Горяев за новую тему. – С такой ходить нельзя.

– Она удобная, вместительная. На съёмки надо туфли брать, а ещё в Останкине внизу чудесные булочки продают, – поддержала она интонацию.

– Сумка, часы, туфли, украшения – не одежда, а спецодежда. Можно сказать, форма, а у тебя просто… кошёлка, – объяснил Горяев. – Думаешь, мне нравятся часы? Но когда у тебя сто штук висит на запястье, с тобой говорят вытянувшись!

– Сто штук? – Валя испуганно отодвинулась от него. – Взятка?

– Жена подарила, – признался он.

– Заработала непосильным трудом? – Она уже чуточку справилась с ощущением рухнувшего потолка и рвалась обрушить потолок в ответ. – А Ельцину Наина тоже такие часы дарит?

– Гарант носит золотые советские часы «Полёт». Кстати, про дела. У строящейся демократии к тебе ещё одна просьба. Выступишь за деньги в маленьком холодном городке? Ни в коем случае не агитация, никто не предлагает говорить, чего не думаешь.

– А деньги за что?

– За выступление, дискомфорт. За то, что ты звезда. Но помни крепко-накрепко, никакого общения с администрацией города! Это наши враги.

Было странно вот так лежать в особняке с подогретыми полами, совсем рядом с «Мосфильмом», куда когда-то сопровождала похмельного Лебедева на кинопробы в наглаженном ею костюме. И горько думать, что всё-таки делать с информацией про жену?

– Подарочек на 8 Марта задним числом, в поездке пригодится. И прошлый подарочек чуть не затерялся, – вспомнил Горяев, встал и полез в портфель.

Затерявшимся подарком оказались те самые кораллы, на которых Валя посоветовала ему повеситься, а новым – пушистое платье из ангоры, повторяющее цвет кораллов. Валя сжала бусы в кулаке, они «откликнулись», как учила Гаянэ, и мгновенно согрели ладонь. Прикоснулась к платью, от него дохнуло жаром.

– Как шуба.

– Ты ж ничего не знаешь о холоде, ласточка моя. В Карелии зима жуткая. Мороз, высокая влажность, ветры. Недавно проехал там летом на машине, чтоб понять, как отец выживал в Белбалтлаге. По документам там было от семидесяти до ста тысяч зэков. Остался осыпавшийся деревянный барак, сосны, небо. И кажется, что ходишь по костям… Рядом Воицкий водопад, а чуть дальше на берегу пятиконечная звезда из белого известняка и еле живая надпись «Сталин». Зэки старались.

– С женой ездил? – угрюмо уточнила Валя.

– Ей это неинтересно. Ведь дело же не в том, есть или нет секс, приросли или нет, а в том, что она не понимает, зачем колочусь в политике на износ… Считает меня идиотом.

– Я там рядышком с водопадами была в прошлой жизни. Говорила тебе про регрессионную терапию? В следующий раз возьми туда с собой, я там всё знаю, всё тебе там покажу.

– Возьму. Но по части прошлой жизни я – кондовый атеист.

– Когда отца арестовали, мама с вами за ним туда поехала. А жена б за тобой поехала? – уколола его Валя.

– Нет, конечно…

– А я б поехала, – уверенно сказала Валя.

– Бросила б тут мать и Вику? – удивился он.

И Вале стало стыдно, про это она совсем не подумала.

Утром разбудил звонок Рудольф. Виктора рядом не было.

– Лебёдка, подлети на важную рабочую встречу! – тон Ады был почти приказной.

– Не могу.

– Ну, очень важно. Человечек приехал из Америки, надо перетереть по передаче!

– А сколько времени? – сонно спросила Валя.

– Почти одиннадцать.

– Одиннадцать!? Всё проспала, у меня ж приём! – ахнула Валя.

– Тем более приём проспала. Парк «Красная Пресня» знаешь?

– Нет.

– Справа от входа большой каменный туалет, слева – большой каменный ресторан. В одном из них я тебя жду. Угадаешь, в каком, приз в студию! Целую крепко, твоя репка!

И бросила трубку. Валя потянулась, встала, распахнула занавески и залюбовалась видом. Всё это снова выглядело понарошку, как вся её жизнь последнего времени. Позвонила Маргарите, соврала, что срочно вызвали на съёмку.

Привела себя в порядок, запихнула кораллы и тёплое коралловое платье в сумку, которую Горяев обозвал «кошёлкой», напялила шляпку с низкими полями и сбежала по лестнице в фойе. Сидевшая за столиком вчерашняя горничная вскочила и заулыбалась.

– Доброе утро, Валентина Владимировна! Виктор Миронович уехал ни свет ни заря на совещание. Будить вас не велел. Завтрак сейчас подам, потом водителя вызову.

– Не надо. Спешу.

– Тут ни метро, ни автобуса, как доберётесь? – распереживалась горничная.

Валя вышла за высокий каменный забор, прочитала на нём табличку «Улица Косыгина», по другую сторону шоссе желтела знакомая стена «Мосфильма». Весенний утренний воздух казался влажным, деревья поблёскивали пробивающимися листочками.

Валя остановила проезжающую машину, пока ехала, чуть подкрасилась. Вошла в ворота парка «Красная Пресня» и наткнулась на обещанные Адой большой каменный туалет справа и большой каменный особняк слева. На вывеске особняка красовалась надпись «Санта Фе».

Поражая размахом и оформлением, ресторан «Санта Фе» занимал всё здание. Потолки в залах, через которые провели Валю, были деревянными, полы – каменными, стены – розовыми, колонны синими, да ещё и тёмная мебель под старину.

Тихо играла латиноамериканская музыка, и обстановка напоминала бразильские сериалы, которые так любит мать. Рудольф сидела за столиком с обильно жестикулирующей и обильно накрашенной блондинкой её возраста, и обе походили на героинь бразильского сериала.

– Кухня, как бы, мексиканская, испанская, европейская, – предупредила Ада. – Рекомендую фахитос или стейк из акулы.

– Чай и булочку. – Валя опасалась, что снова подсунут морских гадов. – Маковой росинки с утра во рту не держала.

Ада пошелестела страницами меню, щёлкнула пальцами и крикнула официантке:

– Чайник с бергамотом и кесадилья с «пико де гальо».

– Я – Лариса Смит, – представилась блондинка с каким-то кошачьим акцентом. – Занималась в Америке медийным покрытием.

– Таких, как Лариска, в России днём с огнём не найдёшь. Со следующей съёмки креативит «Берёзовую рощу», – расшифровала слова блондинки Ада.

– Креативит? А что это? – насторожилась Валя и увидела, что мёртвая от пластических операций физиономия Ларисы вытянулась.

– Креативный, Лебёдка, это, как бы, творческий, изобретательный. Смекалистый, короче. Все рекламщики теперь так говорят. Лариса будет придумывать передачи, – объяснила Ада.

– У вас удивительное лицо. Просто фолтлес для ведущей, – произнесла Лариса, уставившись на Валю.

– Такое лицо надо заслужить, – кивнула Ада, и Валя поняла, что Лариса не имела в виду ничего плохого.

– Мир теперь в руках креативщиков, а передача – только звено в дискурсе цикла, – Лариса подняла к ушам руки со сложенными указательным и средним пальцами, покрытыми мудрёным тёмно-зелёным лаком. – В России телевидение чёрно-белое, в Америке поля шире. Россиянин смотрит телевизор так, что хочет его то прижать к груди, то разбить на кусочки. Американец смотрит иначе. Если ему нравится, восхитится. Если не очень, скажет, «это интересно», если мимо, скажет, «это сложно»…

– И что? – Валя не поняла, к чему она клонит.

– Американское телевидение апломбнее, сложнее и многослойнее, – снова взмахнула Лариса руками, чуть не опрокинув стакан с соком.

– Да ладно, сложнее! Два притопа, три прихлопа. Мне-то лапшу на уши не вешай, они и мира не видели, – перебила её Ада.

– Большинство американцев не выезжает за границу, – почему-то с гордостью объявила Лариса и стала ожесточённо резать странное блюдо в тарелке. – Потому что в любом американском Диснейленде есть египетские пирамиды, Эйфелева башня и прочие артефакты.

– Куда им что-то аутентичней Диснейленда? – усмехнулась Ада.

– Не надо смеяться над страной, не поняв её менталитета, – возразила Лариса. – Великая американская мечта – работать, работать, работать и стать Рокфеллером. Великая русская мечта – лежать на печи, а потом жениться на царской дочке. Американцы живут в рамках энергосберегающей философии рационализма.

– Если лежать на печи и жениться на царской дочке, сбережешь гораздо больше энергии, – заметила Валя, пытаясь запомнить слово «аутентичный» и узнать его смысл у Вики.

Официант принёс ей большой глиняный чайник, чашку с блюдцем и красивую лепёшку с розеткой приправы. Лепёшка оказалась вкусной, а приправа – невыносимо острой.

– Зато в Америке нет коррупции и блата, – добавила Лариса, поливая своё странное блюдо странным соусом.

– Держите меня семеро! – воскликнула Ада. – Когда сынульку пихала учиться, кого только не смазала «русскими сувенирами» на крупную сумму. В ваших университетах, как бы, зарезервированы места для детей профессоров и бывших выпускников. И главный вопрос в анкетах: «Кто из ваших родственников закончил наш университет?»

– Это защита национальных интересов, – кивнула Лариса и снова подняла по два пальца к ушам.

– Так и у нас защита, когда генерал – сын генерала. Лар, я тебя до Америки знала как облупленную, и Смита твоего одноклеточного знала как облупленного, – напомнила Ада. – И чё ты домой припёрлась, если в Америке так шоколадно?

– Хорошо там, где нас нет. А Смит та ещё сволочь, я прожила с ним по-всякому, – неожиданно призналась Лариса без всякого акцента, но тут же встряхнулась, возвращаясь в прежний образ. – Отсмотрела ваши передачи. Старомодно, чугунно, лишено воздуха времени, и я готова его туда закачать.

– Закачивай! – согласилась Ада.

– Новую передачу креативим с глобалистски планетарного ракурса. Про конференцию о СПИДе в Уганде, – объявила Лариса.

– В Уганде??? – застыла Рудольф с вилкой на весу. – Нашего тебе мало?

– Ваш СПИД – провинциально и плоско. Уганда – это масштабно, это политкорректно, это разрыв шаблона. – Лариса закончила со своим блюдом и принялась за десерт. – В «Берёзовой роще» не было ни одного чёрного, а без них уже ничего не снимают.

– Гуталином намажем? – скривилась Ада.

– Возьмём в посольстве. Не бывает темы, под которую не найти лакшери-героя.

– Посольства пробашляют передачу? – оживилась Рудольф.

– Сейчас важнее лицо проекта, уход от поверхностной эклектики, андеграундной оптики и дремучей византийщины, – заявила Лариса.

Валя не поняла ни слова.

– Рейтинги и так бешеные, а деньги в России длиною в полгода, дальше никто не знает, что будет. Лучше про грипп – аптеки бабла насыплют, – засомневалась Ада.

– Смотрите, сидит Валентина со своим удивительным лицом и печально говорит: «В обстановке нескрываемого пессимизма завершилась в столице Уганды Кампале международная конференция по СПИДу…» – предложила Лариса. – А?

– Что-то в этом есть, – прищурилась Ада.

– Кого в России интересует СПИД в какой-то Уганде? – запротестовала Валя. – Самим бы выжить.

– Точный ход парадоксально работает на контрасте. Рассказ чёрного о СПИДе мощно актуализирует проблемы белых россиян, – настаивала Лариса.

– Бред сивой кобылы, – не удержалась Валя.

– Упс! – вздрогнула Лариса. – Не сипити, Лебёдка, надо с этой идеей переспать, устаканить её в башке.

– Под финал пустить Элтона Джона с «The Last Song», – многозначительно добавила Лариса. – Это хит про его друга Райана Уайта.

– Про его мальчика? – поморщилась Ада.

– Райан Уайт – мальчик-постер СПИДа во всём мире!

– Постер? – уточнила Валя.

– По-вашему, символ!

– А это уже интересно, – кивнула Ада. – Смачный кусочек Элтона Джона, чтоб не платить. Если целиком, скажут, как бы, воруем, а так – типа цитируем. Начнём чёрным, кончим голубым! Никогда не знаешь, Лебёдка, что из какой семечки вырастет. Лариса на этом деле собаку съела!

– Собаку съели, хвостом подавились, – процитировала Валя любимую бабушкину пословицу.

– Что ты, Лебёдка, наезжаешь? Я, между прочим, и тебя нашла по случаю. Видишь в окно туалет?

И Ада вытянула в сторону окна указательный палец.

– Ну, вижу, – напротив ресторана стоял хмурый сталинский туалет, состоящий из двух высоченных кирпичных цилиндров «М» и «Ж».

– Я ж тут неспроста завтракаю. Предложили его купить.

– Туалет? – рассмеялась Валя, поняв, что Ада сводит разговор к шутке.

– Туалет! – Ада подчеркнула тоном серьёзность своих слов. – Сейчас все скупают общественные туалеты. Отличное вложение: можно сделать его платным, сдать под склад, устроить студию звукозаписи, продавать там шмотки… Вот ты бы, Лебёдка, что сделала?

– Я б подумала, куда люди будут ходить?

– Из тебя нулевой креативщик, а Лариса сразу придумала – открыть там ресторан!

– В туалете? – захохотала Валя.

И Лариса неодобрительно покачала головой.

– И это суперидея! Какие теперь только не открыли рестораны: с водопадом, с царскими тронами, в полной темноте, с голыми официантками, с рыбами под полом, с живой лошадью посерёдке… А ресторан на говне скреативила только Лариска, потому что народ жаждет продуманной пропорции грязи и неожиданности. Если б ещё разрешили дать такое название! – мечтательно закатила Ада глаза.

– Бездна вкуса, – фыркнула Валя, она уже выпила чай и доела лепёшку.

– Лебёдка, креатив туалета – только пример нашего, как бы, нового пути. Основная задача – пирамиды роста к выборам президента, – напомнила Ада. – Наши передачи должны вырасти как кристаллы, дорасти до неба, закрыть собой солнце и оставить перед телезрителем только один месседж! Для этого и нужны Ларисины мозги. Поняла?

– Давно поняла, что у тебя в голове искусственные кристаллы. То-то после съёмок кажется, что камни ворочала, – попыталась пошутить Валя.

– Потому что мозги страны можно пробить только камнями! И потому что только дебилы считают, что передачи вести легко. Посмотри на ведущих: как они болеют, как рано умирают, какие у них семьи поганые, какие у них дети уроды, – перечислила Ада со знанием дела.

– Океюшки-океюшки, – закивала Лариса. – В Америке так же.

– Между прочим, на аукционе, куда ты меня послала, пытались продать корону из выращенных кристаллов. Так даже бандюки сказали, что это фуфло, – поддела Валя.

– Твоей простецкой головкой не понять, что скоро вообще не будет натуральных камней. Люди забудут, как они выглядят! – с жаром возразила Ада. – Им на смену придут те, что вырастили кристаллографы.

– Так они ж мёртвые, от них энергия не идёт. Ими лечить нельзя, – повторила Валя слова Гаянэ на семинаре по литотерапии.

– Забудь, Лебёдка, о натуральном мире своего детства, мир вокруг нас пластмассовый. А будет ещё пластмассовей. Думаешь, мы с тобой тут едим еду? Мы едим то, что наполовину состоит из оптимизированной химии! Больше нет ничего натурального, я уже не говорю про телевидение. Там ещё есть какие-то проблески, но скоро и оно станет полным фальшаком. Потому люди повалят в ресторан на говне, потому что хоть оно натуральное! И ты мне нужна со своей, как бы, первозданностью, чтоб казалось, что и остальное по правде.

– Терпеть не могу эти твои лекции. – Валя понимала, что Ада села на своего конька. – И вообще мне пора, может, успею хоть кого-то принять. А вам удачной покупки туалета. Сколько с меня?

– Жрём за представительские. Езжай и сутками думай про СПИД в Уганде! – напутствовала Ада.

Валя вышла из ресторана с полным ощущением, что её разыгрывали в этом «бразильском сериале». По оживлённости Ады было понятно, что она что-то задумала, но ведь не про СПИД же в Уганде. Это же просто насмешка над телезрителем.

«Санта-Фе» Вале понравился, хотя и было жаль времени, потраченного на кривляющуюся Смит и прикалывающуюся ей в тон Аду. Позвонила Маргарите и поехала в кабинет, где её, несмотря на отмену приёма, терпеливо дожидался пациент из разряда «научите жить». После начала передачи такие повалили толпой.

– Какие у вас проблемы? – спросила Валя, вымыв руки и надев халат.

– Стандартные. Двое детей, и категорически не хочу спать с женой. – Это был холёный мужчина лет сорока, глядевший в пол. – Она считает, что я неспортивный тюфяк и не умею делать красивых подарков. А я же не мог сказать в ответ, что она истеричка с маленькой грудью и плохими зубами. Молчал, зарабатывал, но вот встретил женщину, которая меня всегда хочет…

– И у неё большая грудь, – попробовала подшутить Валя.

– Да, грудь большая, – он почти не слушал. – Могу сделать эту женщину счастливой, а жену – нет, хоть наизнанку вывернусь. А у жены тут же идея, что она умрёт от рака, как её мама. Потому что не хочет устраиваться на работу и хочет ехать на мне.

– Я не психолог, в моих силах только посмотреть, что у вас с внутренними органами, и увеличить ваш энергетический ресурс, – развела руками Валя.

– Вы на меня хорошо действуете, ради вас передачу смотрю, – признался он. – Отец говорил, если проблемы, найди человека, которому доверяешь, и расскажи. Пока будешь рассказывать, сам поймёшь. Так что дослушайте.

И сколько их таких приходило, меченых бедой, новой жизнью, новым возрастом. И не выгонишь. И ничего, кроме «дважды два четыре», не скажешь.

Или приходила за советом дамочка с текстом, что её любовник – важная шишка по обороне. Ему ясновидящая сказала, что дамочка угрожает его должности, и он нанял людей, которые посыпают вокруг её дома специальным заговорённым песком.

И дамочке страшно, она же знает, что когда он начинает гоняться за зелёным чёртом, может надавать таких распоряжений, что полмира расхреначит ракетами «земля-воздух». Какой уж тут СПИД в Уганде? Другой вопрос, что ведь и передачу о встречах с инопланетянами нельзя было давать в эфир, но Ада дала и получила бешеные рейтинги.

«Американский креатив» начался довольно быстро. Лариса Смит пригласила Валю на интервью в модный ресторан «Пьяный Кролик». Его стены из грубого красного кирпича были завешаны тряпочными кроликами разных мастей, а меню наполовину состояло из кроличьего мяса.

Подали кролика в сметане, и подошедшая журналистка стала задавать традиционные вопросы про мужей, биографию и передачу. Вокруг суетился фотограф, подползая так, чтобы снять, как Валя кладёт еду в рот. А возле Ларисы ела котлету из кролика бесцветная девочка-подросток в футболке с эмблемой «Пьяного Кролика», в каких работали официанты.

Когда журналистка иссякла, Лариса деловито сказала:

– Нужен такой вопрос для читателей из вашего бэкграунда, чтоб они никогда не ответили.

– Из чего? – не поняла Валя.

– Ну, из вашей биографии, – уточнила Лариса и, как бы самой себе, пробормотала: – Первый муж никто, второй – Лебедев, третий – Горяев… Это все знают.

– Горяев не имеет ко мне отношения, – вспыхнула Валя.

– Сорри! Я недавно из Америки и ещё не освоила русских селебрити, – объяснила Лариса без тени смущения. – Какое исключительное событие было в вашей жизни до телевидения? Пока не придумаем, не освободимся.

Валя поняла – легче вспомнить, чем от неё отвязаться.

– Снималась в фильме-сказке «Лесной богатырь». Крохотный эпизод. Три секунды, – сказала она и тут же пожалела.

– Три секунды? Океюшки-океюшки! Это пахнет большими деньгами! – взбудораженно вскочила Лариса.

– Как раз не пахнет, заплатили как статистке.

– О! Вы меня не поняли! – замотала она головой. – Благодарю! Фотографируйтесь скорее с девочкой! Как вы сказали, «Лесной богатырь»?

И подтолкнула к Вале бесцветную зажатую девочку в футболке с эмблемой «Пьяного Кролика», наконец доевшую свою котлету.

– Зачем с девочкой? – уточнила Валя.

– Это победительница конкурса, первой ответившая на вопрос викторины, который мы сейчас с вами придумали. Она выиграла майку и поездку на двоих на неделю в Санкт-Петербург, – торопливо пояснила Лариса.

– Ясно. – Валя искусственно улыбнулась фотографу рядом с прильнувшей к ней девочкой.

– Племяшка моя. Похожа? – похвастала Лариса. – В статье будет, что вы завсегдатай «Пьяного Кролика». Вот их скидочная карточка аж на пятьдесят процентов!

Это было ужасно противно, но всё-таки не так противно, как шуточный разговор про СПИД в Уганде.

А на следующий день позвонил Свен:

– Я имею депрессия, Валья!

– У молодого отца нет права на депрессию.

– Я есть заложник Анья. Она кричать на мальчик: «Твой папа подлец!» Это есть насилие над мальчик. Швеция имеет закон защитить ребёнка.

– Сделай его шведским подданным, и Швеция защитит, – напомнила Валя.

– Тогда Анья взять мои деньги. Нельзя иметь дети от русская жена.

– Я тебя не уговаривала, – заметила Валя без злорадства.

После отказа дать в долг она посмотрела на него другими глазами. Всё хотела обсудить этот «несостоявшийся долг» с Викой, но не успевала, каждый день пытались поболтать, выключив свет, но обе так уставали, что вслед за дежурными фразами проваливались в сон.

Разве что Вика успевала протарахтеть что-нибудь типа:

– Мы с Центнером набрали столько френдов в «Кроватке. ру», что можем рвануть в любой город. Интернетчики типа нарков, у них тоже общая сеть. Стираются границы кожи… ну, в хорошем смысле. А ещё есть «Звуки. ру», там любой музон. А ещё «Русская фантастика», оттуда запросто тырить идеи для сценариев…

Валя почти не понимала, что говорила Вика, но интонация подтверждала, что с ней всё в порядке. Цейтнот не кончался, да ещё надвигалась поездка в северный город, который Горяев наметил после того, как недобросовестные журналюги написали, что Валя там родилась. А местные жители во время опросов ответили, что она пользуется максимальным доверием.

Валя нервничала, она ведь никогда не ездила в провинцию в качестве телезвезды, да ещё в одиночку, потому что Вика никак не могла пропустить учёбу.

– Сам-то хорош! Шлёт на Кудыкину гору, где живут одни воры, – всплеснула руками мать. – Бабы сказали, там и летом снег лежит. Послал бы в Сочи!

Перед отъездом к Вале на приём пришла девица с серым лицом, держа за руку бледного пятилетнего мальца. Зубы у неё были как тонкие чёрные полосочки, помня это, девица старалась не улыбаться. Когда-то Вика объясняла, что это называется «кислотные зубы».

На девице была, по-видимому, её лучшая трикотажная кофта. Из кофты торчали нитки. Можно было обрезать их ножницами, и кофта обрела бы относительную пристойность, но девица явно не понимала этого. Ребёнок выглядел ужасно, постоянно открытый рот и испуганные глаза.

– Аденоиды удаляли? – спросила Валя.

– Они снова выросли. Опять носом не дышит. Да ещё после операции слух упал. На взятку денег нет, а заставили писать расписку, что не имею претензий, если осложнения, – сказала девица виновато.

– Вы замужем?

– Был отец его, сидит теперь. Всё прошло, как с белых яблонь хрень… Мать моя пьёт, ругается. А куда её выгоню? Она ж мать, – объяснила девица.

– Баба бьёт, – добавил мальчик и стал засучивать рукав, показывая синяк.

– А ты не лезь к ней! Сто раз говорила! – грубо оборвала его девица.

– Кем работаете? – спросила Валя.

– В химчистке. Бутылка водки в одной руке, пулемёт в другой. Платят копейки, за день покурить пускают два раза, за третий штрафуют. Пишем при приёме на работу, что никаких декретных. Залетела – пошла вон!

– Раздевайте мальчика, кладите на кушетку. Другую работу поискать можете? – посоветовала Валя и осеклась, понимая, что человека с таким внешним видом можно взять только подметать на кладбище.

– Фарта нет. В торговлю не берут. Говорят, зубы вставь. В мамочки и то не взяли!

– В няни?

– В мамочки, проституток сдавать. Говорят, мамочка – лицо нашего бизнеса! По одежке протягивай ножки.

В прежние времена Валя начала бы искать девице деньги на зубы, а ребёнку врача для нормального удаления аденоидов. Но теперь отчётливей сознавала масштабы разрухи, понимала, что выживут только те, кто сам захочет выжить. И давала ровно то, что могла дать, – лечила мальчика бесплатно.

Мать наворотила Вале в дорогу огромный пакет еды. А Вика, провожая на ночной поезд, напутствовала:

– Звездись там по полной, не экономь!

Горяев позаботился, в СВ Валя была одна. Поезд прибывал утром, и она смотрела из окна на летящие навстречу зачуханные деревянные дома и потрёпанные хрущёвки. В Москве сумасшествовал апрель с травкой и клейкими листочками, а здесь свирепствовал даже не март, а февраль. Мимо окна поплыл перрон, закутанные люди с чемоданами.

Вдруг появилась бегущая краснощёкая женщина, размахивающая табличкой. Подпрыгнула чуть не на высоту окна, сверкнула глазами и побежала рядом с поездом. Валя поняла, что это встречающая, стало неловко, что та бежит.

А вдруг скользко, упадёт, «убьётся», как говорила бабушка Поля. И зачем бежать, куда Валя денется из вагона? Намотала на голову тёплый платок, надела шубу из финского секонд- хенда и покатила чемодан к тамбуру.

Проводница улыбнулась вслед:

– Скажу, у меня ехали, не поверят! Жаль, фотоаппарата нет!

Валя вышла на перрон, глотнула обжигающе холодного воздуха, и бегущая женщина, в тёплом пальто и платке до бровей, почти упала на неё:

– Ой! Петрова я! Ирина Петровна! Ой, как рада, что приехали! До последней секунды не верила! Какая ж вы красавица! Можно я вас расцелую?

– Что ж так бежали?

– А чтоб видели, что встречают, чтоб настроение поднялось! Вы ж вагон-то не сказали по телефону.

– Боже мой! Ну я и свинья. А вы вагон и не спросили, – покраснела Валя.

– Как спрошу? Вы ж звезда! – потупилась женщина. – Вон Оля с Полей бегут.

Оля с Полей были помоложе, в вязаных шапках до бровей и с хрустящими от мороза цветами.

– Здравствуйте! Не замёрзли? Вон машина ждёт!

К машине шли через старенькое, потёртое здание вокзала, в котором на чемоданах и креслах спали люди, а в углу стоял торжественный железный титан с кипятком и железной кружкой на цепи.

Валя видела такой титан в детстве. И такую же ручку двери, здоровенную, со знакомыми завитушками, от этого заныло внутри. Она каталась, повиснув на такой ручке, когда была маленькой. Вспомнился скрип двери, собственные белые сандалики с дырочками, шлепок и окрик «баловница».

Поехали по узким заснеженным улочкам, и женщины тараторили про город, мэра, завод, губернатора, цены и то, как здесь любят Валю. Что сначала мэрия была против, потому что их не пригласили, а теперь они сами просятся. Но Валя помнила наказ Горяева, никаких контактов с властью.

Женщины тараторили, что сейчас ей надо поспать, потом экскурсия и дальше по расписанию. И что гостиница хорошая, бывшая райкомовская. Хотя, конечно, что может понравиться звезде в таком захолустье?

Здание выглядело солидно, номер приличный, кабы не собачий холод. Валя хотела принять горячую ванну, но ванна оказалась немыслимой грязноты. Налила шампуня, стала драить её носовым платком.

Полчаса этого занятия не сделали ванную чище, но помогли чуточку согреться. Ругать горничную не хотелось, выглядело как «телезвезда капризничает». Валя глянула в коридор, где пожилая женщина в ватнике поверх синего форменного халата мыла пол шваброй.

– Не подскажете, у кого попросить горячего чаю?

– Домою да дам, – низким голосом пообещала пожилая женщина.

Валя развесила одежду на вешалки, положила продукты в дребезжащий холодильник, надела шубу, села на батарею температуры парного молока и стала смотреть в окно, где ходили закутанные люди и ездили машины с замёрзшими стёклами.

В дверях наконец появилась женщина в ватнике на халате и с железным электрочайником в руках. Чайник был времён Валиной молодости и трогал за душу почти как дверная ручка на вокзале. Женщина поставила чайник на стол и достала из кармана упаковку чая с надписью «Камасутра». Валя вспомнила любимую фразу Ады, что Библия учит любить ближнего своего, а Камасутра объясняет, как именно. И чуть не расхохоталась.

– Сахар кончился. Вечером будет. Или в буфете проси, когда завтрак дадут.

– Спасибо. А почему так холодно?

– Ща не холодно, – замотала женщина головой. – Мартом холодно было, а ща тёпленько.

И пошла. Потом повернулась:

– На эту… На Валентину из «Бёрёзовой рощи» смахиваешь, только посвежее. Небось, говорили!

– Говорили, – кивнула Валя.

– Чайник с чаем, как напьёшься, в последнюю дверь занесёшь.

– Сколько с меня?

– Чаем не торгую, свой дала.

Валя включила чайник, согрела об него руки, достала из приготовленного матерью пакета пирожки, бутерброды, баночку мёда. И снова села к окну смотреть на город, как в экран телевизора.

А чуть позже в номер ворвался пожилой учитель литературы, подрабатывающий экскурсиями, и потащил смотреть останки изувеченной временем церкви. Было понятно, что они доживают и вряд ли доживут до дня, когда на городок обрушится благоденствие.

Учитель мгновенно замёрз в своём китайском пуховике, шапке-ушанке с завязанными под подбородком шнурками, постукивал зимними ботинками друг о друга и очищал замёрзшие стекла очков варежкой.

Хорошо, Валя надела под шубу платье, подаренное Горяевым, иначе тут же превратилась бы в сосульку. Было жалко учителя, но, как ни намекала, что не обязательно обходить все каменные развалы храма, сквозь которые проросли обледенелые деревья, учитель был неумолим.

– Уникальная церковь восемнадцатого века, но с Москвы денег на восстановление не дают! Вот и рассыпается, прости господи, правда, я неверующий, – говорил экскурсовод-педагог, выдыхая клубы белого пара. – Один наш бандит обещал отреставрировать, но я ему не верю. И какие ценности нести теперь юным душам?

– Разве ценности изменились? – спросила Валя.

– Конечно! Раньше говорил, не проживёте без высшего образования. А теперь лоточник с тремя классами богаче академика.

– Детям надо говорить правду, – возразила Валя и подумала, что напрасно вызывает его на дискуссию.

– Нет, моя милая! Если б мама сказала мне в детстве, что родню вырезали, потому что они лучше всех работали и из-за этого стали богаче всей деревни, я б сошёл с ума.

– А если б я не узнала, что деда расстреляли, умерла б дурой, считая, что он геройски погиб на войне.

– Раньше я боролся в школе с курением и короткими юбками. Когда распивали в десятом классе – это было ЧП на уровне района! А теперь они клей нюхают и на аборт идут с седьмого класса. У школы спонсор – даёт деньги, а я в его машине видел девчонку из девятого. Как объяснить, что нельзя, если у неё в семье четверо полуголодных детей? А спонсор ей тёплую одежду купил! Раньше пятнадцатилетних девчонок взрослые дядьки пальцем тронуть не смели! – воскликнул он.

– Да кто ж вам сказал? – перебила Валя. – Спросите своих сверстниц, моих сверстниц, только бо́льшая часть соврёт!

– Ну, видно ж не было. А вы от Ельцина приехали?

– От самой себя.

Выступления тоже не задались. Собравшиеся в Доме культуры ждали от Вали шоу, а она могла только честно и нудно отвечать на вопросы. Тем более что вопросы были про невыплаченную вовремя зарплату и то, как в Москве живут звёзды. Выборы президента не занимали никого.

Потом боевая директорша ткацкой фабрики, видимо, из бывших комсомольских лидерш, увезла Валю с пристяжными Полей и Олей и протащила по своим цехам. Цеха оказались более комфортными, чем те, где трудилась мать, но ужасными по сравнению с теми, какие Валя видела по телевизору.

Директорша показывала новое оборудование и просила попозировать для местной газеты за одним из станков. Женщины в последнем цеху были как на подбор: голубоглазые, белокурые и заторможенные.

– Спрашивайте, спрашивайте! Что как в рот воды набрали? – кричала директорша, перекрикивая шум станков. – В кои веки такую знаменитость видите! Забитые они у нас!

– Почему так шумно? – прокричала Валя ей в ухо.

– Это рази шумно? Вы шуму не видели! – прокричала директорша в ответ. – От работы кони дохнут, а люди – крепнут!

– Надо на них надеть наушники, чтоб музыку слушали! И маски надо! Хлопковая пыль летает! Они же этим дышат! – было неловко вести себя как проверяющая комиссия, но именно такую роль Вале и предложили.

– Наденем, обязательно наденем, – закивала на всякий случай директорша. – Это ж, видите, широкие ткацкие станки. Махру и декоративку на экспорт гоним, а китайцы жмут и жмут.

– Сами-то свою продукцию покупаете?

– Да какое там? Мы ж все нищеброды, – ответила директорша. – По уши в китайче.

И Валя вспомнила историю про женщину, проработавшую двадцать лет в СССР на самоварном заводе, но за это время так и не накопившую на собственный самовар. А ещё вспомнила, как в советское время все ткацкие города были обшиты ворованной тканью, не потому что она нравилась и доставалась даром, а потому, что ничего другого не было.

В фойе гостиницы ждал мужчина чиновничьего вида в дорогом пальто:

– Здравствуйте, Валентина Владимировна! Губернатор ждёт вас на обед!

– Извините, этого нет в моём расписании, – покачала головой Валя, помня наказ Горяева.

– Да как же? Там такой стол организовали! И ценный подарок приготовили! – удивился он.

– Извините, спешу.

– Но хоть на две минуточки, на одну фоточку с губернатором! – умоляюще произнёс он и, понизив голос, добавил: – На коммерческих условиях…

Валя молча прошла мимо него по лестнице на свой этаж. Зачем им эта фоточка? Чтоб показать, что они за команду Горяева? Но есть другие способы. На всякий случай? Изобразить, что они её пригласили?

Хотелось есть, но спускаться в ресторан можно было только мимо караулящего чиновника. Хорошо, что пожилая женщина в ватнике поверх халата сидела в фойе этажа и вязала свитер. При виде Вали она вскочила:

– Насмеялись надо мной, вы ж – Валентина! Горничная-то приболела, говорю ей, звёзды блестят к морозу, надень валенки. Так нет, в сапогах хороших пришла. Теперь у ней под сорок! Посиди, говорит, Платоновна, я и сижу сутки. Рефлектор вам в номер поставила, всё помыла, ванну вычистила. Стены-то каменные, промерзают до обоев, то ли дело мой дом деревянный, печку затопила, он весь зажил, задышал.

– Чайком ещё разок угостите? – попросила Валя.

– Уже бегу! – откликнулась та.

Валя снова поела материных пирожков и бутербродов, а потом легла в вычищенную хлоркой ванну и впервые за день согрелась.

Пресс-конференцию, а точнее, встречу с журналистами и местными бизнесменами организовали вечером в китайском ресторане. Краснощёкая Ирина Петровна почтительно предупредила:

– Спонсор всё оплачивает!

В ужасающе безвкусном зале с красными пластмассовыми драконами посетителям подали зелёный чай и блинчики, выдающие себя за китайские. Ещё на каждый стол водрузили по бутылке местной водки.

По сияющей Ирине Петровне, накрасившей глаза синими тенями, было понятно, что для местных это супермероприятие. Валю посадили у микрофона и обставили диктофонами. Журналисты и бизнесмены пришли с жёнами. Жёны сверкали шмотками не слабее московского бомонда.

– Банда Ельцина, Гайдара и Чубайса изнасиловала нашу экономику! – выкрикнул первым дедушка с пышной белой бородой. – На их совести тысячи жертв!

– Других желающих принять управление страной, разорённой коммунистами, не было, – твёрдо ответила Валя.

– А другим предлагали? – продолжил дедушка.

– Власть не предлагают, её берут, – обернулся к нему бритый молодой во всём кожаном и тут же начал хозяйским тоном: – Смотрите, Валентина, налоги идут в Москву, Минфин и доверенные коммерческие банки чуть-чуть размазывают их по регионам, а восемьдесят процентов крутится в Москве! Что изменится, если выберем Ельцина?

– Я сама из провинции и знаю, о чём вы, – кивнула Валя, поняв, что это местный крутой, позирующий на публику, и ответила фразой Горяева: – Но в политике нет изолированных проблем.

– Нет изолированных? – возмутился он, и никто не посмел вмешаться. – В таможенных делах одним дали льготы по экспорту-импорту, другим нет! И иди теперь на поклон к московскому чиновнику, тащи ему на лапу! А вы призываете голосовать за Ельцина!

– Призываю, потому что сегодня Ельцин – наименьшее зло, – выпалила Валя.

И в ужасе представила, как Горяеву привозят региональную газету с заголовком «Валентина Лебедева: «Ельцин – наименьшее зло!»

– Скажу как понимаю. Остальные кандидаты означают большую кровь, а я – медик и перевязывала людей у Белого дома, когда там стреляли. Так что представляю, что будет, если полыхнёт по всей стране.

Это немного подкупило и успокоило аудиторию, и митинговая интонация погасла. Стали спрашивать про работу на телевидении, жаловаться и просить совета. Бритый в коже больше не выступал, но не спускал с Вали наглых глаз.

После пресс-конференции выстроилась очередь за автографами на салфетках с запасом на соседок, нянечек в детском саду, классных руководительниц. Все бесперебойно курили, от дыма у Вали разболелась голова.

– Чёрного чаю покрепче! – попросила она, поманив официантку.

– Давайте зелёного принесу, – обожающе глядя, предложила та. – За чёрный платить, а зелёный так!

– Заплачу́, – Валя даже не улыбнулась, понимая, насколько здесь другая жизнь.

Бритый в коже опустился возле Вали на шустро подставленный журналистами стул:

– Может, десертик? Или покушать? Это мой ресторан!

– Нет, спасибо, – вежливо отказалась Валя.

– С персоналом атас, беру отличниц после школы, а заказ без шпаргалки не запоминают, пять раз переспрашивают, – пожаловался он с места в карьер. – Никто не хочет работать – мужикам на заводе плачу водкоднями, зато на митинги ходить горазды, почему зарплата не вовремя. Из Москвы-то легко жизни учить.

– В Москве свои трудности, – оборвала Валя. – Извините, уже поздно.

– Так я ж вас и повезу, – подмигнул он.

Валя повернулась в сторону сопровождавшей её Ирины Петровны, но та смотрела на хозяина ресторана, как на спустившееся с небес божество. И в отличие от Вали не понимала, что местные газеты за двухкопеечный ужин для пресс-конференции отпишутся о китайском ресторане так, словно хозяин разнёс по рекламным отделам мешки денег.

Сели в «мерс»: бритый – за руль, Валя – рядом. Два охранника поехали сзади на «Вольво».

– Я – Шурик, олигарх края вечно зелёных помидоров, – представился бритый, закурив. – Чай, кофе – потанцуем, пиво, водка – полежим?! Флот не опозорю!

На Валю от этого напал такой хохот, что не смогла ни сдержаться, ни остановиться, пока он обиженно сопел и курил.

– У вас все олигархи так начинают разговор?

– Шутканул растопырно, по-любому извините, – застеснялся Шурик. – Дельце к Горяеву. Пару схем провернуть, и вы не в накладе.

– Хорошо ж вы начали! – снова захохотала Валя, и он уже подхватил хохот.

– Подставился, как баклан. Думаю, то ли кралю снять, то ли к депутату на хромой козе подъехать? Само с языка слезло.

– Я не являюсь представителем Горяева, – строго напомнила Валя.

– Так газеты пишут… А я ведь чисто бумаги передать. Юрист писал, всё посчитано. Закон блюду, сам с земли поднялся. Госвентиляторы в жопу не дули, чтоб я взлетел! – доверительно начал он. – Год назад думал – край, снилось, низёхонько лечу над могилой, запах земли чую…

– Образно, – усмехнулась Валя.

– Да ты слушай! Вечером официантка в моём кабаке – детдомовка, работать взял, чтоб по рукам не пошла – салат подаёт, а под тарелкой записка: «Бежите прям щас в чём есть». Она разговор за другим столом услышала. Сразу въехал, кто да что. Пошёл в свой кабинет, и в чём был – в окно со второго этажа. По сугробам драпал как заяц, автостопом до Питера, туда братаны паспорт с баблом подвезли. На Мальту сиганул. Там жарко, языка не знаю, нажрался в кабаке с горя, избил кого-то. В тюрягу залетел, еле братаны выкупили. Говорят, спокуха, Шурик! Фраеру труба, кабаки чисто твои. А думал, лоб зелёнкой помажут!

– Зелёнкой?

– Контрольный в лоб. Как говорится, лучше, чтоб тебя судили двенадцать, чем несли шестеро!

– Зачем вы всё это рассказываете? – раздражённо спросила Валя.

– Чтоб услышала, что тут, кроме меня, никто ничё делать не хочет! У меня на этом заводе три поколения предков сгнили. Здесь девки школу кончают, а идти только на шоссе в минус тридцать, продавать дальнобойщикам туловище! А пацанам только в братву! Я рабочие места сделал! Я дорогу построил! Я церковь буду реставрировать!

Валя вспомнила слова педагога-экскурсовода о бандите, обещавшем отреставрировать церковь.

– Верующий?

– Да нет, конечно. Хотел цирк со зверями. Прикинули, это дикие бабки! Зверям тут холодно, их корми, лечи. А попу по-любому раз в месяц кинь зелёных, он и молотит. К тому же церковь крутая, века какого-то. На моих бумагах три подписи поставить – край заколосится!

– Ладно, передам бумаги, – согласилась Валя.

Шурик перегнулся через кресло, взял с заднего сиденья дорогую кожаную папку с документами, протянул Вале. Она достала их, а папку вернула.

– Зря брезгуешь. Триста зелёных стоит, своё будущее в фуфло не пакую, – заметил он.

– Горяев не берёт взяток.

– Где взятка? Эта мелочовка взятка? Зря меня посылаешь, я по деревне первый парень, ё….-перехватчик! От меня полкрая беременны! У меня хата на Мальте и замок в Англии. Ну, замок, конечно, груда камней. Втюхали, а там, б… охранные обязательства! Сортир нормальный не поставишь! Хочешь, завтра на Мальту слетаем?

– Удивил, – Валя окинула его ледяным взглядом, вспомнив рассказы Горяева. – На Мальте и на Кипре одни наши уголовники.

– Посмотрела – рублём подарила, – покачал он головой. – Сама ж из провинции. Знаешь же, мы для Москвы, как блохи на бездомной собаке! Или уже забыла?

– Не забыла, – добавила она мягче. – Правда, передам бумаги.

– Не предложил бы ресторан под встречу, кабы не видел в тебе человечины!

Валя вздрогнула от стыда, из памяти выплыла Катина фраза: «…мы с Адой увеличиваем в тебе концентрацию человечины». Валя ни разу не соврала на съёмках, но всё равно получилось, что приехала в этот заснеженный городок не как человек, а как ходячий обман для таких Шуриков…

Когда Ирина Петровна и Поля с Олей сажали Валю на поезд в Москву, каждая притащила свой подарок: варенье, пирог, сушёные грибы, льняную скатерть от директорши фабрики и т. д. Отказаться было нельзя, в глубинке люди обидчивые.

– Этот олигарх, Шурик, вам как? – спросила Валя.

– Кабы не он, ничего б в городе не было. Чутка страшного из себя строит, а душа большая, – рассказала Ирина Петровна. – Девки его испортили – видят, богатый, на шею вешаются. А старичьё к нему толпой, всем помогает.

Несмотря на адский холод в поездке, Валя вернулась ожившей, встряхнувшейся, словно глотнула живой воды. Не поняла, была ли от её выступлений хоть какая-то польза выборам, но успокаивала себя тем, что капля камень точит.

Не успела принять ни одного больного, как Рудольф вызвала на съёмку передачи по сценарию Ларисы Смит с рабочим названием «СПИД в Уганде». Валя сначала хотела отказаться, как от передачи с «сёстрами Коган», но потом из интереса согласилась.

– Внимай, Лебёдка, Ларисе! Рожаем сверхновое телевиденье! – многозначительно скомандовала Ада.

– Этот эвент требует строгий пиджак и очки с простыми стёклами, – объявила Лариса. – Вот принесла три варианта. Сама хожу с простыми стёклами.

– Ходите хоть с накладными ушами, а я очки не надену, – ответила Валя, напрягшись на слово «эвент», но стесняясь спросить его значение.

– Вы – лицо передачи, я – её мозг. Каждой передаче нужен неожиданный поворот образа, где локон страстный, где хвостик грязный! – запротестовала Лариса и снова подняла пальцы к ушам.

– Где в договоре про хвостик грязный? – оборвала её Валя. – И, говоря вашим языком, сколько этот пункт стоит?

– Финансы не мой вопрос, – вздохнула Лариса.

– Что вздыхаешь, как больная корова? – усмехнулась Ада. – Это у вас в Америке бегут по команде, а у нас все, как бы, творческие личности! О чём ни попросишь, пошлют на х..!

Валю смущало, что не понимает большей части трындения Смит и, видимо, не сумеет создать на передаче заявленный «воздух времени». Сидя в артистической, она учила-учила сценарий про СПИД в Уганде, но чем больше учила, тем больше удивлялась, зачем про это снимать? А Катя набрала в рот воды и ни во что не вмешивалась.

– В обстановке нескрываемого пессимизма завершилась в столице Уганды Кампале международная конференция по СПИДу, – начала Валя передачу по Ларисиному сценарию. – И мы поговорим сегодня об этом с нашим гостем, африканистом Иди Смирновым!

Главным было не расхохотаться, потому что гостя действительно звали Иди, а его фамилия действительно была Смирнов. Но как ни обратись к нему, звучало комически. В кресло напротив опустился чернокожий, категорически кудрявый мужчина и заулыбался большими сексуальными губами.

– Скажите, пожалуйста, господин Смирнов, Иди – африканское имя? – спросила Валя, чтоб приладиться к диалогу.

– Дедушка потребовал назвать меня в честь генерала Иди Амина, свергшего правительство Оботе. А взять фамилию Смирнов заставила мама, разводясь с отцом, – добродушно пояснил он без малейшего акцента.

– Бывали ли вы в Уганде, на родине отца? – вопрос был чистым экспромтом.

– Это напрямую связано с моей профессией, – охотно начал гость. – Уганда замечательная страна. Там живут народы банту – баганда, баньяруанда, басога, баторо, баньоро; народы нилотской языковой семьи – южное луо, тесо или итесо, алур, карамоджо, бари, найди, джолуо; народы лугбара, мади…

Валя онемела от этого набора.

– Пожалуйста, поближе к СПИДу! – почти басом попросила Ада со своего кресла, и Иди вздрогнул.

– Три с половиной тысячи делегатов международной конференции по СПИДу признали, что наука бессильна против «чумы XX века», – патетически произнесла Валя, считав из сценария. – Что вы думаете в связи с этим об Уганде?

– А что думать? Слаборазвитая аграрно-сырьевая страна с пережитками колониального прошлого, – развёл он руками. – Ещё недавно бо́льшая часть взрослого населения была неграмотной, включая самого президента Иди Амина!

– Согласно данным ВОЗ, около одиннадцати миллионов взрослых и миллион детей на Чёрном континенте инфицированы вирусом иммунодефицита, – объявила Валя, раздражаясь, что гость отлынивает от диалога.

– Уганда особенно несчастная страна Чёрного континента, – сказал он. – Даже пишущие правду о положении народа появились там только в середине шестидесятых! Я имею в виду писателей Барбару Кименье, Окули, Серумагу с его романом «Возвращение в тень»…

– Как думаете, скоро ли человечество создаст вакцину против СПИДа? – показалось, что Смирнов просто издевается, но неясно, как выкручиваться в такой ситуации.

– Не знаю, что на это ответить… – пожал плечами гость. – Лучше расскажу об Уганде. Её основная территория сложена древними складчатыми метаморфическими комплексами – породами позднепротерозойского Судано-Угандийского паракратона и породами архейского Танзанийского ортократона…

Студия замерла.

– Вы там оба белены объелись? – подала голос Рудольф, а зал захихикал.

– Извините, – вздрогнул Иди Смирнов.

– Лебёдка, что в сценарии?

– Конференция по СПИДу! – деревянным голосом отчиталась Валя.

– Технический перерыв пять минут, из студии никого не выпускать! – заорала Рудольф и подбежала к Смирнову.

– Золотой мой, с вами о чём договаривались? – зависла она над Иди.

– Рассказать об Уганде, – растерянно признался гость.

– Лариса! – со зловещей лаской позвала Ада, и Лариса Смит вспорхнула к ним. – У тебя есть про это слова в горле?

– Он по рекомендации посольства. Господин Смирнов, я же прислала вам с курьером текст про СПИД! – перевела Лариса стрелки на Иди.

– Какие-то бумаги передали, – согласился гость. – Но я – специалист по Уганде и далёк от медицины.

– И куда теперь тащить передачу из твоего грёбаного воздуха времени? – зашипела Ада на Смит.

– Во-первых, ведущая обязана разговорить гостя на любую тему. Во-вторых, это легко поворачивается на монтаже из передачи про СПИД в передачу про третий мир, – затрещала Лариса. – Тогда Валентина снизу, гость сверху. Он рассказывает, она дополняет вопросами. Он про душу Уганды, она ему грубыми цифрами. Тоже ход!

– Какой ещё ход? Она ему про Фому – он ей про Ерёму! Иди, Лариса, к такой-то бабушке! – заорала Ада.

И Иди снова вздрогнул, поняв, что отправлен вместе с Ларисой по направлению бабушки. Ада почесала затылок модно подстриженной головы и умоляюще посмотрела на Валю:

– Держись, Лебёдка, сколько сможешь! Выхода из этого, прости господи, «эвента» нет, отступать некуда – за нами Москва! Приготовились к съёмке! От винта!

– Участники конференции в Кампале пришли к выводу, что наиболее действенный метод профилактики – использование презервативов, – злорадно произнесла Валя из сценария, и пусть эта дура в очках с простыми стёклами на неподвижной от пластических операций роже попрыгает над монтажом. – Подтверждением бессилия медиков стала смерть делегата форума, камерунца Жана-Франсуа Мезоля, боровшегося со СПИДом в дни работы конференции в больнице Кампалы.

– Но я пришёл рассказать про Уганду! – отчаявшись, повернулся к Аде Иди Смирнов, а зал уже ходил ходуном.

– Тише в студии! Говорите уже, что хотите! – обречённо крикнула со своего места Ада. – Про Уганду, Китай, Исландию, Альфу Центавру!

– Спасибо! Тогда я расскажу, что для народного жилища Уганды характерны круглые островерхие хижины, – радостно продолжил Иди. – Они уютны внутри и совершенно экологичны, строятся с каркасом из жердей, прутьев, оплетаются травой и соломой. А бетонные конструкции появились в городах только в сороковые. Среди видов декоративно-прикладного искусства популярны изготовление деревянной мебели, керамических, плетёных и кузнечных изделий, калебасов…

– Калебасов? – эхом отозвалась Валя, чтоб хоть что-то вставить.

– Это сосуды из плода калебасового дерева или тыквы, – оживился Иди. – Их с древнейших времён используют в Африке, Южной Америке и Новой Гвинее. Калебасы украшают растительным и геометрическим орнаментом натуральными красками, выжиганием или процарапыванием. В калебасах хранят напитки…

Когда передача с грехом пополам закончилась под ворованные цитаты из Элтона Джона, Валя повинилась перед Иди Смирновым:

– В какой-то момент показалось, что вы надо мной издеваетесь.

– Это взаимно! – улыбнулся он ослепительными зубами. – Часто рассказываю об Уганде, но такое со мной впервые.

– Лариса, у тебя в башке антропологическая катастрофа! – резюмировала после съёмки Рудольф, заглатывая коньяк. – Ты больше не будешь передачить, ты будешь пиарить. До Кати тебе как до Эйфелевой башни!

– В Америке «СПИД в Уганде» пошёл бы на ура, – попробовала реабилитироваться Лариса.

– Сейчас меня лучше не трогай, дай выпью, успокоюсь, – рыкнула Рудольф.

– У меня аккомодация человека с американским менталитетом, – заморгала Смит глазами под простыми стёклами.

– В жопу засунь свою аккомодацию! Если у тебя срочно не появится аккомодации человека с российским менталитетом, мы распрощаемся! Иди собирай сюжеты про Уганду, мать её. Ищи историческую угандийскую дату, чтоб чем-то эту муть заштопать! – заорала Ада, и глаза у неё налились кровью. – Ты хоть понимаешь, сколько стоит студия и прочая подливка? Я договорилась под СПИД с презервативами на хорошие деньги, а что теперь? Разводить турагентства? А если туризм в Уганде не популярен?

– Иди Амин, в честь которого назвали Смирнова, прославился людоедством, – с удовольствием вставила молчавшая всю съёмку Катя. – Хранил головы врагов в холодильнике и жрал их мозги. Можно рекламировать гастрономические туры!

Лариса Смит кинула на Катю испепеляющий взгляд и, схватив сумку, почти выбежала из кабинета.

– Чего она всё время пальцы к вискам приставляет? – спросила Валя. – Столько народу перелечила, такого невроза не видела.

– Западники так показывают кавычки, а наши обезьянничают, – вздохнула Ада и влила в себя новую рюмку коньяку. – До эмиграции соображала, а сейчас будто ей мозги сожрали, как Иди Амин врагам. Обрушила мне, сука, все пирамиды роста!

– Какие ещё пирамиды? – не поняла Валя.

– Я ж тебе тогда в «Санта Фе» пыталась объяснить, что основаниями пирамид роста, Лебёдка, являются грани кристалла, а общей вершиной – начальная точка роста. Но это, как бы, из физики, ты не поймешь.

– Не пойму, – согласилась Валя.

– Проще говори, – посоветовала Катя.

– Телевизионный эффект растёт по тем же законам, что кристалл. Симметрия кристаллов подразумевает повторяемость в пространстве одинаковых граней, рёбер и углов фигуры…

– Рёбер? – переспросила Валя.

– В передачах, как в кристаллах, важна накапливаемость и повторяемость граней, рёбер и углов фигуры. – Ада взяла ручку и стала увлеченно рисовать на первом попавшемся под руку документе кристаллы.

– Словами говори, так ещё хуже понимаю, – попросила Валя.

– Симметрия кристалла совмещается сама с собой в результате отражений. И передача, идущая по единой конструкции, кажется зрителю знакомой и убедительной, какую бы х…ю в ней ни несли. То есть передачи должны быть зарифмованы, как всё в пирамиде роста!

– Про зарифмованы поняла.

– Ты, Лебёдка, ось симметрии кристалла к выборам президента! – Ада провела в воздухе рукой вертикальную линию. – Я возвожу к выборам пирамиды, а Лариска – бац, и всмятку их своей спидоносной Угандой!

– Так ты, оказывается, не просто больная на деньги, ты у нас ещё и хозяйка Медной горы? – усмехнулась Валя, ей было неприятно слушать Адины рассуждения про передачи как выращенные камни.

– Браво! – вставила Катя.

– Я таких навидалась. У нас в городке работавшие на щебёночном заводе тоже страдали по камням. Переживали, какой камень им на могиле поставят! Часами об этом спорили, морду друг другу били, заранее взятки давали!

– Мне, Лебёдка, на свою могилу насрать, – подчеркнула Ада. – Мне, как бы, и на деньги насрать, они мне затем, чтоб купить кайф и драйв. И всё! А мой главный драйв на эту пятилетку – ты!

– И ты меня купила? – напряглась Валя.

– Не продаётся вдохновенье, но можно рукопись продать. Кто сказал? – успокоила её Ада.

– Не знаю, – буркнула Валя.

– Вот за это тебя и люблю, – захохотала Ада. – Ты, Лебёдка, приехала из города, где дербанят камни, чтоб поднять мелкого бабла, в город, где растят камни, чтоб поднять крупного бабла. И растят как в лабораториях, так и в мозгах телезрителей. Такова диалектика твоей жизни!

Валя не поняла, как применить слово «диалектика» к своей жизни. И на всякий случай промолчала.

– А ты, Кать, чего про Уганду в рот воды набрала? – воспользовалась паузой Ада.

– Просто мой внутренний лингвист охренел от сценария твоей бебешки, – скривилась Катя. – Ты вон Валю спроси, она с северов приехала, там ведь население с утра до вечера только и переживает, что там в Уганде со СПИДом?

– Девки, хватит стебаться, – признала свою вину Ада. – И на старуху бывает порнуха…

Вале уже казалось, что больше она не боится, не волнуется на съёмках и даже не ничуть не стыдится отзывов на передачи. Словно пишут не про неё. Отчасти пропал кураж, но работа на экране становилась всё качественней.

Она чутче ловила интонационные нюансы, быстрее ориентировалась в новом материале, лучше организовывала настроение в студии, проще управлялась с гостями. Короче, заматерела, научилась работать, а не сдавать каждую съёмку экзамен. И пропасть между Валей, сидевшей в студии в чужих туфлях со Славой Зайцевым, и Валей нынешней, была теперь почище мраморного каньона Рускеалы.

Однако после съёмки про Уганду внутри никак не рассасывался ком отвращения и к Ларисе Смит, сделавшей из неё говорящую обезьяну, и к Рудольф, твердящей про пирамиды роста и ось симметрии. Словно Валя крепостная девка, взятая в барский театр.

А тут позвонила радостная Катя:

– Повезло тебе, девка, грохнули Дудаева! Теперь экран будет неделю забит его телом. Так что повторяем передачку про терроризм, а Уганда пока хоть как-то срастётся.

– Зачем неделю показывать тело? Убили и убили…

– Труп Дудаева народу как транквилизатор. Оказывается, его младенцем депортировали в Казахстан, в Павлодарскую область, где зима полгода. Хотя это, конечно, ни при чем… И заметь, я не мешала этой перешитой морде сесть в лужу! Молчала как рыба! Рот себе заклеила скотчем!

– Кать, а разве не хамство, как Ада говорила про пирамиды роста? И про меня как ось симметрии кристалла? – Валя не понимала, как сформулировать, что именно её так уязвило.

– Не ось симметрии кристалла, а ось симметрии кристалла к выборам президента!!! Ты, дубина стоеросовая, работаешь ведущей, а обидки как у институтки. Адка камнями занималась, на их языке думает. Беда не в ней, а в американской твари. Нутром чую, убьёт она передачу своим креативом.

– Ты хоть знаешь, что такое «дубина стоеросовая»? – Вале нечасто приходилось поучать Катю.

– Это фразеологизм…

– Стоеросовая не значит «дура». Просто стоя росла, не гнулась, ровная. У бабушки в деревне так говорили. Из неё можно мачту делать!

– Адка и говорит, что ты – ось симметрии кристалла. Делает из тебя мачту! А ты недовольна, – выкрутилась Катя. – И не зря ты, кстати, договор заключала. Адка всем резко зарплату понизила, говорит, чтоб передачу не закрыли, надо много наверх заносить! А ты осталась при своих.

– Но ведь рейтинги бешеные, – напомнила Валя.

– Кто-то под нас копает. Если сверху копает, то рейтинги ни при чём. Надо баблом замазывать.

В силу профессиональной деформации Катя не понимала Валиных переживаний. Сама она настолько вросла в телевидение, что остальную свою жизнь считала отходами от него. И понимала, что, когда Валя краснеет, теряется, спрашивает глупости, повышает тон и даже проваливает передачи, зритель доверяет ей больше, чем ведущим, у которых всё отлетает от зубов.

Валя догадывалась об этом, но не могла сформулировать. А после слов про пирамиды роста чувствовала, что передачи нанизываются и нанизываются на столб её позвоночника кольцами. Как в детской пирамидке. И тянут, и тянут к земле…

Горяев позвонил, когда Валя почти закончила приём больных.

– Здравствуйте, Валентина Владимировна! – сказал он официальным тоном. – Не могли бы заехать со мной в Жуковку? Обсудим по дороге вашу поездку в регион. Через полтора часа спуститесь?

И положил трубку, не дав покапризничать.

Последняя пациентка ждала Валю на диване в прихожей, нервно покусывая губы. Организация приёма давно стояла на автопилоте, Маргарита уже никому не хамила, а быстро заполняла рукой карты, если Эдик отсутствовал и не делал этого на компьютере.

Зарабатываемые деньги и отдалившийся взрослый сын немного приблизили её к нормальной женщине. Она перестала старомодно одеваться и даже купила абонемент в консерваторию. Тем более что после Сониного отъезда регулярность Тёминых визитов восстановилась.

Вошедшая в кабинет последняя пациентка оказалась вдрабадан пьяной, но начала со слов:

– Здравствуйте! У меня беда, сын пьёт…

– Так и вы не вполне трезвы. – Валя с трудом скрыла отвращение.

– Я трое суток искала его по Москве! – Она села, некрасиво расставив ноги. – У меня спазм в голове, я не могла не выпить!

Женщина была ухоженная и дорого одетая.

– Я работаю с более конкретными жалобами, – сухо ответила Валя.

– Поймите, я всё ему отдала, – заплакала женщина. – Не сохранила семью, но у нас прекрасные отношения с мужем.

– Не поняла, с чем вы пришли, – остановила её Валя.

– Кому, как не вам, меня понять? Я так же за мужиком десять лет бегала, – женщина полезла в сумку, достала носовой платок и громко высморкалась. – Думала, вот сейчас он уйдёт от жены, и я в дамках! Всю молодость за ним пробегала, а он так и не бросил свою старую барыню на вате.

– Приходите на трезвую голову. – Валя встала, показывая, что визит закончен.

– Пока со мной в кошки-мышки играл, нервишки разболтала. Выпивать стала. Но сын пьёт серьёзно, помогите, умоляю вас! – Она протянула руки и зарыдала в голос.

– Маргарита! – выглянула Валя в коридор. – Почему вы пустили человека в таком состоянии?

– О! – вбежала Маргарита. – В коридоре нормальная сидела. Жаловалась, что голова болит.

– Как будем транспортировать? – спросила Валя.

– Эдик! Бегом! – крикнула Маргарита.

Нарисовался Эдик в неубедительно угрожающей позе.

– Если хоть пальцем тронете, я вам не завидую! – завопила женщина, цепляясь за массажный стол руками, хотя никто её никуда не тащил. – К бабке пойду, сделаю так, что Горяев на вас никогда не женится!

– Маргарита, верните ей, пожалуйста, деньги, – попросила Валя. – И сварите кофе.

– Всё равно никуда не уйду, – пообещала женщина.

– Тогда запру вас в комнате до утра, – холодно предупредила Валя. – Так что звоните домой, чтоб не волновались.

– А некому звонить, – пьяно развела руками женщина. – Сдохну – все сбегутся деньги делить, а так никому не нужна. Гоните ваш кофе.

Эдик увёл женщину на кухню, а Валя подумала, что через десять лет ей тоже будет пятьдесят. Мать постареет, Вика будет жить своей семьёй. Виктор отойдёт от большой политики, займётся посадкой роз на той самой даче, которую неприлично показывать по телевизору перед выборами. Будет выступать в передачах с комментариями и встречаться с ней раз в полгода.

Ведь то, что держит его на крючке сейчас, будет уже не так важно. Конечно, она не запьёт, как эта женщина, но останется примерно с тем же. Наверное, в пятьдесят появятся плюсы, неведомые в сорок. Точно так же, как в тридцать стало жить интересней и легче, чем в двадцать, а в сорок – интересней и легче, чем в тридцать, но…

К тому же понимала, что имеет отношения с двумя Горяевыми. Влюблена в того, которого встретила молоденькой забитой массажисткой, а встречается с тем, кого видит со всеми плюсами и минусами глазами сорокалетней телеведущей.

Отношения с этим вторым Горяевым были для Вали важны, но выглядели как супружеские. Точнее, загрузили в себя минусы супружества, не имея его плюсов. Как говорили бабы в их городке, «ППЖ», означавшее в войну «походно-полковую жену», от которой в мирное время возвращаются к настоящей жене.

Теперь, когда удавалось вместе переночевать, Вале мешал его храп, пугали утренние мешки под глазами, а прежде она не видела и не чувствовала его возраста, словно сидела на облаке. Она не была требовательной в постели, но физическая разница между Горяевым и Марком была слишком отчетливой.

Она знала, что фитилёк восторга в её глазах постепенно уменьшается, а стареющему мачо нужен костёр в глазах партнерши. И совершенно всё равно, это восторг из чувства к нему, к его деньгам или к возможностям собственного карьерного роста. Ведь сколько немолодых пациентов признавалось на приёме, что любовница корыстная сучка, но с ней кажется, что молод.

И Валя мысленно поблагодарила пьяную посетительницу за холодный душ.

– Извините. Наговорила ерунды, – засунулась в кабинет чуть протрезвевшая женщина, контролируемая сзади Эдиком. – Только не в том дело, что ко мне не ушёл… Просто убили его… Убили! И всё!

И выбежала, сдавленно зарыдав.

Надрыв посетительницы окончательно выбил Валю из колеи, она с трудом заставила себя подойти к зеркалу и подкраситься.

– Спасибо, ласточка моя, – поцеловал её Виктор в машине. – После твоей поездки город дал отличную социологию по Ельцину. Что ж ты с ними делала?

– Голая у шеста танцевала. С надписью «Ельцин» сзади и спереди, – угрюмо ответила Валя. – Вы же мне за это платили!

– Это командировочные. Ты не представляешь, какие расценки у наших звёзд на выборах, – усмехнулся Горяев и протянул конверт.

– Значит, пользуешь меня по дешёвке, как Ада?!

– Но ты ж не поёшь под фанеру, а только танцуешь у шеста!

– Там парень, олигарх местный. У него рестораны. Люди живут ужасно, а он хоть что-то делает. Бумаги тебе передал. Глянешь?

– Олигарх? В деревне Кузькино тоже олигарх. Ему принадлежит сельпо, и председатель сельсовета у него на побегушках! – захохотал Горяев. – Олигархи по стране как грибы растут! Слышал про него. Молодой, да ранний. Либо вчера выпустили, либо завтра посадят.

– Но там никто, кроме него, ничего не хочет делать, – настаивала Валя.

– Сопляки, правил не знают, думают, для каждого поколения свои правила, – внимательно посмотрел на неё Горяев. – Небось смазливенький?

– Обычный. Но силой от него веет. Уйдёте, на смену вам кто придёт?

– Рано меня хоронишь, скрипучее дерево два срока живёт. Вчера в кабаке ел блюдо «Телячья нежность». Тушёные бычьи яйца, делающие потенцию бычьей!

– Как всё серьёзно, – засмеялась она, но снова подумала, что через десять лет ей будет пятьдесят, а ему семьдесят.

Дорога утопала в сияющей на солнце зелени, из-за которой выглядывали странноватые усадьбы.

– Почему слово «Жуковка» говорят с подтекстом? – спросила Валя.

– Потому что здешние перцы своровали из бюджета не меньше миллиона долларов.

– Воры в законе?

– Законы чтят – воруют между законами.

– А когда вы примете закон, чтоб они не могли воровать между законами?

– Когда они перестанут проплачивать депутатов. – Он начал копаться в белых папках, которыми вечно была завалена его машина.

Взял в руки одну, и Валя прочитала на ней: «Администрация президента Российской Федерации. Экспресс-обзор средств массовой информации». И в скобочках: «По сообщениям информационных агентств, телевидения и центральной печати, Москва, 1996 год».

Горяев распахнул папку и зачитал:

– «…Опубликовано обращение тринадцати ведущих российских бизнесменов, в числе которых Березовский, Гусинский, Потанин, Смоленский, Фридман, Ходорковский… Отечественные предприниматели обладают необходимыми ресурсами и волей для воздействия на слишком беспринципных и слишком бескомпромиссных политиков». Поняла?

– Нет, – помотала она головой.

– Это же предательство!

– Кого?… – растерялась Валя.

– Они предлагают перенести президентские выборы на два года и посадить Зюганова премьер-министром!

– А разве так можно? – осторожно спросила Валя.

В ответ он только расстроенно покачал головой.

В этот момент машина затормозила возле ресторанной веранды, и оттуда из-за столика помахал очкастый человечек маленького роста в спортивном костюме.

– Саша, – представился он Вале. – А я вот часик в теннис поиграл.

– Это кто сзади? – спросил его Горяев. – Неужели Челюсть? Думал, он сидит.

– Он чистый. Это Иволгу взяли, – равнодушно пояснил человечек.

Сделали заказ. Цены в меню были ломовыми.

– Саша, хочу, чтоб ты дожал Комарова. Пробуй «Кастер», пробуй «Глобус». Сядь в правление, – командным тоном сказал Горяев.

– Виктор Миронович, три года тому назад к «Кастеру» подъезжал, и на меня тут же открыли уголовное дело, – он вытер руки салфеткой, словно демонстрируя их стерильность. – Там столько сырья неразработанного, но они компанию строили не чтоб работать, а чтоб воровать.

– Потому ты нам там и нужен. Когда систему знаешь, её плевком пробьёшь. Помнишь «Понедельник начинается в субботу» Стругацких? Там учат проходить сквозь стену, говорят, просто представь, что цель впереди, и проходи, – сказал Горяев, поднимая бокал. – Есть такой философский термин «трансгрессия» – феномен перехода непроходимой границы. За трансгрессию!

– Хорошо, я пройду. Но пусть это будет моя валюта! – почему-то горячо зашептал Саша. – Нарежьте мне кусочек потока!

– Зачем тебе кусочек потока? Возьми кэшем в три раза больше, – нахмурился Горяев.

– Не хочу кэшем. Хочу официально. Хочу налоги платить, – речь его перешла в нытьё. – Нарежьте кусочек, тогда пройду сквозь стену.

– Где ж я тебе такие схемы возьму? – развёл руками Горяев.

Валя не понимала ни слова из этого разговора и стала думать про своё. Про то самое, что через десять лет она будет для Виктора приятным воспоминанием, а её женский век будет потихоньку закатываться, закатываться и закатится.

– Что ЕБН?

– Всё так же. Написали штабной сценарий, он с рыбаками тянет из Волги невод, чтоб в нём вот такие осетры бились, – Горяев показал размер осетров примерно со стол.

– Эпично! – усмехнулся Саша.

– Нашли рыбин, загнали в сеть. Стоят рыбаки – ждут. Красавцы осетры, красавцы рыбаки – чистый Голливуд! Камеры подходят, рыбищи бьются. Тут наши соображают, что рыбаки в высоких сапогах, а Гарант в модельных туфлях! – стал рассказывать Горяев. – Но уж если шеф пошёл, танками не остановишь! Попёрся в воду по колено с рыбаками сеть тянуть! Вода холодная, ноги мокрые, а недавно инфаркт был. Пока переобули, перепсиховали…

Тут Валя вздрогнула и сжалась: по веранде ресторана к их столику шёл высокий мужчина. Она мгновенно узнала в нём кагэбэшника, которого вместе с Соней дурила на тему беременности и аборта, и испытала такое отвращение и такой страх, что перестало хватать воздуха.

За эти годы он раздобрел, полысел, стал расслабленней. Глаза жестяного цвета потеплели, походка поменялась. Прежде двигался словно аршин проглотил, ходил в строгом-престрогом костюме, а нынче на нём были джинсы.

– Здравствуйте, Виктор Миронович! – угодливо склонился Николай. – Привет, Сашок. Какая женщина к нам заглянула! Я – ваш давний поклонник!

– Здравствуй, Николаша. Всё хорошо? – без эмоций кивнул Горяев, не приглашая его присесть. – Привет Юрию Георгиевичу.

– Передам, что залетали в наши пенаты, – церемонно поклонился тот. – Валентина, как поживаете?

– Нормально, – выдавила из себя Валя, не поднимая глаз.

– Заезжайте в гости, – он положил на стол перед Валей визитку. – Жена будет рада. Мы тут неподалёку.

– Спасибо.

И когда Николай вышел из зала, спросила:

– Кто это?

– Николашка? Да придурок! Повесил в рамочке бумажонку, что в его жилах течёт царская кровь, и дом уделал портретами Николая Второго, – усмехнулся Горяев. – Внуку на день рождения подарил верблюда.

– А кем раньше был?

– Сейчас у него охранные фирмы, а раньше, кажется, спортсменом, – наморщил лоб Саша.

– С чего это ты на него побелела? – спросил Горяев.

– Он был кагэбэшником!!! В стукачки меня пытался вербовать, чтоб массаж делала и стучала. Пугал, что подругу мою посадит. Мы его так боялись! – Валя с трудом сдерживалась. – Закажи мне рюмку водки.

– Хорошо, что предупредила, – сказал Горяев, заказав водки. – Дам нашим ориентировку. Мы таких не любим.

– Дура я дура, надо ж было взять бутылку, врезать ему по башке, попасть в ментовку и всё рассказать прессе…

– С Николашкой публично сводить счёты себе дороже, – покачал головой Саша. – Он гнилой, на всё способен.

После водки немного расслабилась и ехала назад полусонная, прижавшись к Горяеву.

– А Саша этот кто?

– Минфиновский шулер. Женат на артистке Корициной.

– Такой маленький, плюгавенький? Он же ей в пупок дышит!

– Знаешь, ласточка моя, когда Жаклин Кеннеди говорили, что Онасис маленького роста, она отвечала – он выше всех, когда встаёт на свой кошелёк.

– Украл миллион долларов, как все в Жуковке? – с ужасом спросила Валя.

– Если б только один…

– И ты с ним дела ведёшь?

– А с кем вести? С твоим Николашей? Они сейчас почти все такие или такие. Но если Ельцин не победит, все будут такие!

– А эти куда денутся?

– Пересортица сама выбраковывается. Уж чего отец пирамид Мавроди не делал: и «день бесплатного катания на метро», и после набора 100 по телефону засунул свою рекламу, а подписи собрать нормально не смог. Потому что не политик.

– Любимчик моей матери, – добавила Валя. – Куда поедем?

– Увы, у меня совещание, – виновато признался он.

– Потерплю, – усмехнулась Валя, окончательно убедившись, что таскал её в Жуковку показать братве, что он ещё о-го-го. – Тогда хоть сделай политинформацию. Дудаев хотел отделиться, потому что мусульманин?

– Да какой он мусульманин? Академик Джабраил Гакаев рассказывал, ласточка моя, что когда Дудаев самоназначился, говорил на первых митингах: «А теперь вы можете четыре раза в день совершать намаз!» Старейшины подсказывают: «Пять!» А он: «А кто хочет, тот и пять!» Дудаев же советский генерал-майор авиации, но запахло арабскими деньгами, и тут же обысламился.

– Убили не по-людски, когда по телефону говорил с Боровым. – Валя помнила, что Виктор осуждал коварное убийство Кивелиди.

– Боровой и был наживкой, хоть какую-то пользу принёс стране.

– Ада плетёт мне про какие-то пирамиды роста к выборам президента…

– Пирамиды роста, это к Мавроди, – отшутился он.

– Она говорит, что телепередачи как пирамиды.

– Интересный подход, – хмыкнул Горяев. – Практически как у Мавроди.

Вскоре Рудольф вызвала Валю в Останкино по важному делу. В кабинете она сидела одна, а потом вбежала запыхавшаяся Лариса Смит. Виноватилась за передачу про Уганду Лариса недолго, всё стекало с неё как с гуся вода. Не теряя времени, она до неузнаваемости преобразилась, выполнив Адин наказ сменить аккомодацию человека с американским менталитетом на аккомодацию человека с российским.

Из «похабной американской обложки» она преобразилась в русскую почвенную картинку. Дурная выбеленная всклокоченность от дорогого парикмахера уступила место искусственной косе, дополненной наглухо закрытым чёрным платьем, парадным крестом и цветастой шалью. На немолодой объёмной даме коса смотрелась предельно карнавально, но Ларису это не смущало.

– Вас и не узнать, – заметила Валя.

– Весна – сезон преображения, – ответила Лариса без прежнего мяукающего акцента.

– Но ведь не до пристёгивания пакли к башке? – грубовато спросила Ада.

– Это натуральная коса солидной фирмы, – возразила Лариса. – Последний писк.

И Валя вспомнила банкиршу Лизу из «Валука» с такой же привязанной косой.

– Натурально-некрофильская? Срезали с покойницы? – поморщилась Ада.

Лариса обиженно передёрнула плечами.

– Как тебе, Лебёдка, про Уганду? – спросила Ада, повернувшись к Вале.

– Читала в газете, что ведущая передачи – умственно отсталая, – поддела Валя Ларису. – Словно именно я писала сценарий!

– Думала, будет хуже, но, не поверишь, посольство за эту муть поблагодарило, – похвалилась Ада. – Даже из какой-то ооновской лавки прислали письмо.

Она вставила в диалог ведущей и гостя сюжеты об ужасах жизни в Уганде, и Валя появлялась между ними с вопросами про СПИД, как кукушка из сломанных часов. Всё закончилось риторическим вопросом о том, до какой степени белые не понимают проблем чёрных, что и подтверждалось поведением ведущей в течение всей передачи.

Юлия Измайловна посоветовала уйти после такого позора с телевидения, а Вика шутила, что это был театр абсурда. Но у Вали уже выработался ломовой иммунитет, она не видела смысла воевать с Ларисой до полного уничтожения. Ведь Лариса не враг, а пафосная дура, и Катина стратегия оптимальна: Рудольф устанет от Ларисы сама.

– Ну, рассказывай, что ты там ещё скреативила? – спросила Ада Ларису.

– Мой новый проект называется «Лесной богатырь» пьёт «Лесной источник»! – задорно объявила Лариса, и Валя оцепенела.

– Кто играет, чья гармонь? – подняла бровь Ада.

– «Лесной источник» – вода, готовая платить за рекламу! «Лесной богатырь» – детский фильм, где Валентина в босоногой юности набирает воду из колодца! – возбужденно закричала Лариса. – В начале рекламы Валентина из фильма набирает на фоне леса воду из колодца, а потом набирает воду из колодца в студии «Берёзовой рощи»… Пьёт из ведра и говорит: «Лесной источник» – вода на всю жизнь…» Пропиарим так, что Атлантический океан вздрогнет!

У Вали внутри аж заныло от отвращения к Ларисе.

– Гениально! – взвыла Ада, подпрыгнула из-за стола как мяч и порывисто чмокнула Ларису в щёку. – Лебёдка, как тебе этот оголтелый креатив?

– Я не буду пить из ведра, – ответила Валя.

– Пойми, это взвинтит рейтинг «Берёзовой рощи» за чужие бабки! Заработаем на воде, чтоб, как бы, пиарить себя! – возбудилась Рудольф. – Тебе не надоело, как бы, ходить с голой жопой? Строим в студии колодец из камней, а пить будешь из стакана! За десятку-двадцатку штук баксов! За такие деньги можно попить из унитаза! «Лесной богатырь» крутят по телику до сих пор, Лебедев в главной роли, и хрень про нас появится в газетах бесплатно! Почему ты скрыла от меня про кино?

– Что там скрывать? Делала массаж режиссёру, в благодарность снял в эпизоде. Всего три секунды, да и фильм ужасный.

Лариса и Ада словно окунули её в прошлый позор, когда стыдилась пьянства Лебедева, его выходов на съёмочную площадку с бодуна, его хамского отношения к киногруппе. Когда сглаживала углы и заглядывала всем в глаза, чтоб дотянуть до конца съёмок без грандиозного скандала, не говоря уже о качестве фильма, который никто не хотел обсуждать даже на премьере.

– Три секунды? Лебёдка, это ровно то, что доктор прописал! – потёрла Ада пухлые ладошки. – А как ты одета?

– В сарафане и кокошнике.

– Картина маслом! Лариска! Я в тебе не ошиблась! – аж застонала Ада.

– Океюшки-океюшки. Мы, труженики креатива, всегда в тени, – поджала Лариса губы. – Никто нам на грудь голду не вешает.

– Лариса, не приходя в сознанье, звони в «Лесной источник»! Пиши бизнес-план! – скомандовала Ада. – И, кстати, по президентам порядок наведи к вечеру. Где сведения о пожертвованиях от физических лиц в избирательные фонды на пятнадцатое мая?

– Всё готово! – Смит зачитала с листа: – Брынцалов Владимир Алексеевич – десять тысяч рублей. Власов Юрий Петрович – ноль рублей. Горбачёв Михаил Сергеевич – десять тысяч рублей. Ельцин Борис Николаевич – пятьсот шестьдесят тысяч триста тридцать рублей. Жириновский Владимир Владимирович – двадцать восемь тысяч. Зюганов Геннадий Андреевич – семьсот сорок тысяч. Лебедь Александр Иванович – пять тысяч пятьсот десять. Тулеев Амангельды Молдагазыевич – ноль рублей. Федоров Святослав Николаевич – десять тысяч. Шаккум Мартин Люцианович – десять тысяч. Явлинский Григорий Алексеевич – десять тысяч. А чего Грише не насыпали?

– Насыплют, не бойся. Иди готовь про это текст, – велела Ада.

– Океюшки-океюшки! Нарисуем в лучшем виде, – и Лариса сорвалась с места, чуть не прищемив захлопнутой дверью привязанную косу.

– Она, Лебёдка, как бы, клоунесса, но в мозгу у неё бьётся то, что у меня уже засахарилось, – стала оправдываться Ада. – Пойми, каменный век кончился не потому, что кончились камни, а потому, что выдохлись идеи! Лариска обессмертит тебя колодезной рекламой!

– Я не подпишу договор на рекламу, – отрезала Валя.

– Давай не кипятиться. Не хочешь, не подписывай, не последняя вода в нашей жизни, – и Ада с готовностью поменяла скользкую тему. – Лучше нашепчи, что Горяев говорит про предвыборную программу ЕБНа? Почему её до сих пор нет? Правда, Зюганов свою тоже прячет. Предложил дебаты Ельцину, тот, молодец, отказался. Зюган же не дебатирует, а орёт как попугай: «Банду Ельцина под суд!» Такой слоган его штаб придумал.

– Штаб ему фразочки придумывает? – изумилась Валя.

– Конечно, а ЕБНу программу, как бы, приличные люди пишут в Волынском, я к ним заскакивала недавно.

– В Волынском? – Перед глазами встало, как она сидит на подоконнике, а Горяев входит, сбрасывая плащ на пол, и начинает её целовать. – Виктор меня туда возил.

– Тебя – в Волынское? Смелости не занимать! Не ожидала! – поразилась Ада. – Экономическую часть ЕБНу пишет Олег Вите. Надо бы с ним передачку сделать, умнейший парень.

– Я его знаю. То есть по телевизору видела. А Вика с ним в Питере познакомилась.

– Вика с ним познакомилась? Наш пострел везде поспел! Считается, что пишет Саша Лифшиц, но пишет Олег Вите, а Лифшиц бухает в особняке на Косыгина.

– На Косыгина я тоже была, там в ванной пол подогревают, – намекнула Валя на свою посвященность.

Она уже знала, что люди в политике ради понта вставляют в разговор знаковые адреса, мол, они туда вхожи. А ещё произносят с нажимом имена-отчества без фамилий или добавляют, что звонили такому-то по сотовому.

То есть обладают его сотовым, за который другие готовы продать родину. Это выглядело точно как у дворовой шпаны в её городке, когда те хвастали, что знакомы с кем-то из отсидевших.

– Волынское, Косыгина? – покачала головой Ада. – Горяев рехнулся светить тебя перед выборами?

– По-другому нет времени.

– То-то лахудрой ходишь. Ухоженные бабы только косметичками и востребованы, а тем, кого трахают, привести себя в порядок некогда, – подняла Ада выщипанную бровь.

– Почему лахудрой? Просто по вашим салонам не хожу, деньги не палю, – подчеркнула Валя.

– Конечно, ты же у нас полевая фея! А я заскакиваю в Волынское перетереть с Олегом Вите о том, что происходит в стране.

– Сама не понимаешь?

– У меня мозги перекошены, чтоб понимать, а он ведущий эксперт. Женился на писательнице Арбатовой, привёз её в Волынское. Она там тоже что-то пишет для программы.

– А говорили, что там женщин нет. И ни одной конфеты на всё Волынское.

– Это правда, езжу со своим шоколадом. Как бы, кормлю им Олега, он вегетарианец, а шоколад ест тоннами. Зато какая там выпечка по старым советским рецептам!!! – Ада аж зажмурилась от удовольствия, вспоминая десертное меню правительственной рабочей дачи. – Пора нам, Лебёдка, лепить передачки с нестыдными доверенными лицами, завтра сбросят список. Все равны, как на подбор, с ними дядька Черномор!

– Кто в списке?

– Никулин, Хазанов и другие ковёрные, – хихикнула Ада.

Вика в этот день рано пришла из института и зачитала Вале с матерью вслух газету:

– Игорь Сукачёв сказал: «Жареным запахло в очередной раз. Приход Зюганова стал очень реален, это будет очередная кровавая мясорубка».

– Сукачёв – это шпанистый такой, с цигаркой? – уточнила мать.

– Ага, а мы с Центнером в чат по фестивалю «ПАЦИФИК» и клуб «Наутилус» тонну ёлкинской агитации вбахали, – похвастала Вика.

– Молодцы, – одобрила Валя.

– Тебе Максим Серов привет передавал.

– Где ты его видела? – насторожилась Валя.

– Герле с моего курса медсправку делали.

– Почему Мишу не попросила?

– Папка – честный лузер, справок за бабки не пишет, – напомнила Вика.

Ой, как Вале не понравилось всплывшее имя Максима Серова, думала, ВГИК отвадил Вику от Максима. Хотела поговорить об этом подробней, но тут, проезжая мимо, зашла Юлия Измайловна с похорон. Вся чёрная, вся в чёрном. Села в кухне, не разматывая шарфа на шее, объявила каким-то официальным тоном:

– Трагически погиб правозащитник Кронид Любарский!

Повисла пауза. Адекватней всех повела себя мать, полезла в шкаф, достала настойку, рюмочки:

– Помянуть бы надо… А кто он вам?

– Один из постоянных авторов «Хроники текущих событий», распорядитель Фонда помощи политзаключённым, председатель московской Хельсинкской группы, – всхлипнула Юлия Измайловна.

– Вот горе-то! – засуетилась мать, не поняв ни слова, и перекрестилась. – Закусочки сейчас соберу.

– Мне очень жаль, – сказала Валя, тоже не поняв, о ком речь.

– Крутой… – вздохнула Вика.

– Уходят лучшие. Можно сказать, конец прекрасной эпохи, – пожаловалась Юлия Измайловна после поминальной рюмки. – Люди забывают их имена и то, за что они боролись. Бог знает, кто займёт их места.

– Раз забывают, значит, то, с чем они боролись, больше не пугает? – осторожно спросила Валя.

– Вы видели новый состав Комиссии по правам человека при президенте? – оскорблённо спросила Юлия Измайловна. – Ну, Фазиль Искандер, это ладно. Но там список коммуно-кагэбэшных выкормышей! Хотите, чтоб я после этого голосовала за Ельцина?

– Выбора нет, – мягко отозвалась Валя.

– Вы всё-таки не до конца понимаете, что такое хам при власти! – покачала головой Юлия Измайловна. – С моим мужем сидел пожилой человек. Рассказывал, как хамы веселились в деревнях при раскулачивании. Ловили кулацкую дочку, завязывали подол над головой, вставляли в причинное место шишку и водили по улице. И никто не заступался, все их боялись!

– Фигасе! – вырвалось у Вики.

– А у нас в Прялках, в деревне моей, сказывали, что комсомольцы на Крестный ход брали доску, на которую несколько дней… срали! – встряла мать. – А потом из-за забора сбрасывали прям на идущих на Крестный ход!

– Самое страшное, что никто не заставлял их это делать, – подчеркнула Юлия Измайловна. – Их просто слишком во многих поколениях до этого пороли, и октябрьская революция – не революция в прямом смысле, а победившее пугачёвское восстание. В них накопилась злоба, и большевики только сказали «фас»! Извините, что без приглашения. Хотелось вас увидеть.

Она резко встала и пошла к двери. Валя, Вика и мать бросились за ней, уговаривая ещё посидеть.

– Не буду портить вам вечер, – твёрдо сказала она. – Но если со мной что случится, все мои книги заберёт Вика!

– Юлия Измайловна, что вы такое говорите?! – заорали они втроём вслед.

– Незвано пришла, запах смерти по углам развесила, – заворчала мать, убирая со стола. – Беда-то не приходит одна, смерть-то звать нельзя, услышит…

– Ма, ты как ребёнок, – возмутилась Валя.

А через два дня позвонил Тёма, сказал, что умерла профессорша.

– Накликала учительша твоя, – подняла вверх палец мать.

Хоронили на Троекуровском кладбище возле могилы сына, погибшего от наркотиков. Из могильной ямы пахло прогретой землей, порхали бабочки. С мраморного памятника смотрело очень молодое и очень красивое лицо сына.

Было много солидных людей из медицинского мира и много молодняка вроде Вики. Все понимали, кто есть кто. И молодняк плакал, не стесняясь друг друга. Поехали поминать в квартиру. Там ничего не изменилось, на столе лежали бумаги, на кухне висел её портрет в роли Кармен, на столе стояли чашки из тонкого фарфора. И седой человек, который всем распоряжался, сделал объявление:

– Молодёжь, возьмите на память по какой-нибудь небольшой вещи. Чашку, ложку, книгу. Ей это было бы приятно!

Вика взяла очки профессорши на цепочке из вазы, где лежали бесконечные пары очков.

– Мне это как деда второй раз хоронить! – сказала она дома, наревевшись до опухших глаз. – Все, кто были молодые, ну, нарки… Живы ж благодаря ей. А я – ещё благодаря тебе и бабке!

И спрятала очки профессорши в карман своего рюкзака. После похорон ходила такая съёжившаяся и потерянная, что Валя вспомнила слова профессорши – любой стресс может вернуть бывшего наркомана к зависимости.

А ещё почувствовала, что уход профессорши подвёл важную черту. В том смысле, что теперь Валя тут самая взрослая и ответственная, все решения принимать ей. И каким-то новым тоном объявила матери, что Вику надо срочно увезти.

И мать, услышав командные нотки, согласилась. Благословила продавать свою квартиру и пошла ставить тесто на пирожки в дорогу. Заглянула в большую комнату в муке по локоть и строго-настрого наказала:

– Чтоб мыло в лифчик ложи́ли от сглазу! Маленьких кусочков нарежу. И как дверь открыли, сразу свечи в квартире жги. Положу с собой. В нежилом доме нежить поселяется.

– Ма, ну в каком нежилом? Соседка жильцов пускает.

– Нежить она пускает… Я сон видела. И памятник погляди какой отцу сделала, я ж ей больших денег послала. Викуська пусть сфотографирует. – И добавила со значением: – На хороший камень ей денег послала!

То есть денег дала на дорогой камень, которого отец, по понятиям городка, вовсе не заслужил. Валю это покоробило, но она смолчала.

Дозвонилась Виктору, но он на бегу ответил обычное:

– Люблю, целую, занят!

И отключил связь, даже не выслушав, что она уезжает на несколько дней.

Съёмок не было, точнее, они были с Валиной дублёршей по каким-то нагло рекламным темам, а не по выборам. Отменить больных оказалось ещё легче. Прежде, не укладываясь в расписание, Валя выслушивала:

– Я ж не в бесплатной поликлинике! У меня же за время заплачено!

Но с началом телекарьеры те же самые, качающие права, заискивали перед Маргаритой:

– Накануне позвоню? Вдруг Валентину на передачу вызовут.

Поехали на десятый день после смерти профессорши. Билеты купили в СВ, и Вика разлеглась на своей полке, глядя в окно и уплетая материны пирожки:

– Угашенные какие деревни. Замызгано всё, задрипано. Чё они так себя не любят? Смотри, дом совсем скособочился! И ведь молодые пиплы живут, вон джинсы сушатся.

– Их никто не любил, вот и они себя не любят, – отвечала Валя. – Свезу тебя в бабушкину Берёзовую Рощу. Там красиво, как на прянике, только старики, наверное, все померли. И никого.

– А внуки-дети?

– Разъехались…

– Пустая деревня? Как в анекдоте про нейтронную бомбу: водка но́лита, а пить некому? – удивилась Вика. – Из фоток потом крутой отчёт сделаю на семинаре.

Проводница периодически всовывалась в купе с восхищённым лицом, навязывала то чай, то журналы, то болтовню, то общество мужчин из соседнего вагона. Валя отмахивались от неё, как от назойливой мухи. Двадцать с лишним лет не была в родном городе, и потому подзнабливало от страха, как он её примет?

Депрессивные сумеречные пейзажи усыпляли, и Вика вскоре засопела на своей полке, даже не сняв модного прикида, осуждаемого матерью словами «из-под пятницы суббота». С некоторых пор она разбавила сверхделовой стиль модными вещами.

Однако очки с простыми стёклами непоколебимо мерцали с её худенького личика. И Валя осторожно сняла с неё эти очки, выключила свет. И в темноте перед глазами побежали картинки из детства.

– Берёзовые почки на мазь собирай, как весной набухнут. Ложи в глиняный горшок слой почек с палец – слой масла свежесбитого, не магазинного, слой почек – слой масла, – услышала она сквозь дрёму голос бабушки Поли и увидела её морщинистые руки, делающие мазь. – Крышку мажь тестом, и на сутки в печку, в мягкий жар, не то пожжёшь! Потом в белу тряпочку и отжать. Мажешь матери суставы больные, поверх берёзовые листья и тряпкой заматываешь на ночь. Как масло прогоркнет, выкинь. А коли берёза в округе, сажай мать на землю у корней, берёза болезнь и вытянет…

Потом увидела барак детства, празднично расшитые занавески, гонящегося за ними по Каменоломке пьяного отца, злобную классную руководительницу, унизительный приём в комсомол, хамоватых мальчишек-старшеклассников, прощание с матерью на вокзале.

Валя молча стоит в юбке солнце-клёш из ворованной фабричной ткани. Ветер надувает юбку парусом и приходится прижимать её руками. Рядом обиженная мать в платье из той же ткани, что и юбка:

– На что тебе это медучилище? Не по рту, доча, кусок берёшь! Жила б как все!

– Как ты? Не хочу!

Между ними старый ободранный чемодан, купленный у соседки. Сын соседки ходил с ним в армию, и внутри остались обрывки наклеенных фотографий девушек из советских журналов. Отец не провожает, напился.

А ещё видела, как идёт по Берёзовой Роще в сторону автобуса и кричит бабушке Поле:

– Я тебя навещать буду! Из города тебе красивый выключатель привезу!

И бабушка Поля – высокая, стройная, с прямой спиной, в белом праздничном платке – стоит в проёме калитки, как картина в раме, и крестит в воздухе Валину удаляющуюся фигурку. А ещё подумала про пожелтевшую фотографию деда в простенькой рамочке, застыдилась, что так и не узнала, где сидел и когда умер?…

Проводница разбудила Валю и Вику на рассвете. За окном бежали деревья с молодыми листочками, виднелся родной пятиэтажный советский городок. Вокзал за эти годы словно скукожился, стал меньше ростом.

В нём появился пошлейшего вида киоск с журналами, пирожками, заколками и билетами на автобусы. На заборе было небрежно написано красной краской «Зюганову без Шатунова не победить!»

– Шатунов это кто? – спросила Валя.

– Группа «Ласковый май», – ответила Вика, фотографируя лозунг. – Попса голимая.

Валя надела тёмные очки и замотала волосы косынкой. Сели в непрезентабельный «Москвич» у вокзала. Город почти не изменился, в воздухе знакомо пахло липами и пылью щебёночного завода. Старые дома безжалостно покосились, появились оклеенные рекламой киоски и несколько девятиэтажек.

Возле рынка на дворце культуры лампочками было написано слово «Казино». Крыло поликлиники, где маленькой Вале делали прививки, зазывало вывеской «Банк «Надёжный». Это было бы смешно в чужом городе, в родном это было больно.

Когда подъехали к дому, водитель взял деньги и попросил:

– Автограф для дочки дадите?

– Узнали меня? – вздрогнула Валя.

– Свинья скажет борову, а боров всему городу, – засмеялся он. – От кумы слышал, она – от золовки. А там до вашей матери рукой подать.

– Ай да бабулька! – фыркнула Вика. – Всех обзвонила!

– Моё дело сторона, – водитель покашлял и сделал паузу. – Но соседка вашу квартирку парочкам сдаёт. Братан ключ брал за деньги. Так и говорил, пойду в «Берёзовую рощу» с бабой покувыркаться!

Валя вспыхнула.

– Так это ж, можно сказать, «музей-квартира»! – встряла Вика. – Про новую политику для музеев слышали? Министр культуры Дементьева велела даже камеры Петропавловской крепости на ночь сдавать, а деньги музейщикам на зарплату!

– Вы там в своей Москве совсем чокнулись? Я – директор школы, мне тоже школу на ночь парочкам сдавать? – почти что выкрикнул он.

– Спасибо, – сухо поблагодарила Валя и вышла из машины.

– Сдавать школу на ночь солидней, чем бомбить по утрам! – блеснула очками с простыми стеклами Вика, оставив за собой последнее слово.

Страшно постаревшая заспанная соседка суетилась так, что было бессмысленно спрашивать, правду ли сказал директор школы.

– Красавица наша приехала! Гордость наша! – ахала она. – А дочечка-то какая пригожая! Вылитый папаша! За квартиру вашу все квитанции подколоты, как мать деньги присылает, так и плачу. Ни копеечки сверху! Только магарыч по уговору. Накрыла вам с дороги попить-покушать.

– Спасибо. Мы очень устали, – отстранилась Валя, взяв ключи. – Где живёт покупательница?

– Так с болот она, бестелефонная. Побегу позову, зачем тебе ноженьки бить?! – заторопилась соседка.

Валя отперла квартиру, и в нос ударил незнакомый запах. Когда она уезжала, здесь пахло материной стряпнёй и выглаженным бельём. А нынче палитра запаха раскладывалась на засохший веник травы в вазе, нитки помертвевших грибов на кухонном гвозде, покрытые пылью вещи и какой-то увядший воздух.

Всё было, с одной стороны, аккуратно сложено, зашито, упорядочено, а с другой – заброшено и закончено. Вещи казались старыми, больными, и жизнью дышал только продавленный бедолага-диван.

Вика поражённо разглядывала бедный интерьер: буфет с рюмочками, стол с рассохшимися стульями, лакированный платяной шкаф с треснутым зеркалом, хрустальную вазу на телевизоре, холодильник с богатым прошлым, этажерку со стопочкой книг и подшивкой журнала «Человек и закон», дохлую герань в горшке, вытоптанный ковёр, дешёвенькую люстру.

А на неё насмешливо смотрел похабный портрет Есенина с трубкой, нарисованный на деревянной доске. Его сам себе подарил отец, чтобы с кем-то вступать по пьяни в диалог о несовершенстве мира.

Валя рухнула на диван и заревела в голос, Вика села рядом, обняла, стала гладить по волосам. В пластмассовой коробке, выданной проводницей СВ, лежал завтрак, да и мать дала с собой мешок еды. Но Валя не могла ни есть, ни дотрагиваться до здешних вещей. Казалось, от них можно заразиться детским страхом.

Включили старенький телевизор, по местному каналу шла местная реклама. Бритый мужик рассказывал про свой хозяйственный магазин, важно расхаживая по нему.

– Китч в России больше, чем китч, – заметила Вика, пытаясь разговорить Валю. – Сфоткаю здесь всё на память.

По центральному каналу шли новости, знакомая Вале по Останкино красавица Таня Худобина строгим голосом говорила:

– Всемирный банк одобрил сегодня займ в размере 200 миллионов долларов США, призванный профинансировать Проект по поддержке развития региональной социальной инфраструктуры в Российской Федерации…

– Как она это выговорила? – восхитилась Вика.

– По телесуфлёру.

– Предоставляемая Правительству РФ помощь направляется в Новосибирскую, Ростовскую и Кемеровскую области на создание новой практики финансирования…

Валя вспомнила, что Таня из Кемеровской области, подумала, что ей приятно объявлять о помощи родным местам и что, приезжая на родину, она, наверное, чувствует себя так же растерянно, как Валя сейчас.

В дверь настойчиво позвонили. На пороге стояла с трудом узнаваемая подружка Ленка, дочка того самого участкового дяди Коли. Располневшая, вульгарная, с несчастными глазами и в большом количестве золотых украшений.

– Валька, роднулька! – завизжала она, кинувшись к Вале. – Ну, рассказывай!

И затараторила со свойственным ей нахрапом:

– У нас-то работы ноль, фабрика стоит. Раньше всё делали: миткаль, бумазею, сатин, коленкор, мадаполам, ситцев море! Сперва тканью зарплату давали. Бабы постельные комплекты шили, к поездам носили торговать да на шоссе к дальнобойщикам. С шоссейными проститутками в рядочек стояли! Всю трассу опостелили, бельё брать перестали. Бабы по другим городам поехали. А там, где своя ткацкая фабрика, от таких же баб по башке получили. Теперь завезли на фабрику китайцев, они там клеят или штопают, спят прямо в цеху. Нам врут, что один фабрику продал, другой купил, третий начинил, а мы как овцы, который год без зарплаты.

– Как без зарплаты? А семья? – удивилась Валя.

– То-то и оно-то! Сын у меня плохой на голову, дочка – с больной кровью! Муж был да сплыл. Я б, Валь, по вагонам давно просила, когда б не отцовы друзья, – причитала она. – Дали подъёмные, научили челночить. Весь мир, считай, объехала: Турция, Китай, Эмираты! Как чурка с глазами: разговорник открою и леплю!

– Не страшно? – спросила Валя.

– Страшно! Глаза боятся – руки делают. Турки – мужики ласковые, китайцы – вежливые, арабы – звери. Чуть что – в полицию, мол, проституцией приехала заниматься! А какая с меня проституция? Я – проститутка по тряпкам да по цепочкам!

– Сама здорова?

– Почка опустилась. Такие тюки таскать ни одна верблюда не выдержит! Надо теперь через всю спину дырку делать, мышцы вынимать, шить из них мешок, туда почку х….чить! Представляешь?

– Ужас!

– А здорово ты им там! В телевизоре! – Она вдруг замолчала на секунду и пристально глянула Вале в глаза. – Вот думаю-думаю, понять не могу, ну, чем ты лучше меня? И дочка у тебя ладненькая! И в телевизоре сидишь! И мужики крутые! В чём, Валь, секрет?

– Небесный диспетчер, наверное, решает, – неохотно ответила Валя, почувствовав агрессию одноклассницы.

– С бабами судачим, чего в тебе такого в Москве разглядели? И отец у тебя пьянь, и мать – гулящая, – переход был настолько неожиданным, что Валя оцепенела.

– Вы злоупотребляете нашим гостеприимством! – подоспела Вика.

– Ты помолчи, – отмахнулась гостья. – То ли дело мои! Мать – икона, отца – сама знаешь, кабы не он, твой бы вас до смерти забил. Хоть бы когда из Москвы «спасибо» написала. Убили его бандиты за правду…

– Аудиенция закончена! – Вика встала между Ленкой и Валей и показала на дверь.

– Сопливку свою укороти, – поморщилась гостья.

– Лен, ты пришла оскорблять моих родителей? – нахмурилась Валя.

– Чего я такого сказала? Весь город знает, за что ей эту квартиру дали! – Ленка была неподдельно изумлена. – Я ж как подруга к подруге пришла. Дочку мою надо в Москве лечить. Если из благодарности моему папаше не хочешь, деньгами заплачу.

– Уходи, Лен! Вот бог, а вот порог! Попробуй научиться разговаривать с людьми нормально, – сухо ответила Валя.

– С тобой теперь надо как с министром, что ли? – вытаращила она глаза и попятилась. – Правду говорят, что люди в Москве сволочеют!

В дверях нарисовалась соседка с бледной молодой женщиной.

– Легка на помине! – с неприязнью посмотрела соседка на Ленку. – Тебя тут не хватало.

– Конечно, не хватало! Я этот притон прикрыть обещала, то-то ты покупательницу сразу нашла! – заорала Ленка в ответ.

– Будто кто твою дочку сюда силком таскал! Тут её хоть в тепле того… – откликнулась соседка в боевой позе руки в боки. – Я, Валюшечка, один раз ключи родственнику дала, так на весь город раззвонили.

– Родственнику? Стыд не дым, глаза не выест! Все мужики, кто силу не пропил, через этот диванчик в Берёзовой Роще прошли! Думала, будет шито-крыто? – Ленка подошла к двери и тихо-тихо сказала: – Думала, Валь, хорошо встретимся, передачу на телевидении про моего папашу сделаешь.

– Про твоего папашу обязательно сделаю, – почти заскрипела зубами Валя. – Только никогда не догадаешься, что это будет за передача.

Соседка вытолкала незваную гостью за двери, посадила за стол застенчивую покупательницу лет тридцати, выглядевшую так блёкло и забито, словно много лет провела в застенке.

– Это Нина. На болотах живёт, дети у ней ды́хают, надо в сухость переселяться! Может, по рюмашке настойки за встречу? – пропела соседка.

– Только у нас всей суммы-то нет. Дом продали, корову продали, свинью зарезали – на мясо сдали, а ещё четверти не хватает, – заморгала Нина.

– О какой сумме речь? – деловито спросила Вика.

Соседка неуверенно назвала сумму. Валя с Викой переглянулись. За такие деньги в Москве можно было купить пять метров жилья в спальном районе.

– А кто оценивал?

– Так в городе двушка стоит, а тут с мебелями. Ты ж вещи в Москву не возьмёшь, у тебя ж дворец. И толстый, толстый слой шоколада, – напомнила соседка. – А Нинка пущай селится, деньги потом отдаст, расписку в конторе напишет да слать будет. Мне она не родня. По-бабьи её жалко! Сама знаешь, как на болотах жить!

Валя помнила деревянные домишки в низине, там жило несколько ребят из её класса. В соседнем городке намудрили с водоканалом, и вода стекалась в низину. В застой жителям обещали квартиры, а с перестройкой махнули на них рукой.

В детстве казалось, что это царство Бабы-яги. Грязь в некоторых местах была по колено, люди передвигались по самодельным мостикам. Ветки выживших деревьев были всегда мокрыми и грязными, дома словно врастали по пояс в землю, и внутри пахло гнилью. Было ощущение, что однажды ночью болото засосёт всех обитателей.

– И много там сейчас живёт? – спросила Валя.

– Семей двадцать осталось. Остальные кто куда побегли. Кто в города, кто к родне в деревню, у кого денег нет – мучатся, – словно извиняясь, тихо проговорила Нина. – Мелкие болеют сильно. Астма, воздуху не хватает. Лекарство из баллончика в рот брызгаю. Дорогое лекарство. Надо на море возить. Да куда нам на море? И так еле-еле. Муж на стройке, у меня работы нет, иногда полы где помою. Врач говорит, если переселиться – израстут они астму. А как нам переселяться? Если только вы в долг поверите.

Вика замолчала, ушла в угол комнаты, поняла, что здесь не её контекст.

– Ты б на детей посмотрела, враз бы продала! Аж все синие, одни глаза остались! – напирала соседка. – Остальные деньги выбью из них без обману. Ты меня знаешь! Не побирушки они, к тому ж верующие, в церковь ходют.

– Где ж вы корову со свиньей пасли на болотах? – недоверчиво спросила Валя.

– То не у нас, у матери в Клинках. Зовёт в Клинки переехать, а там до школы семь кило́метров пёхом. Мои семь кило́метров не сдюжат.

– Знаю Клинки, – обрадовалась Валя. – Рядом Берёзовая Роща.

– Никого теперь в Берёзовой Роще, одни птицы поют, – развела руками Нина. – Меня ж малую к вашей бабушке возили. Её белой колдовкой звали. А приворот на жениха, на богатство или беду сделать, к чёрной колдовке в Опушки ходили.

– От чего вас бабушка лечила? – хотелось послушать про бабушку.

– Почками мучилась, – сказала Нина. – В городе смотрели, толку никакого. Сказали, малахольная, всё одно помрёт. А ваша-то бабушка говорит, вылечу. До сих пор её средство каждое утро да каждый вечер пью!

– Что за средство? – уточнила Валя, хотя помнила, чем бабушка лечила почки.

– Одна часть листьев берёзы, одна – мать-и-мачехи, восемь частей листьев ежевики. Столовую ложку на стакан кипятка. Стакан утром, стакан вечером.

Валя вспомнила конспекты лекций Льва Андроновича – больные почки – это невыплаканные слёзы.

– Бабушка ваша велела каждому дереву и кусту, с которого листья собираешь, сказать: «Дерево-дерево, дай мне листьев для здоровья!», – вдруг радостно заулыбалась анемичная Нина. – Собрать сколько надо, поклониться и сказать «спасибо». Мать со мной мало́й так по лесу и ходила. Я теперь и своих малы́х научила!

– Супер! – Вика не могла так долго присутствовать молча. – Я об этом кино сниму.

Соседка и Нина недоумённо уставились на Вику.

– Вика на директора кино учится, – перевела Валя.

– На директора кино? – аж задохнулась соседка от восхищения. – По папашиной линии пошла!

– Сегодня и оформим сделку – предложила Валя, чтоб не развивать тему «папашиной линии», подразумевавшей Лебедева.

– И вправду всё оставите? – недоверчиво спросила Нина, потупилась и добавила: – Холодильник-то ещё хороший.

Старый замызганный холодильник казался ей роскошью.

– Мелочи на память возьму, вышивки.

– И телевизор ещё показывает, – покупательница испугалась размеров удачи. – Добра-то сколько!

– Так и пользуйтесь, – улыбнулась Валя.

– У нас мебель от болота запаршивела. Все вещи порченые. Уж не знаю, как благодарить! Всю жизнь за вас молиться буду, – сказала Нина и вытерла слёзы.

– Вот и поладили! – засияла соседка.

– Вы, Нина, узнайте, куда и во сколько с документами. Оформим, ключи отдам. Потом до Берёзовой Рощи, до двух кладбищ и на поезд! – объяснила Валя.

– На что тебе на кладбища ехать? Уж я сама отцову могилку смотрю! Надо ж погостить, пирогов поесть, люди по тебе соскучились! – запричитала соседка, назначившая себя Валиным импресарио и наобещавшая всем доступ к её телу.

– Не могу, съёмки, – соврала Валя, не понимая, как остаться ночевать в этой квартире.

Окрылённая Нина и огорчённая соседка бросились к нотариусу.

Валя снимала со стен материны вышивки, натянутые на картонки, отцов портрет Есенина, ещё какие-то мелочи. Остальное мать забрала, когда приезжала на похороны.

Хрустальная ваза на телевизоре осталась здесь, потому что сзади по ней ползла трещина. А постельное бельё, одеяла и подушки, сложенные стопкой в шкафу, были старыми и выношенными.

– Видишь, что остаётся от жизни целой семьи, – упавшим голосом сказала Валя, когда все памятные мелочи уместились в спортивную сумку.

– А ты? – укоризненно глянула на неё Вика и сфоткала её.

И обе засмеялись, хотя было грустно и хотелось, чтобы сюда скорее вселились люди и заполнили это больное пространство детскими голосами и запахами еды.

Сделку оформили быстро. К нотариальной конторе, обустроенной в задней комнатке магазина, сбежалась толпа. Пожилой нотариус с рябым лицом сидел в честь приезда Вали в красном галстуке и белой рубашке.

Бабы из магазина принесли книги, календари, тетрадки, записные книжки, листы бумаги. Соседка сложила это в кучу и заставила Валю везде расписаться. Деньги считали вчетвером: нотариус, соседка, Нина и Вика.

– Самый счастливый день моей жизни! – выдохнула Нина и заплакала. – Бог-то есть!

А соседка важно сказала:

– Беги за мужиком! Обмыть надо, у меня всё заготовлено.

Но тут вошла покрасневшая от смущения директорша магазина, эдакая необъятная дебелая кадушка:

– Здрасьте, Валентина! Вы меня помните? Я – Косаревых Таня. Вот вам от нас с любовью большой! Покушайте, всё свеженькое.

И протянула огромный пакет, полный гастрономического ассортимента.

– Помню, конечно, ты маленькой была, когда я уезжала. Родители как? – спросила Валя и отстранилась от пакета.

– Сынок в школу пошёл, муж – военный, – отчиталась директорша. – Отец скрипит, а мать-то от рака прямой кишки за вашей бабушкой ушла, та её чагой держала. Надерёт с берёзы, натрёт на тёрке, настоит на тайной траве да принесёт. Как ваша бабушка ушла, и так, и этак настаивали, а помогать перестало. Гостинчик возьмите – от сердца собирали!

– Куда ж мне его? – пожала плечами Валя. – Разве что колбасы с сыром нарезать да вина купить, Нине квартиру обмыть!

– Это мы враз! – кивнула директорша и вышла из комнаты с кличем: – Бабы, запирай магазин, накрывай столы! Выгоняй очередь!

Когда участники сделки вышли в торговый зал, там уже стоял стол, покрытый клеёнкой, а на нём чего только не было. Стайка продавщиц глазела из угла, а за запертой стеклянной дверью безмолвно толпилась изгнанная очередь.

Молодая директорша разлила водку в рюмки, чашки и одноразовые стаканчики, но застеснялась, покраснела и попросила сказать тост нотариуса. Тот откашлялся, поправил очки, пригладил седые усы:

– В этот торжественный день поднимаю тост за нашу почётную землячку! Мы гордимся людьми нашего города! И пусть ей… всё сложится в работе и личной жизни!

Видимо, последние годы он больше специализировался на похоронных тостах, но никто не обратил на это внимания, и народ гурьбой двинулся к Вале чокаться. Все заговорили одновременно, засыпали её вопросами про жизнь, про известных людей, про выборы президента, про московскую моду. Короче, кто в лес, кто по дрова.

И она не понимала, как отвечать, чтобы быть и честной, и понятной. Ведь в городке говорили и думали на ином языке, чем в Москве. И им всем важно было прокричать в ухо своё, приобнять, прикоснуться, постоять рядом. Да ещё притащили фотоаппарат-мыльницу и по очереди вставали рядом, чтобы запечатлеться на память.

Вокруг пестрели прилавки с товарами, в стеклянную дверь и окна терпеливо таращилась изгнанная очередь. Казалось, снимается странная многонаселённая телепередача, только публика в студии отгорожена стёклами. Вика фотографировала всё это и одновременно запихивала в Валю бутерброды, понимая, что спокойно поесть ей не дадут. А потом вдруг потащила Валю в угол, где над прилавком без звука работал маленький телевизор.

Валя подняла глаза и застыла на месте: на экране появились кадры из фильма «Лесной богатырь». Она в дурацком кокошнике набирает воду из колодца, потом будто наливает её из бутылки в стакан в студии «Берёзовой рощи», пьёт, улыбается во все зубы и через экран бегут буквы «Лесной источник» – вода на всю жизнь…».

И всё это вместе так убого, фальшиво, безвкусно, словно создатели ролика надрывались именно в эту сторону. Валя с Викой уставились друг на друга, как пережившие коллективную галлюцинацию, а люди в магазине смолкли.

– Уж стока дней на тебя любуемся! – прокомментировала соседка. – Что ж они папашу Викиного с тобой воду пить не сняли? Такой красавчик с лица!

– Но я же договор не подписывала, – растерянно прошептала Валя Вике.

– Засудим их по полной программе! – Вика решительно положила ей руку на плечо. – Реклама – это дикие бабки!

Усталость с дороги, натиск земляков, растерянность, отвращение, стыд и беспомощность отняли последние силы. Ролик нахлестал по щекам так, что они, не унимаясь, горели. Захотелось убежать, спрятаться под одеялом и никого не видеть. Или встретить Аду и Ларису, сорвать с Ларисы пристёгнутую косу и дать обеим по морде тортом, как делают в кино. И больше не возвращаться на телевидение.

– Нам пора, – сказала Валя упавшим голосом.

– Так чайку подкипятим! За хорошими конфетами в бакалею уж послали! – замахала руками директорша.

– Потом подойдём, – соврала Валя и начала двигаться к служебному выходу.

– Людей-то зачем обижать? Люди выходнющие платья надели! Что ты Аллу Пугачёву из себя строишь? – неожиданно перегородила ей дорогу соседка. – Ты тут, Валюш, выросла!

Валя не удостоила её даже взглядом, а выходя, погладила по плечу Нину, и та бросилась ей на шею, прижалась как ребёнок и всхлипнула.

– Где найти машину до Берёзовой Рощи? – спросила Валя нотариуса, как самого вменяемого в этой компании.

– Айда в кабинет, племяшу позвоню, – кивнул он.

Помог Вале с Викой пробраться сквозь строй возбуждённых продавщиц и запер дверь на ключ, когда они попытались вломиться. В кабинете было тихо, на окне алела герань, висела карта СССР и тикали старые настенные часы.

– Оно тебе надо, в Берёзовую Рощу? Там пусто. Хотели дома снести, распахать, гречкой засеять, да в совхозе тоже проворовались…

– Мне надо! – сказала Валя. – Ещё на два кладбища: к бабушке на старое, к отцу – на новое. И в барак на Каменоломку.

– Охота пуще неволи. Да только бараки на Каменоломке сгорели. Один сгорел, люди вышли с плакатами, их в новый дом заселили. Другие, дураки, тоже стали жечь, а им – кукиш с маслом! Пожарные заключение дали, что сами пожгли.

– И куда они делись?

– Кто куда. И старое кладбище, где твои дед с бабкой, распахали. Богатые там себе дома с бассейнами заделали, газоны завели!

– Могилы распахали? – не поверила своим ушам Валя, не обратив внимания на его оговорку «дед с бабкой».

– Дали начальству денег да распахали. А на новое племяш отвезёт, – он начал крутить пальцем диск допотопного телефона.

– Кажется, ко всему привыкла, но иногда просто край, – прошептала Валя. – На бабушкиной могиле бассейн, а этот поганый ролик идёт на всю страну!

– Нормальный ролик, просто чем пошлее, тем башлее, – скривила губы Вика.

– Сеня, едь ко мне живенько! – закричал нотариус в телефон. – Свозишь за деньги в Берёзовую Рощу да на новое кладбище! Как миленький доедешь. И слышать ничего не хочу. Ноги в руки и газуй.

– С рекламой всегда дурят. У нас одна с актёрского снималась на диване в купальнике, потом сказали, тебе пакет из макдака приносили на съёмке? Ты его сожрала? Это и был твой гонорар! И вали отсюда по-тихому! – Вика внимательно рассматривала карту СССР на стене кабинета. – Придётся тебе опять на съёмку не выходить, иначе Адку не отожмёшь – она железобетонная.

– Сей момент примчится, – пообещал нотариус. – Сенька, конечно, парень здоровый. Но деньги надо бы в городе оставить. Все знают, что ты квартиру продала, а у нас за такую сумму сто раз убьют. Коли вечерним поездом едешь, на почту зайди да матери переводом пошли.

– Ничего, прорвёмся, – махнула рукой Валя.

– Не жалеешь, что уехала? – вдруг спросил нотариус. – Медсестрой бы работала, все б тебя уважали.

– Я и в Москве почти медсестрой работаю. А телевидение – это так.

– С другой стороны, тут мужиков вымело. Толковые на заработки рванули, на щебёночном осталась пьянь да рвань. Матери привет большой, – продолжил нотариус. – Мать у тебя красавица была, сколько парней по ней сохло!

Стало слышно, что он один из сохших.

– И сейчас красавица, – поддакнула Вика.

– Замуж-то в Москве не вышла? – небрежно спросил нотариус.

– У неё одна любовь – пудель! – улыбнулась Валя. – Так что приезжайте свататься.

– Пошутил я, – смутился нотариус. – Старый уже. Выглядишь хорошо, молодильные яблочки небось ешь. Сама-то за кем замужем? Не пойми чего в газетах пишут.

– Не замужем.

– Про тебя и депутата Горяева бабы болтают. А я думаю, на кой ляд ей старый ворюга? У вас там в Москве парень есть толковый, ансамбль у него называется «Лю́бе», – он назвал группу «Любэ» с ударением на первом слоге. – Поёт своей Любе душой, остальные как козлы блеют. Ты б вот с ним и закрутила.

В дверь настолько грубо забарабанили кулаком, что у нотариуса удивлённо взлетели седые брови. Он неторопливо открыл, и, чуть не опрокинув его, влетела Ленка, дочь мента дяди Коли.

– Я, Валь, теперь по-хорошему пришла! – затараторила она и сунула Вале в руку пакетик. – Серёжки девчонке твоей, хоть она и наглая. Золотые! Христом-богом прошу, помоги моей дочке! Болезнь страшная, в Москве лечат!

Валя аж отпрыгнула от неё, пакетик упал на пол:

– Лен, ты ж тупой не была, что с тобой стало?

– Скажу как есть. Когда свинью режут, ей не до поросят. Пока челночила, дочка проституткой заделалась, – вздохнула та. – Заразила её какая-то сука болезнью крови, вроде желтухи, но страшно очень. Если не лечить, помрёт. Как СПИД, понимаешь?

– Гепатит С? – спросила Вика.

– Во-во. В и С. Ты откуда знаешь? – удивилась Ленка.

– Так это же шприцовые дела! – строго добавила Вика. – Она у вас колется.

– Ну, может, разок заставили, – опустила глаза Ленка.

– Надо стадию смотреть, анализы делать. Есть стадии, когда не лечится. И вообще гепатит С называют «ласковая смерть», – добавила Вика.

– На врача, что ли, учится? – поражённо спросила Ленка.

– На директора кино. Их там всему учат, – вяло объяснила Валя. – Запиши телефон домашний. Через неделю звони, узнаем, где лечат, пришлёшь её. Серёжки свои с пола забери!

– Спасибо, Валь. Ты всегда подругой была! – хлюпнула Ленка носом. – А за язык прости!

– И много в Москве этим болеет? – спросил нотариус у Вики.

– Болеют везде, где наркота, – заважничала Вика. – Они ж пока молодые, на два шага вперёд не думают.

В дверь постучали.

– Заходи! – крикнул нотариус, и вошёл огроменный улыбчивый Семён.

– Племяш, – представил нотариус. – Вишь, какой вымахал. Надёжный, как автомат Калашникова.

– Так ты ж меня на пару классов младше, – узнала его Валя.

– Помню-помню, воображалой была. До Москвы довоображалась, – ещё больше заулыбался Семён. – Предупреждаю, тачка дохлая. По дороге запросто дуба даст.

– Сто лет это слышу, – махнул на него рукой нотариус. – Под особую ответственность. Сумки в багажник. Деньги, девчонки, в лифчик прячьте. Смотри, Сеня, чтоб на вечерний поезд их сунул.

– Так точно! – кивнул Семён и сгрёб огромными лапищами все сумки сразу. – А чё в Берёзовой Роще делать? Там лунный пейзаж.

– Твоё дело везти и охранять, – одёрнул его нотариус. – Подъезжай к чёрному ходу, а то бабы опять нахлынут.

Валя и Вика пробрались сзади магазина в «жигуль», и Семён газанул.

– Ленка такая странная, а ведь лучшими подружками были, – поделилась Валя.

– Победителей не любят, – откликнулась Вика.

– Думаешь, что если поменяться местами, я б тоже была такой? – удивилась Валя.

– А ты и была такой! Вспомни, как Юрика юзала.

– И то правда… Семён, чего молчишь? – Валя попыталась включить его в беседу.

– Могу молчать, могу не молчать. Могу копать, могу не копать, – пошутил он.

– Рассказывай, как живёшь.

– Нормально живу. Сынок скоро школу закончит, жена диспетчером вкалывает. Работы нет. Иногда на тачке съезжу, товару привезу, дядька его в магазин сдаст. Пробовал бизнесом заняться, да жалко всех, а там надо ногами топтать, зубами рвать, – говорил так спокойно и умиротворённо, и спина его выглядела с задних сидений так надёжно и непоколебимо, что Валя удивилась.

– Работы нет, денег нет, все бранятся, жалуются, а ты журчишь как речка.

– Так это крутые злые как черти. Всё есть, чего не радуешься? А он уже не умеет. Пока других затаптывал, радоваться разучился. Жить-то можно. Берёшь кусок земли, картошку сажаешь, овощи сажаешь, грибы сушишь – с голоду не помрёшь.

Раздолбанная дорога казалась то знакомой, то незнакомой. «Жигуль» подскакивал на каждой выбоине. Панельные дома постарели, осунулись и ссутулились, а когда пошли деревянные, пахнуло нищетой и беспросветом.

Бывшие поля зеленели молодыми сочными сорняками. Валя с грустью подумала, что к осени сорняки будут в человеческий рост и никому эта прекрасная земля не нужна. А когда машина остановилась, не верилось, что приехали.

Вроде и утонула в запахах Берёзовой Рощи, в её хрустальном воздухе, в шелесте листвы знакомой, но всё здесь словно скуксилось, устало и присело. Помнила каждый ручеёк, каждый взгорок, каждый клочок земли, а теперь всё это было заросшее, жалкое, брошенное, словно детдомовское.

– Совсем никого? – спросила Валя, хотя и без того знала.

– Летом то цыгане наедут, то наркоманы – «маковые сезонники», – подтвердил Семён. – Хиппи пытались жить, да топить не умеют, пару домов спалили.

Вика, не останавливаясь, фотографировала. Шли по глубокой грязи там, где прежде пролегала главная улица деревни. Некоторые дома были раскурочены, некоторые пожжены. Некоторые, покосившись, ещё вовсю кокетничали наличниками и крылечками.

Белела разрушенная церковь. Темнели корявые заборы. Посреди того, что раньше было дорогой, валялась рассохшаяся табуретка, словно её увозили насильно, а она так хотела остаться, что выпрыгнула из кузова, как маленькая упрямая старушка.

– Кошка! – закричала Вика и стала фотографировать.

С крыши дома за ними наблюдала упитанная пёстрая кошка.

– Люди из деревни уходят, за ними собаки. А этим что? Мышей-то видимо-невидимо! – заметил Семён.

– Вот он, – тихо сказала Валя, подойдя к бабушкиному дому.

Ставни и дверь большого потемневшего дома были крест-на- крест заколочены досками. Валя рванулась в калитку, прошла по посыпанной щебнем дорожке, обрамлённой коридором вымахавшего репейника.

Заглянула в колодец, выкопанный дедом. Бабушка Поля говорила, если хозяин умер, вода из колодца уходит. Но вода внизу серебрилась, не отпускала бабушку, как не могла отпустить её и Валя.

– Внутрь дома никак? – спросила Вика.

Они с Семёном деликатно остались за оградой.

– Пусто внутри. Эти приезжали, что старое скупают: прялки, чесалки, сундуки, ручные полотенца… В дома лазили, вон сбоку ставень взломан, – пояснил Семён.

– Капканы на них ставить, – предложила Вика.

– Года четыре на том конце две бабки доживали. Зимой в одну избу сходились, дрова экономили. Иногда кто заедет, магазинного пожрать завезёт. Одна померла, вторая до соседней деревни дошла, сказала, люди похоронили. Говорят, иди к нам жить. Она ни в какую! Потом и сама померла, – как-то слишком спокойно рассказал Семён.

Валя подошла к дому, постояла рядышком. Начала машинально собирать ранние цветы возле крыльца. Всё время чудился бабушкин голос: «Берёзовая роща, Валюшка, лечит. С берёзовой-то рощей можно разговаривать, тайны поверять…»

От ветерка невыносимо скрипела взломанная ставня, казалось, бабушка открывает и закрывает её, и этот звук резал сердце на куски. Орали птицы, шелестели листья, шепталась молодая трава. Щёлкал затвор Викиного фотоаппарата.

И весь этот хор оплакивал полное разрушение Валиного тыла, ведь с родителями она жила на войне, прячась в тылу Берёзовой Рощи. Сказки, рассказанные маленькой Вале бабушкой Полей, начинались с «жили-были», и получалось, что жители Берёзовой Рощи не жили и не были. Деревня стала призраком, а от них не осталось даже могил.

Только дома, строя которые, под угол клали деньги для богатства, шерсть – для тепла, ладан – для святости. Заискивали перед плотниками, которые рубили избу, чтоб не заговорили брёвна, пока строят. Клали печь только на новолуние, чтоб хорошо грела.

Пускали в дом перво-наперво переночевать кошку или петуха. А утром, если кошку или петуха не задрала нежить, входил хозяин, держа в одной руке икону, в другой ломоть хлеба с солью, и говорил:

– Дедушка домовой! Прошу твою милость с нами на новожитьё, прими нашу хлеб-соль, мы тебе рады!

Набрав охапку цветов, Валя поняла, что собрала их отцу на могилу. Цветы из дома, где он родился и вырос. Тихо, на пальцах, словно боясь кого-то разбудить, поднялась по ступенькам, по которым не поднималась почти четверть века, и словно попала в поток воздуха, шепчущего что-то нежное и утешительное.

Прижалась щекой к шершавому телу забитой досками двери и вспомнила бабушкины руки, казавшиеся от работы такими же грубыми, как поверхность этой двери, но умудрившиеся быть самыми ласковыми в мире, перебирая прядки Валиных волос.

Мать, заплетая маленькой Вале косы, делала это технично и торопливо, словно управляла ткацким станком, и от тугого плетения болела кожа у корней волос. А бабушка подбирала и нежила каждый волосок, голова после её рук была лёгкой, а косы казались взбитыми в пену. Бабушка не умела читать, а когда Валя предлагала научить, приговаривала: «Не будь грамотен, будь памятен».

– Смотри, где солнце стоит, а ещё ж на кладбище! – окликнул Семён, словно вырвав её из сна.

Валя побито вышла за калитку. Молчали. Говорить не было сил. Машина завелась с четвёртого захода и загремела по кочкам. Дорога снова огибала поля, пруд, и потом поднималась из низины. Новое кладбище, где лежал отец, размещалось на огромной поляне, обрамлённой лесом.

Вика и Семён остались у машины, а Валя пошла по засыпанной щебнем центральной тропинке. Сердце заколотилось, попыталось вырваться наружу. Она часто видела отца во сне. Обычно он был агрессивен, и Валя убегала и пряталась от него. Реже появлялся мирно, виновато смотрел ей в глаза и молча уходил по длинному коридору барака на Камено-ломке.

Сбежав из дому после школы, ни разу не ощутила потребности увидеться и, пожалуй, только сейчас поверила, что он действительно умер. Брела по кладбищу, смотрела в глаза фотографиям на могилах и не могла найти отца. Кого-то с этих фотографий знала хорошо, кого-то плохо, некоторых только в лицо. Отца не было.

Валя подумала, что он подаст какой-то сигнал, и шепотом спросила: «Ты где?» Почувствовала, что надо идти прямо, а потом сворачивать в самую глубокую грязь, двинулась вперёд, перебираясь по прутьям оградок, выбралась к финалу кладбища, но так и не нашла. Диалога с отцом не было, как и при жизни. Смеркалось, надписи было видно всё хуже и хуже.

По сотовому можно было позвонить Горяеву на заседание Госдумы, приятельницам в прямой эфир, Свену в любую точку планеты. Но вся эта прозрачность и доступность планеты оказывалась бессильна в поиске могилы отца на деревенском кладбище. Ведь могилы «помнят ногами».

Подумала, что после смерти хочет лежать именно на этой поляне, рядом с нереализовавшейся матерью и непутёвым отцом. Тогда начальство сделает сюда нормальную дорогу, и родному городу будет от Вали хоть какая-то польза.

Почувствовала, что именно сейчас на кладбище перестала стесняться и отца, и своего страшного детства. Ведь даже живя в Москве, при виде любого пьяного ханурика пыталась побыстрей исчезнуть, спрятаться, словно была связана с ним какими-то постыдными узами.

Зазвонил сотовый. Это было невероятно, потому что он давно находился вне зоны действия сети.

– Что там, доча, с квартирой-то? – застрекотала мать. – Шарик, как уехали, животом мается. Падаль в парке жрёт, будто дома не кормят! Сказали, полтаблетки человечьей от поноса в фарш замешать. Как думаешь, не много?

– Какие полтаблетки?! Ты его угробишь! Надо по весу рассчитывать, как ребёнку. Выведи в парк, сам нужной травы найдёт. На кладбище стою, где именно отец похоронен?

– А как зашла на новое, три рядочка справа отсчитала и прям до конца. Там Нина Кузьминична рядом. Из булочной, конопатая. Всегда мне свежий хлеб оставляла. Думаешь, целую таблетку много?

Валя опустила глаза и вздрогнула – она стояла рядом с могилой отца, а с верхушки известняковой пирамиды смотрело раскрашенное кладбищенскими красками его лицо на фарфоре.

Рядом с ним, точно, Нина Кузьминична. Скромный железный крест. А за Ниной Кузьминичной – милиционер дядя Коля с помпезной мраморной плитой, Ленка не поскупилась. И неожиданно для себя самой грубо спросила:

– Зачем за отца пошла? Ты ж его ненавидела!

В трубке повисло молчание, показалось, что связь прервалась. Лишь ветерок вкрадчиво шуршал бумажными цветами на могилах.

– Ты, что ли, Юрика любила? – эхом отозвалась мать. – Какова берёзка, такова и отростка!

– Я для московской прописки. А ты зачем? – спросила Валя таким тоном, словно имела право на честный ответ.

– Чтоб грех покрыть. Нельзя было тогда с брюхом и без записи.

– Для беременности надо в постель лечь! – Валя понимала всю нелепость мизансцены, но то, что кругом лежали свои, подтверждало её право на допрос.

– Приглянулась ему, звал гулять, а мне другой был по душе. Володька подкараулил да силой взял. Орать-то стыдно. Здоровый был конь, всё здоровье потом пропил. Спасибо, что женился! Не то б в меня весь город пальцем тыкал! Сирота ж, заступиться некому.

– Прости, ма… – у Вали перехватило горло.

Казалось, перед ней прокрутили нелепейший клип: молодая мать возвращается домой, в кустах её насилует молодой отец, свадьба с порванными баянами, рождается Валя, отец пьёт и бьёт мать, они получают квартиру, дядя Коля насилует Валю, ставит отца на место, Валя уезжает в город, две свадьбы с порванными баянами, мать переезжает к ней, отец бросает пить, умирает… В конце клипа все дружелюбно улыбаются с фоток кладбищенского ряда.

Валя положила на могилу цветы. И, заглянув в глаза фотографии отца, впервые заметила в них тоску. Видел, что мать его не любит, ревновал, а насилие казалось естественной формой отношений.

Валя видела, что для матери он как стол или шкаф. Пришлось бы выйти замуж за стол или шкаф, сделала бы это с тем же успехом. Он даже кричал по пьяни, мол, разговариваешь со мной как с чемоданом. Зачем же они так мучились вместе и мучили её?

Валя вспомнила, как хоронили на смытом вместе с бабушкиной могилой старом кладбище. Бабы вопили: «На кого, кормилец, покидаешь, кому приказываешь, оставляешь? Али мы тебя не любили, али чем прогневали?…»

Велели детям бросать горсть земли в могилу, чтоб не бояться покойника. А после кладбища прикладывали руки к печи, чтоб она вытянула всю боль. И шесть недель держали на окне стакан воды, а на углу избы, снаружи, полотенце. Ведь душа шесть недель витает на земле, умывается да утирается.

– Я ещё приду! – сказала она фотографии отца и побрела обратно.

– Не так всё просто, – важно объясняла Вика Семёну. – Шерлок Холмс, например, на коксе сидел. Без кокса ни одного преступления не раскрыл, ни одного убийцу не прижучил! Перечитайте внимательно!

– Да ладно тебе, – недоверчиво покосился на неё Семён и повернулся к Вале. – Тёмно, хоть глаз выколи, поехали быстрей.

– Семён, там возле отца дядя Коля лежит… – словно спросила Валя.

– До начальника милиции дослужился, – сказал Семён с отвращением. – А всплыл в реке, весь ножом истыканный. Из области следователь приезжал, всех допрашивал, да замяли.

– Убили его??? – вздрогнула Валя.

– Дядька-то мой, как нотариус, всё знает. Дядя Коля несовершеннолетку испортил. За ним такое водилось. У нас, сама знаешь, люди тихие-тихие, но если довести… Следователь так и сказал, по характеру убийства – «с нечеловеческой жестокостью»!

При произнесении имени дяди Коли какой-то орган до сих пор выбрасывал в кровь вещество, отвечающее за боль и унижение. И казалось невозможным, что он лежит рядом с отцом, и небесный диспетчер напоминает, что когда-нибудь она ляжет рядом с ними.

Валя часто задавала себе вопрос: как сын бабушки Поли превратился в спившееся чудовище? И вспоминала слова Льва Андроновича: «Выход надо искать там, где был вход…» А вход, видимо, был там, где арестовали деда, где беременную бабушку забрали в город, били, пугали, что сошлют на север.

Там, где акушерка сказала про преждевременно родившегося отца – «не жилец». Там, где он младенцем орал ночи напролёт, не набирал веса, во всём отставал от сверстников, а потом выправился и вымахал, потому что бабушка отпаивала травами.

А ещё вход был там, где мать пожаловалась Вале, что бабка Поля знала заговоры, а сына от пьянства не заговорила. А Валя ответила:

– Что заговаривать, если жена на него смотрит, как солдат на вошь?

– Вошь и есть. Пьяная слюнявая вошь, – кивнула мать, не услышав упрёка.

– Пьянь себя со стороны не видит, самой себе по душе!

Семён бережно вёз их в темноте по кочкам, и Вале казалось, что прошёл не день, а месяц.

– Билеты-то есть? – спросил Семён.

– Купим на вокзале.

– Прям так сразу и купишь? – усомнился он.

– В СВ весь вагон пустой.

– СВ – это чего? – уточнил Семён.

– Купе на двоих.

– Такие бывают?

– За деньги и не такие бывают!

Вдруг машина коротко зарычала и встала.

– Говорил же дядьке, заглохнет! Нет, ему надо было перед вами погарцевать! В галстук вырядился, индюк старый! – заорал Семён. – Завтра на прицепе заберу. Тут всего ничего, километров семь, за час дойдём. У тебя, Валь, обувь нормальная. А ты, Вик, переобувайся. На каблуках не дойдёшь.

– Во что? – вытаращила глаза Вика.

– Тапки в поезд брала? Вынимай.

– Шлёпанцы, без пятки.

– Главное, чтоб без каблука. Доставай. У меня в аптечке бинты, прибинтуем. Шевелись, поезд-то ждать не будет. В купе сядете, ноги в умывальнике вымоете, водки у соседей попро́сите, ноги разотрёте! Ща бы сюда сапоги-болотники!

Сметливый Семён забинтовал на Вике шлёпанцы, повесил на себя сумки, и двинулись в темноте, утопая в грязи. Валя была тренированная, ноги вспомнили родные дороги. А Вика сперва веселилась, острила про сценарий для фильма, куда она это вставит, но через пару километров стала задыхаться и ныть. А потом, тяжело дыша, села на землю:

– Ну, я ж не железный Феликс…

Организм всё-таки был посажен наркотиками и не справлялся с физической нагрузкой. Семён готов был взять её на руки, но куда сумки? Отдал одну сумку Вале, взяли Вику с двух сторон за руки, и побрели. За билетами и на поезд успели впритык. Чумазые Валя с Викой стояли в тамбуре, а Семён говорил с платформы:

– Дядька будет доволен. Я ж боялся, встретим кого с ножичком, могли ж отследить тебя с деньгами. Ну, четверых уложу, а вдруг со стволом? Ведь как твоя передача, дядька садится, рюмку наливает, говорит: «Была б моей дочкой, кабы Галька б за меня пошла!» Так и не женился.

Вика с Валей переглянулись.

– Деньги! – Валя протянула ему пачку купюр.

– Я вас и не довёз, так что даром, – замахал руками Семён.

– Даром за амбаром! – ответила Валя бабушкиной поговоркой, запихивая деньги ему в карман.

Поезд тронулся, и Валя закричала:

– Приезжай в гости!

– Да когда мне? – крикнул Семён с перрона и стал махать рукой.

Ноги, конечно, мыли не в умывальнике. Проводница, ахая, притащила пластмассовое ведро с горячей водой, шампунем и кучу полотенец. Водка для растирания ног была вручена ею «от нашего маленького коллектива».

Вика хлюпала носом, и Валя дала ей рюмку «для согреву». Вику тут же развезло, и она, задрёмывая, пробормотала:

– Когда за руки взяли, как приход был. Будто маленькая, иду с перенсами в парк культуры! На чёртовом колесе кататься! Кино про это сниму…

А Вале приснилось, что лежит на полатях в бане, а бабушка Поля в одной рубашке небольно лупит её крапивным веником и приговаривает:

– Жгучка пожалит, хворь заберёт. Раньше и щи с крапивы варили, нитку делали, верёвку вили, сеть для рыбы плели, полотно ткали. Сносу тому полотну не было. Бабка моя муку да мёд сквозь крапивное сито цедила. А теперь сито железное, мука с него железный запах впитывает…

Проснулись от стука проводницы, принесшей поднос с чаем.

– Ты чё такая тормозная? – спросила Вика.

– Всё думаю, отца мы с матерью так боялись, что жили, ели, пили, спали со страхом вприкуску. Опасность распознавать навострились, что хоть в разведку, – вздохнула Валя. – И что? Он на кладбище, мать свою женскую жизнь проворонила, из меня психичку сделали.

– Чего за него замуж вышла?

– Сказала, снасильничал, кричать от позора боялась. Потом в упор его не видела: бил – убегала, насиловал – терпела. Ненавидела так, что деревянной стала от ненависти. Слышу, как над тобой курлычет, не узнаю. Словно другой человек.

– Чего не развелась? – недоумевала Вика.

– Тогда не разводились. И толку что, если всё равно жить в одной комнате? А про нотариуса впервые слышу.

– Так сделай передачу про то, как бьют и насилуют. Тётки посмотрят, бояться перестанут! – аж подскочила Вика. – Хочешь, сценарий напишу?

– Чтоб бояться перестали, эти передачи надо сто лет делать. И в школе преподавать с первого класса.

– Фирмачи так и долбят. Мы с Центнером по интернету видели, их прямо в школе учат. Телефон дают посреди мультиков, чтоб заложить сволочных перенсов.

– И могилы бабушкиной нет, и Берёзовая Роща пустая… Целая жизнь целой деревни в никуда! И ничегошеньки, кроме пустых домов.

– Зато вся страна смотрит твою «Берёзовую рощу».

– И закусывает роликом с «Лесным богатырём», – зло ответила Валя.

Она давно не переживала такого острого унижения, мазохистски прокручивая в памяти кадры рекламы, на которые сверху сыпались кадры растерзанного переменами родного городка, проданной квартиры, могилы отца с незаслуженным известняком и мёртвой бабушкиной деревни.

Запущенная квартира была после барака на Каменоломке дворцом, а теперь казалась стыдной, грязной одеждой, которую она сбросила. Да, всё это было с ней и её семьей, но в этом не виноват никто конкретный, а все понемножку.

Точнее, виноват миропорядок, который Валя частично победила в рамках собственной биографии, и, видимо, небесный диспетчер вытолкнул её на экран рассказывать про эту победу тем, кто не знает, как к ней подступиться.

Обрушившееся в поездке ощущалось неподъёмной тяжестью, но вместе с тяжестью Валя словно обрела несколько важных кусков самой себя, и теперь они болезненно приживались, срастались и заполняли тёмные пустоты.

Словно мыла старое зеркало, и сперва на нём был тёмный слой пыли, потом белые кружева мыльной пены, потом муть и туман, а за ними потихоньку проступало отражение. И, проступив, углублялось до оглушительной резкости.

Мать встретила их с испуганными глазами:

– Сболтнула про покойника, гореть буду в геенне огненной! – и ушла на кухню греметь кастрюлями.

Впрочем, через десять минут уже звала завтракать.

– Под б…ки квартиру сдавала? Ох и паскуда! А бабы-то фабричные смолчали! И ведь сколько им по телефону звонила, ни словечка! – грозила мать кулаком соседке и тем, кто на неё не донёс. – В бога-то, сучки, не веруют, такой грех покрывали!

– Ты эту квартиру, конечно, получила за святость, – съязвила Валя.

– Не твоего ума дело, за что получила! – огрызнулась мать. – Говори, кого видела?

– Всех видела. Нотариуса, твоего ухажёра, видела, сделку оформлял. Что ж ты за него замуж-то не пошла?

– За Борьку? – искренне удивилась мать. – Так он рябой и кривоногий! Кого б я от него родила?

– Эстетка! – расхохоталась Вика.

– От здорового рожать надо. От высокого, красивого, сильного, чтоб работник был, – выдохнула мать как заклинанье.

– Ты меня от высокого, красивого родила, – подхватила Валя. – И что?

– Как что? Как что? – возмутилась мать. – Вся страна теперь любуется!

– Любил тебя нотариус. И до сих пор любит.

– Да что Борька? – вскинула мать голову. – За мной скоко парней увивалось! Я в девках броская была! Не хуже тебя!

– Лучше, ма, лучше! А ты хоть кого-нибудь любила? Хоть какого-нибудь мужика хотела? – в упор спросила Валя.

– Что ж ты при девчонке такое спрашиваешь? – покраснела мать.

– Бабуль, отвечай по уставу, – весело стукнула кулаком по столу Вика.

– Любовь, доча, в кино бывает, а мужиков-сволочей любить не за что. Что отец мать мучил, что Володька меня. А любила я полы намыть, сесть в уголку и вышивать. Никогда не понимала¸ как бабы за мужиками бегают, чтоб ноги раздвигать? Да врут, что приятно!

– И никто в твоём роду никогда никого не любил? – удивилась Валя.

– Мать-то за отца по любви пошла, а как он опоры церковные уволок, любовь-то вся и кончилась. У ней жаба открылась грудная, еле дышит, сердце кое-как стучит, а он нажрётся и бить. Брата моего старшего, Витюшу, споил, сестрёнка утопла, ну, думаю, я следующая… В город сбежала, – вздохнула мать.

– Ну, это я сто раз слышала, а потом? – настойчиво спросила Валя.

– На фабрику пошла, адрес общежития только подружке написала, она и телеграмму отбила, как мать померла. А я уж мастером стала, ткань с завода носила. Приезжаю – отец от самогону никудышный, за могилами ходить некому. С соседкой договорилась, ткани дала. Отец через пару лет по пьяни на вилы напоролся, к матери его подхоронила, а ехать туда – ноги не идут.

– Отец твой верующий был? – спросила Валя.

– Да как все. Как чего надо, сразу к Богу подлизываться.

– Кладбище старое распахали, особняки настроили. Нет бабушкиной могилы! – вздохнула Валя.

– Знаю, говорить тебе не хотела… Ещё говорить не хотела, что бабка Поля за год до смерти могилу там выкопала да вещи деда в ящике похоронила. Крест поставила и дощечку заказала «Алексей Алексеев», хоть он в лагерной тюрьме помер. Начальство на это глаза закрыло, не по закону пустой гроб хоронить. Но все ж они к ней лечиться ходили.

Валя вспомнила оговорку нотариуса «где твои дед с бабкой» и, чтоб не заплакать, поменяла тему:

– У Ленки дяди Колиной девчонка больна. Врача буду искать.

– Ищи, доча! Мы у них в долгу неоплатном. Коля-то отца помнишь как стреножил? С того часа мы с тобой и жить начали! А камень на могиле у отца хороший?

– Хороший. – Вале не хотелось, чтоб мать завязла в разборках по поводу могилы с бывшей соседкой.

– Соседке на гранит денег слала. Там точно гранит? А то ведь она вороватая.

– Точно гранит, хотя и темно было, – ответила Валя, вспоминая грязно-серую пирамиду известняка с похабно раскрашенной фотографией отца.

– Викусь, фотокарточку пирамиды напечатаешь? – напомнила мать. – На стенку повешу.

– Какой ещё пирамиды? – не поняла Вика.

– Камни на могилах у нас так звали.

– Почему «пирамидами»?

– Обычай такой, кто на щебёнке работал или замужем за щебёночными, тому на могилу пирамиду из камня. Коли на хорошем счету – гранитную, коли так себе работал – известняковую.

Валя подумала, что вот по материной линии всё было нормально, пока дед не уволок на сарай опоры церкви. И со стороны отца была любовь, пока красивого усатого деда с выгоревшей фотографии не арестовали, а избитая напуганная бабушка Поля не родила еле живого мальчика.

А потом, сколько ни делала ему отворотов от водки, не помогало. И винила во всём невестку, к которой присох хуже, чем к водке. Зная, что свекровь её не любит, мать не жаловалась бабушке Поле на побои и Вале запрещала.

Но если в трагедии этой семейной ветки виноват Сталин, то ветку материных родителей обломала жадность самого деда. Мать тоже была жадноватой, видно, в него. Это сейчас стала щедрее, видя, как плохо живут вокруг.

Получалось, что Валя начала жизнь по материному сценарию: та прикрывала браком стыд, а она – московскую прописку. С Лебедевым включился сценарий материных родителей, сперва любил, потом запил и ударил.

А Горяев пришёл подарком из прошлого воплощения в Рускеале, когда привезли лечить старого, красивого, богатого, и он звал её жить второй женой. Но там было нельзя, ведь мужчина забирает у колдуньи силу, а здесь разделяли другие многоярусные преграды.

– Спасибо, что сказала, когда я с кладбища звонила, – улучила она момент, зайдя в материну комнату.

– Дура я, доча, язык без костей, – покачала головой мать.

– Мне это важно, иначе ж не понятно, почему всё так было…

– Да как так? Не хуже, чем у людей, доча! Квартира в Москве, зажиточными стали. Ты вон в телевизоре, Викуська и то пригодная! – снова села мать на своего конька.

Валя хотела было встряхнуть её, заставить проговорить вслух правду о своей жизни, но для матери эта правда была даже не болезненна, а смертельна.

Когда легли спать, Вика спросила из своего угла:

– Чё это за байда у вас с пирамидами?

– Что-то вроде профессиональной гордости, – неохотно ответила Валя, и перед глазами снова встала известняковая глыба на могиле отца.

Получалось, что мать задним числом сочинила себе новую биографию, в которой оказалась вдовой мастера щебёночного завода, в красках пересказывала её новым товаркам и даже хотела подтвердить эту новую биографию фотокарточкой гранитной пирамиды, какие завод ставил на могилы ударников коммунистического труда.

Её не смущало ни то, что мужа выгнали со щебёночного завода за пьянку, когда Валя была крошкой, ни то, что продавщицы ближайших киосков и торговки Черёмушкинского рынка плохо разбирались в табеле о могильных рангах отработавших на щебёнке.

Однако небесный диспетчер руками вороватой соседки поставил всё на свои места. И Валя была благодарна за это, потому что гранитная пирамида на могиле отца выглядела бы полным бесстыдством.

– Ты, Вик, в нашей семье младшая, так что запомни: я не хочу быть погребённой под эдакой «пирамидой»! – неожиданно для самой себя сказала Валя.

И не поняла, говорит она о кладбище или о телевидении, ведь жизнь рифмует для непонятливых самые неожиданные вещи.

Content

Мария Ивановна Арбатова
Пирамиды роста

Часть вторая Пирамиды роста