Борис Корчевников

Миссия России. В поисках русской идеи

Перестали понимать русские люди, что такое Русь: она есть подножие Престола Господня! Русский человек должен понять это и благодарить Бога за то, что он русский.

Святой Иоанн Кронштадтский

В оформлении обложки использована фотография: Stanislav Samoylik / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

Во внутреннем оформлении использованы фотографии: ILIA BLIZNYUK, forden, Roman Evgenev, John_Silver / Shutterstock.com Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Б. В. Корчевников, текст, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Предисловие

В книгах «Имя России» и «Время России» мы уже прожили восемь веков русской истории, стараясь увидеть в каждом ее событии работу духовных законов. Поняв их, можно понять, чего от России и от нас нынешних хочет Бог.

С железной библейской закономерностью в каждом эпизоде тысячелетней русской хроники отражалось главное правило, завещанное нам Самим Христом: «Ищите прежде Царствия Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф. 6:33). Когда Россия «искала прежде Царствия Божия», то все «прикладывалось»: страна переживала пору благоденствия, благополучия и лучшие страницы своей истории. Когда Россия искала или начинала слишком ретиво строить царство земное, холодея к Небесному, неизбежно следовали смуты, потрясения, войны, крах – в итоге и на земле у России не выходило ничего путного, когда она забывала о Небе.

Так в нашей истории, как в зеркале, отразился вечный библейский закон. Ровно так же Господь управлял своим избранным народом: когда евреи «ходили перед Богом» и славили его, их царство процветало, а когда евреи начинали «делать неугодное пред Богом» и забывать Его, они теряли свое царство, свободу, а часто – и жизни.

Духовный пик всей нашей истории был достигнут в XVI и XVII веках, когда Россия находилась в каком-то не досягаемом ни до того, ни после религиозном, созерцательном напряжении и полноводной, многоцветной, радостной сложности богообщения, за которыми неизбежно следовал и расцвет материальной, демографической, военной, территориальной, экономической и культурной мощи страны. После этого мы подошли, наверное, к самой драматической нашей поре: к эпохе петровской духовной революции.

Не поняв, что произошло в духовном смысле с нашей страной в XVIII и XIX столетиях, мы никогда не сумеем понять и причины катастрофы русской революции XX века, и нас нынешних.

Начавшись с петровского вторжения в жизнь Церкви и подчинения ее государству, постепенное охлаждение к вере начнет накрывать Россию. Страна перестанет ценить вверенный ей дар – быть хранительницей православия, знания о Боге и о том, как с Ним разговаривать. На это наложились и упрямая вестернизация жизни, подражательность Западу, повальное увлечение приходящими оттуда новыми безбожными поветриями и учениями, и одновременно усиливающийся раскол внутри страны между теряющими корни элитами и все еще ревностно дорожащим своими корнями простым народом.

Все это за двести с небольшим лет надломит Русское государство, но перед этим даст ему пережить и мучительные потери себя, и триумфальные возвращения к себе.

Никогда русская мысль не жила, наверное, так напряженно в поисках самоидентификации, как в эти два века. Это легко объяснимо: искать русскую идею мы стали тогда, когда страну попытались лишить всего русского. Закономерно в нашей истории и то, что потеря Россией себя и понимания, кто мы и зачем, происходит тогда же, когда Россия теряет Бога.

В третьем томе серии мы пройдем путем этих потерь и поисков: почему после Петровских реформ, которые принято восхвалять, Русское государство на десятилетия погрузилось в безбожную русофобскую тьму, в которой сгнил петровский флот, а лучшие русские люди подвергались репрессиям?

Кричащим символом этого предательства Россией самой себя стало падение Царь-колокола – мощного образа русской государственности и смысла нашего существования на планете.

Как почти все эти два века Россия колебалась от восхищения западными учителями и нравами до усталости от них? Почему, несмотря на чудовищные беззаконные запреты канонизаций, монашества, отшельничества, юродства, «чудес», святых источников и всего того, что является живым телом и признаками полнокровной духовной жизни Церкви, русская святость все же не угасала? Святые Дмитрий Ростовский, Иоасаф Белгородский, Иннокентий Иркутский, Иоанн Русский, Ксения Петербургская, Серафим Саровский, Павел Таганрогский, Герман Аляскинский, Филарет (Дроздов), Николай Японский, Феофан Затворник, Иоанн Кронштадский – это только малая видимая часть неугасающей русской святости нынешней поры.

Почему Господь позволял оказываться на русском троне самым нерусским по духу правителям? И почему ненациональная по сути, а часто и откровенно русофобская политика приводила к удару по Церкви и к непосильным вызовам и ошибкам страны, а политика национальная, патриотическая и далекая от либеральных идеалов приводила Россию к расцвету? Эту закономерность за двести последних лет Российской империи мы увидим много-много раз.

Как вышло, что наши правители, признанные в веках великими, – Петр I, Екатерина II – откровенно гнали Церковь? Почему Господь попускал это? Как эти гонения и оскудения духа влияли на нашу материальную внешнюю жизнь? И почему Господь в эту сложную, очень пеструю, надрывную и часто богоотступническую пору нашей истории все же даровал России и «золотой век» нашей культуры, и пик нашей мировой мощи? Может быть, для того, чтобы созданного за эти века задела духовной и материальной крепости хватило пережить русскую катастрофу XX века?

Часть первая

XVIII век

Окно в Европу?

Глава 1

Пророчество о Голгофе России

Небольшой соловецкий остров Анзер. На этом участке русской земли будто сконцентрировалась вся история России предстоящих трех столетий – в пророчестве о них.

В первый год нового, XVIII века сюда, на Соловки, отправляют в ссылку московского священника, еще вчера – духовника самого царя, отца Иоанна. Пострадал батюшка за обычное выполнение священнического долга: за то, что не раскрыл тайну исповеди. Это очень показательно для начавшейся петровской поры, когда царство земное стало будто выше и важнее Царства Небесного – а значит, ради пользы земных дел можно и церковными пренебречь[1], например, нарушить тайну исповеди!

На острове Анзер отец Иоанн принял постриг с именем Иов – в честь Иова Многострадального. По навету его хотели наказать суровой схимой на одном из отдаленных островов, но наказания из этого не вышло – бывший царский духовник и сам давно стремился к иночеству и даже в миру вел монашеский образ жизни. В схиме у него будет имя Иисус – в честь Иисуса Навина.

За аскетичную жизнь его прозовут потом еще и Постником.

В определенный момент его жизни здесь, на острове, к нему является Богородица вместе с преподобным Елеазаром, который когда-то здесь же, на соловецком Анзере, начинал свои подвиги. Богородица говорит старцу:

«Сия гора отныне нарицается второю Голгофою. На ней будет Церковь во имя распятия Сына Моего и Бога, устроится скит и наречется Распятским».

Спустя 200 лет только станет понятно, о чем пророчествовала Божия Матерь: о будущей Голгофе всей России, самым страшным символом которой станет именно эта анзерская гора. Через два века на этом острове будут казнены многие архиереи, священники и миряне. В 30-х годах XX века в Соловецком концлагере Голгофский скит станет местом самого строгого заключения, местом исповедничества и мученичества. Кричащим чудом здесь выросла береза в виде распятия.

Все это открылось монаху, бывшему духовнику царя, именно сейчас, в начале XVIII века, когда в истории страны и в ее духовной жизни произойдет тектонический сдвиг – и следующая за ним цепочка событий выведет к крушению страны в XX веке.

Вот как все начиналось.

Петр I – христианин или антихрист?

Помните кадры черно-белой советской хроники, на которых представлены послереволюционные антирелигиозные парады? Вот в процессии кто-то в облачении священника с кадилом издевается над клиром, тут же рядом – актеры в нарядах чертей, карикатурные «попы». Что-то похожее вытворял царь Петр еще за 200 лет до того. Сразу по своем воцарении он начинает проводить регулярные «шутейные соборы» – настоящие вакханалии, на которых вместе с приближенными насмехается над всем, что свято.

На Яузском островке близ села Преображенское когда-то стояла потешная крепость Пресбург. Она и стала резиденцией «шутейного собора». Все, что творилось на этих «соборах», – умело срежиссированная глумливая пародия на Церковь, Ее иерархию, Ее таинства и обряды. Все лица «собора» носили с подачи Петра I прозвища, которые, по словам Василия Ключевского, «никогда, ни при каком цензурном уставе не появятся в печати».

Считается, что продолжались такие соборы целых 30 лет, с 1690-х до 1720-х. Наверняка многое о них вымышлено, но точно многое и правда. Вглядываясь в мотивы поступков Петра, в его политику, в том числе и церковную, нельзя забывать про эти «соборы».

Во многом именно эти чудовищные святотатства, непредставимые в пору правления благоговейнейшего царя Алексея Михайловича (отца Петра), прозванного за свою сосредоточенную молитвенную жизнь Тишайшим, и рисовали народный образ Петра-антихриста. Помноженные на очередные суеверные исчисления дат и цифр, на острое религиозное народное чувство, на революционные сдвиги в жизни страны, на ее заметное обмирщение и разворот на Запад, эти слухи только крепли.

Сергей Есенин в «Песне о великом походе» очень точно схватил настроение в стране той поры:

Говорил слова

Непутевый дьяк:

«Уж и как у нас, ребята,

Стал быть, царь дурак.

Царь дурак-батрак

Сопли жмет в кулак,

Строит Питер-град

На немецкий лад.

Видно, делать ему

Больше нечего,

Принялся он Русь

Онемечивать.

Бреет он князьям

Брады, усие, —

Как не плакаться

Тут над Русию?

Не тужить тут как

Над судьбиною?

Непослушных он

Бьет дубиною».

Философ и священник Георгий Флоровский писал о Петре, что его «реформа была не только поворотом, но и переворотом. Сам Петр хотел разрыва. У него была психология революционера. Он склонен был… преувеличивать новизну. Он хотел, чтобы все обновилось и переменилось до неузнаваемости. Он сам привык и других приучал о настоящем думать в противопоставлении прошлому. Он создавал и воспитывал психологию переворота. И именно с Петра и начинается великий и подлинный русский раскол… Раскол не столько между правительством и народом (как думали славянофилы), сколько между властью и Церковью. Происходит некая поляризация душевного бытия России. Русская душа раздваивается и растягивается в напряжении между двумя средоточиями жизни, церковным и мирским. Петровская реформа означала сдвиг и даже надрыв в душевных глубинах…»

Бердяев называл Петра одним из первых большевиков: «Он и был большевик на троне. Он устраивал шутовские, кощунственные церковные процессии, очень напоминающие большевистскую антирелигиозную пропаганду»[2].

Перечисленные факты – именно то, что в биографии Петра оставляет всех в растерянности. С одной стороны – чудовищные эпизоды откровенного кощунства, которые совсем не вяжутся даже близко с человеком, который знает Бога, – вроде этих «соборов». С другой – немало деяний, указывающих на то, что он вроде бы и сам верил и понимал ценность веры и выросшей из нее культуры для народа: это и обустройство им Высоко-Петровского монастыря, и освящение Андреевского флага, и наречение первых кораблей нашего флота именами апостолов Петра и Павла.

Рассказывают, что в 1711 и 1712 годах, когда Петр после поражения в Прутском походе лечился в немецком Карлсбаде (нынешних Карловых Варах), то он ежедневно и подолгу молился на вершине местной горы Hirschensprung у большого креста, а в какой-то момент даже вырезал на кресте четыре буквы MSPI – «Manu Sua Petrus Imperator». Когда этот крест в 1835 году заменили новым, вырезанные Петром буквы были восстановлены – уже в золоте. Несть числа и поклонных крестов, поставленных Петром по всей России. Один из них, на Соловках, был вырублен царем собственноручно в 1694 году в память о спасении в бурю в Унской бухте.

Еще в первом своем западном «посольстве» Петр вел переписку с патриархом Адрианом, но больше всего мы знаем про трепетные отношения молодого царя Петра и воронежского архиепископа Митрофана.

Петр I и святой Митрофан Воронежский

Святитель Митрофан – теперь прославленный святой. Его мощи хранятся в Благовещенском кафедральном соборе Воронежа.

На самом старте реформ Петра святитель был их вдохновителем, и в нем царь находил опору и поддержку. Потому еще Митрофан вошел в число людей, изображенных на памятнике 1000-летию России, – как один из тех, кто повлиял на ход русской истории. Митрофан сам жертвовал на строительство первого русского военного флота в Воронеже. Этот флот ходил на Азов в 1696 году.

Вглядываясь в западную устремленность царя, святитель, наделенный даром рассуждения, не отметал ее целиком, но полагал, что технические и научные достижения этой цивилизации, как и любой другой, стоит заимствовать, изучить их. Одновременно жестко отсекая любые попытки перенести вместе с ними на нашу землю духовный настрой западного человека, его культуру, ценности и тем более веру.

Известный эпизод отношений Петра и святого прекрасно характеризует обоих: однажды государь пригласил Митрофана в свой воронежский дворец с цитаделью – он по желанию Петра был украшен статуями греческих богов и богинь. Стояли изваяния во дворе. Святитель тотчас же отправился на зов царя, но увидел статуи – и, развернувшись, пошел домой. Царь вторично отправил гонца к святителю, приказывая явиться, но получил такой ответ: «Пока государь не прикажет снять идолов, соблазняющих весь народ, я не могу войти в его дворец». Петр разгневался и велел передать, что за такое ослушание может его казнить. «В жизни моей государь властен; но неприлично христианскому государю ставить языческих идолов и тем соблазнять простые сердца», – ответил Митрофан, встал на молитву и велел звонить в колокола.

Когда Петр спросил приближенных о причине колокольного звона, ему сказали так: «Святитель Митрофан готовится принять смертный приговор».

Статуи были убраны, и царь принял у себя во дворце архиерея. До самой своей кончины Митрофан был любим Петром. Хотя никогда не боялся критиковать его решения, особенно – насильственное введение западных обычаев.

Святой Митрофан – это тот голос, который Петр как раз хотел заглушить. Голос все еще свободной Церкви, который так необходим и спасителен для любого человека и для власти. Но святитель скончался в пору, когда Петр уже начинал свое вторжение в церковную жизнь и перекраивал ее устройство. Смерть святого Митрофана в ноябре 1703 года была каким-то грустным символом умирания в том числе и прежней церковной свободы.

Да, царь, узнав о кончине владыки, срочно приехал в Воронеж и лично нес гроб в день погребения 4 декабря, но кажется, что в этой процессии Петр прощался и с чем-то в самом себе – что-то и в нем теперь умерло. Потому еще после похорон перед ближайшим своим окружением царь как-то пронзительно проговорил: «Не осталось у меня такого святого старца».

Святой Александр Невский – покровитель новой столицы

Царь лично нес мощи князя по улице строящегося города.

Сам заложенный в 1703 году Санкт-Петербург был вообще-то назван в честь другого святого – апостола Петра. К той поре на Руси к нему относились спокойно, без чувства особенного родства, а иногда даже прохладно, зная, что он покровитель Ватикана, – у нас, мол, и своих святых достаточно.

Тем поразительнее, что царь освящает будущий город перенесением сюда мощей одного из самых «антизападных» наших святых! Александр Невский за 500 лет до Петра распознал в Западе угрозу, которая может заставить нашу страну потерять собственное лицо. Петр, по слову Пушкина, поднимая «Россию на дыбы» и разворачивая ее на Запад, как раз и начал переписывать лик России, вольно или невольно.

В 1712 году в Санкт-Петербурге началось строительство Александро-Невской лавры. Память о перенесении мощей Невского в Петербург – единственный новый, появившийся при Петре, церковный праздник. Канонизации святых при этом царе останавливаются.

Яркий знак новой эпохи: метаморфоза в иконописном образе самого князя Александра. Перед смертью он принял постриг с именем Алексей, и именно в монашеском облачении его и заведено было писать на иконах. Но такой образ князя, видимо, не вязался с новой идеологией (к тому же Петр, полагают, не принимал монашества – не видел в нем смысла). Ему нужен был другой образ Невского – непобедимого князя-государственника.

15 июня 1724 года царь издал указ, которым запрещал писать Невского в мантии и велел изображать его исключительно в латах князя. И в этом – красноречивый символ разворота в управлении страной, в понимании самого Петра и согласно особенностям его религиозности. Похоже, богом царя Петра была его страна.

Богу – и богово и кесарево

В 1712 году Петр гостил в немецком Виттенберге, на родине отца протестантизма Лютера – им молодой русский царь искренне восхищался. Побывав у гробницы Лютера в соборе, на дверях которого были вывешены когда-то первые протестантские тезисы, Петр пошел в монастырский двор, где Лютером была публично сожжена папская булла. Стоя там, он сказал:

«…он на папу и на все его воинство наступил для величайшей пользы своего государства и многих князей, которые были поумнее прочих».

В этих словах – декларация мировоззрения царя: ведь и Петр всю свою жизнь мыслит «для пользы государства».

Влюбленность Петра в европейскую цивилизацию, похоже, все-таки была прагматичной: он хотел использовать Запад для пользы родины, которую любил больше и сильнее и в жертву которой готов был принести все. При Петре, наверное, впервые в нашей истории идея служения Отечеству становится важнее идеи служения Богу. Это прежде было «кесарю – кесарево, Богу – богово», теперь остался лишь один вид послушания: царю!

Прежние идеалы русского самодержавия, при котором народ и царь взаимно служат друг другу, и вместе – Богу, растаяли. Режим Петра – это подлинная диктатура. Он выстраивает, как сказали бы сегодня, полицейское государство, и власть монарха понимает уже в духе западного абсолютизма – как ничем не ограниченную. Больше власти, чем у Петра, не было ни у какого русского правителя – даже у Сталина.

Впрочем, в почти религиозной вере в государство, в понимании примата государства надо всем Петр и Сталин видятся схожими. Сталин говорил, что люди – это «винтики в государственной машине, обеспечивающие ее работу». Они играют лишь вспомогательную роль, а главное – сама машина. Петр, вероятно, считал так же. И больше того – возможно, и себя он считал винтиком в этой машине. Однажды он пошел проверять казармы, а караульный не пропустил его, потребовав пароль. «Какой пароль? – удивился Петр. – Я же царь!» – «Знаю, что ты царь, но ты же сам приказал спрашивать у всех пароль». Петр похвалил солдата и дал ему рубль.

Петр подчиняет всех и все государственным интересам. При правильном рассуждении это могло бы вылиться в большую и долгосрочную пользу для страны, но под каток петровской системы управления попадает и Церковь – в этом состоит одна из самых непростительных петровских ошибок, выстрел в будущее, который настигнет страну через два столетия.

Духовная революция Петра

Пресловутое пушкинское «окно в Европу» стало главным штампом о Петровской эпохе, только все больше историков спрашивают, надо ли было «рубить окно» туда, куда и так все двери были нараспашку?

Еще в Киевской Руси княжны выходили замуж за европейских королей, Новгород прочно входил в союз торговых европейских государств наряду с Лондоном и Бременом. Иван III женился на приехавшей из Рима Софье Палеолог, при нем же итальянцы построили для нас Московский Кремль. Многие из них так и осели под Москвой, оставив на карете названия Фрязино, Фрязево, Фряново. Через сибирскую Мангазею шла оживленная торговля пушниной и лесом с Западом. Дипотношения с Англией у нас были еще с Ивана Грозного, а Немецкая слобода появилась еще при Алексее Михайловиче – в ней, кстати, родился Пушкин и в своей юности обожал проводить время Петр I.

Не во всю Европу, а именно в протестантскую Северную Европу, Петр «рубил окно». Под протестантским влиянием он и начнет свою Русскую Реформацию.

После смерти патриарха Адриана в 1700 году царь подчиняет Церковь себе. Не сразу, постепенно, но настойчиво сжимая свободную по природе Церковь в государственных тисках, заставляя и ее быть «винтиком в государственной машине».

Сперва Петр назначает местоблюстителя патриаршего престола – выходца с Украины, одного из образованнейших людей своего времени – епископа Стефана Яворского. Незадолго до того, еще при жизни патриарха Адриана, он говорил в присутствии царя проповедь и очень его впечатлил.

Полагают, Петру нравилась и биография Стефана: он прожил много лет среди католиков, учился во Львове и Люблине, был униатом, потом принес покаяние. Правда, будущий епископ вынес из католических школ вместе с западным образованием и стойкую нелюбовь к протестантам, и аргументы полемики с ними. Петру это откроется не сразу – пока он считает Стефана человеком с симпатичного ему Запада, никак не связанным с «московской стариной», с которой Петр уже наметил рвать все взаимодействия.

Отношения Петра и Стефана – это зеркало той постепенной духовной метаморфозы, которая в течение 20 лет совершается в душе царя и (его руками) в стране.

Сперва Стефан вполне поддерживает Петра в его достижениях, походах, в его заботах о просвещении народа и развитии страны. Но к концу первого десятилетия XVIII века отношения между ними все натянутей. Да и не таким уж западником оказался Стефан, как от него, видимо, ожидал царь.

Находящийся во все более усиливающейся зависимости от Петра, епископ Стефан не может примириться с грубым вторжением царя в церковную жизнь. Мало того, что власть местоблюстителя в сравнении с патриаршей была сильно ограничена царем, так еще и взамен Патриаршего приказа (центр управления Церковью) был учрежден Монастырский приказ, который установил контроль государства за землями и доходами монастырей. Цель его была простая: силами светских чиновников забрать у монастырей их владения в пользу государственной казны.

В 1711 году в церковные суды были введены фискалы – это учрежденная Петром должность для тайного надсмотра над всеми делами. Фискалы заполнили все ведомства и коллегии, теперь они пришли и в Церковь.

К началу второго десятилетия века уже стало понятно, что Петр не думает назначать патриарха, что ему куда симпатичнее западный, протестантский тип управления Церковью.

Стефан не страшился нападать на усиливающиеся протестантские порядки, он обличал протестантов, число которых множилось в столице, в их непоследовательностях – и все сильнее год от года звучал в его проповедях и словах мотив какого-то грустного прощания: «Сияла Россия – мати наша – прежними времени благочестием, светла и аки столб непоколебимый в вере православной утверждена. Ныне же что? Усомневаюсь о твердости твоей, столпе непреклонный, егда тя вижу, ветрами противными отовсюду обуреваема. Веет на тя ветер иконобоный, иконы святые презирающий; веет на тя ветер чревоугодный, посты святые разоряющий».

Стефан написал разоблачающую протестантов книгу «Камень веры» – ни при жизни самого владыки, ни при жизни Петра она так и не была опубликована. При этом Петр держал Стефана вблизи себя и на всех его должностях до самой смерти владыки – несмотря на то что он часто просил об отставке и нападал на царя и его решения в своих проповедях.

В 1718 году Петр пишет Стефану: «…а для лучшего впредь управления мнится быть должно надобной коллегии, дабы удобнее впредь такое великое дело управлять было возможно». Так была озвучена идея Священного синода – коллективного управления Церковью.

Сочувствия у Стефана эта идея не вызвала, и Петр доводил реформу до конца уже с новым союзником, тоже выходцем с Украины – епископом Феофаном (Прокоповичем). Прекрасно образованный в тех же западных малороссийских пенатах, владыка Феофан очень многое в протестантизме поддерживал, оправдывал. Некоторые публицисты называли его не просто сочувствующим протестантам, а прямо протестантом.

К тому же Феофан сумел быть очень эффективным и понятливым исполнителем воли царя, он точно улавливал и правильно толковал его мысли. Петр лично сам подарил Феофану несколько деревень, вручал значительные денежные суммы. Епископ благодаря царским милостям отстроил себе обширное подворье в Петербурге, на левом берегу реки Карповки.

В октябре 1718 г. Петр указал Феофану написать документ для Духовной коллегии – «Духовный регламент». К февралю 1720 года Феофан принес царю проект «Регламента». После этого он прошел согласование в Сенате и у всех епископов и архимандритов Московской епархии.

Государственный аппарат работал уже слаженно, и «Регламент» приняли единогласно.

Этот документ закреплял упразднение патриаршества и учреждение вместо него Святейшего Правительствующего синода (Духовной коллегии). Структура Синода была аналогична остальным коллегиям, то есть государственным министерствам: президент; два вице-президента; четыре советника; четыре асессора. Представителем императора в Синоде был обер-прокурор. Также при Синоде было и целое ведомство фискалов.

Все остальные положения «Регламента» выглядели как атака на таинственную, мистическую, непознаваемую часть жизни Церкви. С одной стороны, документ предписывал создание семинарий в епархиях, но перед поступлением туда кандидату необходимо было выдержать экзамен, в котором следовало удостовериться, не имеет ли будущий служитель «видений» или «смущающих снов». Феофан считал, что священник не должен быть ни мистиком, ни фанатиком. Особой проверке подлежали домашние духовники, «обычные орудия темных интриг, создатели незаконных браков» – по цитате из «Регламента».

«Регламент» вводил духовную цензуру, упразднял места чудесных явлений, не признанных таковыми Синодом. Запрещались крестные ходы, юродство (то есть, например, св. Ксения Петербургская была вне закона), богоявленская вода, строительство часовен при дороге. Неофициальные почитания непрославленных святых жестко запрещались – хотя из такого почитания чаще всего и вырастают канонизации. Неудивительно, что почти на полвека они прекратились.

Отшельники – те, на ком держались и кем ковались русская святость и национальная идея, – становятся вне закона. Им положено жить лишь в монастырях, но и монастыри, как острова земли, вырванные для Бога у греха и мира, подвергаются неслыханным ограничениям. Петр, похоже, считал монахов людьми, «чуждые труды поядающими», и резво взялся за сокращение числа обителей и их насельников – а для контроля за их численностью впервые в истории страны ввел «монастырские штаты».

В каждом монастыре, согласно царским указам, дозволялось оставить столько людей, сколько требовалось для совершения богослужения и управления имениями. Насельники перед постригом проходили трехлетний искус, а если постриг не случался (потому что не находилось «убылых»), то кандидаты должны были покинуть обитель.

Мужчинам запрещалось поступать в монастырь до тридцатилетнего возраста; монахам вменялось в обязанность исповедоваться и причащаться по крайней мере четыре раза в год (как можно регламентировать такие вещи!); во всех монастырях вводился обязательный труд, а монахам запрещалось посещать женские монастыри и даже частные дома. Монахиням, с другой стороны, запрещалось давать окончательные обеты до пятидесятилетнего возраста! Монахам было запрещено заниматься летописанием, хотя первые летописцы нашей истории – это монахи. Без них мы и себя бы не знали.

В 1723 году даже вышел нелепый указ все «убылые» места в монастырях замещать исключительно отставными военными, но вскоре его отменили.

Не видевший никакой практической пользы в монашестве Феофан (Прокопович) издавал указы, например, о «всуе жегомых церковных свечах». Петр не мог разглядеть, что монах – это как бы жертва Богу от всего общества, ходатай и молитвенник за страну и мирян в ней. Царь не видел, что монастыри – это кусочки Неба на земле, способные рождать нового человека, заряжать его созидательной творческой энергией; что, надышавшись воздухом монастыря, человек возвращается в мир и становится лучшим гражданином, лучшим семьянином, верным и принципиальным в своих поступках и мыслях, – и такие люди уже превращаются в опору для трона и государства.

Ведомый заемным протестантским духом, Петр ударяет по монастырям, не понимая и не чувствуя, что ударяет по корневой основе России, что лишает страну живительной силы, созидательной энергии, что упрощает и убивает ее. Он не осознавал, что закладывает мину, которая, взорвавшись, разнесет страну.

Другой указ духовной революции Петра обязывал всех подданных империи ходить в храм в воскресенье, к вечерне, заутрене и литургии. Ходить к литургии в воскресенье очень даже нужно, только «невольник не богомольник»! Здесь не должно быть принуждения. Принуждением извращалось важнейшее условие жизни с Богом – свобода!

Георгий Флоровский писал о «Духовном регламенте»: «По форме и по изложению «Регламент» всего менее регламент. Это «рассуждение», а не уложение. …«Регламент» есть в сущности политический памфлет. В нем обличений и критики больше, чем прямых и положительных постановлений. Это больше, чем закон. Это манифест и декларация новой жизни. И с намерением под таким памфлетом и почти сатирой отбирались и требовались подписи у духовных властей и чинов, – и притом в порядке служебной покорности и политической благонадежности. Это было требование признать и принять новую программу жизни, – признать новый порядок вещей и принять новое мировоззрение. Это было требование внутреннего перелома и приспособления…»[3]

Церковной реформой Петра довершался слом России. В народном сознании поселялась как бы раздвоенность, расколотость. До конца народ и Церковь эту Русскую Реформацию не приняли, но на протесты государство отвечало репрессиями – так продолжится почти два столетия, которые дадут Русской церкви не только удивительных исповедников, но и мучеников.

Усиливало раскол общества и то, что Петр привлек очень много южнорусских епископов, а они несли на русскую почву свою «латинскую школу». В русской церковной школе утвердились западная культура и богословие. Вышло так, что молилась Церковь и жила еще по-старому, по-церковнославянски, а богословствовали уже на латыни. Это прозвали «богословием на сваях»[4], то есть не укорененным в народном сознании и народной душе. Все это только усугубляло внутренний слом и расслоение внутри самой Церкви и во всем обществе.

Бердяев скажет после: «Весь петровский период русской истории был борьбой Запада и Востока в русской душе. Петровская императорская Россия не имела единства, не имела своего единого стиля»[5].

Сам Феофан (Прокопович) стал первым вице-президентом созданного Синода, а президентом Петр назначил несчастного Стефана (Яворского), который меньше всего Синоду симпатизировал. Он отказывался подписывать протоколы Синода, не бывал на его заседаниях. Никакого влияния на синодальные дела Стефан не имел. Кроме того, он постоянно находился под разными следствиями и допросами по доносам и наветам. Царь тем не менее держал его на этой должности. Владыка прожил еще едва ли год в этом статусе и после смерти был похоронен в Рязани, на своей кафедре.

Феофан тогда фактически возглавил Синод. А потом, после смерти Петра, умудрился оставаться влиятельнейшим человеком разом в нескольких эпохах. Он победит во всех интригах, что против него вязались, и сумеет сохранить свои позиции при дворе и в Синоде – в эпоху «дворцовых переворотов» это мало у кого получалось.

Протоиерей Георгий Флоровский писал в XX веке о Феофане совершенно бескомпромиссно: «Прокопович был человек жуткий. Даже в наружности его было что-то зловещее. Это был типический наемник и авантюрист, – таких ученых наемников тогда много бывало на Западе. Феофан кажется неискренним даже тогда, когда он поверяет свои заветные грезы, когда высказывает свои действительные взгляды. Он пишет всегда точно проданным пером. Во всем его душевном складе чувствуется нечестность. Вернее назвать его дельцом, не деятелем. Один из современных историков остроумно назвал его «агентом Петровской реформы». Однако Петру лично Феофан был верен и предан почти без лести, и в Реформу вложился весь с увлечением. И он принадлежал к тем немногим в рядах ближайших сотрудников Петра, кто действительно дорожил преобразованиями»[6].

В «Присяге», написанной Феофаном для членов Синода, он как бы цементировал это возвышение царя над священством и епископатом: «…Исповедую же с клятвою крайнего Судию Духовного Синода, Самого Всероссийского Монарха, Государя нашего Всемилостивейшего».

Так члены Синода, архиереи Церкви, стали в каком-то смысле послушными государственными чиновниками с казенным жалованьем. Церковь превратилась почти в государственную контору, «ведомство православного исповедования».

Грандиозность подобной ошибки не изучить в рамках этой книги, скажем только о двух очевидных вещах. Первое: Церковь не может быть государственным аппаратом, это противно ее свободной природе. Церковь управляется Духом Святым – самим Христом – через посвятившего себя целиком Ему первосвященника – патриарха. Так устроил Свою Церковь сам Господь. А в Синоде за два столетия его существования доходило до того, что им управляли обер-прокуроры (представители царя) и вовсе не верующие люди или убежденные протестанты.

Все искривления, прогрессирующая формализация подчиненной государству церковной жизни – справки о причастии, доносы священников о неисповедующихся, указы об обязательном хождении в церковь по воскресеньям – за два столетия приведут к тому, что оскудеет сама вера в народе. И этот самый обезбожившийся народ сметет в революцию 1917 года и государство, и Церковь, которая будет у него ассоциироваться с государством и в которой он – в значительной своей массе – перестанет видеть источник живой воды.

Как сказал об этом Патриарх Кирилл, «церковная реформа Петра I привела в конечном счете к бюрократизации духовной жизни, к попыткам решать духовные вопросы светскими, а сказать еще жестче, «полицейскими» способами, что в исторической перспективе оттолкнуло от православия многих представителей образованной части общества. Именно ввиду подчинения Церкви государству так называемая русская интеллигенция переносила критическое отношение к государству и на Церковь, поэтому для многих расцерковление, то есть отход от Церкви, было не столько духовным, сколько политическим процессом»[7].

И второе: подчинив Церковь себе, царь лишился в ее лице необходимого для правителя критика, ходатая, советника. То, чем был для Петра в свое время святой Митрофан Воронежский. Но таковой может быть только свободная Церковь, а Петр ее как бы закрепостил. «Насильное встраивание Церкви в государственный аппарат фактически поставило ее в подчиненное положение и отвергло византийский идеал священной симфонии»[8].

Больше того, духовенство стали называть «запуганным сословием». Оно опускается или оттесняется в социальные низы. Лучшие из него замыкаются внутри себя, уходят во «внутреннюю пустыню» своего сердца, ибо даже во «внешнюю пустыню» в XVIII веке уходить было нельзя. И это, конечно, страшный порок Петровской эпохи: запуганное духовенство – это как запуганный воин. Это «соль, потерявшая силу», которая уже «никуда не годится» (Матф., 5:13), опасное повреждение, которое родит многие следующие русские болезни и катастрофы.

Нового в идее Петра ничего не было – он взял за модель западный образец государственных церквей, в основном из протестантских стран. Но в основе этого устроения лежал принцип разграничения светского и религиозного, причем с жестким смещением акцентов жизни страны на первое. Все, что мы видим теперь во всем мире, особенно на Западе – абсолютное вытеснение Церкви на периферию жизни, ее маргинализация – плоды той западной постановки отношений между светской и духовной жизнью, которой так вдохновился царь Петр.

Да, Синод не ударит по самой сердцевине церковной жизни – таинства ее останутся благодатными, Святой Дух будет по-прежнему жить в ней, что видно по явленным в эти века святым, но в сознании людей Церковь будет чем дальше, тем настойчивее ассоциироваться с государственной машиной, в том числе и из-за отсутствия или крайне редких новых канонизаций в синодальный период. Церковь будет восприниматься как дань народной традиции, как «история под стеклом», что есть ложь: Церковь всегда про будущее в бо́льшей мере, чем про прошлое.

Еще один красноречивый символ религиозной революции Петра: надпись на Исаакиевском соборе, построенном в честь покровителя Петра Исаакия Далматского (в день его памяти царь родился): «Господи, силою твоею возвеселится царь» (Пс. 20:2). Из тысяч строчек Псалтири именно эту избирает Петр. Вроде бы смысл хороший: полное упование царя на Бога, полное Ему доверие, вера в то, что «сердце царя – в руке Господа» (Притч 21:1), но почему-то не оставляет чувство какой-то фальши, какой-то неправды, будто Церковь уже используют не для церковных, а для государственных задач.

Да, Церковь может укрепить государство (главная цель Петра) – только она и может, – но это происходит тогда, когда народ искренне в Боге живет. И подлинная духовная сила народа, черпаемая только в Боге, становится силой государства, толкает его на колоссальные созидательные свершения и прорывы. Но это как итог, как плод искреннего обращения народа к Богу, это нельзя симулировать, в это невозможно сыграть, это не может быть декорацией. А просто «использовать» Церковь, касаться ее прагматично – нельзя. Результата не будет. Точнее, будет антирезультат: самый близкий пример – перед нашими глазами: политики на Украине пытались использовать Церковь в политических целях, в итоге случились раскол церковный, усугубивший раскол всего общества, и война.

Но Петр, похоже, не разбирал этих тонкостей, его задача – подчинение всего и вся государственным интересам, и Церковь не должна была стать исключением.

Несмотря на всполохи религиозного чувства в ранние годы, несмотря на то, что через великих собеседников из святых людей Петра явно касался Святой Дух, царь не был внимателен к духовному опыту, целиком вдохновленный примерами западной протестантской рациональности. Он, похоже, в какой-то момент совершенно остыл к религии и большую часть жизни доживал как бы религиозно глухим, соответствующее чувство в нем было либо мертво, либо совсем не развито. Философ-славянофил Юрий Самарин заметил о Петре: «Он не понимал, что такое Церковь, он просто ее не видел, и потому поступал, как будто ее не было». Видимо, в этом и стоит искать источник столь грубой, расколовшей общество религиозной реформы.

Ключевский писал о Петре очень просто: «Петр Великий по своему духовному складу был один из тех простых людей, на которых достаточно взглянуть, чтобы понять их». Простота Петра – в его предельной однобокости: он весь жил в сфере материального, вещественного. Он был слеп к тому, что лежит за этими границами. Об этом нечувствии говорит еще один эпизод из его посещения родины Лютера, Виттенберга.

Дом основателя протестантизма до сих пор хранит автограф царя Петра, написанный мелом. В кабинете реформатора Петр увидел чернильное пятно на стене – про него царю тут же рассказали легенду: якобы во время работы над сочинениями Лютеру явился сам дьявол – и тот запустил в нечистого чернильницей, чтобы не отвлекал от дела. Чтобы посмотреть на этот след сатанинского присутствия, в музей стекалось много народа. Но высокий гость из России не стал удивляться, вместо этого послюнявил палец, потер пятно, обнаружил, что оно мажется, взял мел и написал на стене: «…чернила новые, и совершенно сие неправда».

Свите своей Петр потом еще пояснял, что не мог такой мудрый муж, как Лютер, полагать дьявола видимым.

То есть это не вязалось с тем, чему Петр в протестантизме как раз симпатизировал: с их скепсисом к мистике, к церковным таинствам и тайне духовной жизни, которую хранит православие, с их бунтарским и рациональным духом – со всем тем, чем Петр заражался, вероятно, еще и в объятиях своей страсти юных лет.

Анна Монс и Евдокия Лопухина: две женщины юности Петра

Истоки петровских преобразований можно искать и в районах прежней Немецкой слободы в Москве, где среди лютеран прошла юность царя. Вероятно, это отсюда петровская увлеченность протестантскими идеалами: антицерковностью и антиобрядностью, отвержением таинственной духовной стороны жизни Церкви, неверно интерпретированной «рациональностью».

В Старокирочном переулке (название тоже от нем. «кирха» – церковь) до сих пор стоит дом Анны Монс – горячей ранней любви Петра. Это единственное здание постройки XVII века, сохранившееся от Немецкой слободы.

Монс была младшей дочерью золотых дел мастера Иоганна Георга Монса. Государь всерьез думал жениться на ней. В день своего возвращения из Великого посольства на Запад 25 августа 1698 года Петр первым делом приехал сюда, к ней, и только через неделю, 3 сентября, встретился с женой, Евдокией Лопухиной, – одной из самых трагических фигур века.

Насильно постриженная Петром в монахини традиционного для бывших царевен Суздальского Покровского монастыря, Лопухина не хотела и не смогла жить жизнью инокини – в итоге вышло страшное поругание над таинством и обетом. Жила она тут, как мирянка, у нее скоро завелся любовник – майор Степан Глебов, а вместе с ним начал плестись и странный антигосударственный заговор, расследование которого («Дело царевича Алексея», единственного сына Петра I) приведет к десяткам жестоких казней всех причастных и подозреваемых. Самого Глебова казнят чудовищной пыткой, посадив на кол и заставив перед смертью мучиться 14 часов.

«Петербургу быть пусту» – легенду о том, что Лопухина в пору своего насильного пострижения в монахини изрекла такое пророчество, очень любили наши писатели. Из этой легенды родилось потом несметное число пророчеств о гибели петровской столицы.

С 1703 года Петр стал открыто жить с Анной Монс в ее доме.

Из-за своей национальности, склонности брать взятки, а также обвинений, что она – причина ссылки царицы Евдокии и ссоры Петра с царевичем Алексеем, Монс вызывала большую нелюбовь москвичей. По названию Немецкой слободы (Кукуй) она получила прозвище Кукуйской царицы.

Денег на свою любовь Петр не жалел – и роскошный дом в восемь окон, и картины, украшенные алмазами, но чувства, похоже, были не взаимными. В письмах Анны к Петру, которые она писала на немецком, реже – на голландском, за 10 лет нет ни одного слова о любви. Говорили даже, что она питала к Петру отвращение, которое не в силах была скрыть.

При этом о ее влиянии на царя популярный в XIX веке писатель Мордовцев сказал кратко, но хлестко: «Анна Монс – иноземка, дочь виноторговца – девушка, из любви к которой Петр особенно усердно поворачивал старую Русь лицом к Западу и поворачивал так круто, что Россия доселе остается немножко кривошейкою»[9].

Зараженный протестантским рациональным духом, Петр старался вдохнуть его в Россию: здесь появляются впервые секты кальвинистов, лютеранские кирхи, неопротестантские учения (вроде знаменитого «дела Тверитинова»).

В итоге государь все же оставил Монс – уже в 1704-м. Вся дальнейшая жизнь Анны была исковеркана местью царя и, возможно, ее собственным распущенным характером. Домашний арест; слухи о ворожбе (с целью вернуть государя); конфискация имущества; замужество с прусским посланником в России; чудовищная репутация при дворе; ранняя смерть мужа; долгая тяжба за его курляндское имение и вещи; роман с пленным шведским капитаном Карлом-Иоганном фон Миллером, которого она одаривала ценными подарками и завещала почти все состояние (5740 рублей) и т. д.

В 1714 году она выиграла тяжбу за наследство мужа, вернула себе свои вещи, включая алмазный портрет Петра, но уже в августе того же года умерла от скоротечной чахотки.

Рост страны и святой Иннокентий Иркутский

После стремительного, беспрецедентного по своей скорости рывка в Сибирь в прошлом веке, когда всего за полвека мы прошли от Урала до Тихого океана, когда океанской державой мы стали раньше, чем морской, петровская пора довершает русскую часть эпохи Великих географических открытий.

Эта невероятная энергия движения на Восток во многом иррациональна. Сохранилось много красивых легенд и старинных лубочных карт, на которых Азия оканчивалась «Счастливыми островами» – неким подобием земного рая. Некоторые из бежавших от реформ патриарха Никона старообрядцев верили, что там за горами лежит страна праведной и радостной жизни – Беловодье. Эта народная утопия была так живуча и достоверна, что на поиски Беловодья снаряжались реальные экспедиции. В этой легенде есть и ключ к нашему национальному сознанию, и некий духовный источник энергии движения на Восток.

При Петре мы выходим к берегам Камчатки и Курильских островов. Курилы к России присоединил Иван Козыревский – будущий иеромонах Игнатий.

В начале своей жизни он был… преступником. В 1701 году отец и сын Козыревские были посланы якутским воеводой на Камчатку для приведения жителей в подданство России. Через десять лет, в 1711 году, Иван затеял бунт, в ходе которого погиб известный мореход Атласов, потом опомнился и, чтобы умилостивить власти, с товарищами усмирил непокорных камчадалов, построил Большерецкий острог, отправился на Курильские острова и привел часть населения в подданство России. Он составил описание всех Курильских островов и острова Хоккайдо. А в 1717 году постригся в монахи и на берегу реки Камчатки основал Успенскую пустынь.

Наказание за преступление спустя много лет его все же догнало – он умер в тюрьме, не дождавшись помилования, в декабре 1734 года. Его именем названы мыс и гора на острове Парамушир, залив и мыс на острове Шумшу (Курильские острова) и река на Камчатке.

Дело отца Игнатия продолжит архимандрит Иоасаф (Хотунцев). 13 августа 1743 года он и его миссионеры прибудут в Большерецкий острог. Удивительно, но первыми крещеными здесь оказались… десять японцев, которые были выброшены на берег при кораблекрушении. Проповедь на Камчатке шла почти 20 лет: с 1743 по 1761 год. В какой-то момент архимандрит написал: «Крещены все. Больше некого». Но когда миссия закрылась, здесь снова стали впадать в шаманизм.

В Сибири в это время трудился святой Филофей Лещинский: он был архиереем русской миссии в Китае. Его Тобольская митрополия была гигантской: от Уральских гор до Тихого океана, от Северного Ледовитого океана до киргизских степей и Даурии (земли, подчиненные китайскому императору): 10000 верст в длину и 3000 в ширину. Управлял епархией он сам, не имея помощников. Тем не менее он построил первый каменный собор в Сибири (Тобольский) – в ту пору это было сенсацией. За пределами Петербурга строить из камня было запрещено – если только сам царь разрешал.

Будучи уже в очень преклонном возрасте, приняв схиму, Филофей продолжал терпеливо проповедовать местным племенам и уничтожать предметы языческих культов. Казаки-албазинцы вместе с миссией святителя принесли христианство в Китай.

Отношение государства к Церкви и все церковные потрясения Петровских реформ отразились, как в капле воды, в судьбе святого Иннокентия Иркутского – архиерея, которого отправили на край страны, а потом просто позабыли о нем.

В марте 1721 года Петр I назначил его, преславского епископа, руководителем Русской духовной миссии в Пекине, но Иннокентий так и не был допущен китайцами в страну. Говорят, немалую роль в этом сыграли интриги иезуитов: в письме с просьбой о разрешении на въезд владыку титуловали «богдо» («великий») – а у китайцев такое обращение было принято только к императору!

Не доехав до Китая, Иннокентий был вынужден остановиться в Бурятии, в Троице-Селенгинском монастыре. На долгих три года в Петербурге о нем забыли, даже не присылали жалованья из Синода, так что себя и свиту владыка содержал подаяниями. Он сам чинил обветшавшую одежду, ловил рыбу, нанимался к местным работником. Когда же владыку и его свиту поселили на даче монастыря, то Иннокентий и его диакон писали для храма иконы.

В Бурятии архиерей проповедовал среди местных монгольских племен. А после того как его отправили дальше, в Иркутск, он продолжал нести слово Божие тамошним язычникам. Иннокентию удавалось обращать их к святой Церкви не только семьями, но даже целыми стойбищами. Так, из новокрещеных бурят образовалось целое поселение Ясачное.

Жил владыка там в Вознесенском монастыре, молился в пещерке у монастыря, носил власяницу. Отдыхал в небольшом селении Малая Еланка, в пятнадцати верстах от обители. Удивительный был архиерей, особенно для поры пышного государственного православия.

О нем вспомнили и даже начислили ему содержание для удовлетворения некоторых его нужд… Но произошло это тогда, когда владыка уже не нуждался ни в чем земном.

Как и святителя Иннокентия, епископа Иоанна Тобольского (Максимовича) отправили так далеко тоже по злому умыслу: это сделал князь Меншиков – за то, что епископ отказался освятить церковь в его имении. Была там сущая мелочь: в одном из имений князя в Черниговской епархии был построен храм, князь сам назначил дату его освящения и потребовал прибытия Иоанна в указанный день. Но святитель возразил, что назначение даты – дело архиерея, а не князя, и освятил храм в выбранный им самим день.

Когда Иоанну стало известно о причине его перевода в Сибирь, то он пророчески произнес: «Да, далеко мне ехать, но он будет еще дальше меня». Так и сбылось. После опалы Меншикова сослали в город Березов, севернее Тобольска.

По другой версии, для святителя это была все же не ссылка, а «повышение»: мол, причиной возведения Иоанна в митрополиты была положительная реакция Петра I на написанный им «Синаксарь» о Полтавской битве.

Под руководством Иоанна Тобольского миссионеры были направлены к остякам, вогуличам и другим сибирским народам. Иоанн смог обратить в христианство одного из «князьков кошитских юрт», бывшего мусульманином, а также окрестил более 300 его соплеменников.

К тому же Иоанн (Максимович) был самым плодовитым поэтом начала XVIII века.

Руками этих выдающихся миссионеров совершается последний миссионерский рывок в нашей истории. Будто все духовные силы, накопленные в прошлых столетиях, страна щедро изливает на новые народы. Но церковная реформа в дальнейшем ударит и по этим стараниям. Просвещение, конечно, продолжится, только уже словно по инерции и не так пламенно.

Раскол духовный ведет к расколу государства

Новое время, новая дата празднования Нового года, новый алфавит, новая столица, новая по своей структуре Церковь – Петр беспощадно, революционными диктаторскими методами рубит все, что может связывать Россию с ее прошлым. Причем надо помнить, что ядовитая опухоль разделения уже и так жила и давала метастазы еще с прошлого, XVII века, когда случился старообрядческий раскол.

Петр ненавидел раскольников за их антигосударственный бунтарский настрой – юношеская память хранила картины стрелецких бунтов, вдохновленных староверами.

Царь гнал их со всей мощью госмашины. Он брал пошлину со старообрядцев за право ношения бороды; двойной налог за приверженность к старым обрядам. Лишь некоторых раскольников Петр не преследовал – например, Выгорецких, – за то, что те усердно работали на железных заводах.

В своей борьбе против староверов Петр нашел опору в дворянах. Чтобы привлечь дворян на свою сторону, их надо было купить привилегиями – освободить от службы, от налогов, наделить землей и крестьянами. Петр это и сделал. Так он получил мощную силу в свою поддержку, но вместе с ней заложил основу для колоссального социального расслоения и напряжения в обществе.

Враз нарушилась важная гармония, и было брошено зерно всеобщей несправедливости в устроении государственной жизни: дворяне от службы государству освобождались, а крестьяне продолжали дворянам служить. На каком основании? И без того несовершенное (из-за крепостного права) сословное деление стало еще более несовершенным.

Земские соборы при Петре не действовали, то есть народ был окончательно исключен из управления страной. Дворянство начинало деградировать в новых комфортных условиях, став в будущем абсолютно паразитическим сословием. Все эти Онегины и Обломовы были родом отсюда. А закрепощение крестьян, наоборот, усиливалось – все следующие крестьянские бунты, включая пугачевский, были ответом на эту несправедливость и на произвол помещиков и дворян. Эти же люди через несколько поколений стали «дровами революции».

Так раскол религиозный перерос в раскол всего общества! Последователи Петра (видимо, по принципу «после нас хоть потоп») награждали дворян еще большими вольностями, этим только усугубляя проблему.

В 1731 году помещикам было предоставлено право собирать подушную подать с крепостных; царица Анна Иоанновна манифестом 1736 года ограничивала службу дворян 25 годами; еще через 10 лет Елизавета Петровна запретила кому бы то ни было, кроме дворян, покупать крестьян и землю; а в 1762 году Петр III подписал «Манифест о даровании вольности и свободы российскому дворянству», еще больше ограничивший срок обязательной службы. Екатерина II окончательно освободила дворян от нее и оформила организацию дворянского самоуправления на местах. При этом крепостное право для крестьян сохранялось.

Все эти перемены привели к тому, что к концу века дворяне для своего народа были словно иностранцы! Поразительно, что именно из этого, самого облагодетельствованного и защищенного сословия в будущем, XIX веке, по печальному духовному закону расслабленности, сытости и оторванности от реальной жизни, выйдут республиканцы, члены тайных антиправительственных лож, первые революционеры и те, кто будет стоять у истоков социалистического движения в России.

Все это рождается сейчас, в начале XVIII века: вместе с модами, которые теперь живо обсуждают новые элиты, и вместе с «золотой молодежью» – кокетками и петиметрами[10] – будущей, уже с юности оторванной от своих корней элитой.

Все чаще теперь во главе русского общества из-за петровских преобразований становятся люди вроде князя Хованского, который однажды в одном из своих поместий устроил пир, сам напился до бесчувствия, а гости ради потехи обрядили его как мертвеца, уложили в гроб, отнесли в церковь и совершили над мертвецки пьяным князем богохульное «отпевание». Наутро причетники обнаружили в храме перед алтарем гроб, в котором лежал не проспавшийся после пьянки живой человек. Мало того, после своей грязной пирушки бражники дерзнули осквернить церковные сосуды. Бесследно для них это не прошло. Суд приговорил кощунников к смертной казни, но царь смягчил приговор, заменив казнь жестоким телесным наказанием, которое и было совершено в его присутствии.

Смерть императора

В том же 1721 году, когда царь стал главой церкви, он принял на себя еще и титул императора. Изгнав Бога из своей жизни, получив абсолютную диктаторскую власть, выстроив подчиненное полицейское государство, Петр неизбежно на место Бога стал ставить себя.

Он сменил титул не только как очередной шаг разрыва с прошлым, не только для того, чтобы быть похожим на императора Юстиниана, православного монарха Византии. Нет, он равнялся на языческого императора Августа – которого в Римской империи почитали за бога.

Переименование прошло без особых обрядов. Помазание на царство над ним уже в юности совершили. Но чтобы праздник с размахом по случаю нового титула все же состоялся, Петр короновал в императрицу свою жену Екатерину. Это была вторая на Руси коронация женщины – супруги государя (после коронации Марины Мнишек Лжедмитрием I).

Кстати, на празднике подавали быка, нашпигованного птицей, – языческая традиция!

Императором Петр пробыл уже недолго, но оставил после себя еще и имперскую языческую систему смены власти. Как в Риме императоры всходили на трон на штыках гвардии преторианцев, так и Россия после Петра погрузилась в череду дворцовых переворотов. Поскольку Петр реформировал систему престолонаследия, введя закон о том, что наследника назначает сам император, а завещания оставить не успел, то Россию начало «трясти» сразу после его смерти и «трясло» в этих переворотах почти целый век.

Петр умирал в диких мучениях – по официальной версии, от воспаления легких, но позже вскрылось, что от гангрены мочевого пузыря. Это адские боли. Говорят, его крик стоял над всей Невой.

После смерти тело царя долго не предавали земле. Три недели оно пролежало на постели, и ежедневно всем людям был открыт доступ к покойному. Потом решили забальзамировать уже позеленевший и сильно смердящий труп – чтобы положить в гроб и перенести прощание в большой зал, до самой Пасхи. 22 февраля в Зимнем дворце стало два гроба вместо одного: умерла и шестилетняя дочь Петра Наталья.

Весь Петербург, сановники и духовенство из Москвы и других городов приезжали на прощание к забальзамированному телу императора. Но до Пасхи дотянуть похороны не смогли, разложение прогрессировало слишком стремительно.

При подготовке похорон выяснилось, что огромный гроб не проходит в дверь, и тогда по приказу главного распорядителя церемонии, графа Якова Брюса, к одному из окон снаружи пристроили просторный помост, с обеих сторон которого шли широкие лестницы, задрапированные черным сукном. Гроб Петра поставили в Петропавловском соборе, который тогда еще строили, и тело царя простояло там непогребенным еще шесть лет! Только после этого гроб с телом покойного предали земле. Есть в этой зловещей неупокоенности Петра какой-то страшный смысл, словно человека, объявившего войну Небу, не принимала и земля.

Историк Б. Башилов напишет: «После смерти Петра началась самая нелепая страница истории русского народа. Те, кто стал вершить его судьбу, попирали его веру, презирали его обычаи, на каждом шагу издевались над его национальным достоинством».

Офицеры гвардии Преображенского полка, вышибив дверь в комнату, где заседал Сенат, откровенно заявили, что разобьют головы старым боярам, если те пойдут против «их матери» Екатерины. Так сперва усадили на престол вдову Петра I, при которой Россией правил, по сути, Верховный тайный совет.

После жесткого диктатора Петра страна де-факто лишилась единоличного правителя. Как всегда в таких случаях, коллективное правление только расшатывало и ослабляло страну. Верхушка, и без того достаточно удалившаяся уже от народа, еще пуще погрязала в коррупционных скандалах (личный бюджет князя Меншикова превышал бюджет России), злоупотреблениях и разборках между элитами.

Закрепощенная Церковь теперь вынуждена была подчиняться даже не миропомазанному царю, а группе тайных правителей, где и православными были не все.

При следующем императоре, Петре II, дело стало еще хуже. Пришли в упадок армия и в особенности любимый Петром флот, еще сильнее процветали коррупция и казнокрадство. Крестьяне безнаказанно жгли усадьбы помещиков – как, например, в Алаторском уезде, где разбойники спалили село князя Куракина, убили приказчика, сожгли две церкви и больше 200 дворов, – а гарнизона не было, для поимки воров послать было некого.

Тайный совет царь посетил лишь однажды, предпочитая правлению страной веселые забавы и охоту. Всего за пару лет страна пришла в такое состояние, что иностранные посланники писали: «Все в России в страшном расстройстве, царь не занимается делами и не думает заниматься; денег никому не платят, и Бог знает, до чего дойдут финансы; каждый ворует, сколько может. Все члены Верховного совета нездоровы и не собираются; другие учреждения также остановили свои дела; жалоб бездна; каждый делает то, что ему придет на ум». В 1728 году саксонский посланник Лефорт сравнивал Россию в годы правления Петра II с кораблем, который носится по воле ветров, а капитан и экипаж спят или пьянствуют.

Петр II скончался, как было объявлено, от простуды, не оставив потомков или назначенного наследника. На нем дом Романовых пресекся в мужском колене. Он – последний из российских правителей, который был похоронен в Архангельском соборе Московского Кремля.

Прежняя Россия к тому моменту, кажется, окончательно растворялась.

Промыслительность петровских преобразований

Да, Петр I оставил после себя смущенное расколотое общество, обессиленную, потерявшую влияние Церковь, поводы для умножения греха и неправды. Из-за установившегося абсолютизма власти расцвели бюрократия, фаворитизм и коррупция. А засилье привезенных Петром иностранцев рождало «тайные общества» – сперва для поддержки друг друга, потом – для заговоров.

Печальна и судьба амбициозной имперской столицы – Петербурга. В ней будто реализовались евангельские строки «…ибо всякий возвышающий сам себя унижен будет, а унижающий себя возвысится» (Лк. 14:11).

Город, стремившийся во всем превзойти Европу и действительно во многом превзошедший, все равно остался памятником всем ошибкам этого века, Вавилонской башней нереализованной империи, монументом сворачиванию с пути, намеченного для народа Богом. Премудрость Божия посрамила его многими предупредительными потопами, а под конец его истории – еще и позорным именем крушителя империи: Ленинград.

Неспроста Петербург всегда хранил столько преданий о своей будущей смерти. Самое символичное из них – о том, что под памятником Петру на Сенатской площади спит гигантский доисторический змей. Когда чудовище проснется (или будет разбужено), город будет сокрушен. И, конечно, не случайно, что Петр на коне попирает змею…

Но, всматриваясь в фигуру Петра и его революцию, мы спрашиваем Творца истории: зачем Ты дал нам такого царя?

Пытаясь расслышать ответ на этот вопрос, надо учесть, что Петр все же был великим русским патриотом. Когда он говорил, что жизнь готов положить за Россию, это была чистая правда. Да, он приблизил к себе Лефорта и Брюса, но все же больше, чем к ним, он привязался к Сашке Меншикову – видно, его русская душа тянулась к такому же русаку.

При всей своей неограниченной власти диктатором в классическом понимании Петр все же не был. Ведь диктаторы пользуются властью в личных целях, а Петр употреблял ее на то, чтобы возвеличить и усовершенствовать Россию. И только ради блага России он стремился перенести на ее почву все то, что он считал хорошим в протестантской Европе.

Мы говорили уже об абсолютном равнодушии Петра к религии и нечувствии им Бога. Но Господь и это может управить ко благу.

Георгий Флоровский писал, что если бы Петр был более религиозно-чувствителен, если бы он осознал, что из учения Церкви вырастают и общества, и государства, то он стал бы не бороды брить и заставлять носить немецкие платья, курить табак и плясать на ассамблеях, а перекроил бы катехизис, издал бы новые учебники Закона Божия и заставил бы священников нести в народ учение Лютера – власти у него для этого было предостаточно. Вот тогда бы он действительно сделал нас немцами! И тогда бы подорвал Россию по-настоящему. Но по простоте натуры он заставил нас идти путем внешнего подражания протестантам, что есть намного меньшее зло.

Даже когда Феофан (Прокопович) подталкивал царя к тому, чтобы стать не формально, а и де-юре главой Церкви, как сделал Генрих VIII в Англии, насадивший там протестантизм, Петр никак на это не отреагировал. И ограничился тем, что поручил Церковь Синоду. Чиновники ей были не так уж страшны, и она выжила.

Зато в понятной ему материальной сфере Петр сделал очень много полезного: победоносно закончил Ливонскую войну, проигранную его предшественниками; создал регулярную армию; построил русский военный флот, который в битве при Гангуте под его командованием одержал первую победу; упорядочил государственный управленческий аппарат; окончательно уничтожил остатки местничества, поставив личные заслуги выше знатности рода; насаждал заимствованные из Европы технические новинки; поощрял развитие промышленности и т. д.

Вероятно, Петр Великий – тот царь, который был нужен на этом отрезке пути России, – для того, чтобы она продолжала вносить свою лепту в дело Домостроительства Божия. Господь ведь видит больше и шире нашего. Видит сердце человека и сердца человечества. Значит, назрела острая необходимость укрепить «защитную скорлупу» нашей цивилизации, чтобы, возможно, в будущем она не погибла и сумела под этой скорлупой сохранить свое духовное ядро, которого Петр не повредил только потому, что просто его не замечал.

Жития святого митрополита Дмитрия Ростовского – реквием по угасающей русской святости

В Ростове-на-Дону есть памятник митрополиту Дмитрию. Мало кто знает, что этот город – тогда еще просто крепость на Дону – был назван Ростовом в честь св. Дмитрия Ростовского.

Митрополит Дмитрий стал первым святым, канонизированным к общерусскому почитанию в синодальный период. Больше того – он был единственным канонизированным святым в этом веке! В 1752 году над могилой святителя в Ростовском соборном храме в честь Зачатия Пресвятой Богородицы осел чугунный пол. Стали ремонтировать – открылись поврежденный бревенчатый сруб и деревянный гроб митрополита, в котором и были его нетленные мощи.

Более 30 лет, живя крайне аскетично, он писал свою великую книгу, собрав в ней биографии всех православных святых. Влияние этих томов на умы русских людей было колоссальным. Книги переиздавались тысячи раз и стали самым любимым житийным сборником в России и второй по важности книгой после Евангелия.

Труд митрополита Дмитрия был закончен в 1705 году. Сложно не увидеть в этом промысла Божия, ведь Дмитрий описал жизнь людей в Боге перед тем, как Россия начала Бога из своей жизни потихоньку вытеснять. Этим он задержал наше обезверивание.

Уже лет через 15 правительство будет жестко контролировать церковную жизнь, настанет пора, когда рассказывать о благодатных проявлениях Бога в людях станет небезопасно, когда святых, будь на то желание, вовсе отменили бы. Ведь предлагал один из обер-прокуроров Синода отменить посты, всенощные и вечерни, а епископам дозволить «с законными женами сожитие иметь».

А святые – это плоды полнокровной жизни православия, его живая вода. Потому еще для людей важны именно святые-современники: как яркое доказательство того, что и сейчас «Христос посреди нас» и путь святости доступен и открыт и сегодня.

Академик Д. С. Лихачев считал Димитрия Ростовского «последним писателем, который имел огромнейшее значение для всей православной Восточной и Южной Европы». Добавим, что и герои его труда – это последние в своем роде люди Божии. Нет, они, конечно, еще будут, но не в таком количестве. Россия следом за западным миром (куда она теперь устремилась) начинает медленно ползти к нынешней постхристианской эре.

Св. Дмитрий зафиксировал как бы пик мировой святости – ее «выход на плато» – и сохранил эту удивительную картину для нас. Дальше эта святость будет только убывать. А святость, вера – единственная объединяющая сила нации. Как только она ослабела, произошел первый большой национальный раскол.

Иоанн Русский: любимый русский святой в Греции

В то время как в России размывается вера отцов, на Аравийском полуострове начинается проповедь учения о возрождении истинного, чистого, первоначального ислама. В нынешней иракской Басре эту проповедь начинает Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб ат-Тамими. Он утверждает, что настоящий ислам практиковался только первыми тремя поколениями последователей пророка Мухаммеда; протестует против всех последующих нововведений: молитв святым, а не только Аллаху; паломничества к мавзолеям и прошения около них и т. д. И призывает к джихаду – войне за очищение религии.

Насаждаемое мечом, учение быстро охватило весь Аравийский полуостров. Введенные Ваххабом правила стали утверждаться здесь уже при его жизни – например, побивание камнями за прелюбодеяние.

России ваххабизм первый раз коснется уже в будущем, XIX веке, на Северном Кавказе: мюриды Шамиля будут непосредственно связаны с ваххабитами Саудовской Аравии.

Сегодня по-прежнему горячий ваххабизм – это большой вызов остывшему в своей собственной вере Западу. Поэтому и у России один ответ на вызов ваххабизма: возвращение к своей первоначальной вере, к вере отцов, которая едва ли случайно стала ослабевать у нас почти одновременно с рождением в мире ваххабизма. Мусульмане не раз становились бичом в руках Божиих для отступающих или охладевающих в своей вере христиан.

Но тогда, в XVIII веке, Дух Святой, несмотря на все петровские преобразования, еще горит в русских людях, напитавшихся Им во многих поколениях. В пору царя Петра в исламской Турции совершает свой подвиг Иван, угодивший в плен во время Прутского похода – вероятно, в битве за освобождение Азова в 1711 году. Проданный в рабство в Стамбуле, он в итоге оказался в Прокопионе – в самом центре Турции, невдалеке от Каппадокии. Это нынешний турецкий город Ургюп.

Ивана купил турок по имени Ага. Он хотел, чтобы раб принял ислам, и добивался этого жестокими способами – бил, окунал в навоз, сжег ему волосы. Но Иван остался православным: «Я родился христианином, христианином и умру».

Ага отступил и, перестав мучить раба, велел ему ухаживать за скотом. Иван устроил себе ночлег в стойле и верно служил своему хозяину без отдыха в любую погоду. Сердце турка, должно быть, как-то смягчилось, видя кротость раба. Хозяин предложил дать Ивану свободу, но тот отказался – предпочел остаться на своем месте, продолжать так же тяжело трудиться и непрестанно молиться Богу.

Ага в какой-то момент стал понимать, что в его доме живет праведник. Со временем, когда турок разбогател и стал влиятельным гражданином Ургюпа, он решил совершить хадж – паломничество в Мекку. Пока он был в отъезде, его жена созвала на обед его друзей и родственников. Иван прислуживал на обеде, и когда он принес любимое блюдо Аги, то услышал: «Как же рад был бы твой хозяин, если бы он был здесь и вкушал с нами этот плов!»

Святой попросил у жены хозяина блюдо этого плова, сообщив, что отошлет его в Мекку, – конечно, над ним посмеялись, но просьбу выполнили. Каково же было их удивление, когда Ага, возвратившись, рассказал, что в комнате, где он останавливался, он обнаружил плов в блюде, подписанном его именем. Таком же, как и вся посуда в его родном доме.

Чудотворца-христианина местные мусульмане стали очень почитать. Это при всей враждебности к христианам. Например, даже священнику, который шел причастить Ивана перед смертью, от страха перед мусульманами пришлось спрятать святые дары в хлеб. Хоронили Иоанна Русского с почестями. Могила его сразу стала местом паломничества представителей всех религий, населявших Ургюп и его окрестности; на ней совершались чудеса.

После смерти Иоанн Русский много помогал местным жителям, являлся, защищал, исцелял. Оказалось, что тело его нетленно и благоухает. Благоухает оно и теперь в храме на греческом острове Эвбея, куда его перенесли. С веками почитание Иоанна Русского росло, и сегодня это один из самых горячо любимых русских святых в мире – ему молятся христиане всех конфессий, по молитвам к нему обильно подаются исцеления. Читать благодарственные письма святому Иоанну от наших современников можно бесконечно, со слезами умиления и потрясения – от того, какие чудеса он и сегодня совершает.

История Иоанна – не похожий ни на что, один из последних уже всплесков уходящей от глаз мира святости. Россия съезжает со своего пути, но скорое восшествие на трон Анны Иоанновны и следующая с ним бироновщина станут лекарством в том числе и от привитой «западной» болезни.

Глава 2

Эпоха Анны Иоанновны как предтеча революции

Судьба Витуса Беринга – зеркало судьбы страны

Пока в петровскую Россию стремительно шел Запад, сама Россия продолжала быстро расширяться на Восток. Величайший мореплаватель в истории Витус Беринг оставил на карте свое имя четырежды: Берингов пролив, Берингово море, остров Беринга и Командорские (согласно званию Беринга) острова. Но пока он менял представление людей о земном шаре, царица Анна Иоанновна не платила ему ни копейки. Просто непонятно, за счет каких ресурсов командор и его команда совершали свои великие открытия и присоединяли к России Америку в условиях арктических морозов.

В Первую Камчатскую экспедицию Беринг обнаружил, что Азия и Америка не соединяются, но само американское побережье он тогда не увидел. В 1729 году вернулся в Петербург, сделав попутно еще несколько открытий (Камчатский залив и Авачинскую губу). Тогда как раз всходила на трон Анна. Она и отправила его во Вторую Камчатскую экспедицию с заданием высадиться на побережье Америки.

Посланные властями за край земли, герои были тут же забыты этой властью.

После почти семилетней одиссеи, 4 июня 1741 года, когда Витусу Берингу исполнялось уже 60 лет, его корабль «Святой Петр» вышел к северо-западным берегам Америки. 16 июля 1741 года командор достиг берега Северной Америки в районе горы Святого Ильи и высадился на остров Каяк. Возвращаясь назад, вдоль берега Аляски и Алеутской гряды, Беринг дарил России новые земли: остров Кадьяк, Евдокеевские и Шумагинские острова, острова Святого Иоанна (Атха), Святого Маркиана (Кыска) и Святого Стефана (Булдырь). 5 ноября корабль Беринга заходил для пополнения запасов воды на остров, впоследствии названный островом Беринга, – там 28 ноября корабль выбросило на берег сильным ветром. В тяжелых условиях вынужденной зимовки от цинги умерли 19 человек, а 8 декабря скончался и сам Витус Беринг. Здесь и теперь его могила.

В то время как Беринг умирал от цинги, двор в Петербурге танцевал, веселился и пускал шутихи. При том, что казна государства была пуста!

Правление Анны Иоанновны: «оккупация без войны»

Эти 10 лет, с 1730 по 1740 год – одна из самых черных страниц нашей истории. Несколько веков Россия колебалась: принять западное влияние или сопротивляться ему. Тогда сработал железный духовный Закон. В псалме он сформулирован так: «Даст тебе Господь по сердцу твоему» (Пс. 19:5). Хочешь чего-то, что тебе во вред? Господь как любящий отец будет долго ограждать тебя, а потом даст, чтобы ты сам понял и научился. Когда значительная часть общества упорно стала желать сделать Россию Западом, Господь это попустил.

После Петра Россия оказалась сперва во власти Верховного тайного совета, а потом – во власти немцев.

В латышской Елгаве (прежняя курляндская Митава) жила замужем за курляндским герцогом племянница Петра I Анна Иоанновна. Местный православный собор Святого Симеона Богоприимца царь приказал выстроить в 1711 году как раз в память этого брака. А Митавский дворец[11] был заложен Эрнстом Бироном – ближайшим помощником Анны. Когда Анна переедет в Россию, то Бирон – этот немец без образования, не то конюх, не то сапожник, – станет здесь герцогом Курляндским и правой рукой императрицы.

Когда в 1730 году «верховники» приехали в Елгаву за Анной, ей было уже 37 лет. Женщина она была крупная, неказистая, некрасивая лицом, дурно воспитанная и грубая. Если пригласить ее на престол, рассуждал Голицын, глава Верховного тайного совета, она будет так счастлива, что пойдет на любые условия («кондиции» он сам и составил). Главное, чего хотели от своей ставленницы «верховники», – «ты правишь формально, все за тебя делаем мы».

Анну привезли в Петербург и стали готовить к коронации, но какие-то дворяне убедили ее не подписывать «кондиций». И после того как ее торжественно провозгласили царицей, она публично разорвала документ в клочки – время конституционной монархии в России еще не настало.

Совершенно неспособная к государственным делам, самодержица передоверила управление Россией своему любимцу Бирону. В эту пору, как пишет Ключевский, «немцы посыпали на Руси, как сор из драного мешка».

Приезжая сюда, какой-нибудь аптекарь из Мекленбурга, булочник из Лейпцига или шлифовщик линз из Франкфурта сразу претендовали на высокие посты, важничали, смотрели на русских как на дикарей, которых нужно воспитывать еще сто лет, пока они дорастут до Европы. Это и была «оккупация без войны». Онемечивание было гораздо худшим, чем при Петре. Петр привечал все-таки лучших из иноземцев – тех, кто может научить нас чему-то полезному.

Выросшая же в захолустной Митаве среди остзейских немцев Анна Иоанновна переняла их презрительное отношение к русским. Во главе Кабинета министров тоже встал немец – Остерман. Он и Бирон устроили в стране настоящий террор под знаменем возвращения к Петровским реформам. Быть в эту пору патриотом России означало попасть под подозрение полиции. Представителей древних русских родов отстраняли от дел. Тех, кто выражал недовольство, казнили. При Анне Иоанновне вовсю заработал репрессивный аппарат, прозванный бироновщиной.

Тысячи невинных жертв были брошены в тюрьмы по подозрению в недовольстве правительством. Жертвами бироновщины пали лучшие русские люди, десятки тысяч были умерщвлены, заточены или сосланы в остроги Сибири.

Князь Иван Долгорукий, когда палач четвертовал его, отрубая одну за другой руки и ноги, в смертных муках проговорил: «Благодарю Тебя, Господи, яко сподобил мя еси познать Тебя, Владыко».

Пытали и ссылали, лишая сана, иеромонахов, епископов, митрополитов.

О том, как велись допросы в застенках, можно судить по такой записи, сделанной в тайной канцелярии:

«Маевский поднят на дыбу и вожен по спицам 3–4 часа. А с подъема на дыбу и с вожения по спицам говорил то же, как выше показано, и в том утвердился. И по прошествии 3–4 часов усмотрено по состоянию его, Маевского, что в себе слаб и более по спицам не вожен и с дыбы спущен».

Размах гонений на Церковь в числах: до бироновщины монахов было 25 207 человек. А после – 14 282!

В бироновщине сработал мрачный, но твердый закон нашей истории: всякий раз, когда Россия оказывалась под властью иноземцев, – что при поляках в Смуту, что при большевиках в XX веке, что под влиянием Америки в 1990-е – страна терпела крах и репрессии.

А двор все это время веселился с таким размахом, какого никогда еще не было на Руси. Устраивались балы, фейерверки, катания на лодках и т. п. Именно при Анне Иоанновне стало «немодным» появляться при дворе в одном и том же платье дважды! На дворцовые увеселения тратилось денег в 5–6 раз больше, чем при Петре!

Длилось это 10 лет. Страна загнивала. Образом этого разложения стал наш флот, любимое детище Петра, прогнившее при его племяннице. В будущей Семилетней войне он уже оказался негоден!

Промысл тем не менее всегда благ: царствование Анны и десятилетие немецкого бироновского террора стали прививкой от Запада, как наши недавние 1990-е стали для современных людей той же прививкой – помните, ведь они начинались с обожания Америки.

Страшный, грозный, но и красноречивый символ правления Анны Иоанновны и удаления России от назначенного ей пути будет явлен в сердце страны, в Кремле.

Падение Царь-колокола

29 мая 1737 года на Троицу в Москву пришел Великий пожар. Вроде бы начался он где-то среди домов зажиточных москвичей, но очень быстро охватил город, дошел до Кремля, продолжился в Конюшенном и Потешном дворах. В пламени были канцелярия, дворец, Грановитая и Оружейная палаты. Горели кровли на Успенском, Благовещенском и Архангельском соборах, горели Богоявленский, Чудов и Вознесенский монастыри, синодальный дом, вотчинная контора, казенный приказ, здания коллегий, палаты князя Трубецкого у Никольских ворот.

Со звонницы Ивана Великого рухнули колокола – и среди них огромный Царь-колокол. При падении в нем образовались 10 продольных сквозных трещин и откололся кусок весом около 700 пудов (11,5 тонны). Великий символ России пытались восстановить почти столетие, но наверх так и не подняли. Только в 1836 году, пролежав в литейной яме целый век, Царь-колокол был наконец поднят на поверхность и поставлен на постамент.

На исходе XX века американский архиепископ Иоанн (Шаховской) увидит в этом падении предвестие падения страны:

«Образ этого великого колокола, ставшего безгласным и расколотым, остается в Кремле до наших дней перед глазами всего русского народа. Царь-колокол лежит на земле, как притча, как зов к покаянию. Но русские люди привыкли более гордиться своим Царем-колоколом, чем уразумевать значение его падения. Этот лежащий во прахе Царь-колокол Кремля остается до наших дней символом недостигнутой цели русского народа, недостроенности «Дома Пресвятыя Богородицы». И рядом с этим образом падения стоит образ Ивана Великого, Пророка и Предтечи Господня, этот «глас вопиющего в пустыне». И в самом своем молчании он зовет русский народ – и все народы – к покаянию».

Глава 3

Усталость от иностранцев. Правление Елизаветы

Младшая дочь Петра I, Елизавета Петровна, как и в будущем Екатерина II, водворяется на российский трон уже под патриотическими лозунгами. Кажется, что возвращается, наконец, понимание, что великой многонациональная Россия может быть только при укреплении русской идеи и здоровье русской нации. Страна при Елизавете переживет расцвет национальных кадров и патриотических настроений. И хоть Елизаветинская эпоха в нравственном и политическом смысле выглядит буйной, экспрессивной и очень противоречивой (как и рожденный ею архитектурный стиль елизаветинское барокко), все же она стала временем благодатных всходов на русской почве.

Про Елизавету можно многое понять уже по ее жизни до воцарения.

Пока царствовала императрица Анна, ее двоюродная сестра, юная Елизавета жила полузатворницей и не часто бывала при дворе. Она носила «простенькие платья из белой тафты, подбитые черным гризетом, чтобы не входить в долги».[12]

В это время проявилась и как-то отточилась особенная религиозность Елизаветы Петровны. Она регулярно паломничала в Александровскую слободу – там, в женском монастыре, жила монахиней ее тетка. Елизавета постилась, ездила на богомолья, общалась со странниками, юродивыми – и все это смотрелось очень резким контрастом и с ее отцом, прожженным материалистом Петром, и со всем двором в целом.

В канун государственного переворота, который должен был на штыках Преображенского полка привести Елизавету к власти, она долго молилась перед образом Божией Матери и дала два обета: первый – если она воцарится, никого не казнить смертью; второй – по исходе каждого часа и днем и ночью молиться образу Спасителя, висевшему в изголовье ее кровати.

8 декабря 1741 года – как раз в день, когда на другом конце планеты умирал Витус Беринг, – переворот возвел на трон Елизавету Петровну.

Первый обет она выполнила сразу же по воцарении. При ее коронации был зачитан манифест об отмене смертной казни, а приговоренных к ней фаворитов прежней императрицы Миниха, Левенвольде и Остермана Елизавета помиловала и отправила в ссылку в Сибирь.

Второй обет о непрестанной молитве она также ревностно исполняла.

После коронационных торжеств Елизавета отправилась в свою любимую Троице-Сергиеву лавру – причем пешком – от Москвы, повторяя вековые традиции такого пешего паломничества. Ходила она так в пору своего царствования часто, со всей свитой, и иногда очень подолгу.

При этом аскетом на троне она не была – обожала театр, велела перевезти в столицу труппу первого русского театра Федора Волкова из Ярославля, завела придворный театр и сердечно опекала его и его актеров, участвуя в создании спектаклей как художник и костюмер. Двор при ней продолжал традицию сладкой неги, усвоенную им от предыдущих правителей, особенно царицы Анны Иоанновны. Регулярно устраивались балы, маскарады – некоторые из них по форме могли бы смутить благочестивого верующего человека: например, Елизавета регулярно на этих пышных праздниках велела дамам одеваться в мужское (и сама одевалась то в украинского гетмана, то во французского мушкетера, то еще в кого), а мужчинам – в женское[13]. Называлось это «метаморфозами». До петровских кощунственных «шутейных соборов» это, конечно, далеко, но на самом деле близко. Картину излишеств этой эпохи Алексей Толстой описал в издевательском четверостишии:

Веселая царица

Была Елисавет:

Поет и веселится,

Порядка только нет.

С порядком правда было туго, но все же Елизавета, в отличие от своей предшественницы, была горячо предана России – и это тоже, возможно, было в ней отцовское. Хоть и росли при ней роскошные царские дворцы – Зимний в Петербурге, Екатерининский в Царском Селе, были перестроены петровские резиденции на берегу Финского залива (Стрельна и Петергоф), – но все это уже не разоряло казну. Финансовые дела империи при Елизавете сильно выправились, оздоровились. Была проведена разумная налоговая реформа, открыты первые в России банки.

Императрица не раз говорила, что продолжает политику Петра Великого. И в некоторых вопросах, наверное, не продолжать она ее действительно не могла: именно политика ее отца и его предшественников заставляла Елизавету все больше наделять привилегиями дворян и все больше закрепощать крестьян. В 1746 году за дворянами было закреплено право владеть землей и крестьянами. В 1760 году помещики получили право ссылать крестьян в Сибирь на поселение. Крестьянам было запрещено вести денежные операции без разрешения помещика.

Да, смертной казни при Елизавете, как она и обещала Богу, впервые за сотни лет не было[14], но при этом помещики, имея право наказывать своих крестьян, нередко забивали их до смерти. А в то, что творится за стенами усадьбы, полиция не очень любила вмешиваться.

Вообще внутренняя безопасность страны была очень хрупкой в это царствование. Всюду царили кумовство, взяточничество, связь жандармерии с бандитами[15], право местных князьков-помещиков, которым правительство вынуждено было практически делегировать властные полномочия на местах.

Все это, с одной стороны, вырастало из посеянного Петром раскола общества, а с другой – еще сильнее укореняло и упрочивало этот раскол. Елизаветинская эпоха вся кишит крестьянскими бунтами в разных уголках страны. В будущем бунты вырастут в грандиозные восстания, а потом станут и топливом революции.

Как-то совмещались в царице и фаворитизм, и искренняя забота о выращивании новых лучших кадров, и воспитание вверенного ей Богом народа.

В 1744 году вышел указ Елизаветы о расширении сети начальных школ, потом были открыты первые гимназии в Москве и в Казани, создана Академия художеств, фарфоровая мануфактура. С 1755 года ведет свою летопись легендарный Московский университет. До самых последних дней Елизавета сохраняла искреннюю близость с Богом. Говорят, она была последним русским монархом, считавшим Москву своим домом и проводившим там много времени. Она ходила пешком не только в лавру, которой и присвоила статус лавры[16], но и в Саввино-Сторожевский, и в Новоиерусалимский монастыри. Паломничала в Киево-Печерскую лавру, где провела две недели. Киев она, видимо, горячо полюбила – велела начать здесь строительство царского дворца (теперь его знают как Мариинский) и своими руками заложила первый камень в основание Андреевской церкви, шедевра все того же елизаветинского барроко. Правда, уже выстроенный храм Елизавета не увидела – больше в Малороссию она не приезжала. Рассказывают также, что она мечтала удалиться на покой в основанный ею Смольный монастырь, строительство которого велось придворным архитектором Растрелли близ берега Невы на месте небольшого дворца, где царевна провела свое детство.

Елизавета вернула из ссылок и тюрем неправедно осужденных митрополитов и священников, они были восстановлены в сане. В первые же годы власти Елизаветы был издан указ об обязательном преподавании катехизиса, а в 1751 году закончен новый славянский перевод Библии.

Ее попытки укрепить православие часто кажутся чуть резкими: например, в 1742 году был принят указ о высылке всех граждан иудейского вероисповедания с разрешением остаться лишь тем, кто захочет креститься, – это еще не «черта оседлости», которая возникнет при Екатерине, и не государственный антисемитизм, в котором любили винить Россию большевики, не замечавшие в эту же самую пору грандиозного и настоящего закосневшего антисемитизма по всей Европе, но и не безупречное следование всегда очень деликатно выстроенному закону решения проблем в русском национальном вопросе. Да и вынужденное крещение – это грубое вторжение и в дела Церкви, и вообще в таинство. В итоге наверняка были те, кто проходил священный обряд только ради собственных выгод и обстоятельств, – а это надругательство над таинством.

Таким же небесспорным выглядит указ о прощении новокрещеным преступлений, совершенных до крещения. А указ молодой царицы о разрушении всех «новопостроенных за запретительными указами» мечетей на территории Казанской губернии и недопущении возведения новых[17] как-то умудрялся соседствовать с указом о разрешении буддийским ламам проповедовать на территории Российской империи свое учение. Все ламы, пожелавшие приехать в Россию, приводились к присяге на верноподданство империи и освобождались от уплаты налогов.

Все годы своего царствования Елизавета оставалась послушна своему духовнику, служившему в московском Благовещенском соборе Кремля, – отцу Федору Дубянскому, который, говорят, имел большое влияние при дворе.

Россия продолжала расширяться на Восток: осваивались части нынешнего Казахстана, юг Урала, Камчатка, Аляска. Триумфально завершалась Семилетняя война, которую иногда называют еще Первой мировой: мы уже взяли Берлин. И лишь скоропостижная кончина Елизаветы от не объяснимого врачами горлового кровотечения оборвала этот триумф. К сожалению, наследник престола, племянник Елизаветы Петр III обнулил наши победы, вернул Фридриху II все завоеванные земли и заключил с ним союз.

Но в долгосрочной перспективе Екатерина II успешно продолжит и преумножит русский импульс Елизаветинской эпохи. Похожее мы проживали в нашей истории много-много раз: Петр устремил нас на Запад, в итоге Запад под именем бироновщины стал править страной, насилуя ее. Озверев от «ничтожной немчуры», народ наелся Запада и, сбросив его иго, снова вернул себе себя. Слово «русский» перестало быть чем-то постыдным.

Уже на этой, патриотической энергии в Екатерининскую эпоху мы значительно потесним Османскую империю, прирастем потрясающими землями – Новороссией, Крымом и частями Польши, прежде бывшей для России постоянным источником неприятностей.

Михаил Ломоносов – лицо Елизаветинской эпохи

Гений из простонародья, сын рыбака из архангельских Холмогор, с детства и до юности Михайло ходил на лодке с отцом в Белом море и Ледовитом океане, порой до самого Мурманска и Новой Земли.

Упорная тяга к знаниям привела его в итоге в немецкий Марбург. По местному адресу: Вендельгассе, 2, до сих пор стоит дом, где ученый жил и где встретил свою будущую жену. Это очень важно: он знал Европу не понаслышке, но западником в этот век западничества все-таки не был. Напротив, трудно найти более патриотично настроенного человека в нашей истории.

У Ломоносова было две страсти: родина и наука. Мечтая создать настоящую науку и культуру в своем отечестве, он писал стихи, занимался химией, физикой, горным делом, математикой, мозаикой, грамматикой, риторикой, историей. Он боролся с засильем немцев в нашей Академии наук, что не мешало ему признавать достижения немецких ученых. Так, например, он использовал все свое влияние, чтобы помочь вдове и детям физика Рахмана, погибшего во время опытов с электричеством.

Но даже для личности такого масштаба обязанностей (и правительственных интриг) оказалось слишком много – нагрузки и отсутствие поддержки истощили ученого. Ломоносов стал пить и в последние годы жизни не походил сам на себя.

Он умер в 1765 году, продвинув человечество своими открытиями на несколько шагов вперед. Но научный гений Ломоносова кричит и спустя два столетия о том, что противопоставление науки и религии – это чушь. Вот стихи Ломоносова «Вечернее (и Утреннее) размышление о Божием величии»:

Несведом тварей вам конец?

Скажите ж, коль велик Творец?

Через два века родится лозунг: «Наука доказала, что Бога нет». А отец русской науки Ломоносов трезво понимал, что наука занимается созданием, но не Создателем. И писал: «Неправо думают те, которые хотят изучать науку по Псалтири».

Иоасаф Белгородский – пророк своего времени

Святой Иоасаф – будто не из этой стремительно обмирщающейся и все более секулярной поры. В то время, когда вера людей становилась все более формальной, Иоасаф ходил перед Богом – жил в горячем и искреннем благоговении перед Ним, своей жизнью, словом и горением постыжал, зажигал и вразумлял все более теплохладное окружение.

Этого ревностного и трудолюбивого монаха заметила Елизавета Петровна, когда он приехал в Петербург искать пожертвования на Лубенский монастырь, где был настоятелем. Сердца царицы коснулось сильное слово игумена: «Как далеко от нас живот вечный. Только лестница о двух ступенях нам предлежит – это любовь к Богу и родственная ей любовь к ближнему».

Императрица переселила Иоасафа в ее любимую Троицу-Сергиеву лавру, где он в сане архимандрита стал соратником настоятеля и практически управлял обителью. А спустя немного лет ревностного и деятельного Иоасафа рукоположили во епископа Белгородского и Обоянского.

Жил этот архиерей очень аскетичной и при этом активной жизнью. Ночи – в молитве, дни – в службах по всей своей огромной и очень небогатой тогда епархии. То он пребывал в Белгороде, то в Харькове, то в каких-то деревушках.

Большое число предписаний и циркуляров святителя Иоасафа и истории его жизни зафиксировали грустную картину скудеющей веры растерянного народа. Вот, например, Иоасаф запрещает священникам, находившимся в ссоре друг с другом, совершать богослужение прежде, чем они помирятся между собою. А вот издает запрещение священнослужителям под угрозою лишения сана держать у себя на дому Святые Дары.

Этот указ был написан после потрясшего Иоасафа происшествия. Однажды он ночевал в доме одного приходского священника. Батюшки не было дома, а святой Иоасаф никак не мог уснуть от охватившего его непонятного страха. Он встал, начал рассматривать лежащие на полке вместе с домашней посудой свернутые бумажки. И в одной из них увидел Святые Дары! Просто на полке, среди хлама. Иоасаф благоговейно положил их перед собой, встал на колени и молил Бога о прощении и о том, чтобы Он не наказал нерадивого пастыря. Но земное наказание для хозяина дома последовало: наутро Иоасаф, несмотря на его объяснения, лишил священника сана!

Вот еще примета времени в жизни Иоасафа: как-то ему пришлось ночевать вблизи города Вольного. Ночью ему приснилась церковь, в ограде которой стояло ветвистое и зеленое дерево. К этому дереву подошел старик и стал его рубить. Святитель говорил старику во сне: «Оставь, не руби этого дерева», а тот отвечал: «Всякое древо, не творящее плода-добра, посекаемо бывает и во огонь вметаемо». Святитель проснулся, расспросил, есть ли здесь поблизости такая церквушка, какая привиделась ему во сне. Оказалось, что есть. Он приехал туда сразу же и увидел одного из служащих службу – пьяным! Человек тут же был запрещен в служении.

Даже только эти эпизоды жизни святого открывают в нем пророка – в настоящем, библейском смысле. Пророки ведь – не только те, кто предсказывает будущее. Но и те, кто открывает волю Божию, кто умеет быть иногда грозным, иногда тихим голосом Божиим среди народа.

Иоасаф мог бесстрашно обличать губернатора Салтыкова за его беззакония или вот так явить волю Божию об одном священнике: в самом начале своего служения на Белгородской кафедре, на встрече с городскими и окружными пастырями, Иоасаф заметил седого древнего старца. Узнав, что ему уже минуло 130 лет, святой обратился к батюшке: «Ты видишь пред собою пастыря, как отца, стоящего пред сыном своим, поведай мне, не опорочена ли твоя совесть каким-либо тяжким грехом, который связывает тебя и не дает умереть… Долговременная жизнь твоя убеждает меня, как архипастыря, очистить душу твою покаянием, примирить тебя с оскорбленными тобою и данною мне властью простить и разрешить самый грех по слову: аще разрешите на земли, разрешена будет и на небеси…»

Изумленный старец, не сознававший за собою никаких преступлений, считавший долголетие особою милостью Божией, был настолько ошеломлен словами святителя, что только и мог повторять: «Не знаю, не помню». Но потом вдруг пришло ему на ум, что давным-давно, в бытность его приходским батюшкой, после совершения божественной литургии, по пути домой он был остановлен посыльным от местного помещика с требованием совершить литургию вторично. Само это требование многое дает понять о власти помещиков на местах и положении церкви, закованной в государственные кандалы.

Храм был однопрестольный, а служить две литургии подряд на одном престоле категорически запрещено. Но никакие доводы священника не действовали и, под угрозою наказания за ослушание, он вернулся в храм и приступил к совершению литургии на том же престоле, на котором только что закончил ее. В этот же момент он услышал таинственный и грозный голос: «Остановись, что ты делаешь!» Содрогнулся служитель, но страх перед помещиком победил. Начал служить и снова услышал: «Не дерзай, аще же дерзнешь, проклят будешь». В раздражении он ответил голосу: «Сам будь проклят» – и довел службу до конца.

Прошло с тех пор больше 70 лет, той церкви уже не осталось даже – на ее месте теперь было поле. Святой Иоасаф был потрясен: «Несчастный, что ты сделал… Ты проклял ангела Божия, хранителя того места святого… Оба вы связаны проклятием и доныне. Так вот причина долголетия твоего и удрученность телесного слячения».

После этого святитель велел немедленно приготовить походную церковь, разыскать то место в поле, где стояла прежняя церковь, и вместе со старцем отправился туда, приказав последнему совершить там божественную литургию. По ее окончании святой Иоасаф подозвал к себе старца и велел прочитать ему «Ныне отпущаеши раба Твоего, Владыко…» – затем благословил его, сказав: «Прощаю и разрешаю тебя от всех твоих грехов». Эта служба в походном храме стала примирением старца с ангелом, охранявшим святой престол, и его собственной совестью. Невыразимо пронзительная сцена наступила: безмолвно, с полными слез глазами старец смотрел на святителя, а тот обнимал бедного пастыря и тоже плакал, потрясаясь милости Божией, спасшей его от погибели. И тут же на руках у Иоасафа старец и отошел к Господу.

Сам святой предвидел свою кончину и умер совсем нестарым – ему было 49 лет. Заместитель обер-прокурора Священного синода князь Н. Д. Жевахов в начале XX века так писал об этом святом: «Жизнь святителя была непрестанной борьбой с мягкотелостью и теплохладностью, и эта борьба поражала своей смелостью и размахами. Святитель не смешивал христианского милосердия с сентиментальностью; не заботился о том, что скажет свет, как будут относиться к нему лично; не покупал популярности и любви к себе ценою измены долгу и правде. Он был чист и безупречен и ничего не должен был миру и, кроме Бога, никого не боялся. В этом был источник его прямолинейности и строгости»[18].

Песчанская Богородица – икона России

Еще одна примета теплохладности той поры – история иконы Божией Матери, обнаруженной святителем Иоасафом в городе Изюм (нынешняя Харьковская область), в бывшей деревне Пески.

Однажды во сне Богородица явилась святителю Иоасафу и сказала: «Смотри, что сделали с иконой Моей служители храма сего. Сей образ Мой предназначен быть источником благодати для веси сей и всей страны, а они повергли его в сор».

В сор – потому что образ использовали как перегородку в притворе одной из сельских церквей. Оттуда святитель извлек ее и поставил на полагающееся ей место.

Это очень важный эпизод нашей истории. В пору ослабления веры в России (разве не символ этого ослабления поруганная икона?) Богородица через Иоасафа говорит, что сможет еще спасти и защитить нашу страну, как Она всегда и делала, если только сохраним веру.

Сто пятьдесят лет после обретения иконы к ней текли паломники, и все знали теперь Изюм как святую землю. В 1800 году у Песчанской иконы произошло воскрешение мертвого ребенка на глазах его родителей и множества людей. Жизнь мальчика, благословленного Божией Матерью, была долгой, здоровье крепким. Его звали Петр Степанович Гелевский, он стал военным и тихо скончался в чине полковника в Санкт-Петербурге, дожив до очень преклонных лет.

Образ Песчанской Божией Матери предназначен был сохранить Россию в тяжелую пору Первой мировой войны. В 1912 году святитель Иоасаф явился во сне некоему военному доктору, полковнику О., и за руку отвел его на гору, чтобы показать видение – вся Россия, залитая кровью. «Покайтесь… Этого еще нет, но скоро будет…» – предупредил святитель. Россия тогда, казалось, благоденствовала. Проходили блестящие парады императорской гвардии. Крестьяне собирали урожай, купцы кутили на ярмарках, дворянство предавалось праздности. Видению не поверили.

Святитель Иоасаф снова явился полковнику О., горячо молившемуся о спасении отечества, в 1914 году, уже в разгар войны.

«Поздно, – сказал святитель, – теперь только одна Матерь Божия может спасти Россию. Владимирский образ Царицы Небесной, которым благословила меня на иночество мать моя и который ныне пребывает над моею ракою в Белгороде, также и Песчанский образ Божией Матери, что в селе Пески, подле Изюма, обретенный мною в бытность мою епископом Белгородским, нужно немедленно доставить на фронт, и пока они там будут находиться, до тех пор милость Господня не оставит Россию. Матери Божией угодно пройти по линиям фронта и покрыть его Своим омофором от нападений вражеских… В иконах сих источник благодати, и тогда смилуется Господь по молитвам Матери Своей».

Полковник рисковал выставить себя сумасшедшим, но он следовал указаниям святителя и сделал все, что было в его силах. В 1915 году чудотворный Песчанский образ все-таки доставили на фронт, в Могилев, в ставку государя, – но крестный ход не состоялся, всеми силами его не допустили те же политические фигуры, что через два года организуют заговор против царя.

Увезли ее из ставки 15 декабря 1915 года. И, кажется, эта дата стала спусковым крючком русской катастрофы: началась активная подготовка к революции. Как сказал святитель Иоасаф в своем явлении, теперь уже действительно было поздно.

Икона вернулась в село Пески – это нынешняя часть города Изюм на Харьковщине – и за весь XX век гонений и войн ни разу не сдвинулась со своего места! В судьбе изюмского Свято-Вознесенского храма словно и не было разрушительного, кровавого, безбожного XX века. Ведь чего только не происходило на Изюмщине тогда: и иностранная интервенция, и гражданская война, и голодомор 1930-х, и всеобщее разграбление и уничтожение храмов. Когда все вокруг было разрушено, разнесено по клочкам, Свято-Вознесенского храма не коснулись ни штык, ни пуля, ни бомба, ни безбожная рука. Даже в самые тяжкие годы в храме никогда не прекращалась божественная литургия – словно оставаясь тихим знамением того, что могло бы быть и со всей нашей страной, если бы воля Царицы Небесной, озвученная святым Иоасафом, была исполнена.

Во время Великой Отечественной буквально в двухстах метрах от Свято-Вознесенского храма проходила линия фронта. Он являлся самым высоким сооружением в Изюме и использовался обеими воюющими сторонами для корректировки огня (линия фронта постоянно менялась, здесь стояли то советские, то немецкие войска). Храм неоднократно бомбили, но ни одна бомба не достигла цели. Когда немцы шли в наступление, Песчанскую икону выносили из храма и обходили с нею по линии фронта. После крестного хода немцы отступали, и линия фронта отодвигалась.

Один раз, во время сильной бомбежки, Песчанскую икону пытались вынести из храма, но она вдруг стала настолько тяжелой, что ее не смогли поднять. Когда же бомбежка кончилась, храм остался целым и невредимым, а вот дом, куда хотели унести икону, чтобы спасти ее, оказался разбомбленным. А когда немцы забросали камнями чудотворный Песчанский источник неподалеку от храма, святая вода сама раскидала камни.

Совсем недавно, летом 1999-го, с этой иконой прошел Великий крестный ход по границам России на самолете – пятидневный перелет на расстояние более двадцати пяти тысяч километров вокруг нашей страны. И на исходе этого года изменился ход нашей истории: Россия, растерянная и ослабевшая, развернулась в другую сторону – снова стала обретать силу и подыматься. Старец Николай Гурьянов при жизни говорил, что список с этой иконы надо иметь в каждом доме.

В 2022 году на Изюмском фронте шли очень ожесточенные бои. Полагают, Свое чудо – единение раздробленной когда-то Руси – Богородица еще явит.

Глава 4

Петр III: что это было?

Все достижения эпохи Елизаветы Петровны – только-только начавшееся русское возрождение и русское просвещение – могли быть обнулены стараниями ее преемника, если бы он правил дольше, но, к счастью, ему было отведено всего 186 дней.

Карл Петр Ульрих – внук Петра Великого, сын его дочери Анны и шлезвиг-голштинского герцога, племянник Елизаветы. Само его попадание на трон – еще одно тяжелое эхо петровского закона о престолонаследии.

С женой, будущей императрицей Екатериной II, у Петра отношения были очень странные. Скорее всего, они открыто друг другу изменяли. Екатерина сознавалась, что, когда супруги оставались ночью одни, великий князь доставал свои любимые игрушки и играл до часу или двух ночи. Однажды на приеме по случаю перемирия с Пруссией Петр крикнул через стол на весь зал жене: «Дура!» («Folle») Екатерина заплакала.

За все годы жизни в России Петр русским так и не стал. Православие открыто не любил, выписывал из-за границы лютеранские молитвенники и собирался строить в своем дворце лютеранскую молельню – отговорили. Он даже русский язык толком так и не выучил. Не стеснялся признаваться: «Затащили меня в эту проклятую Россию, где я должен считать себя государственным арестантом, тогда как если бы оставили меня на воле, то теперь я сидел бы на престоле цивилизованного народа» – это была его реакция на то, что его дядя стал шведским королем.

Горячий поклонник Пруссии и ее короля Фридриха II, Петр заказал в свой дворец в Ораниенбауме лестницу из немецкого дерева и сразу же по восшествии на трон поспешил заключить мир с Фридрихом – совершенно позорный и безумный для нас, потому что в Семилетней войне мы практически выигрывали. А немцы, находящиеся на грани полного истощения и уничтожения, и вовсе восприняли этот мир как настоящее «Чудо Бранденбургского дома».

По Петербургскому мирному договору 1762 года мы возвращали завоеванную Восточную Пруссию и отказывались от всех приобретений в ходе Семилетней войны. Все жертвы, весь героизм русских солдат были перечеркнуты. Это выглядело настоящим предательством. Следом Петр всерьез планировал воевать с Данией – давней союзницей России.

Вообще, предательство национальных интересов в нашей истории всегда шло рядом с ненавистью к России и к Русской церкви – вот и Петр успевает издать указ о полной секуляризации церковного имущества! Кто-то считает это важнейшим из его указов[19]. У Церкви (точнее – у Правительствующего синода) изымали их «независимые» земли в пользу государства. На самом деле это был сильный удар по жизнеобеспечению Церкви. Также манифест упразднял ряд монастырей, которых на тот момент во всех епархиях насчитывалось 954. Крестьяне с бывших церковных земель теперь считались государственными. То есть Церковь просто ограбили – впрочем, начал это Петр I, а Петр III лишь продолжил.

Заработать при Петре этот указ не успел. Многие надеялись, что после дворцового переворота о нем совсем забудут, но Екатерина оказалась последовательной продолжательницей дела своего мужа в этом вопросе, хотя приходила к власти в том числе и под лозунгами защиты чистоты православия. В Манифесте Екатерины II по случаю восшествия на престол от 28 июня (9 июля) 1762 года Петру ставилось в вину его желание реформировать Церковь по протестантскому образцу: «Церковь наша греческая крайне уже подвержена оставалась последней своей опасности переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона». Подробности этой истории будут приведены уже в следующем разделе.

Продолжит и разовьет Екатерина и еще одну – может, самую фатальную ошибку мужа: изданный Петром III Манифест о вольности дворянства давал этому и так уже достаточно облагодетельствованному сословию неслыханные привилегии. Петр I когда-то принудил дворян к обязательной и поголовной повинности служить всю жизнь государству, при Анне Иоанновне дворяне получили право выходить в отставку после 25-летней службы, теперь, при Петре III, дворянство получало право не служить вообще.

На самом деле было и в указе о секуляризации земель, и в Манифесте о вольности дворянства некое рациональное зерно: крестьяне в значительной мере восприняли эти законы как шаг к крушению крепостного права: ведь если дворяне освобождались от госслужбы – а только на этом основании к ним прикреплялись крестьяне, – то и крестьяне должны освободиться, это логично. После отъема земель у Церкви крестьяне становились государственными – что тоже воспринималось как шаг к свободе.

На деле все привилегии, положенные дворянам прежде как служилому сословию, почему-то не только не отняли, но и умножили. В это же самое время крестьяне в своих правах все больше поражались. Например, помещик получал право переселять крестьян из одного уезда в другой, крепостным становилось сложнее перейти при желании в купеческое сословие. А на крестьянские бунты, что вспыхивали и жестко подавлялись при Петре III, царь реагировал примерно так: «Намерены мы помещиков при их имениях и владениях ненарушимо сохранять, а крестьян в должном им повиновении содержать» – это из манифеста по поводу бунтов в Тверском и Клинском уездах.

Само собой, зревший революционный раскол в стране только усиливался. Современник Петра III Фонвизин в «Недоросле» аллегорически назвал этот манифест «Законом о беззаконии».

Кажется, даже слон в посудной лавке ведет себя аккуратнее в сравнении с тем, что вытворял Петр III со страной. Для него вся она была словно его большая потешная крепость или игровая комната. Из дел этого правления можно сделать только два вывода: у трона был либо засланный враг, прусский шпион, которым руководила закулиса, либо человек с большими проблемами психического свойства. Либо и то, и другое одновременно.

Иначе чем объяснить, что новый царь вернул ко двору всех тех, кого его тетя от него отстранила, от кого Россия буквально стенала, окрестив их время «бироновщиной» и «оккупацией без войны»? Из ссылки были возвращены фаворит императрицы Анны Иоанновны Бирон и генерал-фельдмаршал граф Бурхард Христофор Миних, ветеран дворцовых переворотов. Двор и элиты снова наводнились немцами – голштинскими родственниками Петра III.

Его сместили и, скорее всего, убили в Ропше. Он даже короноваться не успел, что крайне странно: то ли и впрямь планировал пройти обряд коронования после похода на Данию, как говорил, то ли в этом было его искреннее, тяжело скрываемое презрение ко всему русскому и, само собой, к русским традициям. Странный и беспрецедентный обряд посмертного коронования император Павел I провел своему отцу лишь в конце века.

Памятников Петру III никогда не было – даже на огромном монументе 1000-летию России ему не нашлось места. Лишь в 2014 году, в городе, где родился император, – в немецком Киле – появился первый в мире памятник Петру III. Маленький и странный, такой же, каким было его правление.

Глава 5

Екатерина II

Екатерининские гонения на Церковь. Святой мученик Арсений (Мацеевич)

Надпись на памятнике Петру в Петербурге – «Петру I от Екатерины II» – это не только маркер того, кем был поставлен памятник, но указание на преемственность: Петр был первым, она – вторая. Петр начал – она продолжит. Петр развернул страну на Запад, Екатерина этот разворот довершила. Екатерина продолжила деятельность Петра и своих предшественников и в традициях дворцовой неги, и, к сожалению, в церковной, вернее, антицерковной политике.

А начиналось все многообещающе. Манифест о восшествии на трон жены Петра III составил архиепископ Димитрий (Сеченов) – выдающийся проповедник и миссионер той поры. Свержение прежнего царя виделось богоугодным, промыслительным и во многом объяснялось тем, что он был реальной угрозой православию. В народе устойчиво ходили слухи о том, что Петр Федорович готовил настоящую протестантскую реформу, что он якобы собирался отменить почитание икон, а священников обрить и переодеть в европейское платье. Слухи эти были во многом беспочвенны, но окружением Екатерины старательно поддерживались.

Дело в том, что поначалу императрица искала опору во всех, в ком могла, – в том числе и в духовенстве. Вот дело и представили так, будто Петр III проводил антинациональную политику, а Екатерина вернулась к национальной, православной колее. Именно на этом фоне было задержано исполнение указа о секуляризации церковных имений и земель. Более того, монастырские земли в ряде случаев начали возвращать обителям.

Лишь спустя два года, когда императрица поняла, что ей ничего не угрожает, она наносит мощнейший удар по Церкви и довершает дело мужа. «Указ о церковных владениях» от 1764 года окончательно упразднял церковное землевладение в России. Все имения Синода, архиерейских кафедр и монастырей поступали в казну и передавались в управление Коллегии экономии – Церковь больше не управляла тем, что создала и приумножила. Численность монастырей после этого сократилась втрое: их разделили на штатные – взятые на содержание государством – и заштатные, которым предстояло существовать «собственным иждивением».

Изъятие церковных имений в казну проводилось под предлогом лучшего устроения церковных дел и государственной пользы. Большевики через 160 лет повторят эту же екатерининскую схему разграбления Церкви, а разграбив, будут иметь также нулевой выхлоп, какой был и при Екатерине: большой выгоды государственной казне эта реформа не принесла, поскольку значительная часть секуляризованных имений роздана была фаворитам императрицы.

За время ее правления Церковь разграблялась не спеша, но настойчиво: следом за секуляризацией церковных владений в большинстве великорусских епархий была проведена секуляризация монастырских имений в Киевской, Черниговской и Новгород-Северской, а указом от 26 апреля 1788 г. – в Екатеринославской, Курской и Воронежской епархиях.

Полагали, одной из целей императрицы было погасить таким образом внутрицерковную фронду. Все же Церковь, видимо, так и не приняла церковной реформы прошлых десятилетий и внутри нее зрело сопротивление. Очередную волну недовольства вызвала секуляризация, нужна была показательная порка несогласных. Одной из самых ярких фигур этого сопротивления екатерининской поры был митрополит Ростовский и Ярославский Арсений (Мацеевич).

По своему темпераменту, мудрости и горячей ревности он походил на святого Максима Грека – судьбу Максима он и повторил, только с более страшным исходом. Несговорчивого архиерея вполне принимали предшественники Екатерины. Он служил еще при Анне Иоанновне[20], но и тогда уже отказался присягать ее фавориту герцогу Бирону, теневому правителю России.

Позже владыка Арсений так же отказывался присягать и Елизавете Петровне, потому что не соглашался с текстом присяги: «Исповедаю же с клятвою крайнего судию сея Коллегии быти Самую Всероссийскую монархиню Государыню нашу всемилостивейшую». Крайним судиею мог быть только Господь.

Елизавета разрешила Арсению не произносить этой фразы, но присягу он все равно так и не принес. Благочестивая императрица сносила это своеобразие владыки Арсения, мирилась с ним, видимо, понимая его особые дары и силу, и держала его вблизи: в 1742 году он неоднократно произносил проповеди во время коронационных торжеств, а затем, отправившись на Ростовскую кафедру, еще и стал членом Святейшего синода.

Но Екатерина духовных даров Арсения, видимо, не чувствовала, горячности его не оценила и фронду терпеть не стала. Когда владыка начал выступать против секуляризации церковных владений и подавать в Святейший синод один за другим протесты против отнятия монастырских вотчин и вмешательства светских лиц в духовные дела[21], а следом в Неделю Торжества Православия еще и с амвона открыто предал анафеме всех «обидчиков церквей и монастырей», то императрица вскипела, назвала его «лицемером, пронырливым и властолюбивым бешеным вралем» и повелела, чтобы послушный Синод (а его члены до того и доложили императрице о непокорном и «неудобном» митрополите) «судил его как своего члена и злонамеренного преступника».

Владыку арестовали в Ростове, сперва держали под стражей в Симоновом монастыре, а потом привели и к самой Екатерине. В ее присутствии он дерзнул говорить так смело и оскорбительно, что императрица зажала себе уши, а ему «закляпили рот».

Суд состоялся 14 апреля 1763 года в Москве. На заседании Синода Арсения присудили извергнуть из архиерейского сана, расстричь из монашества, а затем предать суду светскому, согласно которому за оскорбление Ее величества Арсению грозила смертная казнь. Но Екатерина помиловала мятежного архиерея и «по великодушию и милосердию своему природному»[22] повелела оставить ему один только монашеский чин и сослать в отдаленный монастырь.

При большом стечении народа на Синодальном дворе в Кремлевских Патриарших Крестовых палатах владыку лишали сана. В толпе были и зеваки, и по-настоящему сочувствующие исповеднику.

О том, как проходило судилище, и о пророчестве владыки Арсения рассказано в трудах протоиерея Владислава Цыпина:

«Когда с осужденного срывали святительское облачение, он предсказал совершавшим над ним эту позорную церемонию плачевный конец. Митрополиту Димитрию он сказал, что тот задохнется собственным языком. Крутицкому архиепископу Амвросию (Зертис-Каменскому), своему прежнему другу, он предсказал смерть от руки мясника: «Тебя, яко вола, убиют», а епископу Псковскому Гедеону (Криновскому) предрек: «Ты не увидишь своей епархии». Так все и исполнилось впоследствии: митрополит Димитрий умер в 1767 году от опухоли языка, архиепископ Амвросий был убит в 1771 году в Москве во время холерного бунта, а епископ Гедеон, вскоре после суда удаленный в свою епархию, умер по дороге, не доехав до Пскова. 4 июня в Кремле рухнула церковь Трех Святителей Московских, смежная с Крестовой палатой, в которой судили опального архиерея».

Арсения сослали сперва в Ферапонтов монастырь, а потом под Архангельск, в Николо-Карельский, «без права письменного и словесного общения». Но владыка и в ссылке продолжал свои протесты, а среди монахов нашлось немало сочувствующих ему. Некоторые считали его за мученика, а настоятель почитал как архиерея.

Но нашлись два монаха, которые написали донос императрице, мол, ссыльный бранил Синод. Дело переквалифицировали в политическое, и приговор последовал соответствующий – расстричь, переодеть в мирскую одежду, переименовать в Андрея Враля и сослать на вечное заточение в Ревель (Таллин), в каземат башни Гросштанпорт, похожий на сырую каменную могилу размером два на три метра.

Молва стала разносить слухи, что Андрей Враль по пути в Ревель молился в одном из храмов по дороге: как был, в арестантской одежде, прошел прямо в алтарь, а конвоиры, когда посмотрели туда, оцепенели: вместо арестанта у престола причащался человек в сверкающем архиерейском облачении. Екатерину эти слухи явно раздражали, и коменданту крепости Тизенгаузену она писала: «У вас в крепкой клетке есть важная птичка. Береги, чтоб не улетела».

В этом каземате Арсений провел пять лет в полном одиночестве: к нему никого не допускали, не давали бумаги и чернил, а охране было запрещено с ним даже разговаривать – при попытке узника заговорить караульным было предписано вставлять ему пыточный кляп.

В какой-то момент его замуровали: заложили дверь его каземата кирпичами, оставив только окошечко, чтобы подавать пищу. Только в феврале 1772 года, перед смертью узника, Екатерина II разрешила допустить к нему священника, с которого взяли подписку, что он под страхом смерти потом никому ничего не расскажет. Дверь открыли, он вошел в камеру, но тут же в страхе выбежал с криком, что там «архипастырь в полном облачении». Через несколько минут, придя в себя, он в сопровождении пристава снова вошел в каземат. На койке лежал арестант. Напутствовав страдальца, священник попросил у него благословения, и умирающий дал ему на память свой молитвенник с надписью «Смиренный митрополит Ростовский Арсений».

Через день, 28 февраля 1772 года, владыка скончался. На стене его камеры осталась выцарапанная углем фраза из 118-го псалма: «Благо, яко смирил мя еси»[23].

Расправа над святым Арсением стала шоком для Церкви, и в короткой перспективе Екатерина ею добилась своих целей: иерархи были устрашены, и против секуляризации имущества и земель Церкви никто больше не восставал. А в долгой перспективе священномученика Арсения полтора столетия тайно чтили в народе как страдальца за Церковь. Поместный собор 1917–1918 годов отменил неправедный приговор Синода о нем и посмертно возвратил ему архиерейское достоинство. В 2000 году Арсения прославили к общецерковному почитанию.

Дело владыки Арсения – самое громкое, но подобных в эту пору было еще немало.

В Сибири велось следствие против митрополита Тобольского и Сибирского Павла (Канюшкевича) – его также обвиняли в сопротивлении секуляризации церковных имений. Причем все дело было сшито по ложным наветам. Но его все равно лишили кафедры и отправили «на покой» в Киево-Печерскую лавру.

Историк Карташев писал, что Екатерина «вела разведку и о других архиереях, недружелюбно встретивших секуляризацию».

Никогда, наверное, Церковь в нашей истории не находилась в столь унизительном положении. Даже при большевиках она будет Церковью-мученицей, это будет страшно, но это будут открытые гонения, а при Екатерине ее гнали как бы под разными благовидными предлогами. Ее «варили на медленном огне», ей тихо связывали руки. Императрица, решившая с новой силой продолжить антицерковное дело Петра, превращала святую Церковь не просто в госаппарат, но и в колокол с вырванным языком, а немая Церковь – это нонсенс. Потому что главное дело Церкви – Слово.

Причем поощряемое государством онемение Церкви проходило лукаво и не всеми уловимо: например, одновременно с разграблением имущества Синода принимались меры по якобы улучшению положения приходского духовенства. Указами 1764–1765 годов отменялись все так называемые окладные сборы, которые приходское духовенство обязано было платить архиерею. Но отменились они, потому что епископат переходил на казенное содержание от доходов секуляризованных церковных имений! Так вуалировались и лакировались псевдоблагими законами и нарушение апостольского правила о том, что «да служащие алтарю от алтаря питаются», и порабощение епископов – через казенное жалованье ими было легче управлять. При этом сами они лишались свободы управления своими помощниками: им было запрещено лишать священнослужителей сана без разрешения Синода.

Священники тоже были переведены на государственное жалованье, которое было крайне скудным и нерегулярно выплачивалось.

Все это – жуткие плоды петровской церковной революции и развитие этих плодов в руках такой же, как и Петр (может, чуть менее), религиозно-мертвой Екатерины[24].

Еще по вступлении на престол в своей речи к Синоду она прямо заявила, что архиереи – это не только служители алтаря и духовные наставники, но в первую очередь «государственные особы», ее «вернейшие подданные», для которых «власть монарха выше законов евангельских».

Только услышьте это: власть монарха выше евангельских законов! Из этой кривой расстановки приоритетов вырастали все остальные искривления эпохи.

Как и Петр, изыскивая во всем государственную пользу, Екатерина искренне полагала, что дело духовенства – доносить до народа смысл различных государственных инициатив. Приходские храмы были этакими СМИ того времени в ее понимании: здесь оглашались императорские указы – об обязательных прививках против оспы, о ценах на соль и т. п.

Один плюс у этого был: для подобных целей Екатерине было необходимо создать слой просвещенного духовенства. Потому она много занималась развитием духовных школ – и хоть многого ей здесь добиться не удалось, зато в России появился выдающийся просветитель, московский митрополит Платон (Левшин). Он занял пост директора Славяно-латинской академии, преобразовав ее в Славяно-греко-латинскую, и всячески повел образование в ней от латинского, как было прежде, – к греческому, более родному нам. Митрополит стал законоучителем наследника престола, будущего императора Павла, потом короновал его, а следом – и его сына Александра I.

О масштабе личности Платона говорит и то, что во время Отечественной войны 1812 года он оставался со своей паствой в оккупированной столице. Он строил немало обителей, ему обязана своим возрождением и Оптина пустынь. Он полемизировал с кумирами этого времени – французскими просветителями. Например, однажды он обратился к Дидро словами псалма: «Рече безумец в сердце своем: несть Бог» (Пс. 13:1). За невероятный дар слова семинаристы назвали Платона «вторым Златоустом» и «московским апостолом». Однажды после проповеди в Петропавловском соборе он обратился к самому императору Петру I, глядя на его гробницу. А Екатерина как-то раз сказала о нем: «Отец Платон делает из нас что хочет. Хочет, чтобы мы плакали, – мы плачем, хочет, чтобы радовались, – мы радуемся!»

Но разжечь горячее религиозное чувство в Екатерине и Платон не смог. Вероятно, она видела и в нем только нужный для государственных задач винтик.

Пушкин в «Очерках по русской истории XVIII века» писал: «Екатерина явно гнала духовенство, жертвуя тем своему неограниченному властолюбию и угождая духу времени. Но, лишив его независимого состояния и ограничив монастырские доходы, она нанесла сильный удар просвещению народа. Семинарии пришли в совершенный упадок. Многие деревни нуждаются в священниках. Бедность и невежество этих людей, необходимых в государстве, их унижает и отнимает у них самую возможность заниматься важною своею должностью. От сего происходит в нашем народе презрение к попам и равнодушие к отечественной религии… Жаль! Ибо греческое вероисповедание, отдельное от всех прочих, дает нам особенный национальный характер… Мы обязаны монахам нашей историей, следственно и просвещением. Екатерина знала все это и имела свои виды…»

Окончательно подчиненный императрице Синод в эту эпоху иногда возглавлялся обер-прокурорами, не стеснявшимися своей отдаленности от Церкви и Бога – например, Мелиссино был открытым деистом, последователем свежерожденного в недрах европейского Просвещения и модного в ту пору учения о том, что Бог создал мир, но дальше от дел отошел, предоставив все свободной воле человека[25]. Посты, по его мнению, можно было сократить и держать нестрого, всенощные и вечерние службы заменить краткими молитвенными поучениями, а причащать детей до десяти лет вовсе не нужно. Мелиссино даже вносил такой проект на рассмотрение членов Синода, но они, шокированные, отказались принимать такую враждебную Православию идею.

Следующий обер-прокурор Чебышев был и вовсе атеистом, настоящим солдафоном в чине бригадира, который свободно бранился даже в присутствии членов Синода. Знаменитому апологету Фонвизину он не разрешил напечатать перевод книги Клерка «О бытии Божием» – и писатель, высмеивая это невежество, вывел его образ в своем бессмертном «Бригадире».

Указ о веротерпимости

В 1773 году Екатерина выпускает указ о широкой веротерпимости: «Как Всевышний Бог терпит на земле все веры, то и Ее Величество из тех же правил, сходствуя Его святой воле, в сем поступать изволит, желая только, чтобы между ее подданными всегда любовь и согласие царили».

Указ абсолютно понятный в логике развития империи. Нужна была мирная ассимиляция новых народов – в первую очередь мусульманских, новые инструменты влияния на кочевые народы, входящие в орбиту империи при Екатерине.

Но по традиции времени эти свободы другим исповеданиям даровались в ущерб свободам и даже святым обязанностям православной церкви.

За особое покровительство ламам буддисты считали императрицу божеством – воплощением богини Белой Тары. Таким же воплощением они считали и Елизавету Петровну, которая первой разрешила буддизм на территории России. Особым покровительством при Екатерине стали пользоваться родные ей лютеране – Россия активнее прежнего при ней заполняется протестантами и вообще немцами.

Сильно смягчилось – правда, только на время – и отношение к старообрядцам. Екатерина запретила и вывела из употребления слово «раскольник», легализовала старую веру, разрешила староверам селиться в новых указанных местах, но спустя время гонения на них возобновились. Сенат постановил, что староверам не разрешается строить храмы – и были снесены уже построенные церкви, разгромлен старообрядческий город Ветка. Дело было скорее политическое, чем религиозное, потому что часть старообрядцев считали Екатерину II, как и Петра I, царем-антихристом.

Даже официально запрещенный во всех странах Европы католический орден иезуитов при Екатерине прочно осел в России – здесь была открыта его штаб-квартира. А за разрешение строить мечети и медресе (духовные школы), за назначенное муллам жалованье из казны, за создание органов управления мусульманами империи (Духовное собрание) и за многие дарованные блага и свободы, которые позволили мусульманскому населению развивать свои культуру, религию и образование, за издание Академией наук Корана, татары называли императрицу «Эби пашта» («Бабушка-царица»)[26].

Но при этом «бабушка» запретила православным проповедникам проповедовать среди мусульман[27]. Впервые в истории страны, которая создавалась Церковью и укреплялась православной миссией, миссия стала запрещена! Кончилось тем, что в 1790 году вышел указ о полном упразднении в епархиях должности проповедника.

Но Церковь, которая не проповедует, неизбежно умирает. Екатерина этого не понимала, а связанные по рукам и ногам иерархи и члены Синода, видимо, не могли повлиять на императрицу или также не видели рисков – наступало время не только немоты, но и слепоты.

Считается, что Екатерина в этом указе была вдохновлена идеями эпохи Просвещения. Вольтер в «Трактате о веротерпимости» писал: «Старайтесь не совершать насилия над сердцами людей, и все сердца будут ваши».

О влиянии главных имен этой эпохи стоит сказать особо.

Новые кумиры: Вольтер и Руссо

Сама Екатерина, вероятнее всего, тоже была деисткой или тяготела к деизму. Выше мы пояснили суть этого религиозного лжеучения, отстраняющего Бога от дел этого мира, отводящего Ему роль только Создателя, но не Вседержителя. Но если мыслишь Бога непричастным к делам в своей жизни, то трудно остановиться и не изгнать Его вообще из этого мира. Атеизм логично вытекает из деизма.

Нынешний век, и особенно в пору Екатерины, утверждает в России идеи воинственного безбожия с неслыханным прежде масштабом. Эти идеи текут в дома все более праздных, пресыщенных дарованными льготами русских элит словно бы прямо из французского Фернея, где стояло поместье Вольтера.

«Раздавить гадину» – так призывал философ поступить с Церковью. Влияние нового учителя безбожной эпохи на некоторых русских дворян было колоссальным: с ним мечтали познакомиться, те, кто мог, ехали для этого во Францию. Сочинения Вольтера становились настольными у части дворянства – эта и без того отделенная от остальной России среда еще сильнее отделялась под влиянием пренебрежения к религии. Отсюда вырастали кощунственные выходки, в том числе и тон разговора о верующих как о недалеких, непросвещенных ханжах, которых можно либо пожалеть, либо посрамить, либо – в лучшем случае – иронично и сочувствующе окинуть холодным взглядом.

Пушкин так сказал о Вольтере и его «Орлеанской деве»: «…Весь его разрушительный гений со всею свободою излился в цинической поэме, где все высокие чувства, драгоценные человечеству, были принесены в жертву демону смеха и иронии, греческая древность осмеяна, святыня обоих Заветов поругана…»

Второй кумир эпохи, Жан-Жак Руссо, проповедовал, в общем, в той же богоборческой логике. Он провозгласил такой соблазнительный принцип «доверяй своим чувствам» и учил, что наше первое впечатление всегда правильно, а трезвение, рассуждение, оценки – излишни. Это, конечно, абсолютная ложь о человеческой природе, которая спорит со всем тем, чему учили поколения святых отцов.

Портрет Руссо вместо крестика на груди носил писатель Лев Толстой, который в будущем столетии уведет десятки тысяч людей в секту. Да и все нынешнее гедонистическое потребительское западное мировоззрение питается в своих корнях все теми же идеями Руссо – пусть и забыт массами их автор.

Под впечатлением учения о праве развязывать свои чувства, а значит, и страсти (вместо борьбы с ними), некоторые дворяне проматывали целые состояния, гоняясь за роскошью; легко и обоснованно теперь не хранили супружескую верность, даже насмехались над ней; не уважали родителей, заявляя, как сын фонвизиновского Бригадира: «Все животные не имеют такого правила, и щенок не респектует того пса, который некогда был его отцом». Это называлось «естественной моралью», хотя любой искренне православный человек увидит здесь банальное и такое укоренившееся теперь расчеловечивание.

Новая философия тесно переплеталась с идеями прогресса. «Как можно верить в Бога в XXI веке» началось уже сейчас, в XVIII столетии, и сочеталось с идеей «общей пользы» – то есть рациональности. Типично екатерининская политика: «все должно служить на пользу стране», со слепой, почти религиозной верой в науку и природу вместо Бога[28], с таким же слепым внешним, чаще карикатурным, подражанием Западу – в костюмах, модах, в манерах, в этике.

Вольтер говорил: «Бог всех помилует, у него такая работа», – но, когда просветитель умирал, жители обходили его дом стороной, не в силах слышать адские крики: он мучился от рака предстательной железы и был вынужден принимать опий, который притуплял боль. На смертном одре, в ответ на предложение отречься от дьявола, Вольтер сказал: «Теперь не время наживать себе новых врагов».

Святитель Николай Велимирович в XX веке напишет: «Если бы историю XVIII–XIX веков назвать одним словом, то это звучало бы так: «Протокол суда между Европой и Христом».

На родине Вольтера и Руссо это закончится «великой» кровавой, безбожной и чудовищной по своим зверствам Французской революцией, но в России для революции еще не подошла «мера беззакония» (Быт. 15:16). Напротив, для нас эти французские события станут отрезвляющим душем. Екатерина отреагирует на них жестко, и пыл вольнодумия будет сильно охлажден в государстве «закручиванием гаек» цензуры, усилением спецслужб и разными запретами.

Рождение нового этикета, портреты и нарышкинское барокко

В 1764 году Екатерина создает Смольный институт для благородных девиц, чтобы воспитывать в нем «нового человека», новую дворянскую элиту. Но в итоге Смольный, из которого девицы выходили с умениями, чаще непригодными для жизни, только усугубит раскол между простым народом и все более паразитирующим слоем дворян.

Символично, что именно этот институт станет базой большевиков через полтора века! Здесь продекларируются все принципы действительно «нового», светского, а радикально – советского человека. Все вызревало в элитах, которые становились все более оторванными от своих корней и остального народа.

Коррупция в верхах расцветет именно в этом «светском» веке. Офицеры запросто воруют солдатское жалованье. Дворяне записывают в гвардию своих еще не родившихся детей, чтобы к 16–18 годам те уже имели чин! Это про нынешнее состояние общества скажет его современник Карамзин одним словом: «Воруют!» А документ эпохи – комедия Капниста «Ябеда», где есть такие слова:

Бери, большой тут нет натуги,

Бери, что только можно взять.

На что ж привешены нам руки,

Как не на то, чтоб брать?

Брать, брать, брать?!

Из среднепоместных дворян выйдет новый русский слой – интеллигенция. Окончательно оформится он только через 100 лет, после отмены крепостного права, обеднения тысяч дворян по всей стране, появления прессы и горожан-разночинцев. Тогда же, в 1860-х, родится и само название «интеллигенция», но первые апостолы нового слоя появляются уже сейчас. Потому что дворянство свободно, полно неги, никому ничего не должно и имеет много времени на размышления.

В живописи начинается эпоха портретов. Ими заполнены все первые залы Третьяковки, но в русском портрете еще легко разглядеть первоисточник – икону[29]. Живописцы пока сохраняли главную задачу: возводить от внешнего мира к внутреннему. С другой стороны, и сами иконы начинают писаться более светскими, чувственными, вроде икон Симона Ушакова, а новая Строгановская икона и вовсе вводит исторические светские сюжеты в иконопись. Это – тоже от Запада, от католичества. Там сюжеты вроде того, что написан в Сикстинской капелле – «Святой Фома Аквинский прерывает Благовещение, чтобы представить Мадонне монсеньора Оливьеро Карафу», – уже давно в ходу.

Что-то буйное отображается и в совершенно новом русском стиле архитектуры – нервном нарышкинском барокко. Церковь Покрова в Филях, церковь Спаса в селе Уборы, церковь в селе Троице-Лыкове, Строгановский дворец в Петербурге – шедевры этого стиля. Да, он очень красив, но трудно не заметить в нем потерю тихого, наполненного смыслами и отражением Духа Божия строя древнерусской архитектуры.

Кодекс нового светского мира фиксируется в своде этических правил «Юности честное зерцало»: прикладных инструкциях, регламентирующих разные ситуации общения с людьми. При этом книга насквозь пронизана идеей, что не обязательно внутренне быть тем, кем себя представляешь окружающим. Это, конечно, отражает общее перефокусирование жизни общества с внутреннего на внешнее, с духовного – на мирское. Или обмирщенное. Книга учит, например, членов семьи беседовать друг с другом на иностранном языке, чтобы слуги ни о чем не догадались.

Дуэли и вся будущая абсолютизация понятия чести выйдут тоже из этого нового этикета!

Как поменялась страна всего за век

Чтобы понять, как изменилась страна за одно столетие, нужно вглядеться в жизнь самой царицы и ее двора и сравнить ее с распорядком жизни русского царя в недалеком прошлом. Хроники сохранили нам подробную опись.

Вот как складывался день царя Алексея Михайловича:

«Он вставал обыкновенно часа в четыре утра. Выходил в Крестовую палату. Духовник или крестовый священник благословлял Государя крестом, начиналась утренняя молитва, духовник окроплял царя святою водою… Читались поучения дня. Потом царь посылал за царицей, и они вместе слушали в одной из верховых церквей заутреню, а иногда и раннюю обедню.

Потом – царская Дума. Заседали. Потом Государь в сопровождении всего собравшегося боярства шествовал, в часу девятом, к поздней обедне в одну из придворных церквей. Обедня продолжалась часа два.

После в комнате в обыкновенные дни Государь слушал доклады, челобитные и вообще занимался текущими делами. Заседание и слушание дел в комнате оканчивалось около двенадцати часов утра. Далее – обед.

После обеда Государь ложился спать и обыкновенно почивал до вечерни часа три. В вечерню снова собирались во дворец бояре и прочие чины, в сопровождении которых царь выходил в верховую церковь к вечерне.

После вечерни иногда тоже случались дела, и собиралась Дума. Но обыкновенно все время после вечерни до ужина Государь проводил уже в семействе или с самыми близкими людьми. Во время этого отдыха любимейшим занятием Государя было чтение церковных книг: поучений, житий святых, летописей…

Оканчивая день после вечернего кушания, Государь снова шел в Крестовую и точно так же, как и утром, молился около четверти часа»[30].

И при таком молитвенном строе жизни Алексея Михайловича Россия вышла из тяжелейшего кризиса и стала, по сути, великой империей! Спустя всего век у новой императрицы ничего не осталось от этого одновременно неспешного и сурово-аскетического ритма жизни.

Екатерина вставала рано. Долгий утренний туалет, следом – крепкий кофе, который ей подавали в кабинете. После она традиционно кормила сахаром и гренками своих собак. После слушала доклад обер-полицмейстера о происшествиях в столице. Затем являлись генерал-прокуроры, президенты коллегий, петербургский губернатор. Покончив с делами, она переходила в комнату, где ее ждали слуги и ближайшие вельможи.

В один-два часа дня царице подавали обед. Она любила жирные кушанья, например, мясо с соленым огурцом, а также вишни, яблоки, смородиновый напиток. С ней обычно обедали человек восемь-девять: статс-дамы и несколько знатных вельмож – князь Потемкин, фельдмаршал Разумовский, граф Строганов, князь Юсупов, дежурный генерал-адъютант.

После Екатерина уходила в кабинет, где занималась вязаньем, пока кто-то из придворных читал ей книгу.

Около шести вечера во дворец съезжались приближенные играть в карты. Один из камер-пажей сидел около императрицы с кошельком и оплачивал ее проигрыши.

Обычно в 10 вечера, выпив стакан кипяченой воды, она ложилась спать.

Бога в этом распорядке жизни не было вовсе, а свято место пусто не бывает. На место, оставленное Богом, приходит дьявол. Слухи о развращенности двора и нравственной подвижности самой императрицы едва ли были только слухами.

Распущенный и разнузданный фаворитизм екатерининского двора метастазами распространялся на всю элиту. Дворяне искали выгод через лесть новому фавориту, пытались провести в фавориты «своего человека», да и в быту подражали дворцовым нравам.

Любовь к ближнему без любви к Богу – романтическая и сентиментальная. Поэтому в русской литературе этого времени расцветает сентиментализм. Карамзин, устроивший самоубийство своей «бедной Лизы» в пруду, к которому потом стекались почитатели его таланта, тоже был верным последователем Руссо. Певец чувствительности, он проповедовал, что счастье состоит в том, чтобы слушаться своих первых побуждений; в доверии своим чувствам, ибо они натуральны, а «натура добра». Это, конечно, все тот же принципиальный разворот от православного мировоззрения, которое, напротив, знает о том, что наша природа порчена грехом, зовет к борьбе с этой порченностью и предлагает лекарства от духовных болезней. Только в этой победе над грехом верующий находит подлинную свободу и подлинное счастье. Карамзин же призывает перед грехом капитулировать, что кончается еще более страшным грехом. История самоубийства соблазненной девушки, которую покинул любовник, – любимый сюжет эпохи сентиментализма.

Другой популярный жанр эпохи – юмор. В моде разные шутихи, потешные полки, утехи, балы и даже фальш-фрукты в вазах. В литературе расцветают пародия и сатира: тот же Антиох Кантемир вовсю высмеивает охранительные тенденции. Стоит задуматься, почему в России юмор всегда расцветает на сломе эпох – что в революцию, что в перестройку, что в пору потрясений… «Человечество смеясь расстается со своим прошлым»[31]?

Отпадавшие от веры элиты увлекались эзотерическими учениями и мистиками-лжеучителями вроде графа Алессандро Калиостро – международного плута. Он был этаким Кашпировским XVIII века – очаровал петербургскую знать сеансами «животного магнетизма», как называли тогда гипноз. Сеансы проводил чаще всего с внушаемыми – с детьми. Он «изгнал дьявола» из юродивого Василия Желугина, «вернул к жизни» новорожденного сына графа Строганова, предложил Потемкину утроить его золотую наличность с тем условием, что одну треть золота возьмет себе. Поначалу все получалось. Но в «оживленном ребенке» обнаружили подмену, вскоре разоблачили и другие магические фокусы и погнали шарлатана из империи.

Увлечение эзотерикой всегда вытекает из безбожия и гордыни – потому что эзотерика использует флер «тайного знания», к которому причастны могут быть лишь избранные. Вот и при Екатерине наступает расцвет мистических тайных обществ, прежде всего – масонских. Это потом масоны станут синонимом богоборцев и даже сатанистов, а первые масоны на планете ставили веру во главу угла.

История этих лож началась недавно, в прошлом, XVII веке, в Англии. Поначалу это был обыкновенный очередной закрытый клуб, которые англичане очень любят. Старейшая на земле лондонская масонская ложа существует до сих пор, называется она «Объединенная великая ложа Англии». Интересно, что провозглашена она была в День святого Иоанна Крестителя во дворе церкви Святого Павла в Лондоне, и первый пункт ее конституции звучал так: «Вольный каменщик никогда не станет неразумным атеистом или неверующим вольнодумцем, он обязан подчиняться нравственному закону».

Когда во второй половине этого, XVIII века английские масоны оказались в России, митрополиту Московскому Платону (Левшину) было поручено допросить их лидера Николая Ивановича Новикова. Поразительно, но отзыв московского митрополита был просто восторженным. Екатерине Великой он написал: «Молю всещедрого Бога, чтобы не только в пастве… мне вверенной, но и во всем мире были христиане такие, как Новиков». Святитель, конечно, не поддержал философские умствования русских масонов, но их просветительским трудам был рад.

То есть в России конца XVIII века, как и в Англии, в масонском движении видели обыкновенное просвещенчество и филантропию, этакий модный интеллектуальный клуб. Отсюда масонская символика на стенах православных храмов этой поры – тогда она никого не смущала: антихристианского духа в масонстве не было.

Но в этом же веке возникает другая тайная организация – масонская ложа «Великий восток Франции». В отличие от своих коллег-британцев франкмасоны в 1877 году вычеркнули из своей масонской конституции требование веры в Бога и следование библейским нравственным принципам. Вот это уже была откровенно антицерковная организация, которая все больше втягивала своих адептов в мистические культы сатанинского содержания, а за красивыми лозунгами «свобода, равенство, братство» скрывались амбициозные планы по переустройству христианской Европы[32]. Все это с годами разовьется в масонский оккультный мистицизм, замешанный на иудейской каббале и древней иудейской мистической идее восстановления третьего храма Соломона (отсюда и название «вольные каменщики»).

В ряды русских «каменщиков» устремляется почти вся знать, высшие и средние чиновники, военные, нарождающаяся интеллигенция. Мотивы были самыми разнообразными: мода, честолюбивые помыслы, корыстное стремление найти высоких покровителей, иногда – искренняя вера в эти учения, надежда получить импульс к самосовершенствованию, стремление использовать ложи для распространения идей просвещения в России, желание организовать благотворительную деятельность, виды на использование масонских связей для политических интриг.

Влияние их стремительно растет. Замысел проникнуть в элиты стран, подчинять их своему контролю и достигать этим своих целей в полной мере раскроется в ужасах безбожной Великой французской революции.

Но пока еще деистка (или атеистка) Екатерина не чувствует угрозы от этого учения. В середине 1782 года четыре русские ложи («Трех знамен», «Озириса», «Латоны» и «Сфинкса») получили от иноземных масонских руководителей право самостоятельного учреждения лож.

Мы уже вывели закон – благополучие страны зависит от благочестия народа. За падением нравов неизбежно следовали потрясения для России. Почему же время Екатерины возвеличено историками?

Екатерина точно Великая?

Да, страна при ней стала сильно больше. Мы раздвинулись на запад (разделы Речи Посполитой) и на юг (присоединили Новороссию, Причерноморье, Кубань, Крым, Калмыкию, Грузия попросилась под протекторат). По численности населения мы стали самой крупной европейской страной, на которую приходилось 20 % населения Европы.

Мы дважды разобрались с Турцией и осадили шведов – сожгли их флот, когда они захотели вернуть себе часть бывшей территории.

В июне 1770 года, в ходе русско-турецкой войны, состоялась Чесменская битва. Самая славная победа нашего флота в истории – мы до сих пор ее празднуем каждый год 7 июля. Российская средиземноморская эскадра тогда уничтожила корабли турок.

Благодаря этим победам, принесенным талантом наших выдающихся полководцев и адмиралов (часто – людей святой жизни), Екатерина и прозвана Великой. Велика Екатерина и в своих замыслах и масштабах мышления: ей принадлежит идея громадного и очень амбициозного «греческого проекта». Она хотела поделить руины Османской империи между крупнейшими мировыми державами, а в Константинополе возродить Византию. Памятник этой задумке – огромный Софийский собор в бывшем городе София, а ныне районе города Пушкин. Этот величественный храм и город вокруг него строили не только как памятник в честь побед в русско-турецких войнах, но и как некое зеркало Софийского собора в Константинополе.

Почему замысел не удался? Возможно, потому что мессианской, православной эта идея была лишь в своей обертке, а внутри – исключительно геополитической. Пророчеству о том, что Константинополь когда-нибудь освободят русские войска, еще не пришло время сбыться. «Греческий проект» остался лишь «великой идеей», знаком внешней мощи России и памятью о неспособности осуществлять действительно большие духовные идеи. Проще говоря – духу не хватило и «не заслужили» в глазах Бога.

Разглядеть логику Божию в этих столетиях нашего отрыва от Него непросто. Казалось, по железным духовным законам, которые мы пытаемся рассмотреть в этой книге, страну следом за отступлением от Христа должны были ждать потрясения и потери, но история сохранила образ екатерининского времени как поры чрезвычайной крепости. Выходит, что это только полуправда?

Потрясения в Екатерининскую эпоху все-таки были, очень сильные и отрезвляющие. Господь явно стучался в сердце теряющего Его народа, и на оскудение веры Он отвечал среди прочего и хроническими неурожаями. Начались они с первых же лет царствования Екатерины: голод в деревне, массовые разорения крестьян. Особенный размах голод приобрел в 1780-е гг., когда им были охвачены большие регионы страны.

Россию потрясали и тотальные крестьянские войны. Одна из них стала по-настоящему гражданской катастрофой: после семи лже-Петров появился восьмой – Емельян Пугачев. А в 1774–1775 годах к этому списку добавилось еще «дело княжны Таракановой», выдававшей себя за дочь Елизаветы Петровны.

В 1771 году в Москве произошла крупная эпидемия чумы. Закончилась она взбешенной толпой – Чумным бунтом. Главнокомандующий Москвы сбежал, восставшие разгромили Чудов монастырь в Кремле, взяли приступом Донской монастырь, убили скрывавшегося в нем архиепископа Амвросия, громили карантинные заставы и дома знати.

Весь государственный механизм при Екатерине оказался расшатан, несмазан и негоден: в наследство от этой царицы нам остались катастрофическая коррупция и колоссальный внешний долг (а до нее такого вообще не было). Рубль был обесценен, инфляция зашкаливала. Впервые за всю историю страны беспокоили подвешенные и обострившиеся национальные вопросы, например еврейский. Да, введенная Екатериной – «просвещенной», как считали, императрицей – «черта оседлости» для евреев, вошедших в состав империи с бывшими польскими территориями, была не такой уж драконовской мерой, как ее представляли позже большевики и либеральные интеллигенты. Но в целом решение явно было не идеальное и недодуманное – ни сейчас, ни в будущем.

Бюрократический аппарат распух при Екатерине до неслыханных размеров. При ней вообще многое существовало только на бумаге: например, публикуемая статистика роста промышленности в ее царствование была откровенно завышена. Екатерине приписывают создание многих городов, но большинство из них – это просто переименованные в города бывшие деревни вроде Подольска. Словом, когда центр человеческой жизни перемещается от внутреннего (как было раньше в России) к внешнему, материальному, то начинается одна сплошная «потемкинская деревня» – тоже ведь явление этой эпохи. Жить внешним – это жить по лжи, а если врать уже начал, то врешь во всем.

Именно в те века впервые стало таким явным все, что в современности цветет бурным цветом: когда желаемое выдают за действительное, когда на обертку, а не на внутреннюю суть, работают целые пропагандистские аппараты и пиар-службы. То были столетия фокуса на внешнем и его сурового, кричащего несоответствия с внутренним, время лжи и нестыковок. Скажите, как можно было прослыть «просвещенной» императрицей и светочем свобод, но погрузить страну в тотальное рабство? При Екатерине (хоть и не без помощи ее предшественников) оказались закрепощены окончательно более 90 % населения страны. Это еще одна мина, которая разорвется в будущем.

Чуть отрезвит царицу то, что похожий взрыв произойдет на ее глазах в столь любимой российскими придворными «просвещенной» Франции.

Великая французская революция и культ Верховного Существа

Все «майданы» и революции мира питаются энергией и примером той первой европейской революции, прозванной Великой.

Уже сейчас в Европе главным принципом в строительстве нового мира была объявлена отмена «старого» Бога. Франция первой отождествила антимонархические и антиклерикальные протесты и сносила не только императора и его семью, но и Церковь – об этом почти не говорят, потому что это как-то неловко и стыдно. Но не учитывая «отмену Бога», нельзя понять Французскую революцию и те чудовищные зверства, которые царили в ее дни, – это был настоящий бал сатаны, окончательная потеря человеческого облика толпой и погружение ее в расчеловеченный сатанинский обряд.

К моменту революции умами страны уже владели философы-вольнодумцы вроде Вольтера. Его призыву «раздавить гадину» – то есть уничтожить «деспотичную» Церковь – толпа теперь и последовала.

В парижской церкви Сент-Этьен-дю-Мон в наши дни стоит пустая рака от мощей святой Женевьевы, покровительницы Парижа, которую с V века почитают и западная, и восточные Церкви. В рамках революционной «борьбы с предрассудками» мощи сожгли на Гревской площади – традиционном месте казни преступников. Так новая Франция казнила себя прежнюю. Рака и фаланга руки святой сохранились чудом. Церковь Святой Женевьевы перестроили в Пантеон «новых святых» революции – особо почитаемых революционеров (первым был антикатолический писатель Мирабо, там же погребли и Вольтера). По недосмотру на стене Пантеона осталась целой фреска святой Женевьевы, взирающей на Париж.

Как под копирку, но в бо́льших масштабах, мы все это переживем в будущем, в нашем XX веке. Точно так же большевики будут поступать с мощами: жечь, осквернять, прятать в музеях атеизма и выставлять напоказ публике, желая разоблачить «предрассудки». Точно так же мы будем создавать новую советскую религию из поклонения тем, кто делал революцию.

С низвержения святынь начинается низвержение государств и всей страны. Разве не то же самое было недавно на Украине – с рубки крестов и осквернения колоколен полуобнаженными девицами под улюлюканье СМИ начались майдан и украинская война? Достоевский в «Бесах» устами героя Верховенского описывает эту схему: «Мы провозгласим разрушение… Мы пустим пожары… Мы пустим легенды… и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… А главное – новая сила идет. А ее-то и надо, по ней-то и плачут…»

Вот как шла великая европейская «раскачка». Уже после пущенных «легенд» и работы с душой народа вот как стартовала, уже в открытую, бесовская деятельность.

Все началось со взятия Бастилии. Крепость-тюрьма символизировала в общественном сознании репрессивную мощь государства. Реально же там находились семь узников и чуть больше сотни солдат гарнизона, в основном инвалидов. Реформы не удались, Национальное собрание не договорилось. Утром 14 июля толпа захватила 32 000 ружей и пушки в Доме инвалидов. После нескольких часов осады комендант де Лонэ капитулировал. Гарнизон потерял только одного человека убитым, а парижане – 98 убитыми и 73 ранеными. После капитуляции семеро из гарнизона, включая самого коменданта, были растерзаны толпой. Вела толпу на штурм и Дома инвалидов, и Бастилии Ламбертина Теруан – обыкновенная бандитка и сумасшедшая. Скоро она умрет в Сальпетриэре (на тот момент – крупнейшая богадельня в мире и тюрьма для проституток, а ныне университетский больничный комплекс в Париже). «Первая ласточка революции» умирала, ползая голая по полу и роясь в находящихся там нечистотах.

Ламбертина вошла во все учебники по управлению толпой. Вообще роль женщин в этом и во всех следующих восстаниях особенная – может, это часть манипуляций, ведь женщина представляется беззащитной и от нее не ждешь опасности, тогда как за ее спиной действуют прагматичные мужчины. А может, и правда просыпалось пугающее многих женское начало – прообраз апокалиптической вавилонской блудницы, ведь одним из самых страшных событий этой революции был поход женщин-парижанок на Версаль, в резиденцию короля.

Его спровоцировала еще одна технология, которая потом будет использована и в Октябрьской революции, причем как под копирку: искусственно созданный дефицит хлеба в столице в дни переворота. Урожай в 1789-м был хороший, но подвоз хлеба в Париж не увеличился – точь-в-точь как в Петрограде 1917 года. Взбешенные очередями у булочных, люди потребовали короля в столицу. 6 октября из Версаля в Париж шла шокирующая процессия: впереди королевская Национальная гвардия; на штыках у гвардейцев было воткнуто по хлебу. Затем следовали женщины, одни – восседая на пушках, другие – в каретах, третьи – пешком, и, наконец, карета с королевской семьей. Женщины плясали и пели: «Мы везем пекаря, пекаршу и маленького пекаренка!»

Все! Нет больше уважения к власти, нет больше сакрального отношения к королю как помазаннику. А принятая незадолго до этого Декларация прав человека и гражданина вообще провозгласила, что источник власти – нация! Эта декларация, которую король отказался подписывать, считается одним из первых демократических манифестов. Она взрывала весь прежний христианский мир, в котором худо-бедно, но еще жило библейское представление о том, что источник власти – лишь Бог. Король – Его помазанник.

Поэтому низвергнуть их надо было вместе: сначала короля, затем Бога!

С королем расправились быстро. В Варенне, на границе с Бельгией, у башни с часами, на которой теперь памятная табличка, узнали переодетого в слугу Людовика XVI. Почтовый служащий забил тревогу, и королевскую семью, обвиненную в попытке бегства, вернули назад в Париж. История с «побегом короля» помогла революционной пропаганде. Он стал врагом! Разве не похоже на историю с Николаем II, которого предали вдалеке от Петрограда, а потом заявили о его «отречении»?

Утром 21 января Людовик XVI, человек действительно чистой жизни и нравов, очень отличных от нравов разложившегося двора и общества, был обезглавлен на площади Революции (теперь площадь Согласия). Приговор звучал так: «От имени французского народа Национальный конвент объявил Людовика Капета виновным в злоумышлении против свободы нации и общей безопасности государства». Сколько еще чудовищных вещей будет потом сотворено в мире под этим же предлогом – защиты «свободы нации» и «безопасности государства».

Говорят, последними словами короля были: «Я умираю невинным, я невиновен в преступлениях, в которых меня обвиняют. Говорю вам это с эшафота, готовясь предстать перед Богом. И прощаю всех, кто повинен в моей смерти».

Следом «расправились» и с Богом.

Начали издалека: конфисковали все церковное имущество, якобы для погашения госдолга. Так же и Ленин ограбил Церковь – якобы для помощи голодающим Поволжья. У Церкви забрали право регистрировать браки, рождения и смерти – для этого создали гражданские учреждения, точь-в-точь как у нас после революции. Главные события жизни человека перестали быть сакральными. Законным признавался только гражданский брак. Упразднялись все церковные титулы, кроме епископа и кюре (приходского священника). Да и их стали не назначать, а избирать выборщики. Мнение папы было не в счет.

«Раздавив гадину», родили новую религию. Вместо Бога в революционной Франции появляется культ Верховного Существа. Учреждает его президент Конвента, революционный лидер нации, Максимилиан Робеспьер – он же и был главным лидером на празднике в честь этого Верховного Существа. Вся эта антимесса прошла впервые 8 июня 1794 года на Марсовом поле в Париже и выглядела как полуязыческий оккультный ритуал.

В голубом фраке и трехцветном республиканском шарфе, с большим букетом цветов, плодов и колосьев Робеспьер впереди всех членов Конвента двигался к специально построенной «Священной горе», на вершине которой находилось «Древо свободы», символ единства и верности революции. Робеспьер произнес речь о важности этого дня для объединения всей Франции, после чего поднес факел к моделям статуй, которые символизировали Атеизм, Честолюбие, Эгоизм и Невежество. Памятники были сожжены.

Центральными элементами этого нового странного культа наравне с «Древом свободы» были статуя Свободы (да, та самая) и статуя Мудрости. Все это подпитывалось древними энергиями женских божеств и перемешивалось с новыми революционными смыслами.

На первом фестивале в честь Верховного Существа из всего 600-тысячного Парижа собралось более 400 тысяч! Что интересно, новый культ не отрицал Бога напрочь и не утверждал строго материалистические философии. Он ложился на сердце все-таки еще верующего народа и Бога как бы пока только подменял, своего рода атеизм до атеизма. Он вышел корнями все из того же деизма – из эпохи Просвещения, из философии Вольтера и Руссо, допускавших Божественный промысл, но провозглашавших «естественную религию» и «рационализм». Опять же все это повторится в октябре 1917 года, когда все тезисы большевиков будут в своих глубинных смыслах в чем-то евангельскими, мимикрируя под религиозные идеалы, и потому еще найдут отзыв у миллионов русских людей.

Волна осквернений и свержения святынь покатилась по Франции. Затронули даже Реймский собор, где столетиями короновали французских королей, начиная с самого первого, Хлодвига, помазывая миром из Святой Стеклянницы. Этой европейской реликвии было не меньше 700 лет – на протяжении всех веков к древнему святому миру подмешивали новое, и преемственность не обрывалась. В октябре 1793 года член Конвента Рюль собственными руками разбил сосуд с миром, швырнув его о стоявший на площади Руаяль постамент от памятника Людовику XV. Сам памятник уже увезли на переплавку. Оставшиеся осколки святыни в качестве доказательства были отправлены в Париж.

Фуше, бывший эмиссаром в Невере, велел ввести по всему городу культ Республики и естественной морали, а расправившись с храмами (следы расправы до сих пор видны в руинах церкви Сент-Этьен), издал постановление даже с кладбищ убрать религиозные символы.

Маленькая деревенская коммуна Риз-Оранжи (сейчас часть Парижа) легко расправилась со своим святым покровителем, святым Блэзом. Жители, наслушавшись рассказов одного молодого добровольца о предателе Бруте, низложили своего святого, заменили его Брутом, именем которого они назвали даже свой приход, и уволили своего священника. Соседние коммуны сделали то же… и так всюду на алтарях вместо статуй святых и апостолов водружали статуи Свободы, гнали своих священников.

Культ Верховного Божества при этом как-то переплетался с культом Разума. Все эти «здравые смыслы» вместо Бога – нарративы, также знакомые нам по советской поре. Христианские церкви массово закрывались с ноября 1793 г., подвергались разграблению, объявлялись «храмами Разума», в них проводились праздники в честь «Богини Разума», которую в ходе театрализованных представлений изображали актрисы.

В Париже в Нотр-Дам де Пари в дни революции отпраздновали «праздник Свободы и Разума». В алтаре вместо Богоматери водрузили статую Свободы. Все христианские символы и изображения были задрапированы, воздвигнута была искусственная гора, увенчанная греческим храмом с надписью «Философии» и четырьмя бюстами философов: Вольтера, Руссо, Франклина и Монтескье.

На самом алтаре горел «факел Истины». По горе двигались вереницы молодых девушек, одетых в белое, с трехцветными поясами, с цветочными коронами на голове, с факелами в руке. Затем из храма вышла красивая женщина – актриса оперы, одетая в синий плащ, с красным колпаком на голове. Это было олицетворение Свободы, принимающей поклонение республиканцев, которые, протягивая к ней руки, пели гимн Мари-Жозефа Шенье:

О, ты, святая Свобода, приди обитать в этом храме,

Будь богиней Франции!

После всего этого должностные лица департамента и коммуны отправились к решетке Конвента, где заявили, что народ «…не хочет больше священников, не хочет больше иных богов, кроме тех, которых нам дает природа». Тут же приняли декрет называть Нотр-Дам храмом Разума, а следом издали декрет закрывать христианские храмы, оставляя только храмы Разума. Так было, например, в Страсбурге.

В кафедральном соборе в Клермон-Ферране при входе до сих пор цела надпись: «Французский народ признает Верховное Существо и бессмертие души» – это цитата из Декларации прав и свобод. Революционеры намеревались разрушить церковь, однако бенедиктинцу Вердье-Латуру удалось убедить их, что здание церкви является отличным местом народных собраний. Тем не менее предметы обстановки кафедрального собора, за исключением пасхального подсвечника работы Филиппа Кафиери, были полностью уничтожены революционерами. Также были разрушены три башенки трансепта. Башню Байетт не тронули по сугубо прагматичной причине – ее часы показывали время. Особенно примечательна судьба амвона, полностью демонтированного и снова использованного на фасаде дома № 46 по улице rue Fontgiève.

Собор в Клермон-Ферране стал очередным храмом Разума. Но вот потрясающее и символичное совпадение: в 1095 году именно здесь папа римский Урбан II провозгласил Первый крестовый поход – одно из больших преступлений западной церкви, которое окончательно оторвало ее от восточной и породило волну будущих ересей и ошибок. Это закончилось полным недоверием к Церкви и нынешним обезвериванием революционной Франции.

Как много ранняя советская власть переняла у французских безбожников! Это здесь, во Франции, после революции прежде всего реформировали календарь – начали летоисчисление не от рождения Христа, а от республиканской эры. Отменили воскресенья, чтобы ничто не напоминало о Боге, дали другие названия месяцам – у нас тоже все это было. Сперва во Франции, а потом у нас переливали колокола на пушки, издавали публичные отречения священников, запрещали священнослужителям ходить по улице в облачении. На Монмартре 90-летнюю монахиню принуждали отречься от Христа и казнили за то, что стойко держалась, отказываясь.

Любое изгнание Бога из страны или из собственной жизни всегда крепко замешано и с ненавистью к человеку. Одно вытекает из другого. Чтобы расчеловечиться, надо озвереть.

Вот лишь один эпизод озверения человека в дни революции.

30-летняя красавица-принцесса Мария-Тереза-Луиза де Ламбаль, вдова правнука Людовика XIV, была ближайшей подругой и обергофмейстериной королевы Марии-Антуанетты. В предреволюционные годы Париж был буквально наводнен брошюрами, вернее, пасквилями против королевы, где говорилось о распутных нравах, царивших при дворе. Брошюры были ложью – и королева, и король были людьми чистыми. А мадам Ламбаль – горячая католичка, оставшаяся рано бездетной вдовой, возможно, была одной из самых благочестивых и добрых женщин Франции. Народ ее любил, и даже в революционной смуте ее, как известного благотворителя и человека с безупречной репутацией, не трогали. Она находилась рядом с королевой и в замке-тюрьме Тампль. Но лишних оттуда потребовали удалить, Ламбаль перевели в тюрьму Форс.

Оттуда она уже попала в руки убийц из толпы и была обречена. Есть множество документальных свидетельств от очевидцев, цитаты из допросов – все они описывают жуткие подробности, издевательства и, как завершение, многочасовое глумление над трупом несчастной женщины. Она была растерзана буквально на куски, а ее голова, напудренная и завитая (уже после смерти) парикмахером, была отнесена к Тамплю – толпе очень хотелось, чтобы Мария-Антуанетта взглянула на останки любимой подруги и поняла участь, которая ждет и ее.

Мария-Антуанетта действительно вскорости найдет свою смерть на гильотине площади Революции. Вырежут весь двор. Младшую сестру короля принцессу Елизавету, набожную католичку, благотворителя и святой жизни женщину, так похожую на нашу великую княгиню Елизавету Романову и нравом, и судьбой, тоже казнят на гильотине.

Только недавно, в 2004 году, в базилике Сен-Дени, усыпальнице французских королей, захоронили сердце Людовика XVII – мальчика, сына казненного короля, наследника престола, который умер в тюрьме Тампль в 1795 году. Сердце это хранилось два столетия в сосуде, переходило от семьи к семье аристократов и было символом всех невинных жертв революции.

17 августа 1792 года революционеры создали Чрезвычайный трибунал – по сути, карательный орган, уполномоченный арестовывать сторонников монархии (роялистов). Среди них были почти все представители дворянства и аристократы. Со 2 по 5 сентября длилась зверская бойня, казнены были несколько тысяч человек, практически весь цвет французского дворянства.

Вся революционная Франция стала одним жутким языческим капищем с массовыми человеческими жертвоприношениями. Масштабный революционный террор унес жизни около 300 тысяч человек. А во всех его последствиях, включая Наполеоновские войны, Франция потеряла еще около двух миллионов или даже больше.

Это массовый террор всех против всех (сегодня казнит Робеспьер, завтра казнят Робеспьера), дьявольская энергия толпы, торжество безумия под знаменами разума, рабство греха под знаменами свободы, человеконенавистничество под знаменами братства. Перевернувший мир лозунг «Свобода, равенство, братство» писался кровью и испражнениями осатаневшей толпы и ее черных манипуляторов.

Под этим лозунгом легко расправлялись с неугодными священниками и простыми людьми. Как и наша революция, французская дала миру мучеников за веру. В местечке Вандея на церкви закреплена доска с именами всех убитых в революцию жителей деревни: за один день 28 января 1794 года вырезали 564 человека – всех здесь живущих! Вандейское восстание простых крестьян было крупнейшим бунтом против революционеров. На одежде местных жителей была нашивка «За Бога и короля» и сердце Христа. Они не могли стерпеть поругания своей веры и репрессий над духовенством. Новая «демократическая» власть расправилась с ними с неслыханной жестокостью: около 5000 человек в Нанте затопили на баржах, в том числе 84 священника. В деревне Шанзон священника застрелили прямо во время литургии – пуля прошла через чашу, и в местной церкви на витражах теперь есть это событие[33].

А что же стало итогом этой революции? Стоила ли она стольких жертв? Исследователи уверяют, что жизнь во Франции и через полвека была по всем показателям намного хуже, чем при короле.

Любая революция – это не спонтанная народная энергия, а итог долгих кропотливых манипуляций сознанием людей. Чаще всего – итог обмана. Полагают, ровно этими манипуляциями и занимались столь популярные в этом веке тайные общества – масоны и им подобные[34].

Видимо, испугавшись успеха Французской революции, Екатерина II в первую очередь именно по ним, по масонам в России, нанесла сокрушительный удар: ложи были запрещены, многие видные масоны репрессированы. Императрица говорила тогда: «Закроем высокоумные наши книги и примемся за букварь». Бесконтрольный ввоз книг из Франции был запрещен. А антихристианский дух новейшей европейской философии, который до революции почти насаждался в высшем обществе, теперь был признан опасным и подрывным. Екатерина II даже всерьез готовилась к войне с Францией – она не состоялась только из-за смерти императрицы в 1796 г.

Но в следующем веке французы еще крепче станут влиять на русские умы. Святой Феофан Затворник напишет:

«Нас увлекает просвещенная Европа… Да, там впервые восстановлены изгнанные было из мира мерзости языческие; оттуда уже перешли они и переходят и к нам. Вдохнув в себя этот адский угар, мы кружимся, как помешанные, сами себя не помня. Но припомним двенадцатый год: зачем это приходили к нам французы? Бог послал их истребить то зло, которое мы у них же переняли».

Ему же принадлежит и пророчество о грядущей в России революции:

«Если у нас все пойдет таким путем, то что дивного, если и между нами повторится конец осьмнадцатого века со всеми его ужасами? Ибо от подобных причин подобные бывают и следствия».

Почему же сейчас еще не время? Пора Екатерины – это, наверное, пример долготерпения Бога. Да и обезвериванию России еще далеко до французского. «Отпала» от Бога пока только маленькая часть страны – двор, фавориты, элиты. Чаша гнева Господня еще не переполнена. Народ остается православным. Скопленный веками запас святости не исчерпан. Святые есть даже при дворе.

Святая блаженная Ефросиния – фрейлина Екатерины

Барышня Евдокия Григорьевна Вяземская, одна из первых выпускниц Смольного института, была фрейлиной у царицы. Но в какой-то момент вместе с другими фрейлинами она тайно покинула дворец в Царском Селе, оставив платье на берегу одного из прудов, и, переодевшись в крестьянскую одежду, бежала.

Она много трудилась при разных обителях, монастырях и храмах – пекла просфоры, ухаживала за скотом. С 1806 года ее знали как юродивую под именем «дуры Ефросинии».

Во время войны с Наполеоном, когда армия завоевателя подошла к Москве, французские офицеры наткнулись на домик подвижницы возле Серпуховского Владычного монастыря. Возможно, они хотели просто посмеяться над «дурой», издеваясь и оскорбляя женщину, – но явно не ожидали услышать отпор на чистейшем французском языке…

Подвижница носила грубую власяницу и вериги, медную цепь с крестом, а обуви чаще всего не надевала, ходила босиком, в холодное время года на ней еще был мужской тулуп. В избушке своей она держала кошек, собак и домашнюю птицу, спала прямо среди них на полу, и если кто интересовался почему, то отвечала: «Я хуже собак». Как-то одна московская игуменья спросила старицу, зачем она держит животных, от которых «дурно» пахнет в ее жилище. Блаженная ответила, что этот запах заменяет духи, которые она так много употребляла при дворе.

Есть в Тульской области Свято-Казанский женский монастырь – в нем блаженная старица Ефросиния, Христа ради юродивая, почитается как подвижница и прозорливица. Источник, который она когда-то выкопала в виде небольшого колодца в глубоком овраге возле села Колюпаново, рядом с речкой Прошенкой, является местом паломничества. Над родником есть табличка со словами старицы: «Берите воду из моего колодезя – и будете здоровыми».

Ефросиния предсказала, что на этом месте возникнет монастырь. Когда в 1931 году Казанский храм сгорел, могила подвижницы и ее колодец на долгие годы впали в запустение, но после канонизации Ефросинии в 1988 году храм восстановили, и люди снова потянулись к этому месту. А в июле 1995 году сбылось и пророчество: при Казанской церкви был учрежден женский монастырь Казанской иконы Божией Матери.

Марина Цветаева в сибирской ссылке переписала жизнеописание подвижницы, нарисовала ее портрет и вспоминала как чудо исцеление от ангины по молитвам к ней: сестра поэтессы очень почитала блаженную Ефросинию.

Святая Ксения Петербургская

Как и блаженная Ефросиния, Ксения в молодости была светской дамой – женой придворного певчего, полковника Андрея Петрова. Но в 26 лет она стала вдовой. И дальше происходит что-то невероятное. Раздав все, что имела, нищим, Ксения стала Христа ради юродивой: она отреклась от своего имени и откликалась только на имя своего мужа, Андрея Федоровича, оделась в его одежду и не снимала, пока та не истлела. В рубашке, кофте и платке, в разорванных башмаках на босу ногу, без теплых вещей в любое время года, блаженная жила практически на улице, прозванной местными поэтому «улицей Андрея Петрова».

Как и Ефросиния, Ксения обладала пророческим даром. В канун смерти царицы Елизаветы ходила по улицам столицы и говорила народу: «Пеките блины, пеките блины, пеките блины, завтра вся Россия будет печь блины». За несколько дней до убийства царственного узника Иоанна Антоновича в Шлиссельбургской крепости юродивая горько плакала и повторяла: «Кровь… кровь… кровь!»

Она много молилась, постилась, а по ночам таскала кирпичи, помогая на строительстве храма, который до сих пор стоит на Смоленском кладбище Северной столицы. На этом же кладбище теперь часовня с могилой святой – место чудес и паломничества. Считается, что у Ксении есть особая благодать помогать в устройстве семейной жизни – здесь много молодых людей, вымаливающих себе мужа, жену или ребенка.

Вот на какую святость еще была способна Россия при отпадающей от веры элите. Вот по чьим молитвам, может быть, России еще и посылались от Бога такие благословения и умножение крепости страны.

Нам иногда кажется, что многое решают внешние обстоятельства и правитель страны, но иногда все это направляемо Богом ради невидимых нам святых людей. Ради сохранения уже мельчающих, но все еще пламенеющих островков веры Господь может продолжать укреплять и усиливать отпадающую страну. Судьбы Божии трудно осознаваемы – Он видит больше нас, шире нас, вперед нас. Он понимает. Русский народ живо осознавал эту мудрость Божию и спрессовал ее в пословицу: «Не стоит село без праведника».

Ксения Петербургская в чем-то, наверное, напоминает великого ветхозаветного пророка Илию, который в пещере на горе Синай в отчаянии молился Богу о своем народе-идолопоклоннике. Это было тяжелое время для древнего Израиля, очень похожее на то, что проживает Россия XVIII века. Страна, с одной стороны, была крепка, с другой – уходила от истинного Бога, народ поклонялся идолу Ваала. Так же, как и теперь Россию, Господь вразумлял Израиль через страшные потрясения, в том числе засухи. Три года дождя не было вовсе, пока его не вымолил пророк Илия. Но и это не стало вразумлением для всех.

Когда Илия молился на горе Кармил, то услышал ответ от Бога, что не все поклонились идолу, есть еще 7000 верных – ради них и по молитвам Илии Господь терпит эту страну. Окраинное петербургское Смоленское кладбище – это, возможно, наша гора Кармил XVIII века. Отсюда несется молитва праведника о спасении отпадающего народа. И «7000 верных» в России еще есть. Более того, святость дышит в некоторых даже очень высоких людях: мы видели это на примере фрейлины императрицы.

А вот еще два имени этой эпохи – два имени России. Два святых имени.

Адмирал Феодор Ушаков и генералиссимус Суворов

Они оба не проиграли ни одного сражения в своей биографии, хотя почти всегда выступали против превосходящих сил противника. Ушаков – на море, Суворов – на суше. Они сделали Крым окончательно русским, Россию – самой славной державой на планете, а нашу армию – самой выдающейся в мире!

После революционного забвения их имена воскресили в советское время: орден Ушакова, суворовские училища… Но о главном содержании жизни этих людей молчали их советские биографы, а без него не понять, в чем был их гений, их «наука побеждать». Пока весь мир воздавал им почести за победы, кому воздавали почести они сами?

К началу Русско-турецкой войны 1787–1791 годов Федор Ушаков был уже начальником Севастополя и Черноморского флота. Он гонял турецкий флот от русских границ по всему Черному морю.

У мыса Тендра в нынешней Херсонской области Украины, невдалеке от Одессы, Ушаков окончательно разбил турецкий флот. Эта выдающаяся победа отмечается теперь каждый год 11 сентября как День воинской славы России.

В этом бою, вопреки сложившимся тактическим правилам нахождения командующего в середине боевого порядка, Ушаков всегда смело ставил свой корабль передовым и занимал при этом опасные положения, вдохновляя собственным мужеством своих командиров. Имя нашего флагмана было «Рождество Христово»[35]. С него Ушаков вел бой разом с тремя кораблями противника, заставляя их выйти из линии. Наш флот смело атаковал, прорвавшись на дистанцию картечного выстрела, ударил резервным отрядом и просто завалил ядрами турок. Ушаков до темноты преследовал турецкий флот, отошедший в сторону Дуная, а на рассвете добил еще два мощных турецких судна, включая флагманское. Адмирал Саид-бей был пленен. После битвы при Тендре потери турок составляли 2000 погибшими. Русских – 21 убитый и 25 раненых. Больше попыток оккупировать Крым Турция не предпринимала. Полуостров перестал быть крупнейшим мировым центром работорговли.

Возвратившись в Севастополь после этого сражения, Ушаков писал в приказе: «Рекомендую завтрашний день для принесения Всевышнему за столь счастливо дарованную победу; всем, кому возможно с судов и священникам со всего флота быть в церкви Св. Николая Чудотворца…»

Главный меценат в строительстве этого собора, который и теперь стоит в Севастополе, – сам Ушаков. Сохранилось свидетельство о его жизни, когда он «каждый день слушал заутреню, обедню, вечерню и перед молитвами никогда не занимался рассматриванием дел военно-судных».

Адмиралу Ушакову и теперь отдают славу по всему миру. Памятники ему торжественно открывали в Болгарии, на мысе Калиакрия; в итальянской Мессине, на площади Русских моряков; на греческом Корфу и Закинфе, которые он триумфально освободил от французов в конце века и создал там «Республику семи островов» – первое независимое греческое государство. Но следом за крушением неприступного бастиона Корфу (от которого Суворов был в полном восхищении и писал, что хотел бы участвовать в штурме хотя бы мичманом) Ушаков велел идти крестным ходом с мощами великого местного святого – Спиридона Тримифунтского. Триумфальная средиземноморская кампания закончилась взятием Бари (где армия Ушакова служила благодарственный молебен у мощей св. Николая), Неаполя, победоносным вхождением в Рим и включением острова Мальты в состав российских губерний.

И за эту великую славу сам Ушаков славил только Бога: «Благодарение Богу, при всех означенных боях с неприятелем и во всю бытность оного флота под моим начальством на море, сохранением Всевысочайшей благости ни одно судно из оного не потеряно и пленными ни один человек из наших служителей неприятелю не достался».

Но скоро все плоды этих побед обнулятся. После убийства Павла I новые власти сочтут, что флот «сухопутной» России вовсе не нужен. Освобожденные острова снова вернут французам[36], а Ушаков подаст прошение об отставке: «…да будет воля Его святая. Все случившееся со мною приемлю с глубочайшим благоговением».

Он поселится в небольшой деревеньке Алексеевское, в Мордовии, близ Санаксарского монастыря, в котором когда-то был настоятелем его дядя, тоже Федор Ушаков – прославленный старец. Имение Ушакова здесь не сохранилось, но в советскую пору поставили стелу на его месте. Зато в Санаксарском монастыре еще целы кельи, где неделями и месяцами жил самый известный в ту пору человек на планете. Жил в полной тишине и молитве, изредка трудясь с монахами на послушаниях и жертвуя свое состояние на восстановление святыни, строительство местных школ и богаделен.

Такой же малоизвестной, но пламенеющей молитвенной святой жизнью жил и Александр Суворов.

Он оказался в Крыму за 15 лет до ушаковских побед – уже с репутацией непобедимого командира, который принудил к миру Польшу, одержал ключевую победу (при Козлуджи) в предыдущей русско-турецкой войне, подавил крестьянскую войну в России.

В Крыму в 1778 году он не дал высадиться турецкому десанту: силами шести батальонов он настолько быстро (в течение ночи) возвел по берегам Ахтиарской бухты оборонительные укрепления, что изумленные турки предпочли отплыть подальше от полуострова.

Место его ставки в нынешней Евпатории – тогда Гезлеве – находилось между сохранившимися до сей поры мечетью Хан-Джами и собором Св. Николая. Он победил чуму в городе, отремонтировав бани и городские фонтаны и введя обязательное пятикратное омовение под руководством мулл для горожан и солдат гарнизона, независимо от вероисповедания. За это от местных христиан начали поступать жалобы на Суворова, что он «обасурманился и знает язык не только крымских татар, но и турок». Мусульмане тоже жаловались, но на другое: на громкий колокольный звон и частое пение Суворова в церковном хоре. У этого собора, в сквере им. Караева, теперь стоит памятник полководцу (и певчему).

Человек, не проигравший в своей жизни ни одного сражения, вот так объяснял свою «науку побеждать»:

«Молись Богу! От него победа. Чудо-богатыри! Бог нас водит, Он нам генерал»; «Божия помощь быстрее мысли воину доблестному, посему просящего в бою пощады – помилуй, кто мститель – тот разбойник, а разбойнику Бог не помощник!»

Для воинов Суворова была обязательная молитва: «Пресвятая Богородице, спаси нас. Святителю Отче Николае чудотворче, моли Бога за нас». Полководец настаивал: «Без сей молитвы оружия не обнажай, ружья не заряжай, ничего не начинай».

Сам он ни одну баталию не начинал без молебна. Иногда объявлял перед сражением пост. Например, началу штурма крепости Измаил, которую турки считали неприступной, предшествовали три дня поста. Это была одна из самых сокрушительных побед в нашей истории. Неприступную крепость, на штурм которой, по признанию Суворова, «можно было решиться только один раз в жизни», взяли в несколько утренних часов.

Бились турки отчаянно. Даже когда крепостные стены уже пали, они поджидали русских на каждой улице, в каждом доме. Остаток турецких защитников оттеснили в прибрежные плавни суворовские егеря. Стоя по колено, а то и по пояс в воде и грязи, воины бились только холодным оружием: перезарядить мушкет в болоте было невозможно. Егеря обступили их кольцом со всех сторон, убивали шквалом быстрых, страшных и неумолимых штыковых ударов. Отчаянно отбиваясь, остатки войска турок не имели ни малейшего шанса выжить.

Потери турок были огромны, одних убитых оказалось более 26 тысяч человек. В плен взято 9 тысяч, из них на другой день 2 тысячи умерли от ран. Из всего гарнизона спасся только один человек: легко раненный, он упал в воду и переплыл Дунай на бревне. От трупов город очищали потом больше недели.

У русских было убито 64 офицера (1 бригадир, 17 штаб-офицеров, 46 обер-офицеров) и 1816 рядовых; ранено 253 офицера (из них три генерал-майора) и 2450 низших чинов. Общие потери русской армии составили 4 тысячи человек убитыми и 6 тысяч ранеными.

Последовал мирный договор, по которому Крым и Кубань окончательно были закреплены за Россией, а день этой битвы, 24 декабря, и теперь празднуется как День воинской славы России.

А вот еще один бой Суворова. В день Покрова Богородицы 1 октября 1787 года турецкий десант в количестве 6 тысяч человек высадился на Кинбурнской косе, чтобы атаковать русскую крепость Кинбурн. Суворов в это время присутствовал на праздничной обедне в походной церкви. Ему дважды докладывали о безобразиях на подведомственной территории, но он не покинул службу. На извещение о высадке неприятеля отвечал: «Пусть все вылезут!»

Суворов не только достоял на литургии, но и дал туркам совершить свой полуденный намаз и омовение… После чего и приступил к обороне. Потерпеть поражение туркам было нельзя: султан велел казнить всех очаковских военачальников, если это произойдет, что, кстати, и было исполнено.

Крепость Кинбурн защищали 1000 суворовских пехотинцев и 4 казачьих полка. Чуть позже на помощь подошли 10 эскадронов легкой конницы. В результате из 6 тысяч турок спаслось 700 человек. Из 600 пленных выжила сотня – остальные умерли от ран. Погиб командующий Юс-паша. Русские войска убитыми потеряли 200 человек, ранеными – 800, и сам Суворов дважды был тяжело ранен.

После победы солдаты преподнесли своему отцу-командиру купленное в складчину роскошное Евангелие, весившее тридцать восемь фунтов, и огромный серебряный крест. А сам Суворов в честь победы велел построить на косе церковь Покрова Пресвятой Богородицы – сейчас ее снова открыли и реставрируют.

На севере, юге, западе и востоке Центральной России стоят, образуя крест на карте, храмы, построенные Суворовым. Один из них – храм Святого Георгия Победоносца в Новой Ладоге. Суворов возводил его, будучи командиром Суздальского полка здесь. Собственными руками носил бревна для строительства и изготовил для храма крест-распятие. Вокруг церкви он возвел мазанки под лазарет и школы для солдатских детей.

Другая его церковь – Казанская, в селе Ундол, которое сейчас вошло в город Лакинск Владимирской области. В здешних землях Суворов был помещиком. На свои деньги он благоустроил этот храм, возвел приделы св. Сергия Радонежского и Николая Чудотворца, теплую трапезную.

В храме полководец, заботясь об умножении местного населения, венчал своих дворовых людей и вообще горячо пекся о них. Например, допытывался у старосты и крепостных крестьян, как могли они допустить такое, что у крестьянина Михайлы Иванова всего одна корова!

Только после смерти Суворова узнали, что он посылал ежегодно к Святой Пасхе в петербургскую тюрьму несколько тысяч рублей на выкуп неимущих должников. А вот как описывали его жизнь в другом имении – в селе Кончанском (Новгородская область):

«Он вставал за два часа до света, пил чай, обливался водою, на рассвете шел в церковь, разжигал свечи, кадило, звонил в колокола на колокольне, прислуживал на заутрене и обедне, сам читал и пел, в свое время шел к вечерне».

Почти в границах Москвы находится село Рождествено-Суворово, еще одно наследное имение графа Суворова, место паломничества нахимовцев и суворовцев со всей страны. Здесь похоронен отец полководца и стоит Богородице-Рождественская церковь, тоже Суворовым построенная. Сохранилось его указание:

«На Рождественской Божией церкви на главах крестам должно быть самой первой работы и драгоценно позлащенным для прочности на обычай городовой, но без полулуниев».

После смерти императрицы Екатерины и недолгого уединения у себя в Кончанском имении Суворов подает императору Павлу прошение:

«…прошу позволить мне отбыть в Нилову Новгородскую пустынь, где я намерен окончить мои краткие дни в службе Богу. Спаситель наш один безгрешен. Неумышленности моей прости, милосердный Государь. Всеподданнейший богомолец Божий раб граф Александр Суворов-Рымникский».

Он и в миру жил как монах: чурался роскоши, да и личной жизни толком не знал, вернее, был в ней, похоже, совершенно несчастен. С женой он развелся из-за ее постоянных измен, в еде соблюдал предельную умеренность, спал на жесткой постели и не признавал ничего, что способно сделать человека изнеженным.

Ответ императора на прошение уйти в монастырь был отрицательным. Суворова отправляли в Итальянский поход против французов. Отслужив молебен в местной церкви, фельдмаршал исполнил приказ и выступил в свой поход, который дастся и ему, и России очень дорогой ценой.

Суворов честно рассматривал эту войну как борьбу христианских государств с атеистами-французами – ведь там победила безбожная Французская революция: «Италия должна быть освобождена от ига безбожия и французов: всякий честный офицер должен жертвовать собою для этой цели…» – писал он в апреле 1799 года генералу австрийской армии М. Меласу.

Его армия шла все время с молитвой. Например, во время битвы при реке Треббия, в решительный момент, когда никакая тактика не помогала, Суворов, спрыгнув с лошади, пал ниц на землю в молении к Богу и пробыл в таком положении несколько минут, потом быстро дал такие приказания, что русские победили. Неаполитанская армия французов, потеряв почти 20 тысяч человек (при суворовских потерях 5200 – из них убитыми 900, остальные раненые), перестала существовать.

Суворов получил на этой реке мировую славу, ему было велено оказывать императорские почести. Во всех странах Европы он был на первых полосах газет, издавались особые брошюры с его жизнеописаниями и… карикатуры. Имя Суворова сделалось даже предметом моды и коммерческой спекуляции: явились суворовские прически, суворовские шляпы, суворовские пироги и прочее. В театрах пели в его честь стихи, на обедах пили за его здоровье.

В России же после десятилетий западнического опьянения проснулось патриотическое чувство – с именем Суворова на устах. «Приятно быть русским в такое славное для России время» – вот что писали тогда в письмах друг другу.

Самый великий подвиг русской армии этого, XVIII века – переход Суворова через Альпы в его Швейцарском походе – на самом деле был спровоцирован изменой союзников, австрийцев и англичан. Они решили удалить русскую армию из Северной Италии. Суворову было предписано, пройдя Швейцарию, наступать на Францию. Русские войска за шесть суток прошли 150 километров от Александрии до Таверно. Там обнаружилось, что австрийцы, в нарушение договоренностей, не доставили туда нужное число мулов, необходимых для перевозки провианта и артиллерии. Австрийские офицеры дали также неправильные сведения о численности французской армии (почти на треть ее преуменьшив) и о топографии маршрута (утверждая, что вдоль Люцернского озера идет пешеходная тропинка, которой на самом деле не было).

На перевале Сен-Готард стоит монумент Суворову в память о великой битве за переправу через ущелье – «ворота к Швейцарии». Вообще здесь буквально на каждом шагу встречается фамилия фельдмаршала: в деревне Эльм – дом, где он останавливался, в городке Шванден – его музей, и даже есть тропа, названная «Suworow-weg». В наши дни она выглядит невероятно живописно, но тогда русским солдатам было не до природных красот: они шли через заснеженные горы и перевалы, когда их одежда и обувь уже износились, при минимуме провианта и боеприпасов.

Их ждала суровая необходимость прорываться через французские позиции, давая бой превосходящим силам противника. В Муттенской долине семитысячный русский арьергард разбил 15 000 французов. Перевал Паникс (Рингенкопф), ведущий в долину Рейна, был преодолен невероятными усилиями – именно спуск с горы Паникс изображен на картине Сурикова «Переход Суворова через Альпы». Сбросив в пропасть пушки, лишившись вьючных мулов, без продовольствия и боеприпасов, русские все равно в штыковых атаках обращали французов в бегство. И шли вперед, прорвавшись из окружения и поставив точку в этом долгом и кровавом походе.

Потери русской армии составили почти 1/4 – 5000 солдат, но противник потерял в 3–4 раза больше людей, более 2500 были взяты в плен. Важный штрих: Суворов смог почти половину пленных вывести из Альп вместе со своей армией (напомним, тяжело было прокормить даже своих солдат) – это свидетельство великого подвига.

После завершения Швейцарского похода Павел I решил отчеканить специальную медаль, на которой он хотел отразить и «вклад» австрийцев (которые лишь мешали общему делу). Рассказывают, что Суворов, к которому император обратился с просьбой предложить варианты текста надписи на медали, дал такой совет: сделать медаль одинаковой и для русских, и для австрийцев, но при этом на русской версии выбить «С нами Бог», а на австрийской – «Бог с вами».

За этот беспримерный по трудностям и героизму поход Суворов был удостоен высшего воинского звания – генералиссимуса, став четвертым генералиссимусом в истории России.

Ему было уже под 70, когда он вернулся в Петербург. Торжественная встреча сорвалась из-за дворцовых интриг – наговорили, будто бы Суворов в Итальянском и Швейцарском походах держал при себе дежурного генерала, что полагалось иметь только монарху. Но Александру Васильевичу уже было не до этой опалы. Он чувствовал, что уходит. Его болезнь обострилась. В Питере он остановился дома у мужа своей племянницы Д. И. Хвостова. Павел I его не принял. По одной из версий, на смертном одре Суворов сказал любимцу императора графу Ивану Кутайсову, приехавшему потребовать отчета в его действиях: «Я готовлюсь отдать отчет Богу, а о государе я теперь и думать не хочу…»

Труд его последних дней – труд святого: изумительный по глубине покаянного чувства канон Спасителю. Такие церковные песнопения пишут чаще монахи, люди, живущие этим всю жизнь. Это единственный канон в нашей истории, написанный генералиссимусом:

«Виждь, Господи, смирение мое, виждь сокрушение сердца моего, у Тебе Единаго очищение, у Тебе Единаго избавление есть. Помилуй недостойное Твое создание и не допусти до пагубы душу мою».

Названный в честь великого воина и князя Александра Невского, Суворов умер в день памяти другого великого святого воина – Георгия Победоносца. 6 мая, во втором часу дня, в Санкт-Петербурге по адресу: Крюков канал, дом № 23, пройдя перед смертью последнее испытание тяжелой двухнедельной болезнью, генералиссимус ушел. После последней исповеди и причастия он сказал:

«Долго гонялся я за славой – все мечта, покой души – у Престола Всевышнего».

Гроб не мог пройти в узкие двери, и поэтому его пришлось спустить с балкона на руки суворовским гренадерам-ветеранам, пришедшим на похороны.

Полководец был погребен в нижней Благовещенской церкви Александро-Невской лавры, невдалеке от мощей князя Александра. Император на похоронах не присутствовал. Сначала на камне была очень помпезная надпись, и лишь через 50 лет после смерти Суворова его внук исполнил последнюю волю деда, написал скромно: «Здесь лежит Суворов».

Три слова на плите – над телом человека, чьим именем названы сотни точек на карте мира и Вселенной: от скверов и площадей до атоллов в Тихом океане и астероидов в космосе.

Ушаков пережил Суворова на 16 лет. В тиши молитвы и Санаксарского монастыря ему довелось увидеть крушение всех своих достижений по причине союза России с Францией, с которой Ушаков воевал. Увидел он и трагические последствия этого союза, и свою правоту, когда в 1812 году французы пришли в Россию.

Адмирала просили возглавить местное ополчение, но это было ему уже не по силам. Он отдал лишь последнее, что имел, на нужды армии и людей, разоренных войной. Федор Федорович умер 2 октября 1817 г., завещав похоронить себя возле дяди. В советскую пору могилу его осквернили – монастырь разорили. Лишь во время Второй мировой войны, когда имена Ушакова и Суворова стали воскрешать, могилу снова разыскали. Государственная комиссия произвела раскопки в разоренном Санаксарском монастыре. Останки адмирала оказались нетленными: так во время тяжелейшей войны в истории России был явлен святой русский воин.

Первым из чудес св. Федора Ушакова стало спасение Санаксарского монастыря. Он уже был на грани полного уничтожения – храмы и прочие строения ломали, растаскивали на кирпич. Но когда нашли захоронение адмирала Ушакова, государство взяло обитель под охрану. Разрушение прекратилось, здания стали ремонтировать.

Канонизировали Ушакова уже в новом веке. Его мощи в главном соборе храма расположены у мощей его святого дяди, и сам он почитается как святой покровитель Российского Военно-Морского флота (с 2000 года) и стратегических Военно-Воздушных сил (с 2005 года).

Мы вгляделись в биографии двух этих великих людей, в их всецелое посвящение своих жизней и побед Богу, чтобы увидеть, как на них работает евангельский закон «Ищите прежде Царствия Божия, и это все приложится вам» (Лк, 12:31). Когда Россия жила по этому закону, она становилась великой. Когда оставляла его – падала.

Глава 6

Павел I – попытка возвращения России к себе

Этого загадочного правителя некоторые почитают как святого – сейчас уже меньше, но до революции в народе жило устойчивое широкое поклонение императору-мученику.

Загородный дворец предков Павла в Гатчине при нем стал его главной резиденцией. Он поселился здесь, как бы подчеркивая свою отчужденность от столичных элит. У него давно зрела неприязнь ко всем начинаниям матери и к разнузданному духу двора, что царил при ней.

Взойдя на трон, он очень явно обозначил смену курса торжественным перезахоронением праха своего отца, Петра III. Екатерина ведь его свергла и память о нем затоптала, но Павел ее воскресил. Церемония прошла в Петропавловской крепости – усыпальнице всех императоров. На похоронной церемонии регалии несли Алексей Орлов и другие участники цареубийства, а Павел собственноручно совершил неслыханный до того обряд коронования родительских останков.

Так, наспех перекраивая итоги и стиль прежнего правления, Павел нажил себе первых врагов. В первую очередь в лице дворян – потому что отменил дарованную Екатериной дворянскую вольницу. Теперь аристократы снова должны были служить. Он поднял для дворян налоги, приказал им строить казармы, оплачивать судебные учреждения, запретил подавать коллективные прошения, запретил допускать к участию в выборах дворян, уволенных со службы за проступки, упразднил губернские дворянские собрания.

Все это не могло не вызвать среди элит всплеска негодования и даже ненависти, но объективно это было болезненное и необходимое исправление кривизны тогдашней жизни.

Крестьяне при Павле наконец чуть вздохнули, живо почувствовав облегчение от прежних непосильных тягот и несправедливости их положения: число дней в неделю, когда они должны были трудиться на хозяина, уменьшалось. Манифестом о трехдневной барщине Павел запретил помещикам отправление барщины по воскресным дням, праздникам и более трех дней в неделю. Была отменена разорительная для крестьян хлебная повинность и прощена недоимка подушной подати. Было запрещено продавать дворовых людей и крестьян без земли, разделять семьи при продаже. Губернаторам было предписано наблюдать за отношением помещиков к крестьянам, а о случаях жестокого обращения с крепостными докладывать императору. Да и самим крестьянам было разрешено жаловаться на своих помещиков.

И все это совершалось стремительно, за первые же годы правления! Принятые меры возвращали социальную гармонию в государство, ставшее совершенно рабским при Екатерине. Кто знает, может, Павел и отодвинул, сколько мог, революцию, но сделал это ценой собственной жизни, создав заговорщиков в дворянской среде и своем ближайшем окружении.

В армию при нем вернулась дисциплина – пусть и слегка на немецкий лад, из-за чего Павел ссорился с Суворовым. В новой форме было полезное нововведение – шинели, которые сменили в 1797 году прежние епанчи и спасли множество русских солдат. За малейшие промахи офицеров ожидало разжалование. В то же время солдатам разрешили жаловаться на злоупотребления командиров и наказывали их не так часто, как раньше. Впервые в Европе были введены наградные знаки для рядовых.

Павел сумел уврачевать и многолетний напряженный российский раскол – дозволил старообрядцам строить храмы по всей России и утвердил положение о единоверческих церквях, одновременно и православных, и староверческих. С тех пор старообрядцы особо чтут память Павла I.

Как сейчас бы сказали, он был «народным правителем». Ставил на простых людей, а элиту всерьез урезонивал. Именно Павел остановил порочную цепочку дворцовых переворотов. В день своей коронации в Успенском соборе Кремля Павел I публично прочел принятый новый закон о престолонаследии. В нем были жесткие и понятные всем правила наследования престола: введенная Петром I практика назначения наследника упразднялась – уж больно много из этого следовало интриг и переворотов. Этот акт Павел составил, еще будучи наследником, – в 1788 году, и 10 лет эта бумага хранилась здесь, в Успенском соборе! Павел первым из русских самодержцев дерзнул официально назвать себя главой Церкви, имея в виду, что он глава мирян, а не епископата. В документе есть пункт о невозможности восшествия на престол лица, не принадлежащего к православной церкви, – Павел понимал Россию. Когда-то в завещании его прабабки Екатерины I тоже это было: «Никто никогда российским престолом владеть не может, который не греческого закона».

В отличие от прежних правителей этого века, Павел особенно остро чувствовал роль Церкви в жизни страны и ее миссию.

Он спешил исправить ошибки екатерининских гонений на Церковь: освободил духовных лиц от телесного наказания, увеличил штатные оклады духовенству, принял меры по обеспечению вдов и сирот духовного звания, повысил ассигнования на духовные школы.

При нем война с французами была осознана как борьба христианской России с атеистической империей. Павел вообще осознавал себя как вождь европейской реакции, защитник христианства на Западе. Даже папа римский назвал Павла «другом человечества и защитником угнетенных».

Втянувшись в сложную геополитическую игру, которой рулили англичане – как всегда, чужими руками, – Павел флотом Ушакова вышиб французов с Мальты, этой сторожевой башни Средиземноморья. После чего устроил там базу российского флота и провозгласил себя протектором (защитником) Мальтийского ордена. В 1799 году в Россию с острова были перенесены потрясающие святыни: правая рука Иоанна Предтечи, которой он крестил Спасителя, а также часть Животворящего Креста и Филермская икона Божией Матери. Их торжественно поместили в церковь Спаса Нерукотворного в Зимнем дворце, в честь этого события была даже составлена особая служба на 25 октября. В календаре 1800 года Мальта уже обозначалась в числе русских губерний.

Первый русский гимн «Коль славен наш Господь в Сионе»

Это, наверное, самый яркий символ настроения в стране павловской поры. Песня славы России – по сути, песня славы Господу. Поэт Херасков переложил в стихи 47-й псалом. Вот слова гимна:

Коль славен наш Господь в Сионе,

Не может изъяснить язык.

Велик Он в небесах на троне,

В былинках на земле велик.

Везде, Господь, везде Ты славен,

В нощи, во дни сияньем равен.

О Боже, во Твое селенье

Да внидут наши голоса,

И взыдет наше умиленье,

К Тебе, как утрення роса!

Тебе в сердцах алтарь поставим,

Тебе, Господь, поем и славим!

Главная песня страны – это молитва! Молитвой будет и следующий наш гимн – но «Боже, царя храни» все же ставит в центр самодержца, а в этом, павловском гимне в центре – Господь.

Ежедневно в полдень мелодию «Коль славен…» вызванивали 37 курантов на Спасской башне Московского Кремля, и продолжалось это вплоть до революции 1917 года! В XX веке гимн негласно стал считаться гимном русской эмиграции[37].

Говорят, Дмитрий Шостакович вплел мотив «Коль славен…» в известную песню 50-х годов «Родина слышит, Родина знает» – Юрий Гагарин насвистывал эту песню прямо перед стартом в космос.

Павловское короткое правление будет пропитано попыткой оживления религиозного чувства в стране, где оно уже сильно остывало. И по уже известному закону, согласно которому за умножением благочестия (хотя бы за малым к нему стремлением) следует рост величия страны, вслед за пробуждением духовных сил народа пробуждается и внешняя физическая мощь России.

Русская Америка: святой Герман Аляскинский

Никогда в этом веке Россия не имела столько славы в мире, сколько при Павле I. Суворовский и ушаковский победные броски в Европу снискали нам невиданную славу среди освобожденных народов, да и среди врагов-французов. Все это стимулировало и подъем внутри страны. Народ ощущал царя своим и близким. Сон екатерининского времени прошел.

При этом императоре Россия своей территорией почти обогнула земной шар: от средиземноморской Мальты до Русской Америки и Калифорнии и Северного Ледовитого океана. На исходе павловского правления отряды казаков были отправлены на завоевание Индии – это был большой проект Павла и Наполеона, неслыханный удар по Англии, которая без своей индийской колонии переставала быть мощной державой.

При Павле было довершено дело, начатое великим Берингом. На острове Кадьяк, сперва в бухте Трех Святителей, а потом – на месте нынешней столицы города Кадьяк (тогда – Павловская гавань) укрепились русские колонисты. В городке до сих пор стоит дом первого главного правителя русских поселений в Америке А. А. Баранова (1808 года), есть и колодец Баранова. В городе открыт музей «Русско-американский магазин» и действует православная Свято-Германовская духовная семинария. В храме Воскресения Христова покоятся мощи Германа Аляскинского, первого православного святого Америки, прибывшего сюда в 1793 году с четырьмя валаамскими монахами и епископом, чтобы проповедовать среди язычников.

Преподобный Герман, первый миссионер в Новом Свете, крестил очень много алеутов и других жителей Русской Америки.

Монашеский путь звал его с детства. Уже юношей Герман оказался на Валааме и, пройдя различные послушания, выбрал уединение в лесной пустыни. В затворничестве он провел десять лет, почти не уходя от скита, очень мало общаясь с людьми, – и вдруг этот человек преодолевает полмира! Такой рывок говорит о том, что повлечь его могли только сила Божия и Божие внушение. Отшельник должен был оставить затвор и молчание, чтобы не переставая говорить новым народам о Христе!

Тяготы миссии преподобный Герман переносил очень стойко, утверждая: «Я – нижайший слуга здешних народов и нянька». В 1807 году его назначили здешним главой. Те, кто общался с ним, описывали его как человека поразительного ума, ясно и быстро рассуждающего. Крещение у Германа прошли не только тысячи язычников, но и русские. С благоговением о беседах с ним вспоминал правитель Русско-Американской компании Семен Иванович Яновский, обращенный преподобным в православие из деистических идей того времени.

В XIX веке Герман переберется на соседний с Кадьяком остров Еловый (сейчас он называется Спрус), переименует его в Новый Валаам, сначала неофициально, а приказ от правителя Русской Америки придет позже, в 1831 году. Здесь, предсказав точную дату своей смерти, преподобный и умрет в декабре 1836 года. Самую высокую точку острова уже американцы назовут горой Германа – в 1933 году.

С той Валаамской миссией прибыл еще один подвижник – иеромонах Ювеналий. Он с другими монахами объехал на байдарках весь остров Кадьяк, обучая желающих, в основном молодежь, богословию и ремеслам. За два месяца все население острова стало христианами. В 1795 году в Нучене Ювеналий крестил более 700 чугачей, а за весь период своей миссии монахи обратили в православие 6740 алеутов и совершили 1573 обряда венчания.

Гибель подвижника Ювеналия осталась загадкой. По одной из версий, его замучили местные шаманы на берегу озера, по другой – его убили члены племени юпика, не любившие незнакомцев. Все это племя впоследствии приняло православие. Мощи же Ювеналия Аляскинского, канонизированного в 1980 году, так и не найдены.

Кровь мучеников – семя христианства. Вот железный закон жизни всех апостолов: от апостола Павла до московского священника Даниила Сысоева – не бывает плодов миссионерства без пролитой крови.

Плоды трудов группы Германа Аляскинского – в рассыпанных по всему архипелагу аляскинских островов и на самой Аляске православных храмах. Крестившись в православие, местные народы становились нашими – не по паспорту, а по духу. Поразительно, но конфликтов с туземцами у русских здесь почти не было. Герману Аляскинскому больше, чем генерал-губернаторам и проворным купцам, Россия обязана тем, что появилась Русская Америка.

В 1799 году была основана Михайловская крепость. Потом она стала Новоархангельском, и сюда переехала столица Русской Америки. Сейчас это – американская Ситка. Здесь и теперь стоит православный храм Архистратига Михаила, до сих пор являясь кафедральным собором всей Аляскинской епархии.

В будущем веке русские двинутся сильно южнее, в Калифорнию – возникнет Форт-Росс и другие, до сих пор целые, русские крепости. Корабли Русско-американской кампании дойдут даже до Гавайев – тогда всерьез обсуждались шансы включить острова в состав Российской империи. Руины русского форта Елизаветы, построенного на острове Кауаи в 1816 году, и теперь напоминают об этих планах.

Тогда же на аляскинский островок Уналашка прибудет священник Иван Веньяминов – будущий митрополит Московский Иннокентий, возведет тут храм Вознесения. С момента его освящения в 1825 году – уже почти два века – служба проводится каждое воскресенье!

Священник Иннокентий – продолжатель дела Германа Аляскинского. Он просвещал обитателей Камчатки, Алеутских островов, Северной Америки, крестил тысячи людей, строил храмы, при которых основывал школы, и сам обучал в них детей. Массово проводил прививание оспы, что позволило остановить эпидемии этой болезни у просвещаемых им народов. С расширением Русской Америки его епархия стала самой большой православной епархией в мире: от Якутии до Северной Америки.

В 1826 году он создал алфавит для алеутского языка, перевел на алеутский Писание. Заслуги этого великого человека оценили сами местные жители: самый мощный и высокий вулкан Аляски до сих пор носит имя Веньяминова.

Св. Германа и св. Иннокентия православные США считают своими святыми покровителями. Трудами и молитвами этих людей здесь наша страна выполняла свою миссию, данную Христом в Евангелии:

«Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа; уча их соблюдать все, что Я повелел вам» (Матф. 28:19).

Поэтому и для этого Божиим Промыслом мы так стремительно приросли здешней территорией. Когда миссия была исполнена (или оставлена), мы бездумно этой территории лишились.

Цареубийство – страшное начало последнего века прежней России

Указ о строительстве величественного Казанского собора в Санкт-Петербурге – это последний указ императора Павла I. В здании есть памятная доска с надписью: «Соизволеніемъ Павла I-го начата 1801». Этот храм Павел задумал для хранения чтимого списка чудотворной Казанской иконы, когда был еще наследником престола и остался под огромным впечатлением от собора Святого Петра в Риме. В Казанском и его колоннаде трудно не заметить влияние римского шедевра.

Но достроить Павел его уже не успел. Еще одна памятная доска в храме гласит: «Попеченіемъ Александра I-го кончана 1811». Символично, что к моменту освящения храм станет храмом воинской славы, здесь упокоятся герои и трофеи Отечественной войны 1812 года. Войны, которой не случилось бы, будь жив Павел.

Его мученическая смерть – до сих пор самый неразгаданный и темный эпизод нашей истории, в котором совершились две страшных и труднопоправимых трагедии. Помимо того, что был сорван великий национальный разворот России, был убит помазанник Божий – грех, кричащий Небу об отмщении и ложащийся страшным отпечатком и последствиями на всю страну.

Мы проходили это уже не раз: на лестнице княжеского дворца в Боголюбове, где в XII веке добивали князя Андрея Боголюбского, говорят, до сих пор время от времени проступают на стенах кровавые пятна. После этого цареубийства мощнейшее Владимиро-Суздальское княжество взорвалось в междоусобицах и рухнуло под нашествием татар, неспособное сопротивляться им. После убийства царевича Дмитрия в Угличе цветущая и крепкая страна за несколько лет была ввергнута в Смуту и потеряла государственность.

Что будет теперь?

Заговор против императора зрел давно – в него были вовлечены до 300 человек. В их числе были опальные и утесненные в правах дворяне. Но спусковым крючком к убийству императора стало, вероятно, изменение внешней политики Павла. В основном – превращение Англии из союзника в геополитического врага.

Павел помнил, как англичане предали нашу армию в суворовском походе 1799 года, но решающим фактором стал захват британским флотом острова Мальта (5 сентября 1800 года), который Павел I в качестве великого магистра Мальтийского ордена считал подчиненной территорией и потенциальной средиземноморской базой для русского флота. На гербе России уже стоял Мальтийский крест! Это был вызов. Мы обязаны были отвечать.

Павел издал указ об аресте всех английских судов (их насчитывалось до 300) во всех российских портах. Также были приостановлены платежи всем английским купцам, пока они не рассчитаются по своим долговым обязательствам в России, и запрещена продажа английских товаров на территории всей империи. Дипломатические отношения между нашими странами были разорваны.

Началась санкционная экономическая война. Павел создал враждебную коалицию против англичан, ради которой пошел на сближение со вчерашним врагом – Францией. Незадолго перед убийством Павел совместно с Наполеоном стал готовить военный поход на Индию, чтобы «тревожить» английские владения. Одновременно с этим он послал в Среднюю Азию Войско Донское (22 500 человек), в задачу которого входило завоевание Хивы и Бухары. Союз с Наполеоном был для врагов Франции как кость в горле. Уверенный в английском следе убийства Павла, Наполеон сказал тогда: «Англичане промахнулись по мне на улице Сен-Никез (он имел виду покушение на него 24 декабря 1800 года), но они попали по мне в Петербурге!»

До того между двумя морскими державами, Англией и Россией, были очень плотные экономические связи, и вот в один момент они оборвались. Наши элиты стали нести колоссальные потери – а поскольку среди них было уже достаточно людей «без рода и флага» и без принципов, они легко стали топливом заговора.

Между тем все шаги Павла были не эмоциональны, а очень продуманны. Он целенаправленно и уверенно уничтожал врага, постепенно сжимая свои руки на его шее. Англия лишилась русского леса для своего флота, а грозящая ей война с Россией и ее союзниками стала бы полной катастрофой.

Понимая это, англичане прибегают к своему испытанному методу: совершают государственный переворот в России. Все было сделано на английские деньги, позже называлась даже сумма: два миллиона рублей. В очень грубом пересчете на сегодняшние деньги – это почти полтора миллиарда!

Рассказывают, что с этими деньгами потом скрылась Ольга Жеребцова, любовница английского посла лорда Уитворта и сестра одного из заговорщиков, в чьем доме проходили их встречи. За несколько дней до намеченной даты Ольга уехала в Берлин и ожидала исхода заговора в безопасности, а деньги английского правительства присвоила потому, что была уверена: заявить на них права никто не осмелится.

Во главе заговорщиков стояли: вице-канцлер Никита Панин, генерал-губернатор Петербурга Петр Пален, командир Изюмского легкоконного полка Леонтий Беннигсен, личный флигель-адъютант императора Павел Голенищев-Кутузов и многие другие военачальники, в чьих силах было не дать охране царя действовать. Душой заговора являлась семья Зубовых: князь Платон Зубов, последний фаворит Екатерины II, который был особенно обижен на Павла за удаление от двора, и его братья – Валериан и Николай, зять Суворова, глупый, но крупный, физически сильный человек, привлеченный из-за своих родственных связей и симпатии солдат.

В основной группе был еще полковой адъютант Преображенского полка Александр Аргамаков – племянник Дениса Фонвизина и плац-майор Михайловского замка. Он был необходим всем остальным, чтобы попасть внутрь замка через разводные мосты.

В эту свою новую резиденцию Павел только-только переехал. В Зимнем для него было «слишком много переворотов», а распланированный им Михайловский дышал духом средневекового рыцарства и был окружен рвом – словно оторван от остального города и его прошлого, которое Павел явно не любил. У Аргамакова же были полномочия входить к императору для доклада в любое время суток.

В выбранную дату заговорщики (40–60 человек) ужинали у Палена, в парадной форме, лентах и орденах, как он им велел. Платон Зубов говорил со всеми о плане низвержения императора, убеждая собравшихся, что Екатерина всегда хотела передать престол внуку и Александр был с этим согласен. Палену приписывают такую цитату: «Напоминаю, господа, чтобы съесть яичницу, нужно сначала разбить яйца».

Тем временем Павел тоже ужинает, завершает переписку, отсылает пажей, обходит замковые посты. По воспоминаниям караульного, молится у иконы в прихожей, принимает питье от лейб-медика Гриве и закрывает двери, ведущие наружу из покоев, готовясь отойти ко сну.

Наступает полночь. Группа заговорщиков во главе с Паленом идет к парадному входу, и в их числе – генерал-губернатор, готовый отреагировать на любую тревогу и прекратить ее своим приказом; ударная группа Зубова следует через Садовую к Рождественским воротам Михайловского замка.

Основные 10–12 человек продвигались по второму этажу к царским комнатам. На шум отреагировала охрана, но Преображенскую и Семеновскую тревоги утихомирили их военачальники, тоже принимавшие участие в заговоре. Караульного солдата Агапеева ударили саблей по затылку, таким же образом убрали с дороги и охранника в комнате, гусара Кириллова.

Павел слышал возню и крики, пытался сбежать, но потайная дверь на лестницу, ведущую в покои императрицы Марии Федоровны, оказалась заперта. Тогда он вернулся в свою спальню и укрылся за занавесью или каменным экраном.

Вначале заговорщики растерялись, не найдя Павла в кровати, – но постель его была еще теплой, и, поняв, что «птичка недалеко», они тщательно обыскали все вокруг, обнаружив императора. До двух часов ночи, говорят, длился спор (а точнее – ругань и ссора) монарха в ночной рубашке и толпы пьяных офицеров и чиновников. Они требовали отречения, Павел отказывался подписывать акт и обличал ворвавшихся к нему за дерзость и неблагодарность. Зубов сказал: «Ты больше не император, Александр – наш государь» – и за это высказывание оскорбленный Павел нанес князю удар, а силой он обладал немалой.

Заговорщики поняли, что смиренно идти под арест и сдаваться император не намерен. Беннигсен прямо заявил: «…ежели он спасется, мы пропали». Другой воскликнул: «Полно разговаривать! Теперь он подпишет все, что вы захотите, а завтра головы наши полетят на эшафоте». Подобное говорит и Николай Зубов: «Чего вы хотите? Междоусобной войны? Гатчинские ему привержены. Здесь все окончить должно».

Спор продолжался. Император говорил все громче и начал сильно жестикулировать. В это время шталмейстер граф Николай Зубов, человек громадного роста и необыкновенной силы, будучи совершенно пьян, ударил Павла по руке и сказал: «Что ты так кричишь!» При этом оскорблении император с негодованием оттолкнул левую руку Зубова, на что последний, сжимая в кулаке массивную золотую табакерку, со всего размаху нанес удар в левый висок императора. Тот без чувств повалился на пол. В ту же минуту француз-камердинер Зубова вскочил с ногами на живот императора. Его топтали, шпажным эфесом проломили ему голову и, наконец, Скарятин, офицер Измайловского полка, сняв висевший над кроватью шарф, задушил императора. В начале этой отвратительной сцены Беннигсен вышел в предспальную комнату, на стенах которой развешаны были картины, и со свечкою в руке преспокойно рассматривал их.

Народу объявили наутро, что император скончался от апоплексического удара, то есть от инсульта. Лицо, синее от побоев, пытались загримировать, вызвав специально для этого гатчинского художника. Заплывший левый глаз и синяк на виске (от удара табакеркой) прикрыли треугольной шляпой.

Дело о гибели Павла было засекречено, показания уничтожались, и лишь в 1905 году получилось хоть что-то обнародовать. Сознание русских людей и прежде не верило в официальную версию смерти императора и почитало Павла как страстотерпца.

Сразу же имя и детали гибели царя обросли мистическими легендами – о числе лет его жизни, о проступающей на стене его спальни крови, о предчувствии смерти самим Павлом. Якобы он прощался после ужина со словами: «Чему быть, того не миновать». Волнующие знаки окружали его имя и после смерти: в 1852 году в Гатчине во время торжественной церемонии открытия памятника Павлу веревка после снятия покровов осталась на шее статуи, и державный сын, Николай I, увидя это, заплакал.

В середине XIX века спальня царя, ставшая местом его смерти, по повелению его внука императора Александра II была превращена в церковь во имя апостолов Петра и Павла. В каком-то смысле это Церковь на Крови.

«Не прикасайтесь к помазанным моим» (Пс. 104) – эта заповедь Бога нарушалась в России прежде, и после Павла I тоже будет нарушена не раз. В конце будущего, XIX века взорвут императора Александра II, а еще через три десятилетия 4 июля (в один день с первым убитым русским князем Андреем Боголюбским) 1918 года растерзают последнего русского царя с семьей. Страна погрузится в почти вековой ад: череду войн, революций, переворотов, народного обнищания, несвободы и атеистической депрессии.

Убийство Павла и следующий за ним разворот страны приведут к Отечественной войне 1812 года, оставлению Москвы, цветущим заговорам и потрясениям первой русской революции в декабре 1825 года.

Кто-то возразит: а как же невероятная слава? Ведь в XIX веке мы станем мощнейшим государством с лучшей в мире литературой, с быстро развивающимися наукой и промышленностью, с сильнейшей валютой в мире?

Несмотря на все внешние секулярные преобразования и частое отпадение от Бога элит, молитвенная армия страны еще была сильна – Церковь, пусть и подчиненная государству, еще рожала великих святых. А Господь смотрит на сердце народное и, возможно, его боль об убийстве Павла покрывала зло и ликование дворянства[38]. Народ все же тужил о Павле, молился за него и молился ему самому. Его могила в Петропавловской крепости стала местом паломничества. Считалось, что молитва ему помогает в восстановлении справедливости тем, кто пострадал от властей, а еще почему-то за помощью к могиле Павла часто ходили студенты. Так было до самой революции 1917 года. Но до нее Господь еще дал нам время.

До сих пор жива устойчивая легенда о том, что Павел I хранил в своем ларце послание последнему российскому императору с предсказанием его смерти – того же мученического креста, на который восходил и сам Павел.

Наступал последний век перед крушением России. И, как часто бывает, перед великими испытаниями Господь посылает народу великих утешителей, великих святых. Старцев, отшельников, преподобных и святителей.

Святой Тихон Задонский

Есть выражение: «Даже бесы льют воду на мельницу Господню». Вот и екатерининский удар по Церкви обернулся невероятным явлением: умножением святого подвига. Из-за урезаний земельных владений и прав монастырей закрылось 496 обителей! Из оставшихся 385 больше половины были заштатные, то есть не финансировались. Все это способствовало вынужденному возрождению отшельничества – сотни монахов уходили в леса и там, в затворе, вдали от мира и суеты, которая настигала их и в монастырях, посвящали себя целиком богообщению, вымаливали этот мир и годы благоденствия Отечеству.

Оптинский скит – место, откуда начиналось прославленное оптинское старчество. Предшественники и учителя великих старцев придут сюда из лесов в будущем, XIX веке с новым, поразительным знанием Бога, с умением прозревать людей насквозь и открывать им волю Божию. Этот пророческий дар рассуждения повлечет к ним миллионы людей и спасет миллионы человеческих жизней.

Один из прославленных носителей этого дара в конце XVIII века, святой Тихон Задонский, не был отшельником. Напротив, управляя огромной Воронежской епархией, он постоянно находился в буре народной жизни. Он пекся о народном образовании: открывал школы, первый начал переводить Библию на русский, писал и рассылал по церквам особые сочинения для народа, в которых боролся против «годового торжества» в честь языческого божества Ярилы, с сумасбродством и пьянством во время Масленицы. Однажды святитель даже неожиданно явился на народную площадь в самый разгар веселья и начал обличать бесчинников. Его слово так подействовало, что праздник более не возобновлялся.

Может, поэтому ему и теперь принято молиться об избавлении от пьянства и душевных недугов: депрессии, помешательства, беснования.

Тихон не только обладал даром рассуждения, но и совершал пророчества. В 1778 году, когда родился император Александр I, святитель предсказал многие события его царствования – и Отечественную войну, и то, что Россия спасется, а захватчик (Наполеон) погибнет.

Для России святой сделал так много, что его изображение есть и на памятнике 1000-летию Руси. Вот один эпизод из его жизни, который концентрированно отражает все это путаное время и корень святости самого Тихона. В доме своего знакомого он вступил в беседу с неким дворянином-вольтерьянцем и кротко, но так сильно во всем опровергал безбожника, что гордый человек не вытерпел и, забывшись, ударил святителя по щеке. Тихон бросился к обидчику в ноги и начал просить прощения за то, что привел его в такое раздражение. Это смирение святителя подействовало на дворянина невероятным образом: тот вернулся к православию и стал добрым христианином.

Святитель Тихон – пламенеющий Иоанн Златоуст своего века, один из самых пассионарных, неравнодушных людей этого костенеющего и сереющего времени. Его слова, изречения, книги до сих пор возжигают огонь в сердце и поднимают читающих на небо.

Вся казенная пенсия Тихона шла на благотворительность. Часто в простой монашеской одежде он отправлялся в ближайший город (Елец) и посещал заключенных местной тюрьмы. Утешал их, располагал к покаянию и затем наделял милостыней.

В будущем веке о двух русских центрах старчества – Оптиной и Саровской пустынях – скажут, что это «два костра, у которых отогревается вся замерзшая Россия».

Почему же эти костры не спасут страну от обезверивания? Почему не спасут от грядущего крушения России? Вглядимся с этим вопросом в хронику действия человека и Промысла Божия в наступившем XIX веке.

Часть вторая

XIX век

«Суд между Европой и Христом»

4 сентября 1836 года к одной из кузниц на окраине города Красноуфимска в Пермской губернии (теперь это Свердловская область) подъехал загадочный мужчина лет шестидесяти и попросил кузнеца подковать его лошадь. Лошадь была красивая, мужчина необычный: огромного роста, вроде бы одет в крестьянский кафтан, но манерами, языком – совсем не крестьянин. Кузнец стал расспрашивать дедушку, кто он и откуда, куда едет, как его звать. Собрались зеваки поглядеть на незнакомца. Старик отвечал уклончиво, чем вызвал подозрение – о нем донесли в полицию. Старца задержали и доставили в город.

На допросе он назвал себя крестьянином Федором Кузьмичом, объяснил, что лошадь принадлежит ему, что он неграмотен, исповедания греко-российского, холост, происхождения не помнит, всю жизнь жил у разных людей, напоследок решил отправиться в Сибирь. От дальнейших показаний отказался окончательно, объявив себя не помнящим родства бродягою. Следствием этого были арест и суд за бродяжничество.

Суд состоялся 3 октября 1836 года. Старца снова пытались уговорить сказать правду о том, кто он и откуда, но арестованный упирался. В итоге Красноуфимский уездный суд «…присудил бродягу Федора Кузьмича к наказанию плетьми, через полицейских служителей 20 ударами и к отдаче в солдаты, куда окажется годным, а в случае негодности – к отсылке в Херсонскую крепость, за неспособностью к работам – к отсылке в Сибирь на поселение». Так и произошло: 12 октября он был наказан 20 ударами плети и 13 октября отправлен в Сибирь.

Спустя годы по всему Томску и окрестностям разнесется слава о местном подвижнике – старце Федоре Кузьмиче. Вместе с этой славой рождался и все более устойчиво укоренялся слух о том, что старец – это царь Александр I, якобы умерший в Таганроге в 1825 году.

Говорят, смерть отца Александра I, императора Павла I, – самый трагический эпизод в жизни молодого наследника. Она тяготела над ним постоянно. Он носил в сердце вину за страшный грех отцеубийства и цареубийства, и эта вина его съедала.

Могло ли и вправду быть так, что чувствительный к голосу своей совести и горячо религиозный Александр спустя 25 лет на троне инсценировал свою смерть, чтобы посвятить остаток жизни подвигу покаяния и затвора?

Сам Федор Кузьмич редко говорил об императоре Александре. Только однажды, когда речь зашла о трагической кончине императора Павла, старец сказал своему слушателю, купцу С. Ф. Хромову: «Александр не знал, что дойдут до удушения».

Глава 7

Александр I и либеральный разворот страны

Все детали государственного переворота наследник Александр I, как утверждают, знал. О смерти отца ему, скорее всего, сообщил сам Зубов – убийца Павла. Первое, что предпринял тогда Александр, – послал свою жену к императрице Марии Федоровне, сказав:

«Я не чувствую ни себя, ни что я делаю – я не могу собраться с мыслями; мне надо уйти из этого дворца. Пойдите к матери и пригласите ее как можно скорее приехать в Зимний дворец».

Когда Марии Федоровне сообщили о произошедшем, царица упала в обморок, но быстро оправилась. «Ich will regieren!» («Я буду править») – эти слова на немецком приписывают ей очевидцы. Собиралась она действительно править или нет, но несколько долгих часов царица отказывалась подчиниться сыну и рвалась к телу мужа. Ее не пускали и даже выносили из комнат Павла, словно какую-то вещь, но она пыталась пройти туда снова, другим путем. Попытки выйти на балкон, чтобы обратиться к войску, были пресечены Паленом.

Наконец Марию Федоровну и Александра Павловича пропустили к телу императора. Лицо его было уже накрашено и подмазано – на это, видимо, и требовалось время – но все-таки скрыть, что ранее оно было изуродовано, вышло плохо. Императрица-мать заявила сыну Александру: «Теперь вас поздравляю – вы император». При этих словах Александр, как рассказывают, потерял сознание.

То, что он помнил эту ночь и эту жуткую картину всю жизнь, подтверждают многие его современники и приближенные. Фонвизин писал:

«Когда все кончилось и он узнал страшную истину, скорбь его была невыразима и доходила до отчаяния. Воспоминание об этой страшной ночи преследовало его всю жизнь и отравляло его тайною грустью».

Жена Александра, Елизавета Алексеевна, признавалась: «Страшная рана в его душе не заживет никогда».

Заговорщики считали, что при новом царе они займут видные места в государстве. Но Александр постепенно удалил от трона главарей переворота – не потому, что считал их опасными, но из чувства гадливости и отвращения, которое он испытывал при одном их виде.

Как жил император, нося на себе бремя разом трех страшных смертных грехов – убийство, отцеубийство и цареубийство? Как правил?

Поначалу, вынужденно или намеренно, страна при нем свернула с павловского курса.

Реформы молодого царя и спор о русской идее

Первое, что делает Александр, – отменяет все введенные Павлом меры по ограничению торговых отношений с Англией и восстанавливает дипломатические отношения с англичанами.

Он останавливает поход казаков в Индию. Близ Оренбурга в верховьях реки Иргиз атамана Платова настигла новость о смерти императора Павла, а новый император писал ему в своей грамоте: «Известные Ваши достоинства мне и долговременно беспорочная служба побудили меня избрать Вас в войсковые атаманы Войска Донского…» Памятник этому решению – нынешняя мировая казачья столица, город Новочеркасск. Под войсковым собором, здесь, говорят, до сих пор скрыт золотой ларец с надписью: «Город Войска Донского, именуемый Новый Черкасск, основан в царствование Государя Императора и самодержца Всероссийского Александра Первого». Возле войскового собора стоит монумент основателю города, в будущем – герою Наполеоновских войн, атаману Матвею Ивановичу Платову.

Следом молодой император отменяет указы Павла I, ограничивавшие привилегии дворянства, объявляет амнистию политзаключенным и ссыльным.

Как и во всем, даже в своем либеральном развороте Россия пассионарна и обгоняет родину либерализма – Европу. Российский Цензурный устав 1804 года был самым либеральным среди всех европейских стран.

Новая идеология страны во многом пишется сейчас в здании нынешнего экономического факультета ЛГУ (его самый известный выпускник – Владимир Путин). В XIX веке это был дом реформатора Сперанского.

Фамилию свою (от лат. speranta – «надежда») он получил, поступив во Владимирскую семинарию, и сам происходил из семьи приходского священника. Затем он вырос от преподавателя Петербургской Александро-Невской семинарии до статс-секретаря самого государя. Сперанского назначили членом комиссии по составлению законов.

Это он придумал заменить петровские коллегии на министерства. Это он вдохновил создание Госсовета при государе и предлагал идти еще дальше: создать выборную Государственную думу… но не все царь тогда решился воплотить в жизнь.

Идеи Сперанского вызовут большую полемику в обществе – и это будет словно продолжением споров латинян и грекофилов в XVII веке и предтечей споров западников и славянофилов: споров о путях России.

Реформатору хотелось направить Россию на «общий путь всех народов», превратить русский народ в народ «просвещенный и коммерческий». Он не скрывал: «Желать наук, коммерции и промышленности и не допускать самых естественных их последствий; желать, чтобы разум был свободен, а воля в цепях… Нет в истории примера, чтобы народ просвещенный и коммерческий мог долго в цепях оставаться».

Для достижения этой цели, по мнению Сперанского, требовались основательные изменения в государственном строе России, и вносить их он рекомендовал «по живому», «не жалея материи».

Попробуем понять, как такие строго рациональные, очень материалистические и суровые идеи выходили из-под пера бывшего преподавателя семинарии? «Вносить, не жалея материи» – это же практически «железной рукой загоним человечество в счастье». Может, Сперанский разуверился, ведь в XX веке вчерашние семинаристы тоже будут делать революцию?

Символично, что дом Сперанского стоит ровно напротив Таврического дворца – здания, где в начале будущего, XX века воссядет Государственная дума, придуманная им. Еще более символично, что в этом здании в 1826 году скончался историк Карамзин – самый большой оппонент Сперанского. Его ответом на либеральные реформы императора была «Записка о древней и новой России». Записка предназначалась царю Александру I. Там есть несколько тезисов, которые дают понять, что вчерашний автор сентиментальной «Бедной Лизы» и поначалу романтический конституционалист, став историком (а его «История государства Российского» с 1806 года – самое успешное издание в России), пересмотрел свои взгляды.

Николай Михайлович увидел, что у России – свой, совершенно особый и отличный от западного путь развития. В «Записке» он доказывал, что, учитывая природные, географические и исторические условия, наиболее целесообразной формой правления для России может быть только самодержавие. Именно самодержавное правление всегда обеспечивало процветание и могущество Российского государства. При этом историк особенно подчеркивал глубочайшую внутреннюю связь самодержавного принципа верховной власти с православной верой и нравственным духом народа, ибо именно из духа народа и вырастало признание благодатной роли российского самодержавия.

Для поддержания самодержавия следовало заботиться как раз об этом духе народа! Там есть фраза, которая могла бы стать заповедью русского благополучия: «Путь к благоденствию страны – нравственное совершенствование людей».

Выходит, Карамзин разглядел то, что столетиями до него понимали лучшие русские правители и святые и что за последний век было утрачено. Он и впрямь очень критиковал всю политику России XVIII века.

В марте 1811 года состоялась встреча Карамзина и Александра I. Поразительно, но во время этой встречи историку пришлось… доказывать императору необходимость сохранения самодержавия! Разошлись они недовольные друг другом. Это после они станут друзьями, когда поменяется сам Александр I. При жизни Карамзина «Записку» не публиковали, да и после его смерти, до самого 1988 года, она публиковалась лишь с большими цензурными вымарываниями.

Так, в начале XIX столетия с новой силой разгорается спор о русской национальной идее – и его огонь будет полыхать весь век, давая стране блестящих мыслителей и философов. Этот спор возникает всегда, когда Россию хотят вписать «в общий путь всех народов». Может быть, потому, что в этот момент интуитивно срабатывает сигнальная система, предупреждающая, что путь этот уводит от задачи, которую поручил нам Бог? От Божественного домостроительства и призвания быть хранителем православия.

Галломания в России и нашествие французов

Петергоф – «русский Версаль» – возводился по образцу резиденции французского короля. Так строят свои дворцы в прошлом, XVIII веке многие монархи мира. Франция тогда, как США теперь – мировая и очень модная держава. Аристократы во многих европейских странах говорят на своем языке с французским акцентом. Французский (как теперь – английский) – язык международного общения и даже частной переписки.

Россия – не исключение. Фамусов в грибоедовском «Горе от ума» восклицает:

А все Кузнецкий мост, и вечные французы,

Оттуда моды к нам, и авторы, и музы:

Губители карманов и сердец!

Страна действительно полна французских учителей, гувернеров и воспитателей. Это они, особенно активно – с елизаветинской и екатерининской поры, напитывают страну «галломанией», влюбленностью во все французское. Несколько поколений русской элиты были воспитаны французскими аббатами-эмигрантами. О типичном московском барине начала этого века вот так говорил поэт Батюшков:

«Пользуясь всеми выгодами знатного состояния, которым он обязан предкам своим, он даже не знает, в каких губерниях находятся его деревни; зато знает по пальцам все подробности двора Людовика XIV по запискам Сен-Симона, перечтет всех любовниц его и регента, одну после другой, и назовет все парижские улицы».

Батюшков же сложил строчки:

Налейте мне еще шампанского стакан,

Я сердцем славянин – желудком галломан!

Вместе с заемной модой приходят и их нравы – уже в Екатерининскую эпоху «щеголихи» и «петиметры» зачитываются столь обильно издаваемой переводной (с французского) и отчасти оригинальной порнографической литературой – да и живут почти так же.

При патриоте Павле I галломания чуть поутихла, но при его сыне расцвела с новой силой. Воспитанием наследника престола Александра Павловича занималась его бабка Екатерина II. Она поручила его женевцу Лагарпу, который, оставляя Россию, столь же мало знал ее, как и в день своего приезда, и который ставил Швейцарию в пример будущему самодержцу.

Вообще нашим галломанам, влюбленным во все французское, невдомек было, что большинство из приезжавших в Россию французских гувернеров и учителей – это неудачники или даже преступники у себя на родине, сбежавшие на «варварский» север от наказания. Дидро назвал петербургских французов «сволочью, какую можно только себе представить». Но в России им оказывали неслыханный прием уже за одно их происхождение. Точнее всего это выразилось в монологе Чацкого:

Французик из Бордо, надсаживая грудь,

Собрал вокруг себя род веча

И сказывал, как снаряжался в путь

В Россию, к варварам, со страхом и слезами;

Приехал – и нашел, что ласкам нет конца;

Ни звука русского, ни русского лица

Не встретил: будто бы в отечестве, с друзьями;

Своя провинция. – Посмотришь, вечерком

Он чувствует себя здесь маленьким царьком;

Такой же толк у дам, такие же наряды…

Чацкий же высмеивал пародийное, карикатурное внешнее подражание:

Ах! если рождены мы все перенимать,

Хоть у китайцев бы нам несколько занять

Премудрого у них незнанья иноземцев.

Воскреснем ли когда от чужевластья мод?

Чтоб умный, бодрый наш народ

Хотя по языку нас не считал за немцев.

Это воскресение произошло, когда вчерашние учителя и законодатели мод пришли завоевателями в Россию.

Нашествие Наполеона стало пробуждением, снятием морока, лучшим лекарством от галломании, и впрямь было многими сразу осознано как христианская битва с атеистической Францией. Священный синод назвал Наполеона антихристом – его армия и вела себя, как антихрист, в захваченной Москве.

Святитель Платон, митрополит Московский и Коломенский, послал в благословение императору Александру I образ преподобного Сергия Радонежского, святого игумена России и поборника нашей армии. «Отец Московского духовенства» неоднократно писал государю, не скрывая при этом смертоносных ужасов предстоящей войны, предвидя «реку крови человеческой». В утешение всем он пророчески предсказал конечную победу русских над силами зла: «Покусится алчный враг простерть за Днепр злобное оружие – и етот фараон погрязнет здесь с полчищем своим, яко в Чермном море».

6 июля император из Полоцка отправил воззвание всему народу о нашествии врага: «…соединитесь все, с крестом в сердце и с оружием в руках, никакия силы человеческия вас не одолеют».

11 июля народ, забыв о предстоящей опасности, с ранней зари двинулся встречать императора, который оставил ставку после шести дней отступления нашей армии и ехал в Москву. Не в столицу, а именно сюда, к древним русским святыням и мощам святителей, в Успенский собор Кремля – молиться с народом о победе. Александр был воспитан деистом, как и его бабушка Екатерина. Но едва ли его поездка на молебен в Москву была просто формальностью, данью традиции. Счет шел на часы, и император понимал, что на Россию идет опаснейший и сильнейший завоеватель на планете.

Вряд ли в Москве когда-либо еще повторялось подобное: священники в полном облачении с крестами в руках стояли у своих приходских церквей по той дороге, где надлежало проезжать государю. При встрече предписано было петь защитительную молитву: «Да воскреснет Бог, и расточатся врази его…» Государь прибыл в Москву лишь на следующий день, 12 июля. Он заходил в Успенский собор, полный духовенства и народа.

Что это – горячее упование на Бога, проснувшееся в либеральном императоре? Или расчет – рационально-то он понимал, что Церковь остается единственной патриотической и вдохновляющей силой, консолидирующей, заряжающей народ?

Так или иначе, но это была пламенная молитва царя и народа. Вел службу преосвященный Августин, который управлял Московской епархией в связи с немощью митрополита Платона. В проповеди владыка сказал горячие слова: «…кровавый свой меч внес во внутренность Отечества», благовествовал будущую победу над врагом: «Царю! Господь с тобой! Он гласом твоим повелит бури, и станет в тишину, и умолкнут волны воды потопныя. С нами Бог! Разумейте языцы и покоряйтеся, яко с нами Бог».

Спустя два дня после этой литургии Александр I пригласил к себе Августина и предложил ему составить молитву, читаемую в чрезвычайных обстоятельствах. 16 июля «Молитва в нашествии супостат» была доставлена от владыки императору и по прочтении была высочайше одобрена.

Ее экземпляры были разосланы по всем епархиям – ее стали читать на каждой литургии, как сейчас мы читаем молитву о мире на Украине. Эта молитва звучала в молебнах и на Бородинском поле перед сражением:

«Владыко Господи! Услыши нас молящихся Тебе: укрепи силою Твоею Благочестивейшаго Самодержавнейшаго Великаго Государя Нашего Императора Александра Павловича… Сохрани воинство Его… Приими оружие и щит, и восстани в помощь нашу: да постыдятся и посрамятся мыслящии нам злая: да будут пред лицем вернаго Ти воинства, яко прах пред лицем ветра, и ангел Твой да будет оскорбляяй и прогоняяй их…»

Первая победа над французами была одержана на следующий же день после того, как эту молитву разослали по епархиям! Битва под Клястицами навсегда вошла в учебники истории – в этой белорусской деревне вы можете и сегодня увидеть стелу в память о том жестоком сражении.

Французских войск было почти вдвое больше, чем русских, и тем не менее генерал Кульнев с казаками выбил вражескую группировку из деревни. Дальше нужно было переправиться через реку Нищу, единственный мост через которую подожгли. На противоположном берегу маршал Удино обустроил мощную артиллерийскую батарею, но батальон гренадеров атаковал французов «в лоб» прямо через горящий мост – в то время как Кульнев со своим отрядом обходил позиции врага, переправляясь бродами. Французы отступили к Сивошину. Несмотря на указание преследовать врага только до реки Дриссы, Кульнев, увлекшись победой, на рассвете 20 июля переправился через реку.

Встреченный с фронта огнем сильнейшей артиллерии, а с флангов – обстрелом спрятанной в лесу французской пехоты, он должен был подать сигнал к отступлению. Находясь в последних рядах отступавших и спешившись у одного из своих орудий, под ураганным огнем противника Кульнев мрачно смотрел с крутого берега на переправу. Смертельно пораженный ядром, оторвавшим у него обе ноги, Кульнев только успел произнести: «Снимите с меня Георгиевский крест, пусть неприятель не знает, что ему удалось убить генерала. Не уступайте ни шага земли, спасайте Отечество!»

На обрыве у реки, где он погиб, теперь стоит камень с датой его смерти. На памятнике выбит стих Державина, посвященный герою:

Где жизнь судьба ему дала,

Там брань его сразила,

Где колыбель его была,

Там днесь его могила!

Кстати, это не просто эпитафия, а переложенное в рифму мистическое семейное предание Кульневых: мать будущего генерала почувствовала первые родовые боли, проезжая как раз против того места, где впоследствии был убит ее сын. А сам Кульнев, словно предвидя свою кончину, однажды написал своему брату: «Герой, служащий Отечеству, никогда не умирает, а оживает в потомстве…»

Победа под Клястицами и Сивошином стоила русским 4300 человек (против 10 000 убитых французов), но имела колоссальное моральное значение. Эта победа остановила наступление французов на Петербург.

Смоленская икона Богородицы – икона-воительница

Толстой в «Войне и мире» подробно описал, как накануне Бородинского сражения Кутузов служил молебен Божией Матери перед этой иконой.

В день Бородинского сражения икону из Смоленска привезли в Москву и вместе с почитаемыми чудотворными иконами Иверской и Владимирской обнесли вокруг Белого города и Кремля. Список ее всю войну прошел вместе с русской армией и теперь хранится в Новодевичьем монастыре.

Этот образ написал еще апостол Лука. В иконографии его называют Одигитрия – то есть «указывающая путь». На иконе Богоматерь правда указывает его, показывая рукой на младенца-Христа.

С родины евангелиста Луки, Антиохии, ее перевезли сперва в Иерусалим, а затем в 439 году – в Константинополь. Там она хранилась в прославленном Влахернском храме, а когда в 1046 году греческий император Константин IX Мономах выдавал свою дочь Анну за князя Всеволода Ярославича, сына Ярослава Мудрого, то он передал этот образ ей с собой как благословение.

После смерти князя Всеволода икона перешла к его сыну Владимиру Мономаху, который перенес ее в начале XII века в смоленскую соборную церковь в честь Успения Пресвятой Богородицы. С того времени икона получила название «Одигитрия Смоленская».

В 1238 году юноше Меркурию, по происхождению римлянину, было видение Божией Матери, которая сказала ему, что он должен защитить Смоленск от татарского нашествия. В 25 верстах от города Меркурий принял бой, зная, что погибнет. В ходе сражения на небе проявился лик Божией Матери – татары стреляли в него в испуге, но стрелы возвращались в них самих. Точное место погребения воина неизвестно, доспехи же хранились когда-то в смоленском соборе. Копье от них унес Наполеон, считая, что эта реликвия дарует непобедимость. Шлем был похищен, скорее всего, местными жителями уже в 1954 году.

Окончательно икона пропала в 1941 году – и многие полагают, что Одигитрия еще откроется людям, ведь в фашистских документах не нашли ни строчки об уничтожении святыни. Нет сомнения, что она вернется лишь в том случае, если Россия будет способна пойти тем путем, на который она, Одигитрия, и указывает.

Бородинское сражение

Император требовал от Кутузова генерального сражения, и отступать дальше было уже нельзя.

21 августа возле Колоцкого монастыря расположился штаб, и сюда подтянулись основные силы русской армии. Кутузов даже поднимался на колокольню, чтобы осмотреть будущее поле битвы. Но уже на следующий день, 22 августа, Кутузов принял решение отступить к Бородину, на более удачные позиции. 24 августа у монастырских стен состоялся бой русского арьергарда с наступающими французами. В тот же день около стен монастыря вступил в командование партизанским отрядом легендарный Денис Давыдов (здесь есть памятная доска в честь этого события).

Потом обитель займут французы, и в ней даже останавливался Наполеон – он также поднимался на монастырскую колокольню. А потом отправился дальше на Бородино, откуда сюда, в монастырь, уже свозили раненых французов. Большинство из них в этом полевом французском военном госпитале и умерли. На монастырском кладбище до сих пор много французских имен.

Из всех однодневных битв в истории мира Бородино было самым жестоким и кровопролитным сражением. При этом и в России, и на Западе его считают своей победой. Как же так?

Французам в течение дня удавалось выбивать русских со многих наших позиций – из деревни Бородино, частично – из Семеновского оврага; с Курганной высоты, где стояла знаменитая батарея Раевского и где теперь стоит самый известный из бородинских памятников; с багратионовых оборонительных флешей, из деревни Шевардино, в битве за которую была ранена Надежда Дурова – первая русская женщина-офицер и единственная женщина, награжденная Георгиевским крестом.

Но часть позиций мы возвращали, выбивая из них французов. А с остальных французы ушли сами к вечеру.

В ночи после битвы Кутузов отдал приказ опять отступать, отменив приготовления к бою, намеченному на следующий день. Он понимал: все наши резервы были выпущены и задействованы, а у Наполеона еще была в запасе гвардия – он ее так и не выпустил на поле боя.

Да, мы понесли огромные потери и никаких чувствительных выгод от Бородинского сражения не было. Но и Наполеон тоже не увидел ощутимых положительных результатов для себя по итогам этой битвы. Именно поэтому он не выпустил гвардию – потому что обычно он выпускал ее из резерва, когда исход битвы уже был решен, а здесь к концу дня Наполеон видел, что русская армия по-прежнему прочно располагалась на бородинской позиции. Французским войскам ни на одном из направлений не удалось достигнуть решительного успеха.

Наполеон после Бородина чувствовал себя подавленным. Его адъютант Арман Коленкур писал:

«Император много раз повторял, что он не может понять, каким образом редуты и позиции, которые были захвачены с такой отвагой и которые мы так упорно защищали, дали нам лишь небольшое число пленных. Он много раз спрашивал у офицеров, прибывших с донесениями, где пленные, которых должны были взять. Он посылал даже в соответствующие пункты удостовериться, не были ли взяты еще другие пленные. Эти успехи без пленных, без трофеев не удовлетворяли его… Неприятель унес подавляющее большинство своих раненых».

На главном монументе Бородинского поля выбито число погибших русских – 45 тысяч. Эта же цифра указана на 15-й стене галереи воинской славы храма Христа Спасителя. Цифра все же примерная, но близка к вероятной. А вот французские потери на этом монументе, возможно, завышены: 58 478 человек. Это число основано на ложных сведениях перебежчика от французов Шмидта. Сами же французы свои потери называли от 10 тысяч – это сразу после битвы – и до 30 тысяч. Эта цифра уже близка к правдивой. Французская армия потеряла около 25 % своего состава, русская – около 30 %.

Осенью 1812 года – весной 1813 года русские сожгли и похоронили остававшиеся непогребенными тела, а их было около 60 000.

Наполеон назвал битву под Москвой своим самым великим сражением, «схваткой гигантов»: «С 80 000-й армией я устремился на русских, состоявших в 250 000, вооруженных до зубов, и разбил их».

Кутузов в своей реляции императору Александру I писал: «Место баталии нами одержано совершенно, и неприятель ретировался тогда в ту позицию, в которой пришел нас атаковать».

И тем не менее в России все-таки утвердилось мнение о Бородинском сражении как об однозначной победе! Потому что это была победа духа. Как когда-то на Куликовом поле рождалась единая Россия, так и теперь на Бородинском поле – Россия, уже почти потерявшая себя, снова возрождалась в каком-то единстве и в какой-то только русскому солдату свойственной силе духа и жертвенности, которая просыпается в нем в ответ на вызовы. Здесь снова стояли плечом к плечу все сословия, и было забыто неравенство. Вот эту духовную победу в Бородинском сражении, которая не сломила сильно ход войны, но сломила дух врага, блестяще ухватил и описал Лермонтов в своем «Бородино»:

И молвил он, сверкнув очами:

«Ребята! Не Москва ль за нами?

Умремте ж под Москвой,

Как наши братья умирали!»

И умереть мы обещали,

И клятву верности сдержали

Мы в Бородинский бой.

Во время сражения одного нашего генерала, Лихачева, взяли в плен на Курганной высоте и привели к Наполеону. Тот подал ему свой меч, а Лихачев отказался брать оружие. Именно после Бородина Наполеон сказал: «Русских солдат можно уничтожить, но нельзя победить».

Своей цели – полного разгрома русской армии – Наполеон так и не достиг. У нас сохранились несломленность и способность дальше воевать.

В лермонтовских строчках «Когда б на то не Божья воля, не отдали б Москвы!» – тихое склонение головы перед Промыслом: значит, нужно было и в чем-то даже полезно нам, чтобы завоеватель дошел до Москвы, чтобы мы оставили наши древние святыни, которыми новое общество все меньше дорожило, чтобы город сгорел. В этом огне, возможно, сгорела бы и наша влюбленность во все французское, опасная тем, что в ней мы переставали ценить сокровище, данное Богом нашей стране. Мы превозносили француза над самими собой, мы теряли себя, а значит, и свой путь.

Чтобы показать нам в полный рост, во что мы были влюблены, Наполеону следовало занять Кремль.

Святотатства французов в Москве

1 сентября 1812 года в Успенском соборе Кремля служили последнюю литургию. И все в храме понимали, что она последняя, и в пение хора врывался плач молящихся.

Сразу после службы генерал-губернатор Москвы Ростопчин сообщил, что надо спешить, неприятель близко. Владыка Августин едва успел вывезти из Москвы антиминс Успенского собора и вековые святыни – Владимирскую, Смоленскую и Иверскую иконы… Город эвакуировался.

Оставшиеся в Москве священники напутствовали Святыми Тайнами не успевших выехать больных и умиравших. Оставались, как на распятие: от неприятельских солдат они выносили поругания и оскорбления, многие из них мученически пострадали за веру от захватчиков. Именно здесь, в святом сердце России, когда в него вошел француз, вскрылось, почему Синод прозвал Наполеона антихристом. Вскрылась хтоническая западная ненависть к православию.

В Кремле, на колокольне Ивана Великого, находились штаб французского генерала Лористона и телеграф. Наполеон приказал снять с колокольни крест – до императора дошли слухи, что он золотой и что в народе сохраняется предание, будто со снятием этого креста неминуемо должны пасть свобода и слава России. Едва ли сам Наполеон в это верил, но ударить по народному преданию и по духу народа – хотел.

Французы пытались снять крест, но не смогли – мешала огромная стая ворон, летавших вокруг креста. Тогда выискался один русский, и Наполеон был свидетелем, с какой легкостью и проворством он по веревке взобрался на крест, с необыкновенною скоростью расклепал его и спустил на землю. Правда, когда Бонапарт увидел, что крест просто позолоченный, то, или досадуя на обманувшую его надежду, или во имя своего правила «пользоваться предательством, но презирать предателя», приказал тут же расстрелять этого ловкого мужика.

Вот что увидел в эти дни Успенский собор – главный храм России: французы ради потехи нарядили в облачения священнослужителей и архиереев лошадей и своих девиц, с которыми, не стесняясь, спали здесь же по углам. В алтаре они устроили конюшню, весь храм обокрали и ободрали. На месте серебряного паникадила висели весы для взвешивания награбленных драгоценностей. Гробницы со святыми мощами московских святителей были обнажены от металла, мощи священномученика Филиппа повержены на пол, а мощи святителя Алексия после ухода иноземцев были найдены в мусорной куче на паперти. Так поступили со 115 московскими церквями. 12 из них и вовсе сожгли.

Главная святыня храма Воскресения Словущего в Брюсовом переулке – чудотворная икона «Взыскание погибших» – прежде находилась в храме Рождества Христова в Палашах. Французам мало было ободрать ее драгоценный оклад: после ухода захватчиков икону нашли расколотой на три части. Символично, что ненависть возникла именно к этой иконе – ведь среди прочего ей молятся о вразумлении отпавших от православной веры и о возвращении заблудших в Церковь.

Другая наша святыня – Иерусалимская икона Богородицы – была украдена из Успенского собора и до сих пор хранится в соборе Парижской Богоматери. Это одна из семидесяти икон Божией Матери, написанных святым евангелистом Лукой. Есть в ней особенный сакральный смысл для судьбы нашей страны: в 988 году византийский царь подарил образ великому князю Владимиру, когда он крестился в Корсуне, определив этим своим крещением и последующим Крещением Руси судьбу страны. Перед тем как ее выкрали французы, три века икона хранилась в Успенском соборе, и то, что она теперь не там – это словно украденная у нас наша судьба, от которой мы и сами начинали постепенно отказываться.

Таково грустное действие железного Божиего Закона: не умеешь хранить свои святыни – значит, они будут отданы на поругание иноверцам. Так у ветхозаветных евреев был отнят в пору бесчестия народа Ковчег Завета – и отдан на поругание их врагам филистимлянам. Евреев это образумило и остепенило. Французское нашествие и их кощунства образумили и нас.

При этом не все французы в Москве святотатствовали. Некоторые из них, кто впервые коснулся православия, были преображены им.

Чудо с принцем Евгением Богарне

Саввино-Сторожевский монастырь в Звенигороде был отдан под квартиры отрядов вице-короля Италии Евгения Богарне. История чуда, явленного в этом монастыре, хранится в семье принца уже более 200 лет.

Сын Жозефины Богарне от первого брака, Евгений был пасынком Наполеона и человеком, особо к нему приближенным. Всего в 24 года Богарне фактически правил Италией. Обладатель безупречной репутации, он всерьез рассматривался Александром I как возможный наследник французского престола после отречения Наполеона.

На Бородинском поле итальянский корпус во главе с Богарне штурмовал батарею Раевского на Курганной высоте. После основного сражения его отряд по приказу Наполеона направился наперерез русскому арьергарду через Можайск и Рузу к Звенигороду.

Здесь на их пути и встретился Саввин монастырь. 31 августа у его стен закипел бой. Шесть часов небольшая группа солдат и офицеров под командованием генерала Винценгероде блокировала здесь корпус Богарне, чтобы обозы основных сил смогли уйти к Москве. Потерь среди русских не было.

На привал вице-король остановился в одной из келий обители, по периметру которой расставили караулы, чтобы лишить русских шанса напасть внезапно. Вот что вспоминал Эжен Лабом, лейтенант инженерных войск, служивший в штабе инженеров четвертого корпуса Евгения Богарне:

«Мы уже собирались высаживать ворота, когда их неожиданно открыл нам старик в белой одежде с длинной седой бородой. Мы попросили, чтобы нас отвели к настоятелю монастыря… Наш проводник, вместо того чтобы вести нас в апартаменты игумена, сопроводил нас в небольшую келью, где находились четыре монаха, стоящие на коленях перед алтарем, устроенным по греческому образцу. Приблизившись к нам, эти почтенные старцы бросились к нашим ногам, умоляя нас именем Бога не оскорблять их церкви и тех нескольких могил святых отцов, оберегать которые они здесь остались. Вы можете судить по нашей нищете, – передали они нам через переводчика, – что у нас нет никаких спрятанных сокровищ, а наша пища так груба, что большинство ваших солдат откажется есть ее. Кроме наших реликвий и наших алтарей, у нас ничего нет. Не оскорбляйте их из уважения к нашей религии, столь схожей с вашей. Им обещали исполнить их просьбу, что подтвердил и вице-король, который остановился в обители».

Храм и ризница действительно уже подверглись частичному разграблению, но чудотворные мощи преподобного Саввы были нетронуты. Старец явился во сне Евгению Богарне в ночь с 31 августа на 1 сентября и обещал, что если солдаты не осквернят его мощей, то он помолится, чтобы Бог сохранил принцу жизнь. Сын принца, герцог Максимилиан, спустя четверть века после тех событий рассказывал своему русскому знакомому:

«Было уже около 10 часов вечера. Отец мой, утомленный от большого перехода верхом, отправился в особую комнату, приготовленную для него монахами. Здесь он не может припомнить, во сне или наяву, но он видит, что отворяется дверь в его комнаты и входит тихими шагами человек в черной длинной одежде, подходит к нему так близко, что он мог при лунном свете разглядеть черты лица его. Он казался старым, с седой бородой. Около минуты стоял он, как бы рассматривая принца, наконец тихим голосом сказал: «Не вели войску своему расхищать монастырь и особенно уносить что-нибудь из церкви. Если исполнишь мою просьбу, то Бог тебя помилует, ты возвратишься в свое отечество целым и невредимым». Сказав это, старец тихо вышел из комнаты».

Ранним утром принц навестил церковь, охраняемую часовыми. Внутри храма над гробницей висел образ, поразивший Богарне точным сходством со старцем из сновидения. Один из монахов, находившихся в церкви, сказал, что на иконе – святой Савва, основатель обители, по имени которого она и названа. В другом источнике написано, что принц Евгений спросил: «Давно ли спит здесь этот старец?» – и получил ответ: «Пятую сотню лет». Богарне поклонился мощам святого, попросил у монахов икону святого и благословение наместника монастыря.

Обещание Саввы сбылось: принц не только выжил в войне, но прошел ее без единой царапины. Икону русского чудотворца Евгений Богарне в конце жизни отдал своему сыну Максимилиану и взял с него обещание побывать в Саввинской обители и поклониться чудотворцу, если когда-нибудь окажется в России.

И Максимилиан, теперь уже герцог Лейхтенбергский, действительно оказался в нашей стране в 1837 году, когда ему исполнилось 20 лет. В свите дяди, баварского короля Людовика, он не только побывал в России, но и был обручен с великой княжной Марией Николаевной, старшей дочерью Николая I. После пышной свадьбы, состоявшейся в 1839 году, говорят, молодые отправились в Сторожевский монастырь поклониться мощам святого Саввы и принести благодарность за то, что чудотворец сохранил жизнь его отцу Евгению Богарне.

Линия дома Романовых, происходящая от Максимилиана и Марии, – князья Романовские, герцоги Лейхтербергские – особо почитала святого Савву как своего покровителя.

Русские изменники в белых ленточках и декабрист Каховский

Белые ленточки, недавний последний атрибут нашей несистемной оппозиции, оказывается, давно введенный знак отличия для предателей. Наполеон приказал, чтобы белые ленточки носили на улицах Москвы комиссары из числа русских. Одним из таких комиссаров был Каховский – будущий декабрист, который на Сенатской площади даст первый смертельный выстрел в героя войны 1812 года Милорадовича.

Обедневший дворянин Каховский, чьим именем до сих пор названы улицы страны, – классический пример предателя. Человек, который не умел ничего. Даже Наполеон поймал его на воровстве и изгнал. Он вроде бы после пытался служить юнкером, но за «шум и разные неблагопристойности… неплатеж денег в кондитерскую лавку и леность к службе» был разжалован в рядовые. Сильно бедствовал, был крайне одинок, без родственников и друзей, зато знал, как обустроить Россию: уничтожить власть царей, истребить все династии и установить республику. Именно поэтому декабристы избрали его на роль цареубийцы. Но и это у него, слава богу, не вышло. По царю он стрельнуть не решился. Даже казнь его была какой-то нелепой. Он был одним из пяти повешенных декабристов – и именно его петля оборвалась, пришлось вешать вторично.

Такие, как Каховский, горячо приветствовали в Москве «освободителя»-Наполеона. Они видели в нем приход республики, «свободы, равенства, братства». Но таких было еще крайне мало. Сам Наполеон удивлялся: ведь он пришел дать им, «варварам-русским», свободу, а они уходят и жгут свои собственные дома.

Очистительный пожар Москвы и кремлевское чудо святого Николая

Пожар Москвы так и не был достоверно расследован. Наполеон утверждал, что это совсем не входило в его планы – он сам спасался от пожара, бежав из Кремля в Петровский дворец, и чуть не задохнулся от дыма, заплутав в арбатских переулках. Дворец Баташева – один из сохранившихся шедевров московского классицизма – уцелел лишь потому, что его потушили сами французы. То же можно сказать и про Воспитательный дом у набережной Кремля. В пожаре гибли сами захватчики – около 6000 из них нашли смерть под обрушившимися кровлями домов, куда они врывались мародерствовать.

Кто зажег первый огонь – не ясно. Возможно, и сами москвичи: многие действительно, уезжая из Первопрестольной, сжигали свои дома. Наша армия тоже, отступая, подожгла несколько складов на окраинах, но едва ли из-за них загорелся весь город.

Французы свалили вину на русских, мол, губернатор города Ростопчин выпустил из тюрьм преступников с приказом поджигать дома, по разным частям города действовали диверсанты-поджигатели, из Москвы вывезли всю пожарную технику – что частично правда.

Но убедительных доказательств вины русских не было.

Сами французы признавали, что солдаты Великой армии постоянно вызывали непреднамеренные пожары из-за того, что не умели пользоваться русскими печками. Вспомним, что в том августе ударили декабрьские морозы!

Горела Москва несколько дней. Но было в этом огне что-то очистительное для всей нашей истории и всего русского общества. Какой-то внутренний перелом пережил в эти дни и Александр I. Он говорил:

«Пожар Москвы осветил мою душу, и суд Божий на ледяных полях наполнил мое сердце теплотою веры, какой я до сих пор не ощущал. Тогда я познал Бога, как Его описывает Священное Писание».

После сорокадневной стоянки в Москве Наполеон оставлял Кремль. Перед отходом он дал приказ взорвать Никольскую башню, названную так по образу святителя Николая над воротами. Никола Можайский держит в руках меч и глядит строго, с грозной силой, – эта сила святого и была явлена пред отходом французской армии.

Пороха было очень много. Сила взрыва была колоссальная. Разнесло не только кремлевскую стену и часть башни, но пошатнулись стены и в Китай-городе, и даже в далеком Белом городе; лопались стекла в окнах, вырывало двери в домах, мебель и людей бросало из стороны в сторону.

Образ же святителя Николая, включая хрупкое стекло перед ним, не повредился! Даже фонарь пред образом, висевший на слабой веревке, не был оторван. Это при том, что Никольская башня сверху до половины была разрушена, а стена с северной стороны оторвана.

Император Александр I, осмотрев место взрыва, велел увековечить это знамение силы Божией. Под образом святителя тогда появилась мраморная доска:

«В 1812 году, во время неприятельского нашествия, твердыня сия почти вся была разрушена подрывом неприятеля; но чудной силой Божией святый образ великого угодника Божия, святителя Николая, зде начертанный на самом камени, и не токмо самый образ, но и самое стекло, прикрывавшее оный (фонарь) со свещею, остались невредимыми. Кто Бог велий, яко Бог наш! Ты еси Бог, творяй чудеса: дивен Бог во святых Своих».

Вчерашний деист Александр и впрямь после войны стал другим – не расставался с Евангелием и начал простаивать многочасовые службы на богомольях.

Преображение – России и императора

Деревня Александровка под Берлином, построенная в русском стиле, сохранилась до сих пор – немцы относятся к ней как к культурному сокровищу. Названа же она в честь нашего царя Александра I, как и главная площадь Берлина до сих пор называется в честь него Александерплац.

Наверное, больше никогда европейская слава нашей страны и русского царя не будет на таком опьяняющем пике, как после победы над Наполеоном. Александр с триумфом едет по миру, принимая везде поклоны и восхищение благодарных западных правителей, а на родине к титулу императора прибавляют «Александр благословенный, великодушный держав восстановитель».

При этом в сердце царя происходит какой-то сильный переворот.

Про Александра Пушкин сложит строчки «Сфинкс, не разгаданный до гроба» – его и впрямь описывали всегда закрытым человеком, носящим в себе тайну. Особенно замкнулся он теперь, после войны, когда ему рукоплескал весь мир. Видимо, самому царю открывался другой мир – внутренний. Александр еще идет по нему наугад, как впотьмах, и иногда в попытках дознаться мистической внутренней тайны, которую он уже ощутил, но еще не распознал, его заносит «не туда». Например, в Париже он гостит у известной на весь мир гадалки мадам Ленорман и у немецкого мистического философа и психолога Юнга-Шиллинга[39], с которым приходит к ложному выводу, что полноты истины нет ни в одной из религий. Также царь всерьез всматривается в разные учения сектантов: «моравские братья» из Силезии показались ему кроткими и любящими, квакеры из Лондона с их практикой «внутренней духовной молитвы» покорили его своей широкой благотворительностью – император всерьез беседовал с ними о переезде в Россию, обустройстве различных учреждений, в частности ланкастерских школ (английская система, в которой старшие ученики преподавали младшим).

Правитель России, очевидно, находился в глубочайшем духовном поиске – очень неформальном, искреннем, – а когда ищешь так, то рано или поздно находишь. Александр I – первый и единственный русский царь, посетивший Валаам.

В элитах страны тоже обострился запрос на утоление духовной жажды, хотя в целом в простом народе этот запрос еще так остро не стоял – мы оставались народом Церкви. Только в поиске удовлетворения запроса дворян традиционно пленяли разные таинственные полузакрытые клубы, учения, знания – само собой, и масоны, куда же без них. Тем более что из пораженной нами Франции масонские метастазы стали активнее проникать в Россию и поражать уже нас самих. Появилось даже ругательство – «фармазоны» – французские масоны.

Послевоенная Россия переживает бум книгопечатанья западных богословов, мистиков, философов – причем издается это часто с согласия и при давлении обер-прокурора Священного синода, а позднее – министра духовных дел и народного просвещения, председателя Библейского общества Александра Голицына. Он был даже не особенно воцерковленным, возможно, и неверующим вовсе – ему было симпатично совершенно масонское учение об объединении всех религий, он активно протаскивал в Россию инославные конфессии христиан и, говорят, бредил мистическим культом некоего «универсального единого христианства».

Пользуясь столь влиятельным покровительством, проповедники нецерковного мистицизма с большим размахом развернули свою пропаганду. И этот, заимствованный на западе мистицизм причудливо сливался с доморощенным мистическим хлыстовством[40]. На собраниях у великосветской сектантки Татариновой устраивались хлыстовские и скопческие «радения».

Голицын был другом юности царя, считался всемогущим и держался на своем посту лет 20. То, что император его все же снял, снова говорит о той перемене, которая произошла в Александре.

Дело было так: архимандрит Фотий Спасский получил аудиенцию у императора 5 июня 1822 года в Каменноостровском дворце. Входя во дворец, он крестил все входы и выходы, «помышляя, что тьмы здесь живут и действуют сил вражиих». Сурово войдя в зал, где его ожидал Александр, Фотий, не приближаясь к царю, окинул взором стены покоев, намереваясь увидеть икону, чтобы прежде приветствия сотворить крестное знамение. Время, казалось, застыло: так долго тянулась та минута. И вот в незаметном уголке найден был небольшого размера образ Спасителя. Архимандрит перекрестился, пал перед иконой на колени, помолился и только после этого подошел к императору. Тот припал к руке священника и, благословленный, прошел вместе с гостем к столу.

Во время аудиенции велась беседа и о Голицыне. Фотий обличил его в масонстве и в том, что тот приравнивает православие к католицизму и вообще по масонскому обычаю говорит о равенстве всех религий, а еще – издает тематическую литературу. В заключение святитель сказал: «Овца он непотребная, вернее, козлище». Беседа архимандрита с императором длилась более трех часов! В результате 1 августа того же 1822 года императорским указом масонские ложи были запрещены, а спустя некоторое время, 15 мая 1824 года, кичливый Голицын был свергнут с поста министра просвещения и духовных дел[41].

Внутренние изменения императора отражаются и вовне. Так всегда происходит на самом деле, что наглухо разбивает известный штамп «религия – личное дело каждого». Политика России после победы в Отечественной войне меняется, прежние идеалы, либерализм – отходят. Но это не только воля императора, это настроение всего послевоенного общества: прежняя галломания сметена. Россия, пусть не всегда формулируя, но все же осознает то, что понял участник этой войны – поэт Глинка. Он написал: «Французы-учителя не менее опасны, чем французы-завоеватели. Последние – разрушают царства. Первые – добрые нравы, которые неоспоримо суть первейшее основание всех обществ и царств».

Москва горела, а ее святыни поругались не только потому, что враг был силен, а еще и потому, что перед этим мы сами переставали понимать ценность собственных святынь.

Это частое вразумление от Господа: Он наказывал нас мечом от тех, кому мы стремились подражать, забывая свое. Так было перед Смутой в XVII веке, когда элиты страны были влюблены в «просвещенную» Польшу и сердцем смотрели в нее, желая во всем ее повторить. Поляки тогда вошли в Кремль, который сами бояре им и открыли – и, попирая русские святыни, разметали, ограбили страну, потянули ее в католицизм! Так обстоит и в текущем веке с французами. Так будет и перед Первой мировой, когда немецкая философия овладела умами людей. Так будет и перед революцией – когда увлечение Западом стало настолько сильно, что Господь попустил прийти в Россию самому радикальному из западных учений – коммунизму. Прямо сейчас происходит то же самое: Америка, которая стала идолом и образцом для россиян после катастрофы 1990-х годов, теперь выказала, что она – первый, главный, открытый наш враг. Господь снова бьет нас и вразумляет через тех, в кого мы становились беззаветно и опасно влюблены.

Церковь-то все это видела всегда. Видела причины и следствия народных потрясений и иноземных вторжений. Это открыто в первую очередь Церкви оттого, что она хранит знание о действиях духовных законов. Этот закон и был сформулирован в благодарственном молебне о спасении Отечества от врагов после окончания этой войны: «О ихже ревновахом наставлениях, сих имеяхом врагов буиих и зверонравных».

Смерть или уход от мира императора Александра I?

Когда 13 марта 1826 года, в день похорон императора Александра I, из пушек Петропавловской крепости палили, то на другой стороне Невы среди поникших голов слышалось: «Не царя хоронят!» В скорую смерть молодого, в общем, человека (ему не было и 50), звезды мировой политики, освободителя Европы, верили с трудом. Спустя почти 200 лет, в 1921 г., большевики вскрыли эту и другие могилы русских императоров. Так вот в могиле Александра I, говорят, было пусто. Может, это просто жутковатый миф, но все документы того вскрытия и теперь строго засекречены.

Известно, что перед смертью император останавливался в Таганроге. Двухэтажный городской дом на Греческой улице был прозван дворцом только за то, что здесь поздней осенью 1925 года жил Александр I. Болезнь – говорят, брюшной тиф – спалила его почти за неделю. Рассказывают, он сильно застудился, инспектируя Крым. По другой версии, в Таганрог ехали из-за болезни императрицы – Елизавете Алексеевне посоветовали этот климат, чтобы излечиться от болезни легких. Только ведь сюда, к морю, они приедут в ноябре, в лютый холод.

А если предположить, что император забирается в глубокую провинцию, потому что отсюда легче исчезнуть? Сколько раз за свою жизнь сам он намекал, что желал бы скорее отшельничества, чем царствования? Еще в юности 19-летний цесаревич писал:

«Придворная жизнь не для меня. Я каждый раз страдаю, когда должен являться на придворную сцену… при виде низости, совершаемой другими на каждом шагу, для получения внешних отличий, не стоящих в моих глазах и медного гроша. Я сознаю, что не рожден для такого высокого сана. И еще менее для предназначенного мне в будущем, от которого я дал клятву отказаться».

Дал клятву отказаться!

Позже, в войну 1812 года, когда Наполеон, казалось, проглотит Россию, царь сказал:

«Ежели так предназначено судьбою и Промыслом Божиим династии моей более не царствовать на престоле моих предков, тогда я отращу себе бороду и лучше соглашусь питаться картофелем с последним из моих крестьян, нежели подпишу позор моего Отечества и дорогих моих подданных, коих жертвы я умею ценить».

Уже здесь, в Таганроге, он шутя заявлял Волконскому, своему министру двора: «Я вот поселюсь в Таганроге, буду здесь садовником, а ты будешь моим библиотекарем».

Если это только шутки, то зачем тогда было оставлять завещание перед отъездом из столицы?

И окружение царя вспоминало его странный отъезд 1 сентября 1825 г. Камердинер тогда спросил, когда ожидать его обратно. Александр, указав на икону Спасителя, ответил: «Ему одному известно это».

Уже зрел заговор декабристов. Сюда, в Таганрог, спецслужбы доносили императору о происходящем. В таганрогском музее лежит копия «Санкт-Петербургских ведомостей» 1826 года с хроникой расследования подавленного восстания в Петербурге. Декабристы собирались послать выборных тайных в Таганрог, чтобы убить императора. Царь знал это и не мог просто отречься от престола – это могло бы всколыхнуть восстание. Говорят, получив известие о заговоре, царь только сказал: «Предадимся воле Божией». План уже был готов? Возможно, решение исчезнуть зрело в Александре годами.

Достоверно известно, что перед самым отъездом в Таганрог царь встречался под нижегородским Саровом с отшельником отцом Серафимом Мошниным – святым Серафимом Саровским.

Святой Серафим Саровский

В пору Александра I у общины Дивеево даже еще не было статуса монастыря – сестры, бывшие дворянки, крестьянки и вдовы, собрались здесь в общину совсем недавно. В 1789 году попечение над общиной взял молодой иеродиакон Серафим.

Он стал послушником в 24 года. В 32 – монахом. В 40 – ушел жить один в лесной келье. Носил одну и ту же одежду зимой и летом, много молился, за неделю прочитывал все Евангелие. Развел у кельи огород и устроил пчельник.

История преподобного Серафима – это история о том, как работает малопонятный теперь, но железный закон: один спрятанный от мира молитвенник может сделать своей молитвой для страны крайне много.

Однажды на протяжении трех с половиной лет аскет питался только травой снытью. Позднее тысячу дней и тысячу ночей простоял на каменном валуне. Некоторые из приходивших к нему за духовным советом видели огромного медведя, которого преподобный кормил хлебом с рук (по словам самого о. Серафима, этот медведь постоянно приходил к нему, но известно, что кормил старец и других животных).

В коротких изречениях старца Серафима – глубина знания о жизни и о Боге, того знания, которое открывается в непрестанном богообщении:

«Отведи грех, и болезни отойдут, ибо они нам даются за грехи».

«И хлебом обожраться можно».

«Паче поста и молитвы – есть послушание, то есть труд».

«Если разрушится семья, то низвергнутся государства и извратятся народы» – словно про сегодняшний день это сказано!

«Если бы человек знал, что Господь приготовил ему в Царствии Небесном, он готов был бы всю жизнь просидеть в яме с червями».

И, конечно, самая его известная фраза – о цели христианской жизни: «Стяжи дух мирен, и тысячи вокруг тебя спасутся».

Визит Александра к Серафиму описан многими свидетелями и произошел он, вероятнее всего, в 1825 году – в год смерти императора, то есть перед самой его поездкой в Таганрог. Раньше – вряд ли, потому что старец Серафим только в этом году вышел из затвора, в котором жил 15 лет! Может, потому и вышел, что был извещен свыше о будущем посетителе?

Один инок вспоминал:

«В 1825 году… старец Серафим однажды обнаружил будто бы какое-то беспокойство. Он точно ожидал какого-то гостя, прибрал свою келью, собственноручно подмел ее веником. Действительно, под вечер в Саровскую пустынь прискакал на тройке военный и прошел в келью отца Серафима. Кто был этот военный, никому не было известно; никаких предварительных предупреждений о приезде незнакомца сделано не было. Между тем великий старец поспешил навстречу гостю на крыльцо, поклонился ему в ноги и приветствовал его словами: «Здравствуй, великий государь!» Затем, взяв приезжего за руку, отец Серафим повел его в свою келью, где заперся с ним. Они пробыли там вдвоем в уединенной беседе часа 2–3. Когда они вместе вышли из кельи, и посетитель отошел уже от крыльца, старец сказал ему: «Сделай же, государь, так, как я тебе говорил».

Возможно, к этой встрече восходит предание о неких предсказаниях преподобного Серафима Саровского, касающихся всех государей из рода Романовых и последующих правителей России[42].

Вскоре после этой встречи у старца Серафима было еще одно посещение – 25 ноября 1825 года, за пять дней до смерти в Таганроге царя Александра I, святому явилась Богородица. Она прошла по тропе, указав, как следует обнести это место канавой и валом. Так появилась главная святыня монастыря – «канавка Богородицы». Копать канавку должны были только сестры общины.

Исполняя указания Царицы Небесной, Серафим Саровский приказал сестрам вырыть канавку вдоль тропы, по которой прошла Богородица. Преподобный Серафим говорил, что канавка эта до небес высока и всегда будет стеной и защитой от антихриста, и сам принял участие в работах.

Скоро это место запустело – через канавку проложили коммуникации, мосты, валы срыли… В ту же пору не стало России. При СССР на канавке уже спокойно строили дома. Лишь когда возродился монастырь и снова стали укладывать канавку, тогда и страна умирилась.

Постараемся понять эту связь. Может быть, эта канавка, созданная для молитвы (по ней и теперь ходят тысячи паломников в день, молясь Богородице короткой молитовкой «Богородице Дево, радуйся»), обнесла не только территорию прежней мельничной общинки сестер, а незримо – территорию всей страны? И пока у нас есть такая канавка – то есть пока жива молитва Богородице, – будет и Россия?

Может быть, это почувствовал и царь, выходя из кельи старца? Понял, что ценность власти не абсолютна. Есть вещи, которые выше и важнее нее.

Святой Павел Таганрогский

Тут, в таганрогском доме Александра I, до сих пор хранятся возимые им с собой в поездках Евангелие и крест. Памятник Александру Благословенному, единственный в России, встал в Таганроге вскоре после смерти царя – на площади, прямо напротив входа в Греческий монастырь Святого Александра Невского, покровителя императора.

Монастырь был там, где теперь жилой дом с продуктовым магазином. Памятник ставили здесь, потому что помнили, как Александр с супругой во все дни своего пребывания в Таганроге выстаивали в монастыре на долгих ежедневных службах. Набожности императорской четы все удивлялись. Среди записок медика императора есть такая: «На ногах его величества образовались обширные затвердения, оставшиеся у него вплоть до смерти». Эти затвердения на коленях – от многочасовых каждодневных коленопреклоненных молитв.

В этом монастыре Александра и отпевали – в закрытом гробу. Показывать тело народу было запрещено. «Всю жизнь свою провел в дороге, простыл и умер в Таганроге», – написал тогда Пушкин.

В эти же дни в Таганрог приходит дворянин Павел – 10 лет назад, будучи 25-летним юношей, он у себя на родине, на востоке Украины, раздал все свое наследство нищим, освободил 300 душ крестьян и отправился в долгое странничество по святым местам. В Таганроге Павлу не удается войти в монастырь, где, как говорят, стоит гроб с телом самодержца. Он поселяется на одной из таганрогских улиц, скрывая свое дворянское происхождение, работает в местном порту, ежедневно простым прихожанином ходит в местную церковь и с годами становится известен на всю округу как святой жизни старец с особыми Божиими дарами пророчества и исцеления. Рядом с ним поселяются послушники: старики, юноши, вдовы и девицы – Павел держит их очень строго, в посту, в непрестанной молитве…

Вчитываясь в описание жизни и в дивную полуукраинскую-полурусскую речь этого человека, со смешными причитаниями («Лыхо твоему батькови»), слышишь само дыхание той ушедшей России, истоптанной странниками. Ощущаешь неповторимый дух родины, пропитанной запахом ладана, утешенной свежестью тихого закатного вечера и обнятой молитвой. Чувствуешь вкус этих баранок, которыми Павел всех щедро одаривал, и тихую-тихую молитовку, которая лилась из маленьких окошечек квартир, в которых жил святой старец, – лилась и прорезала небо.

Поскольку странник появился в городе в те же дни, когда здесь отпевали императора, потекли слухи о том, что самодержец не умер. Многих местных это заставило думать, что император Александр и Павел Таганрогский – один и тот же человек.

Когда в июне 1999 года святого Павла Таганрогского канонизировали и мощи торжественно переносили с кладбища в собор, в ясном летнем небе вокруг солнца над Свято-Никольским храмом образовалась радуга! О чуде написали все местные СМИ. Явление продолжалось около часа. Позднее в небе над храмом образовался крест из облаков. Обычно жесткая и не очень вкусная таганрогская вода, которую предлагали входящим в храм, сделалась вдруг удивительно сладкой.

Старец Федор Томский – царь Александр I?

Как-то очень странно и долго тело императора шло из Таганрога в Петербург. Траурный кортеж фактически выехал в начале 1826 года. Вскрытие гроба с прахом императора в Петербурге – тоже сплошь загадка. Из Петропавловского собора, говорят, удалили даже духовенство – остались только четверо самых близких Александру людей. И потом еще десятилетиями были такие священники, которые не служили на могиле императора панихиду, вплоть до 1864 года – до смерти старца Федора Кузьмича.

Доктор медицинских наук, судмедэксперт Евгений Черносвитов исследовал посмертную маску Александра и утверждает, что она была сделана при жизни! Изучив тысячи мертвых лиц и снятых с них посмертных масок, он сделал выводы, что со смертью человека на его лице происходит изменение: всегда несимметричные половинки лица у трупа обязательно становятся симметричны, исключений нет. На маске императора половинки лица несимметричны. Специалист уверен: с таким лицом человеку жить еще лет сорок. Старец Федор Томский скончался через 39 лет.

После того как в начале осени 1836 года в пермском Красноуфимске над бродягой Федором Кузьмичом состоялся суд, старец, как мы помним, получил 20 ударов плетью и ссылку на поселение в Сибирь – поскольку к тяжелым каторжным работам он был непригоден по возрасту. Той же осенью с очередной партией арестантов он был этапирован в Томскую губернию. Вначале его поселили при Краснореченском винокуренном заводе – сейчас там село Спиртзавод, еще называемое Красным Заводом. На винокуренном производстве в те века вовсю использовали труд каторжан, бунтовщиков, неплательщиков податей. Были и уголовники – из этого места побег был затруднен горами и дикой тайгой, а на противоположной стороне стоял кордон с вооруженными караулами.

Федор прожил при заводе несколько лет, не принуждаемый к работам в силу возраста, а после местом приписки для него определили деревню Зерцалы Боготольской волости Ачинского уезда (в наши дни она сохранилась под тем же именем и стоит в Томской области).

Зерцалы – это старый сибирский тракт, на который старец выходил каждую субботу, встречал там партию пересыльных арестантов и щедро наделял их милостыней, отдавая все то, что приносили ему гости.

Келью для него здесь построили крестьяне из старого овечьего хлева: комнатка с крохотным оконцем и сени. Спал Федор Кузьмич на голой доске, подушку ему заменял деревянный тесаный чурбан. Одевался он в одно и то же: летом ходил в белой длинной рубашке из деревенского холста. Вставал очень рано, молился. Только после смерти обнаружилось, что колени старца были покрыты толстыми мозолями. Обедал он обычно черным хлебом или сухарями, вымоченными в простой воде. Сосуд из березовой коры и деревянная ложка – вот все имущество старца.

Он учил крестьянских детей грамоте, знакомил их со Священным Писанием, с географией и историей. Его часто спрашивали о его прошлом. Он отвечал: «Почему вы обыкновенно думаете, что мое положение теперь хуже, чем когда-то прежде? В настоящее время я свободен, независим, а главное – покоен. Прежде мое спокойствие и счастье зависели от множества условий: нужно было заботиться о том, чтобы мои близкие пользовались таким же счастьем, как и я, чтобы друзья мои меня не обманывали. Теперь у меня нет никакого горя и разочарований, потому что я не завишу ни от чего земного, ни от чего, что не находится в моей власти. Вы не понимаете, какое счастье в этой свободе духа, в этой неземной радости».

Больше всего он любил ходить здесь в гости к двум старушкам – Марии и Марфе. Они раньше жили около Печерского монастыря в Новгородской губернии, между Изборском и Псковом, и занимались огородничеством. Обе были сосланы в Сибирь своими господами за какую-то провинность и пришли со старцем в одной партии арестантов. Он гостил у них по всем праздникам и обязательно – в День святого Александра Невского! А ведь это святой покровитель Александра I!

В этот день у Марфы и Марии пеклись для старца пироги, оладьи. Федор проводил у них все послеобеденное время и вспоминал: «Какие торжества были в этот день в Петербурге… Стреляли из пушек, развешивали ковры, вечером по всему городу было освещение, и общая радость наполняла сердца человеческие».

Старец хорошо помнил все события истории последних десятилетий, знал всех государственных деятелей. Про Кутузова говорил, что он был великим полководцем и царь Александр I завидовал ему: «Когда французы подходили к Москве, – проговаривался Федор Кузьмич, – император Александр припал к мощам Сергия Радонежского и долго со слезами молился этому угоднику. В это время он услышал, как будто бы внутренний голос сказал ему: «Иди, Александр, дай полную волю Кутузову, да поможет Бог изгнать из Москвы французов. Как фараон погряз в Черном море, так и французы на Березовой реке погрязнут».

В другой раз старец рассказывал: «Когда Александр ехал из Парижа, то купцы устилали дорогу сукном, а купчихи (вдова Марианна Ивановна Ткачева и другие) – разными богатыми шалями, и ему это очень понравилось».

В эту деревню к нему, ссыльному арестанту, будут идти паломники со всей страны – и не только обычные люди, но и губернаторы, и посланники от самого царя! Слухи об удивительном старце с царственным поведением и необычными знаниями быстро распространялись. Он знал иностранные языки, сообщал о войне 1812 года невероятные подробности, а иногда открывал о жизни двора в Петербурге сведения настолько внутренние, что шокировал слушающих своей осведомленностью. Говорят, что Федор иногда помогал обратившимся к нему людям, вручив им запечатанное письмо к какой-нибудь важной особе, – но при непременном условии никому, кроме адресата, не показывать письма: «А то смотри, пропадешь».

В конце 30-х и начале 40-х годов в деревне Зерцалы жил другой богомольный сподвижник, старец Даниил – в 1999 году его прославили как святого Даниила Ачинского.

Все видели, насколько два отшельника, Даниил и Федор, сильны физически: старец Федор мог один поднять целую копну сена, вдвоем с Даниилом они поднимали при плотницких работах 12-вершковые большие бревна.

Даниил был из сосланных солдат. Казак, герой войны 1812 года, он прошел через Бородино и дошел до Парижа, вернулся из похода в звании унтер-офицера и с горячей верой в Бога, сохранившего ему жизнь на войне. За желание уйти в монастырь Даниила и судили – такое было время. Пустынники были под запретом. В Сибирь казак пришел вместе с преступниками, в кандалах. На винокуренном заводе – том же, где трудился старец Федор, – бывшего военного героя мучил местный пристав: однажды зимой он приказал раздеть Даниила, посадить его на крышу и там поливать водой. При этом кричал снизу, насмехаясь: «Спасайся! Ты же святой!» – но заболел после этого случая сам и вразумился.

В Зерцалах келья Даниила была размером с гроб, окно в келье – размером в медный гривенник. По целым неделям бывший офицер сидел в этом заключении безвылазно. По ночам тайно выходил, чтобы поработать у бедняков, возделывал им землю, жал, косил, работал на огородах.

Любовь к Богу и, возможно, общее прошлое – военный поход 1812 года – объединяли двух старцев.

Последние годы жизни Федор Кузьмич доживал не в деревне Зерцалы, а под Томском, куда перевез его промышленник Хромов.

Старец был уже в очень преклонном возрасте и страдал от болезней. В дороге его повозку сопровождали сам Хромов с дочерью и еще несколько человек. И все запомнили удивительное знамение, явленное им возле деревни Турунтаево: два световых столба долгое время следовали по обе стороны дороги перед путешественниками. Дочь купца сказала тогда святому Федору про видение и услышала тихий ответ: «О, Пречистый Боже, благодарю…»

Хромов поселил старца в келье близ своего дома – в центре города. Потомки промышленника до сих пор хранят у себя личные вещи святого Федора Кузьмича: его шапочку, губку, белую рубашку – ту самую, в которой его пишут на иконах. В семье жива память о том, как Хромов передавал от старца Федора письма в Петербург царю.

Здесь, в доме Хромова, открылся еще один дар старца – дар исцелений. Самого хозяина Федор вылечил от болезни глаз – да так, что купец до старости мог читать без очков. Сюда же тянулись почитатели старца.

Смерть императора Николая I старец искренне оплакивал и даже отслужил по нему панихиду. О том, что на Александра II было совершено покушение, Федор Кузьмич узнал в Томске, куда возвратился после недолгого путешествия в свою старую келью в Белоярской станице.

«Романовых дом крепко укоренился и глубок корень его… Милостью Божией глубоко корень его сидит…» – сказал тогда подвижник.

Как-то в 1858 году старец отъезжал с Хромовым из Зерцал в Томск. Перед отъездом он отнес икону Печерской Божьей Матери вместе с Евангелием из своей кельи в местную часовню. После молебна в день отъезда старец пригласил сюда крестьян и показал им начертанный вензель в виде буквы «А» с короной над ней и летящим голубком. «Храните этот вензель пуще своего глаза», – сказал Федор. И они хранили. Вплоть до начала XX века буква эта стояла за образом Богородицы.

На Крещение Федор причастился. Хромов тогда решился заговорить с ним о важном: «Есть молва, что ты, батюшка, дескать, не икто иной, как Александр Благословенный». Федор ответил, глядя на иконы: «Чудны дела твои, Господи – нет ничего тайного, что не сделалось бы явным».

На следующий день старец скончался тихо, в мире, без мучений, сложив правую руку в символ крестного знамения. В момент смерти праведника соседи видели высокое пламя, несколько раз поднимавшееся будто бы из дома купца Хромова, – и пожарные со своей каланчи тоже наблюдали его, приезжали и искали очаг возгорания, но не обнаружили.

Сам Хромов всю свою оставшуюся жизнь был уверен, что старец – это царь Александр I. Уже после смерти Федора Кузьмича, в 1873 году, купец, вероятно, добился аудиенции у царя Александра II и рассказал ему многое о старце. Говорят, Александр II даже создал малочисленную секретную комиссию с тем, чтобы та выясняла все схожести между Федором Кузьмичом и его дядей – Александром Первым Благословенным. Но комиссия, полагают, была формальной. Император и так знал главную тайну своего дома.

Уже с годами эту тайну стали открывать иконы старца Федора. Его часто пишут вместе с Алексием Божиим человеком, одним из любимейших русских святых, который оставил в IV веке свой богатый римский дом, имение, власть, влияние – и ушел жить нищим в далекую провинцию. А еще старца Федора все чаще пишут вместе с последним великим русским святым царского происхождения – Николаем II.

Сам царь Николай II приезжал на могилу Федора Кузьмича как частное лицо, неофициально, в 1891 году. Был он и в Томском монастыре, у мощей. О чем думал здесь последний наш император? Что знал о судьбе, возможно, своего двоюродного прадеда?

Графологическая экспертиза еще до революции вывела: почерк Александра I и сибирского старца Федора Кузьмича принадлежит одному человеку! Тогда Николай II запретил публиковать эти заключения… Сегодняшние графологи уже открыто про это говорят.

Являлся или нет святой Федор бывшим императором в действительности – это едва ли важнее устойчивой народной веры в то, что именно так и было. Вера питается народным чувством, что священство выше царства, духовное выше и дороже даже самого высшего земного, что «Царство Мое не от мира сего» (Иоанн, 18:36).

Декабристы: масонские корни первой русской революции

В 1825 году, после подавления бунта декабристов и восшествия на престол Николая I, уже известный нам игумен Юрьева монастыря, «юродивый святитель» архимандрит Фотий передал императору письмо:

«Десятое лето подвизаюсь на поле брани против тайных обществ… Тайна беззакония, великая, страшная, на гибель всему русскому делается…» К этому письму Фотий приложил «Обозрение плана революции, предначертанного от тайного общества в 1815 году в Санкт-Петербурге, с прибавлением к тому актов революционных о началах, ходе и образовании тайных обществ в России».

Фотий проделал неслыханную работу – он показал, как готовился бунт декабристов и кем они на самом деле были. Его вывод: заговор вынашивался не в «раскаленном воображении» самих бунтовщиков, а вне России. Игумен доказывал, что в масонских ложах «вольных каменщиков» состоял 121 декабрист (это более 90 % от общего числа заговорщиков), в том числе и все руководители заговора. Мы уже говорили о том, как после нашей победы над Наполеоном французское масонство хлынуло в Россию и ложи стали рекрутировать многих из наших элит.

Российский вариант масонства оформился в эти годы под огромным влиянием ордена иллюминатов – считается, этот орден был самой опасной и таинственной ветвью масонского учения[43]. Иллюминаты не гнушались методами инквизиции и традициями иезуитов, проповедовали жестокость и непримиримость к своим врагам, их целью было уничтожение не только монархии, но и христианской церкви, по крайней мере в Европе.

Еще в 1784 году в Германии иллюминатов запретили – но они снова возникли под личиной французской ложи «Соединенных друзей», а с 1790 года – прусского тайного союза Тугенбунд («Союз добродетели»).

Декабрист Муравьев состоял в масонах с ранней юности и, полагают, получал прямые распоряжения из Тугенбунда. В 1816 году он основывает в России так называемый «Союз спасения». Устав общества, составленный Пестелем, обязывал «елико возможно умножать число членов общества» и, имитируя верноподданное служение короне, устремиться во властные структуры, стараться занимать там важные посты. К уставу, как это бывает в ложах, прилагалась клятва хранить тайну и не выдавать друг друга, изменникам обещали страшную кару.

От чего мыслил спасать «Союз спасения» страну, понятно: от царской деспотии.

Декабрист Лунин, окатоличившийся русский помещик, был одним из тех, кто не желал ограничиваться свержением власти, а настаивал на убийстве императора. Многие поддержали его, запланировав акцию на 1817 год, когда Александр I прибудет в Москву и посетит службу в Успенском соборе Кремля. Но потом передумали – нет, не одумались, а именно отложили, так как поняли, что в скоплении людей им не удастся уйти безнаказанными.

По новому замыслу заговорщики решили тщательно подготовиться и совершить военный переворот.

В 1821 году были созданы еще два общества – Южное (на Украине с центром в Тульчине, возглавляемое Пестелем) и Северное (в Петербурге). Они работали под глубокой конспирацией, чтобы в 1826 году, объединившись, совершить захват власти в государстве.

От идеи убийства императора не отказались, напротив, вызвался «доброволец», готовый на это – Якубович. Восстание он предлагал начать, взбунтовав солдат и крестьян, отворить для них кабаки, а потом разгулявшуюся толпу направить штурмовать дворец – и попутно грабить и жечь богатые кварталы столицы. В случае неудачи даже планировалось сжечь весь Санкт-Петербург. А вот в случае победы Пестель предполагал установить десятилетнюю диктатуру, завести 113 тысяч жандармов (в 30 раз больше, чем было при Николае I), а народ отвлечь от внутренних проблем завоевательными войнами.

Русские дворяне-заговорщики по своим замыслам были предтечей большевиков, которые во многом реализовали их планы, описанные в той же конституции Пестеля: разрушить царскую власть, ввести в России республиканское правление и разделить страну на 15 «держав» – каждая со своей столицей. Ничего не напоминает? А на что предполагалось заменить православную церковь?

В масонстве нет Бога – чтится некий Архитектор Вселенной. В утопии декабриста Улыбашева как раз описывалось, что при будущей победе «Союза спасения» в Санкт-Петербурге на месте Александро-Невской лавры будет триумфальная арка «на развалинах фанатизма». Православие останется уделом старушек, а большинство людей будут возносить хвалу Верховному Существу перед мраморным алтарем, где постоянно горит огонь, в прекрасном храме, который «превосходит огромные памятники римского величия». Все это – лишь жалкое эпигонство, заемное, списанное с тетрадей французских революционеров.

За год до смерти император Александр I писал:

«Пагубный дух вольномыслия или либерализма разлит или, по крайней мере, сильно уже разливается и между войсками… есть по разным местам тайные общества или клубы, которые имеют при том секретных миссионеров для распространения своей партии». То есть он все знал и понимал.

Скоропостижная смерть императора Александра I заставила заговорщиков выступить раньше, чем они предполагали, – период неразберихи с престолонаследием нельзя было упустить.

Формально на трон должен был сесть старший брат Александра, Константин, но морганатический брак закрыл для него эту возможность – и он подписал отречение в пользу другого брата, Николая. Однако 27 ноября Константину присягнуло население России, еще не зная об акте отречения. И так как двух царей не бывает, нужно было снова привести всех к присяге – уже Николаю.

Эта церемония была назначена на 14 декабря. Для начала присягать новому императору должны были в Сенате, и поэтому основное выступление «Союза спасения» состоялось на Сенатской площади. Заговорщики хотели силой добиться низложения царя, учредив Временное революционное правительство, и, конечно, в планах было издать манифест с воззванием к народу.

До того мятежниками активно распускались слухи среди простых людей, что Николай собирается свергнуть законного правителя, Константина, и нужно всем встать на его защиту. Когда же агитаторы принимались выкрикивать «За Константина и конституцию!», солдаты и простые люди вторили лозунгам, но говорят, что некоторые понимали их по-своему: они думали, что Конституция – это жена императора Константина.

Генерал Милорадович, герой 1812 года, пытался рассказать войскам правду об отречении Константина – и в этот момент раздался выстрел. Отставной поручик Каховский убил Милорадовича. Понятно, почему этот выстрел раздался сейчас: мятежники очень боялись, что генерал откроет правду и сорвет их план. Так, в 11 утра пролилась первая кровь на Сенатской площади.

Николай I отдал приказ подавить мятеж – по бунтовщикам стреляли картечью, их преследовали. Видимо, конспираторы не ожидали жесткого отпора. Погиб 1271 человек, а тех, кого арестовали, ждало следствие.

Конечно же, развернулась информационная кампания (в доступных тогда масштабах) против «кровавого диктатора», но быстро сошла на нет, а революционное крушение страны было отложено еще почти на век.

По решению нового государя началось следствие, в результате которого к ответственности были привлечены 579 офицеров и 2500 солдат. Специально созданному Верховному уголовному суду был предан 121 человек. Пятерых заговорщиков, которых теперь стали именовать «декабристами», приговорили к смертной казни и казнили 13 июля 1826 года в Петропавловской крепости.

Грибоедов как-то высказался о декабристах: «Я говорил им, что они дураки».

Тем не менее почти два столетия – и особенно в советскую пору – их было принято изображать людьми, опередившими свое время, первыми ласточками, возвестившими будущие перемены. Это, конечно, миф о декабристах, во многом рожденный Лениным, который искренне считал себя их последователем: «…декабристы разбудили Герцена. Герцен развернул революционную агитацию»[44] и т. д.

На самом деле декабристы были людьми вчерашнего дня, прожектерами, отставшими от реалий, с сектантским мировоззрением масонов и подражателей Западу – у них все свое, кажется, было выветрено и заменено идеями секты. Они, видимо, полагали, что все еще живут в эпоху «дворцовых переворотов», когда можно взять и запросто скинуть императора с трона. Не заметили, как «сфинкс, не разгаданный до гроба», потрясенный зверским убийством своего отца и затаившийся после этого ото всех, незаметно, но накрепко построил другую страну: превратил ее из вотчины дворянской верхушки в легитимное государство, где господствует не воля отдельных лиц, а право. Госсовет, реформы административного управления, народное просвещение, университеты, сеть церковно-приходских школ…

Кто-то сказал, что именно с Александра I наши правители, продолжая официально именоваться императорами, снова стали по существу русскими царями – не холодными отстраненными от народа функциями, а отцами нации.

И хоть молодой Пушкин пел декабристам оду о том, что «не пропадет ваш скорбный труд и дум высокое стремленье», но святой Серафим Саровский однажды не принял у себя в келье будущего декабриста. Должно быть, видел эту искореженную ненавистью и злобой душу.

Только сила человеконенавистнического духа могла заставить ничтожного Каховского подъехать на плацу к Милорадовичу, воспетому в «Медном всаднике» за спасение тонущего в бурных водах поднявшейся Невы народа, и хладнокровно застрелить его.

Вполне объяснимо, почему советская пропаганда романтизировала этих жалких людей, но лишь в том, что ей было выгодно, – о «неудобных» фактах в биографии некоторых декабристов она молчала.

Покаяние Рылеева

Имение Батово под Петербургом принадлежало матери Кондратия Рылеева. Он сам здесь рос, про это место он написал свои строки «Страшно воет лес дремучий, ветр в ущелиях свистит», сюда к нему приезжали товарищи, будущие заговорщики.

С точки зрения судьбы Рылеева интересно изучить воспоминания его матери, Анастасии Матвеевны, – по уверениям историков, она сама написала рассказ, который впоследствии даже был напечатан под названием «Сон матери Рылеева».

Ко́ня – так называли ласково Рылеева дома – был третьим ребенком Анастасии Матвеевны, но предыдущие дети не выжили. И вот, когда трехлетний Кондратий сильно заболел и метался в горячке, мать молилась о его здоровье день и ночь. Пребывая то ли во сне, то ли в полуобмороке, она услышала голос: «Опомнись, не моли Господа о выздоровлении… Он, Всеведущий, знает, зачем нужна теперь смерть ребенка… Из благости, из милосердия Своего хочет Он избавить его и тебя от будущих страданий… Что, если я тебе покажу их… Неужели и тогда будешь ты все-таки молить о выздоровлении!» – «Да… да… буду… буду… все отдам, приму сама какие угодно страдания, лишь бы он, счастье моей жизни, остался жив!»

И тогда говорящий провел Анастасию по нескольким комнатам, в каждой из которых была словно сцена из будущей жизни ее сына: вот он учится, вот – уже взрослый – на службе. В предпоследней комнате Кондратий что-то говорил множеству людей, они шумели… и снова прозвучал голос: «Смотри: одумайся, безумная! Когда ты увидишь то, что скрывается за этим занавесом, отделяющим последнюю комнату от других, будет уже поздно! Лучше покорись, не проси жизни ребенку, теперь еще такому ангелу, не знающему житейского зла». Но Анастасия Матвеевна с криком: «Нет, нет, хочу, чтобы жил он!» бросилась к занавесу – и за ним была… виселица.

Очнувшись, она первым делом побежала к сыну – малыш спокойно спал, жар ушел, и видно было, что он выздоравливает.

В этом сне матери Рылеева каждый сможет увидеть ответы на мучающие его вопросы: почему невинные дети так часто умирают, не пожив, почему дети вовсе не рождаются у тех, кто их очень хочет? Промысл всегда благ и знает, когда ребенок может стать не счастьем, а невыносимым горем и ужасом для родителей и для себя самого.

Карьеру Рылеева можно назвать блестящей: выпустившись из кадетского училища, в 1812 году он дошел с русской армией до столицы Франции; после отставки (уже вступив в масонскую ложу) он был избран заседателем уголовной палаты; служил в Российско-американской компании правителем канцелярии. Его считали неподкупным, справедливым человеком. В 1824 году он стал главой Северного общества декабристов, но планов цареубийства не поддерживал и даже сложил с себя полномочия перед 14 декабря. На Сенатскую он все-таки пришел.

Следующий рассвет Рылеев встретил уже как узник каземата № 17 Алексеевского равелина Петропавловской крепости. Император разрешил арестованному переписку с женой, и в строках этих писем можно увидеть настоящее преображение – перед лицом предстоящей смертной казни не осталось ни следа от прежней сектантской идеологии, а только искреннее перевернувшее его покаяние:

«Святым даром Спасителя мира я примирился с Творцом моим. Чем же возблагодарю я Его за это благодеяние, как не отречением от моих заблуждений и политических правил?»

Кондратий Рылеев просил царя освободить его товарищей, а казнить его одного. Ведь только себя считает виновным в том, что пролилась кровь, – говорит, что соблазнил своих друзей своим словами. А вот последнее письмо, написанное за минуты до казни:

«Бог и Государь решили участь мою: я должен умереть и умереть смертию позорною. Да будет Его святая воля! Мой милый друг, предайся и ты воле Всемогущего, и он утешит тебя. За душу мою молись Богу. Он услышит твои молитвы. Не ропщи ни на Него, ни на Государя: это будет и безрассудно и грешно. Нам ли постигнуть неисповедимые суды Непостижимого? Я ни разу не взроптал во все время моего заключения, и за то Дух Святый дивно утешал меня… О, милый друг, как спасительно быть христианином. Благодарю моего Создателя, что Он меня просветил и что я умираю во Христе… Прощай! Велят одеваться. Да будет Его святая воля».

Казнь декабристов была шоком для страны – со времен Елизаветы Петровны смертной казнью у нас почти не казнили. Да, был Пугачев, еще какие-то преступники и бунтари из простого народа, но чтобы на эшафот поднимались дворяне – это было что-то невиданное.

Все в этой казни с самого начала шло коряво. То падал в обморок один из палачей, то ломался эшафот. После оглашения приговора Рылеев сказал: «Господа! Надо отдать последний долг». Подошел священник, Рылеев взял руку батюшки, приложил ее к своей груди и сказал: «Слышишь, отец, оно не бьется сильнее прежнего».

На головы осужденным накинули белые колпаки. «К чему это?» – буркнул кто-то из них.

Веревка троих – Рылеева, Муравьева-Апостола и Каховского – оборвалась. Они пробили весом своих тел доски эшафота и свалились в яму. Спустя еще полчаса их приказали повесить повторно – на этот раз казнь совершилась.

Это покаяние, принесенное одним из главных идеологов декабризма Рылеевым в его последние дни и часы, замалчивалось даже тогда, когда о декабристах писали книги и их именем называли улицы. Как скрывалось и то, что внук Рылеева станет одним из самых преданных трону людей: генералом и начальником личной охраны государя Александра II.

Глава 8

Николай I: Россия становится… русской

Об этом царе преподобный Серафим Саровский говорил как-то одному из своих собеседников: «А ты уж, батюшка, не о нем пекись – его Господь сохранит: он велик перед Богом – он в душе христианин». А в разговоре со своим келейником Павлом старец сказал о государе: «Я всегда молюсь, чтобы Господь продлил его жизнь для счастья России».

Господь продлил его жизнь на почти 30 лет царствования. В пору, когда весь мир начинал сходить со своих прежних основ, когда на Западе укреплялась республиканская Франция и грозила вспыхнуть «мировая революция», когда Россия, хоть и очищенная до времени от опасных тайных обществ, но все же бурлила в идейных поисках собственного пути и спорах о нем.

Царь обладал огромной работоспособностью (трудился по 18 часов в сутки!), поразительным личным мужеством – в 1831 году он сам усмирил холерные бунты в Петербурге и в военных поселениях Новгородской губернии, убедив бунтующих покориться властям. А еще – горячей верой. То, как молился государь в соборе Зимнего дворца, вспоминал Пушкин:

«…что всего более поразило меня… за обедней в дворцовой церкви? Это что государь молился за этой официальной обедней, как и она (императрица), и всякий раз, что я видел его за обедней, он молился; он тогда забывает все, что его окружает… Я много раз наблюдал за царской семьей, присутствуя на царской службе; мне казалось, что только они и молились».

Об этом же можно прочесть и в воспоминаниях других современников: «Он говаривал, что, когда он у обедни, то он решительно стоит перед Богом и ни о чем земном не думает», «А когда он приобщался Святых Таин, Боже мой, что это была за минута! Без слез нельзя было видеть глубокое чувство, которое проникало его в это время».

Больше ста лет в русских монархах никого похожего не видели. Либералы прозвали его Николаем Палкиным и очень любят миф о том, что он настолько закрепостил Россию, превратив ее в диктаторское «полицейское государство», что именно это, дескать, не дало нашей стране одолеть противника в Крымской войне. Логика шатается со всех сторон. Во-первых, до конца Крымской, или Восточной, войны (а она была мировая на самом деле – против России сообща выступили все сильнейшие армии мира) царь не дожил, а в других своих войнах, с Персией и турками, одерживал большие победы. Во-вторых, беспримерный героизм русской армии в битвах этой войны снискал ей вечную славу. В-третьих, ни у одной из сторон в итоге не было выдающихся дивидендов от войны, и Россию никак не назвать проигравшей стороной в ней. Цели ничьей кампании не были достигнуты, а Россия все же отстояла себя в невероятном натиске со всех сторон, одновременно на нескольких фронтах. Но об этой войне и ее христианских мотивах мы подробнее расскажем чуть позже.

Самое главное, что разбивает миф о закосневшем в консерватизме царе и «полицейском» государстве, – это расцвет культуры в его пору. И вообще повсеместный рывок России – в искусстве, в промышленности, в науке, инженерном деле. Строятся железные дороги, крепости, храмы; открываются по всей империи университеты, училища, школы, театры; множатся печатные издания. Россия спасает австрийскую монархию, присоединяет Дунайские княжества, устанавливает протекторат над Босфором и Дарданеллами.

Да, государственный бюрократический аппарат разросся при Николае I до неслыханных размеров. Он сам признавал: «Россией правят столоначальники». Но за это следует сказать спасибо декабристам, дворянской элите, изменившей царю – на них он больше не опирался. Пришлось создавать тайную полицию, усиливать спецслужбы, ставить новых чиновников.

При этом именно Николай подготовил Великие реформы XIX века – он сам ненавидел крепостное право! Под его руководством разрабатывались девять редакций освободительного закона. Доля крепостных в крестьянстве сократилась при нем на треть. Россия снова стала абсолютно суверенной, а власть – сильной, авторитетной, свободной от заговорщиков и влияния извне.

Пушкин точно уловил, что Николай готовит «контрреволюцию революции Петра». После полуторавекового пленения Западом, на почве, уже подготовленной недолгим, но народным по своему духу царствованием его отца, Павла I, и твердым, укрепившим Россию царствованием его брата Александра I, страна, кажется, вконец отрезвляется. Его называют «истинно русским царем». Даже при императорском дворе, где раньше так устойчиво звучала французская речь, теперь говорят по-русски. «Даже с женщинами!» – восхищенно пишет в дневнике графиня Блудова, что, по ее мнению, было «дотоле неслыханным делом».

Впервые в моду входят: для мужчин – любимый Николаем казацкий мундир, а для женщин – народное платье. Подобное поведение императора, а затем и всего двора, со временем совершили переворот во всем дворянском семейном быту и воспитании. Это дало импульс и тягу к корням, к родной, забытой уже русской культуре. Через сближение с ней, будто новое ее узнавание, дворяне стали сближаться и с остальным народом, на тот момент бесконечно далеким и непонятным для своих хозяев и элит.

В 1833 году в Большом театре впервые исполнили новый русский гимн «Боже, Царя храни!». Он сменил прежний гимн-псалом на музыку британского гимна. В словах «Перводержавную Русь православную, Боже, храни!» – все новое (а на самом деле – забытое старое) русское мировоззрение. Гимн назвался «Молитва русских» – комментарии не нужны. Кстати, тогда же Глинка написал свою оперу «Жизнь за царя»: на ее «Патриотической песне» Николай I плакал. Гениальное произведение, потом возрожденное Сталиным под новым названием «Иван Сусанин».

Этот мощнейший импульс запустит просто цунами русского возрождения – волна будет расти от года к году и перешагнет в новый, XX век бумом неорусского стиля в архитектуре и всего русского во всех слоях жизни. Вспомните этот знаменитый придворный бал 1903 года, на который все гости, включая членов царской семьи и самого царя Николая II, явились в одежде древнерусских правителей. И это совершенно точно было не внешнее, костюмированное и маскарадное возращение. Это был тот самый дух, который всегда творит себе форму.

В нашем случае форма уже была сотворена, и возвращение к ней было приметой возвращения к жизни в Божием Духе, что неизбежно всегда влекло за собой выздоровление страны. Срабатывал вечный русский – библейский – закон: когда Россия обретала свой путь, становилась сама собой, возвращалась к Богу, к себе и к выполнению своей миссии в истории, она переживала и внешний расцвет.

Начало «золотого века» русской литературы: Пушкин, Лермонтов, Гоголь

Императора Николая называли цензором и душителем свободы слова, но при нем практически родилась и широко развилась журналистика, а журналисты (впервые и уже навсегда) стали властителями дум.

Императора винили в авторитаризме, но при отсутствии свободы трудно творить, а именно с Николая начался расцвет русской культуры – настоящее национальное культурное возрождение, прозванное «золотым веком».

Вся великая русская литература, дошедшая до труднодосягаемых глубин человеческой души и точности слова в описании этих глубин, сразившая этим словом и этим откровением о человеке весь мир, начинается теперь. Ее феномен трудно понять, не понимая православия, открывающего глубины духа в человеке. Именно из православного мироощущения, из этого знания о человеке и о Боге, которое хранится в православии, и сложилась русская литература «золотого века».

Полтора послепетровских столетия русское национальное сознание пребывало в жесткой турбулентности. Литература нынешней поры в каком-то смысле отражает несформулированную тоску по потерянному за эти 150 лет идеалу. Ее герои только и делают, что ищут смысл жизни, – вроде Пьера Безухова или Левина в «Анне Карениной».

Вся трагичность русской литературы XIX века – в несоответствии этого внешнего и внутреннего, в ощущении ошибки, сбоя с цивилизационного пути. Ведь литература наша сплетена из русского языка и Евангелия. Предельная евангельская правда обо всем – о человеке и мире – живет на страницах авторов «золотого века». Человек предстает там не ангелом или демоном, а самим собой – и в своей кричащей разнице между тем, какой он есть и каким призван быть. Вот это стало откровением от русских писателей: они писали не о том, что человек чувствует, а об истинной мотивации людей.

Многое началось с Пушкина, но у него самого все стартовало с его личного преображения. Будучи молодым, Пушкин еще похвалялся своим безбожием: «Чистый атеизм хоть и не утешителен как философия, но наиболее вероятен»[45]. Чуть раньше, совсем подростком, он написал и вовсе кощунственную «Гавриилиаду» – по сути, подражая Вольтеру. Такой русский вариант «Орлеанской девы» – смех над сюжетом Благовещенья и христианскими святынями. Тогда же были «Кровавой чаши причастимся», «Кинжал», ставший сверхпопулярным и признанный гимном декабризма.

А потом что-то произошло. Какой-то внутренний переворот.

И родился «Борис Годунов» – уже о нравственных законах жизни, по которым должен жить монарх в первую очередь. Родились «Друзья», из-за которых многие реальные друзья от него отвернулись. Ведь там были строки: «Нет, я не льстец, когда царю хвалу свободную слагаю». Под конец жизни все его внутреннее преображение было сформулировано в гениальном «Пророке».

Но такого Пушкина уже не читали в салонах. Гоголь свидетельствовал: «Влияние Пушкина как поэта на общество было ничтожно. Общество взглянуло на него только в начале его поэтического поприща, когда он первыми молодыми стихами своими напомнил было лиру Байрона; когда же пришел он в себя и стал наконец не Байрон, а Пушкин, общество от него отвернулось».

В конце жизни Пушкин очень сблизился с императором и начал издавать журнал «Современник», в котором назвал США мертвечиной:

«Государство без полномочного монарха – автомат: много-много, если оно достигнет того, до чего достигли Соединенные Штаты. А что такое Соединенные Штаты? Мертвечина. Человек в них выветрился до того, что и яйца выеденного не стоит».

Говорят, квартира, в которой умирал поэт, была завалена его нераспроданными изданиями. Символично, что поэт, ставший искренним христианином в последние годы жизни, умирал от пули Дантеса, в фигуре которого, как в зеркале, отразилось то общество, которое от Пушкина отвернулось. Дантес был либерал, республиканец, атеист.

Перед смертью Пушкин поцеловал письмо императора. Николай I взял на себя материальные заботы о его семье – оплатил долговые обязательства поэта, устроил будущее его детей. Это неудивительно: император вообще был одним из самых известных меценатов своего времени. Он открыл Эрмитаж, поддерживал художников. Есть картина Богдана Винневальде, где император с сыном как раз изображены в мастерской художника.

Острейшим духовным поиском и в чем-то духовным надломом дышит и все написанное Лермонтовым. Его поэма «Демон» – о том, как сатана влюбился в земную женщину. Сюжет не нов в мировой литературе, но во второй половине века это самая популярная поэма в России, несмотря на цензурные ограничения.

Демонская тема, и вообще тема духовной борьбы (про что потом скажет другой великий писатель «золотого века» Достоевский: «Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей») – сквозная в творчестве Лермонтова, даже совсем-совсем юного. Вот так кончается его юношеское стихотворение «Мой демон»:

И звук высоких ощущений

Он давит голосом страстей,

И муза кротких вдохновений

Страшится неземных очей.

Автору этих строк всего 15 лет! Но чтобы так чувствовать и так формулировать действие духовных законов и темных сил на душу человека, надо обладать исключительной духовной гениальностью и пророческим даром. Лермонтов явно был и носителем последнего: одно только пророчество «Настанет год, России черный год, когда царей корона упадет» чего стоит.

Но самое яркое и острое преображение пережил, похоже, Николай Гоголь. После «Ревизора» и «Мертвых душ» он – настоящая звезда эпохи, первый из, как сказали бы сейчас, лидеров общественного мнения в стране.

Николай I о «Ревизоре» сказал: «Попало всем, особенно мне». И разрешил его ставить – это тот самый суровый «деспот, цензор и тиран Палкин», по мнению многих либералов.

«Мертвые души» уже фиксировали обезверивающееся растерянное общество той поры, да и само название кричит об этом. Но после их издания начинается мучительный личностный поиск Гоголя – и его путь от сатирика к миссионеру. Вторая часть «Мертвых душ» была задумана по типу дантовской «Божественной комедии» – в первой был Ад, а теперь – Чистилище. Писатель хотел, чтобы Чичиков прошел постепенное очищение и преображение.

Но работа не шла. Гоголь поехал по России и по миру. Переломным для писателя стал 1845 год, проведенный в немецком Штутгарте. Гоголь здесь долго говеет, постится, причащается и… сжигает почти готовый второй том «Мертвых душ», который писал целых пять лет: «Благодарю Бога за посланное мне внушение. От этого труда было бы больше вреда, чем пользы».

В 1847 году он знакомится с протоиереем из Ржева Матвеем Константинопольским, священником строгой аскетической жизни. Сблизившись с ним, Гоголь оказывается под большим влиянием строгого батюшки. Отец Матвей, например, обличал Гоголя за его похвалу театру в «Переписке с друзьями». Хотя в этой книге есть утверждение, что спасение человека только в православии, отец Матвей отмечал, что книга потворствует суетным удовольствиям и принесет вред обществу, за который автор даст ответ на Страшном суде.

Тогда Гоголь вновь принимается за второй том «Мертвых душ», но дело опять не идет. Он едет в Иерусалим, в паломничество, и в 1848 году возвращается с твердым евангельским убеждением, что «За всякое праздное слово, какое скажут люди, дадут они ответ в день Суда» (Матф. 12:36) и еще острее переживает то, каким источником греховного соблазна являются уже выпущенные им книги. «Если можно было бы все написанное мною теперь же изъять из обращения и сжечь!» – говорил он.

В «Завещании» Гоголь пишет:

«Стонет весь умирающий состав мой, чуя исполинские возрастания и плоды, которых семена мы сеяли в жизни, не подозревая и не слыша, какие страшилища от них подымутся».

12 февраля 1852 года он сжигает второй раз написанный им второй том «Мертвых душ»:

«Жгу, когда нужно жечь, и верно поступаю как нужно, потому что без молитвы не приступаю ни к чему. Крутым поворотом, происшедшим не от моей воли, наведен был я заглянуть глубже в душу вообще и узнать, что существуют ее высшие степени и явления».

Незадолго до смерти он написал: «Бог милостив, может быть, снимется с души моей хотя бы часть суровой ответственности за бесполезность прежнего написанного мной».

Это нервное искательство – у кого Бога, у кого идеи для России – стало главным синдромом нынешнего времени. Отдаленно такое настроение общества похоже на то, что мы переживали в начале XVI века, святого по строю жизни. Иосиф Волоцкий так его описал: «…ныне же в домех и на путех и на торжищех иноцы и мирстии и вси сомнятся, вси о вере пытают».

Самый крупный мировоззренческий спор века, спор западников и славянофилов, рождается во многом благодаря Чаадаеву.

Петр Чаадаев – отец русского либерализма

В Москве, в особнячке Левашовых на Новой Басманной, в 1830-е годы публицист Петр Чаадаев пробыл затворником около двух лет. С утра до вечера он… думал. Думал и писал. Вышел труд под сотню страниц, разделивших русское общество.

Чаадаев – звезда столичных гостиных первой половины века. Друг Пушкина, который равнял его с Евгением Онегиным («второй Чаадаев, мой Евгений») и посвятил ему несколько стихов. Близкий приятель Грибоедова – считается, что Чацкий в «Горе от ума» списан с Чаадаева. Он учился в Московском университете; отличился на войне 1812 года; являлся лично на доклад к императору Александру I; полагают, состоял в масонской ложе; был известным франтом – друзья писали о нем, что он «возвел искусство одеваться на степень исторического значения»; много лет прожил за границей, поэтому чудом избежал обвинения по делу своих друзей-декабристов и смог глубже всмотреться в различия между нами и Западом. Как человек религиозный, он стал размышлять о причинах и промыслительности этого различия.

После выпуска написанных им на Басманной «Философических писем» некоторые стали называть его «басманным философом», а другие вполне серьезно считать за пророка. Каждое появление Чаадаева в обществе было волнительным: он «от остальных людей отличался необыкновенной нравственно-духовной возбудительностью… Его разговор и даже одно его присутствие действовали на других, как действует шпора на благородную лошадь. При нем как-то нельзя, неловко было отдаваться ежедневной пошлости. При его появлении всякий как-то невольно нравственно и умственно осматривался, прибирался и охорашивался»[46].

«Философические письма» в своем замысле чем-то созвучны книге, которую вы держите в руках. Это тоже всматривание в судьбу России и размышление о роли Промысла в ней. К чему Господь ведет страну? Почему мы именно такие? И какие на самом деле?

Чаадаев был уверен, что историю творит Бог, что у России есть своя великая миссия на земле. С этим не поспоришь, но дальше на своих путях размышлений Чаадаев приходил к тому, что основная задача христианства – не в спасении человека из рабства греха и страсти и приведение его в Царство Небесное, которое «не от мира сего» (Ин. 18:36), а в «водворении Царства Божиего на земле».

Причем само это «Царство Божие» он видел не в Любви, все заполняющей, не в Божием присутствии, как понимает Царство Небесное православие, а просто в справедливом обществе. Более того, в том самом обществе, которое уже есть – на Западе. Вот где царят справедливость, закон, мораль, благоденствие! А раз там это есть, раз в Европе уже установлено такое «Царство Божие», значит, там обретена Истина.

Логично следуя этим мыслям, Чаадаев выводил, что истина – в католической церкви. Что все западноевропейские успехи в области культуры, науки, права, материального благополучия являются прямыми или косвенными плодами католицизма как «политической религии» – то есть влиявшей на светскую власть. Не особенно вдаваясь в различия обрядов и канонов, историй двух церквей и их трагического расхождения в веках, Чаадаев критиковал православие за пассивность, за то, что православная церковь не выступала против крепостного права, за то, что Церковь у нас была зависима от государства. То, что католицизм сам стал государством (Ватикан) и влиятельной политической силой, философу как раз нравилось.

«Письма» начинаются с бесцветной скорби об отлученности России от лучшего из миров – Запада: «…тусклое и мрачное существование, лишенное силы и энергии, которое ничто не оживляло, кроме злодеяний, ничто не смягчало, кроме рабства. Ни пленительных воспоминаний, ни грациозных образов в памяти народа, ни мощных поучений в его предании… Мы живем одним настоящим, в самых тесных его пределах, без прошедшего и будущего, среди мертвого застоя… Опыт времен для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, а все, что досталось нам от этого движения, мы исказили…»

Все эти мысли стали «евангелием русского либерала». В них узнает себя всякий, кто не сумел разглядеть красоты и тайны русской цивилизации, сложности, многоцветия, мощи ее пути и смыслов, сокрытых в ней. Равно как не сумел рассмотреть до конца и цивилизацию Запада, но по внешнему укладу и рекламируемому «уровню жизни» заключил, что это идеальнейший из миров и что все, что нужно России для счастья, – всего-то пойти западным путем.

Нынешний либерал даже отбросил и то, что для Чаадаева было крайне важным – религиозные корни нашего различия с Западом, слепо не видя или не желая видеть причин, по которым католицизм оторвался от единого древа Церкви. Это произошло как раз из-за властолюбия и большой политической вовлеченности католической церкви, которая породила море ересей в ней самой и принесла ей много бед, но которая Чаадаеву была искренне симпатична. Он писал, что выход православной Церкви из «всемирного братства» во время Схизмы (то есть великого раскола на православие и католицизм в 1054 году) – это чуть ли не главная трагедия России, поскольку весь мировой религиозный опыт, «великая мировая работа», за 18 веков проделанная умами Европы, не затронули России, которая была исключена из круга «благодетельного действия» Провидения из-за «слабости нашей веры или несовершенства наших догматов».

Получается, «там» работа была, а «у нас» не было? Не было «великой работы» восточного христианства, которая отразилась в деяниях Вселенских соборов, в многоцветии святых и мудрости святителей, в богатейшем предании Церкви и родившихся из этого мироощущения мысли, культуры, архитектуры, армии, литературы? В государственном строительстве самой большой страны на планете? В недосягаемой богословской вершине учения исихазма – обожения человека, – учения, рожденного афонитом Григорием Паламой в XV веке именно на Востоке?

Чаадаев просто не видит или не хочет видеть и знать всего этого. Он пишет, что, обособившись от католического Запада, «мы ошиблись насчет настоящего духа религии», не восприняли «чисто историческую сторону», социально-преобразовательное начало, которое является внутренним свойством настоящего христианства, и поэтому «не собрали всех ее плодов… В нашей крови есть нечто, враждебное всякому истинному прогрессу», ибо мы стоим «в стороне от общего движения, где развивалась и формулировалась социальная идея христианства».

Хоть Чаадаев и признавал, что «мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, мы – народ исключительный», что смысл России – быть неким уроком всему человечеству, «ответить на наиважнейшие вопросы», стоящие перед ним, – но дальше опять скатывался к оправданию западного пути и нашего родства ему. Утверждал, что цивилизация едина, а попытки поиска самобытности – суть «национальные предрассудки».

«Письма» были первоначально написаны на французском языке[47], что очень показательно, ведь язык – это инструмент автора. Чаадаев пытался понять Россию, надев заранее «западные очки», посмотреть на себя и на нас всех как бы оттуда. И, несмотря на явные прозрения о России на этом пути, спотыкался, потому что саму цель выбрал ошибочную: оправдать всеми силами все, что полюбил в Западе, и сформулировать происхождение того, что ненавидимо в Отечестве[48].

Пушкин в раннем своем творчестве воспевал Чаадаева:

Он вышней волею небес

Рожден в оковах службы царской;

Он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес,

А здесь он – офицер гусарской.

В зрелости же – причем, похоже, в тот самый год, когда Чаадаев трудился над «Письмами», – поэт поставил диагноз этому типу людей:

Ты просвещением свой разум осветил,

Ты правды лик увидел,

И нежно чуждые народы возлюбил,

И мудро свой возненавидел.

Правда, строки Пушкина относились уже больше к последователям Чаадаева, нежели к нему самому, – к тем, кто отверг главный мотив его поисков, ведь он был все же религиозным человеком. Католическая церковь Чаадаеву виделась прямой и законной наследницей апостольской церкви. Ему нравились ее надгосударственность и «вселенскость», а в православии он видел обратное: узость и изоляционизм.

К сожалению, философ ошибался и в том, и другом. «Надгосударственность», как ее понимал Чаадаев, в действительности делала католическую церковь чужой многим народам, отстраняла от нее людей – вспомнить один только спор о переводе служб на славянский язык, чему католики очень противились. Православная церковь никогда не была «узка и изолирована от мира» – да, Петр I закрепостил ее и сделал частью государственной машины, но это была трагическая поломка в управлении внешним, земным телом Церкви. Распознать и разглядеть за ней всю силу мировой церковной истории, которую русская Церковь вобрала в себя, Чаадаев не смог.

Он по-прежнему видел один рецепт: когда-нибудь церкви должны воссоединиться, Запад воспримет наш «мистический дух», мы – западную организацию.

При этом католичества Чаадаев не принял, как многие думали, – до конца жизни он оставался православным, регулярно исповедовался и причащался. Многие в его окружении этого не понимали, его последователи часто перекрещивались в католицизм, например, князь Иван Гагарин, который даже стал католическим священником в Париже[49].

Взгляды Чаадаева со временем менялись и развивались. Похоже, с годами он все больше обнаруживал уникальность русской цивилизации и формулировал нашу идентичность, и все больше видел пороки Запада: «…Меня повергает в изумление не то, что умы Европы под давлением неисчислимых потребностей и необузданных инстинктов не постигают этой столь простой вещи, а то, что вот мы, уверенные обладатели святой идеи, нам врученной, не можем в ней разобраться»[50].

Крымская война России со всем Западом, таким любимым Чаадаевым, стала для него крушением идеалов. Они были ложные, вот и обрушились. Философ в отчаянии задумывался о суициде, но все-таки не решился на это. Умер он спустя короткое время после окончания войны, от воспаления легких.

Известный литературовед и поэт Аполлон Григорьев считал, что Чаадаев совершил что-то вроде интеллектуальной революции, посеял смуту и разделение, что его влияние «было тою перчаткою, которая разом разъединила два дотоле если не соединенные, то и не разъединенные лагеря мыслящих и пишущих людей. В нем впервые неотвлеченно поднят был вопрос о значении нашей народности, самости, особенности, до тех пор мирно покоившийся, до тех пор никем не тронутый и не поднятый».

Так развился один из главных споров века о пути России. Спор западников и славянофилов.

Западники и славянофилы

Первые последователи Чаадаева сложились в «Кружок» около 1840 года вокруг профессора Т. Н. Грановского. В сообщество вошли А. И. Герцен, В. Г. Белинский, К. Д. Кавелин, В. П. Боткин, М. А. Бакунин и другие. Все они сотрудничали с журналами «Современник», «Отечественные записки»», «Русский вестник». Так начиналась эпоха влияния журналистов на умы, которая теперь достигла своего пика.

Сторонники «Писем» Чаадаева стали именоваться «западниками», их противники – «славянофилами». Оба названия нелепы и не отражали всех полутонов этого энергичного поиска разными людьми нашей национальной идентичности.

Западники были уверены, что Россия – часть Европы, что Петр сделал великое дело, вписав нас в семью европейских народов, что для улучшения жизни надо всего лишь продвигать просвещение и прогресс. Они были фанатично заражены этой идеей прогресса, в достижениях которого Запад преуспел, а значит, нужно всего лишь перенять все у Запада.

Но какой Запад был им знаком?

Вот, например, Белинский, «отец русской интеллигенции» и один из агрессивнейших западников, который сознавался, что «в словах Бог и религия вижу тьму, мрак, цепи и кнут»[51]; которого даже на бумаге трясло от триады «православие-самодержавие-народность» (прочтите его письмо Гоголю); который ввел в широкое употребление выражение «квасной патриотизм». Он считал, что у России своего вообще крайне мало – и только сейчас, в XIX веке, что-то начинается в нашей стране («Русская личность пока – эмбрион»[52]) и в литературе («Придет время, – просвещение разольется в России широким потоком, умственная физиономия народа выяснится, – и тогда наши художники и писатели будут на все свои произведения налагать печать русского духа. Но теперь нам нужно ученье! ученье! ученье!»[53]). Заявлял, что лишь сейчас появляются надежды на все тот же обожествляемый им прогресс и торжество «здравого смысла» – как часто за этими понятиями прячут не бог весть что.

Белинский толком и не знал Запада! Он понахватался в университетских кружках и спорах мыслей разных западных философов – что-то от Шеллинга, что-то от Гегеля – или вовсе перенял мнение своих друзей, а в любимой им Европе впервые побывал только на закате жизни, приехав на немецкий курорт Зальцбрунн лечить чахотку. Видеть Европу из больничной палаты – не то же самое, что знать ее изнутри.

Московский университет Белинский не окончил, был отчислен с третьего курса за неуспеваемость. Языками, кроме начал французского, не владел. Н. А. Бердяев писал о нем, что при всей исключительности дарований «уровень его образования был невысокий, он… знакомился с идеями, которыми был увлечен из вторых рук».

Такой была (и часто до сих пор остается) Европа в мыслях и глазах западников: вымышленной, додуманной, не знаемой ими доподлинно. В реальности того Запада, о котором они грезили и какой описывали, не существовало.

А вот настоящий Запад, как это ни странно, чаще видели и понимали славянофилы, которых их оппоненты описывали карикатурными патриотами и замшелыми ретроградами.

Например, Киреевский – один из лидеров этого движения – уже к 16 годам на домашнем обучении знал европейские языки и греческий, с которого переводил святого Максима Исповедника (с комментариями). Продолжив образование в Европе, он изучил немецкую классическую философию не только на лекциях, но и в непосредственном дружеском общении с Шеллингом и Гегелем, слушая их лекции и общаясь с ними в домашней обстановке.

Именно славянофилы видели все западные болезни: быстро развивающийся индивидуализм, мертвящий рационализм. Видели и понимали, что эти черты Запада неизбежно приведут к его деградации, к предсказанному в Евангелии оскудению любви, а следом будет и «закат Европы», исследованию которого в начале следующего, XX века посвятит свой труд философ Шпенглер.

Потому славянофилы удерживали Россию от горячего слепого следования такому же гибельному пути, предлагали вернуться на собственную дорогу. Аксаков сформулировал: «Для России одна опасность – перестать быть Россией».

Это западники подарили русским либералам будущего миф о внутренней тяге к тираническому правлению, якобы унаследованной нами от Орды и Византии[54], что не имеет ничего общего с реальностью. Да, русские понимали, что России для выживания необходима сильная власть, и готовы были объединяться вокруг нее, но на произвол и несправедливость отвечали всегда неподчинением и бунтом.

Славянофилы считали, что русский человек, в отличие от западного, еще не был заражен стяжательством и другими пороками, поэтому в будущем у России есть шансы воплотить в жизнь некий идеал христианского общества, в котором живы подлинная свобода и братство. Для достижения этого идеала необходимо было восстановить социально-культурное единство русского народа, нарушенное реформами Петра I, и вернуть Россию на путь ее самобытного развития. Славянофилы заявили о том, что Россия – это отдельная цивилизация, которая должна искать собственные пути в мировой истории, а не просто подражать кому-то.

Киреевский, Аксаков, Хомяков не ненавидели Европу. Сестринскую западнохристианскую цивилизацию они любили почти так же, как и русскую, православную. Они знали ее красоту, ее великую историю, она была для них почти такой же родной, как и своя собственная. Но они жалели европейцев, сердца которых превращались в ледышку под влиянием идей рационализма, просвещения, прогресса, и не хотели такой судьбы для нас.

Славянофилы не были праздными мечтателями или кабинетными философами. Например, пока западники только говорили, славянофилы приняли реальное участие в подготовке крестьянской реформы и освобождения крестьян[55]. Жаль, основатели кружка не дожили до ее осуществления. Даже либеральный в юности Пушкин под влиянием славянофилов признавал в последние годы жизни, что «Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европой… история ее требует другой мысли, другой формулы».

Но народное сердце через десятилетия склонится к «формуле» западников – и Господь попустит их победу. Социализм, терроризм, народничество, революция – это все западные проекты и инструменты.

В советское время западники во главе с Белинским были крайне популярны. Им – точнее, некоторым из их последователей, – удалось увидеть в XX веке Запад таким, какой он есть, когда после революции они спасали там свои жизни.

Православие – Самодержавие – Народность

Первый номер журнала Министерства народного просвещения от 1833 года начинается со вступительного слова министра Уварова, который словно схватывает витающий в воздухе в эти годы поиск национальной идентичности и формулирует концепцию русского государства: «Общая наша обязанность состоит в том, чтобы народное образование… совершалось в соединенном духе Православия, Самодержавия, Народности».

Так рождается триада, которая для одной части общества станет недопонятой, но раздражающей мишенью[56], для другой – на долгие годы сформулированным идеалом устройства русской жизни. Прозорливый Уваров увидел всю русскую иерархию.

Русский народ религиозен – ПРАВОСЛАВИЕ.

Потому он предан царю, которого понимает как помазанника Божия, – САМОДЕРЖАВИЕ.

Вокруг царя и Бога народ объединен и в этом единстве не зависим ни от чего внешнего – НАРОДНОСТЬ.

Уваров пишет, что Россия крепка «единодушием беспримерным», тогда как другие народы «не ведают покоя и слабеют от разномыслия». Поэтому одна из главных задач русского царя – охранять это «единодушие» России от «разномыслия» Запада: «царь – хранитель и Веры ея, и народности».

Уваровское озарение говорит о простой вещи: во главе России стоит Бог – «от Него все, и все через Него» (Ин.1:3). Разуверься народ в Боге – рухнет вся русская иерархия. Достоевский позже в «Бесах» сформулирует это так: «Если Бога нет, то какой же я капитан». Чуть позже это же увидит и поэт Рильке: «Все страны граничат друг с другом, а Россия граничит с Богом».

Правдивость концепции Уварова будет доказана, как это ни печально, революцией: она стала возможной, потому что прежде из народа выветрилась вера. А без Бога царь перестает быть в народном сознании помазанником – тем, кто творит Его волю, и дальше обваливается вся пирамида. Это и произошло в 1917 году.

Триединство стало предметом либеральных шуток, но между тем Уваров был очень эффективным министром, совсем не слепым «квасным патриотом» и не сторонником изоляции России от всего остального мира с его достижениями. Образование при нем развивалось, Московский университет стал известен в Европе, и он же возобновил практику заграничных командировок для ученых.

Более того, на какой-то период это русское триединство воспринималось шире, чем только концепция и некий идеал для России – оно стало гарантией мировой безопасности и гармонии.

Есть у апостола Павла такие слова: «…Ибо тайна беззакония уже в действии, только не совершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь…» (2 Сол. 2, 14)

Эти слова – тайна последних времен. Часто их трактовали так: «удерживающий» – это православный монарх, христианский самодержец, который не дает распространиться злу по вселенной. Так всегда понимали высказывание апостола и в Риме, и в Византии, и в Москве.

В пору царствования Николая I, видя разлагающие процессы в христианских вроде бы европейских странах, Россия как никогда прежде осознает себя тем самым «удерживающим». Уже слишком очевидны становились плоды Французской революции, республиканских идей с их хаосом и безначалием под видом народных свобод. Потому еще царствование Николая I называли «одиноким поединком последнего рыцаря Европы с исчадиями ада революций»[57].

Когда в 1848–1849 годах Европа стала разрываться бунтами и революциями, прозванными потом «Весной народов», Николай I писал брату своей жены, прусскому королю Фридриху Вильгельму IV: «Нам обоим угрожает неминуемая гибель». Отправляя в 1849 году войска в Европу на подавление революции, он сказал: «Ибо мы защищаем самое святое дело, мы – христиане».

Россия, осознав саму себя, снова осознала и свою миссию в мире – быть хранителем веры, защищать христианство от сил зла.

Исследователи считают, что Николай I дал в своей жизни пять великих христианских сражений: первое из них – сражение на Сенатской площади в 1825 году. Второе – в 1831 году, когда был подавлен польский революционный мятеж, после которого Николай, осознав губительную силу униатства как религиозного искусственного гибрида, стал преследовать его[58]. Третье сражение состоялось в 1833 году, когда Николай I, высадив десант на Босфор, спас гибнущую Оттоманскую Порту от орд египетского Мехмет-паши, за которым стояли французы и англичане, собиравшиеся выдавить турок из Египта. После этой победы проливы Босфор и Дарданеллы закрылись для всех, кроме Турции и России, обезопасив нашу страну. Четвертое сражение дал государь в Европе, послав в Австро-Венгрию в 1849 году стотысячный русский корпус и задушив там революцию.

А пятым и последним православным сражением императора Николая Павловича против либерально-революционной Европы стала Восточная война, позднее вошедшая в учебники под именем Крымской войны 1853–1856 годов, одной из причин которой стал спор о ключах храма Рождества Христова в Вифлееме.

Россию уже после победы над Наполеоном называли «жандармом Европы». Так будет почти весь век. Все это столетие мы обеспечиваем и контролируем баланс сил на Западе. После Николая Александр II поможет объединиться Германии, а союз Александра III с Францией обеспечит мир всей Европе.

Впрочем, Европа, как метко заметил Пушкин, «в отношении России всегда была столь же невежественна, как неблагодарна».

Сперва в результате освобождения от Наполеона на западных границах России появились могучие Германия и Австро-Венгрия. Потом, несмотря на то что в 1848 году Николай I помог погасить революцию в Венгрии, император Франц-Иосиф потребовал от нас политических компенсаций за неучастие в Крымской войне. Это же произойдет и во время Первой мировой войны: мы положим миллионы жизней за спасение Франции и Европы, а в ответ получим неблагодарность, разграбление России и подстрекательство европейских держав в нашей Гражданской войне.

Чуть иначе обстояли дела на Востоке. После убийства Николая II арабский мир жил несколько лет в трауре, ведь русский царь считался покровителем всего Востока! Началось такое отношение с Николая I, когда в пору греческого национально-освободительного движения Россия не дала султану Махмуду расправиться с восставшими греками. Весь XIX век мы приобретали огромные владения в Греции и больше всего – в Палестине. Там было колоссальное русское влияние. Строились русские школы, ходили рубли, первым иностранным языком был русский!

Но когда надорвалась в народном сердце первая часть триады Уварова – православие – за ней обрушились остальные, и рухнуло все в зависимом от России мире. А ведь удерживающую роль Российской империи при Николае I прекрасно понимали и творцы мировой революции К. Маркс и Ф. Энгельс, сказавшие: «Ни одна революция в Европе и во всем мире не сможет достичь окончательной победы, пока существует теперешнее Русское государство».

Этот русофобский пафос на самом деле был уже общим европейским трендом.

Антирусская информационная кампания на Западе

Срабатывает еще одна закономерность нашей истории: как только Россия становится снова Россией – ее ненавидят в мире.

Это началось еще в XVI веке, когда при Иване Грозном Россия, стремительно выросшая и укрепившая свою мощь, открылась миру, когда здесь появились первые посольства и иностранные торговцы. Непонятная, богатеющая, сильная Россия все чаще осознается на Западе как угроза, и там начинают про нас врать.

В 1549 году появляются «Записки о Московии» австрийского дипломата Сигизмунда фон Герберштейна, в которых автор писал, что русские патологически нечестны и не способны порядочно вести дела. Они не умеют работать и все время пытаются что-нибудь выклянчить или украсть. К тому же они пьяницы и… рабы. Книга стала суперпопулярной – еще при жизни автора выдержала пять изданий и была переведена на несколько европейских языков.

Следом выпустил книгу о России папский нунций (дипломатический представитель) в Польше Альберто Кампенезе. Риторика здесь та же: «…русские не умеют и не любят работать, они лживы и вечно пьяны».

Потом будут книги иезуита Антонио Поссевино, некоего Альберта Шлихтинга – немецкого дворянина, сбежавшего из московского плена, наемника-опричника немца Генриха Штадена, перебежчика из Ливонии. Еще были англичане Джером Горсей, Джильс Флетчер и Ричард Ченслор, итальянцы Альберто Кампенезе, Рафаэль Барберини, голландский торговец Исаак Масса, француз Яков Маржерет с бестселлером «Estat de l’Empire de Russie et Grand Duché de Moscovie» («Состояние Российской державы и Великого княжества Московского»), в котором он смаковал русские лень и пьянство.

Новая волна антирусской кампании поднимается на Западе в этом, XIX веке и подогревается расцветшей там журналистикой. У какого-нибудь парижского газетного ларька можно было увидеть заголовки местной печати о нашей стране, в которых утвердился образ отсталой, варварской и агрессивной России. Главный вдохновитель такого образа – книга-бестселлер маркиза де Кюстина «Россия в 1839 году»!

Не прошло и 30 лет после того, как мы освободили Европу, – и вот очень богатый, но заскучавший аристократ Альфред де Кюстин в июне 1839 года отправляется в Россию, на корабле из Любека в Кронштадт, чтобы первым делом посетить Санкт-Петербург. Аристократа интересовало высшее общество, и ему даже удалось побывать на аудиенции у императора.

Ознакомившись со столицей, маркиз (с приставленным к нему сопровождением) поехал дальше, вглубь страны: Москва, Ярославль, Владимир, Нижний Новгород – чтобы завершить турне снова в Петербурге. На путешествие у де Кюстина ушло три месяца. Возвратившись во Францию, он немедленно засел за книгу. Она была издана через четыре года, первый тираж разлетелся за восемь недель. Переведенная на английский и немецкий языки, книга маркиза отлично продавалась, ее цитировали.

Но какой предстала Россия на ее страницах?

Российская знать – лицемерна и только изображает европейский образ жизни, на деле презирая его. Всюду тирания, от которой маркизу «тяжело дышать». Русский народ имеет рабский характер, холопствует и повинуется, а вертикаль власти скорее похожа на вертикаль насилия: абсолютное владычество монарха над аристократией и чиновниками спускается дальше, вплоть до крепостных крестьян. В семьях царит та же жесткость. Только свободные крестьяне, по Кюстину, сохраняют «зерно свободолюбия». И, как ни странно, довольно положительно маркиз отозвался о Николае I, описав его образованным, приятным в общении и возвышенным душой правителем.

Этой книгой до сих пор восхищаются либералы и русофобы по всей планете. В предисловии к американскому изданию 1951 года дипломат и посол в СССР, генерал Уолтер Смит писал: «Здесь мы встречаем красочные, драматичные и точные описания России и русских… перед нами политические наблюдения столь проницательные, столь вневременные, что книга может быть названа лучшим произведением, когда-либо написанным о Советском Союзе».

А в аннотации к американскому изданию «Ля Рюсси» 1987 года американский политик Збигнев Бжезинский сказал:

«Ни один советолог еще ничего не добавил к прозрениям де Кюстина в том, что касается русского характера и византийской природы русской политической системы. В самом деле, чтобы понять современные советско-американские отношения во всех их сложных политических и культурных нюансах, нужно прочитать кюстинскую «Ля Рюсси».

Спустя век Иван Ильин резюмировал: «Европе нужна не правда о России, а удобная для нее правда».

Поэт и дипломат Федор Тютчев в письме от 1854 года, в пору Крымской войны, подберет слова, которые страшным прозорливым эхом отзываются и теперь: «Давно уже можно было предугадывать, что эта бешеная ненависть – словно ненависть пса к привязи, – ненависть, которая тридцать лет, с каждым годом все сильнее и сильнее, разжигалась на Западе против России, сорвется же когда-нибудь с цепи. Этот миг и настал. То, что на официальном языке называлось Россией – чего уже оно ни делало, чтоб отвратить роковую судьбу: и виляло, и торговалось, и прятало знамя, и отрицало даже самое себя, – ничто не помогло. Пришел-таки день, когда от нее потребовали еще более яркого доказательства ее умеренности, просто-напросто предложили самоубийство, отречение от самой основы своего бытия, торжественного признания, что она не что иное в мире, как дикое и безобразное явление, как зло, требующее исправления».

Тютчев понимал, что информационные войны предваряют реальные. Выращивая в народе ненависть к другому народу, рано или поздно получишь вооруженное столкновение. Так и произошло.

Запад, всегда стремившийся найти на русской карте точку, откуда можно раскачать страну, нашел ее и в середине этого, XIX столетия. Удар по Кавказу призван был разрушить всю нашу державу.

Кавказ в огне: смерть Грибоедова, провокации англичан, пленение Шамиля

В Джейрахском районе Ингушетии, между аулами Хайрах и Пуй Ассинского ущелья, неподалеку от границы с Грузией, стоит храм Тхаба-Ерды – он был построен предположительно еще в VIII веке. Самым древним храмом России его станут называть после того, как в пору царствования Николая I и его преемника Александра II эта земля станет русской.

В этом веке будет почти завершена и Кавказская христианская миссия среди иноверцев: крещено большинство абхазов и почти все осетины[59].

Православная Грузия окончательно вошла в состав России еще в 1801 году. Что бы там ни сочиняла нынешняя грузинская пропаганда, называя и само событие, и Георгиевский трактат 1783 года, который обозначал установление протектората России над Грузией, российской оккупацией, – это ложь.

Грузия, за шесть лет до того пережившая чудовищный разорительный набег персов, во время которого Тифлис был почти стерт с лица земли, сама попросила защиты у России и мирно вошла под вечное подданство русского царя. Иначе эта страна оказалась бы в подчинении у мусульманских Ирана и Турции.

Так почти весь православный Кавказ и Закавказье оказались в границах православной империи и под ее защитой – но внутри империи они соседствовали с народами и племенами, уже обращенными в ислам. Наши враги англичане уже тогда, в XIX веке, поняли, что это соседство можно накалить, что русский Кавказ – удобная для детонации нашей страны точка.

Англия вооружила горцев против России, чтобы лишить нас Кавказа, а значит – надежного тыла и выхода к Черному морю.

Дипломат и поэт Александр Грибоедов, автор «Горя от ума», будучи послом в Тегеране, в 1829 году заключил Туркменканчайский мирный договор между Россией и Персией. Этот договор был триумфом нашей страны, им мы крепко утверждались в Закавказье и на Каспии, и потому возвращение Грибоедова в столицу сопровождалось приветственным салютом: палили из пушек Петропавловской крепости. Следующим пунктом назначения для него была Персия, а точнее, Тавриз, откуда посол обязан был проследить за выполнением мирного договора.

В Тифлисе Александр встретил свою любовь, княжну Нину Чавчавадзе – на тот момент ей было всего 16 лет – и на место службы прибыл уже с молодой женой. Именно это время, к сожалению, выбрали британцы для того, чтобы запустить серию провокаций, закончившихся погромом русской миссии 11 февраля 1829 года.

Формальный повод – персов возмутило одно из условий мирного договора: возвратить всех христианских пленных, то есть в основном армянских женщин из персидских гаремов, что в Персии восприняли как посягание на традиционный уклад жизни.

Нашу дипломатическую миссию оборонял казачий отряд из 35 человек – и Грибоедов, как глава посольства, не остался в стороне. В схватке он был жестоко растерзан – тело смогли опознать только по мундиру и старой дуэльной ране на пальце. Вдова Грибоедова, узнав о его гибели, родила недоношенного ребенка, умершего через несколько часов. После смерти мужа она прожила еще тридцать лет, отвергая все ухаживания и снискав всеобщее восхищение своей верностью его памяти.

Символично, что Грибоедова убили английские спецслужбы – та самая западная культура, против которой восставал его герой Чацкий, искавший в Москве «дым Отечества», а нашедший лишь «французскую провинцию».

Незадолго до гибели Грибоедов признавался:

«Только в храмах Божиих собираются русские люди; думают и молятся по-русски. В русской церкви я в отечестве, в России!»

Персы постарались замять конфликт – шах передал русскому царю много подарков, в том числе знаменитый алмаз «Шах», который хранится в нашем Алмазном фонде. Тогда Британия начала раскачивать Северный Кавказ – вооружать горцев имама Шамиля – и готовить несколько срежиссированных провокаций, чтобы втянуть Россию в войну или лишить ее Западного Кавказа – Черкесии[60].

Одна из самых ярких таких провокаций – «Дело «Виксена».

С окончанием Русско-турецкой войны 1828–1829 годов и подписанием Адрианопольского мира Россия стала контролировать Черноморское побережье Кавказа и выстроила огромную укрепленную Черноморскую береговую линию. Из ее крепостей потом родятся многие русские прибережные города вроде Новороссийска, Геленджика, Сочи. Эта линия должна была отрезать черкесам, воевавшим с русскими, возможность получать контрабандой продовольствие, оружие и военные припасы из-за границы – чаще всего из Англии и Турции.

«Виксен» – английская, вроде бы коммерческая, а на самом деле контрабандистская шхуна, которой велено было проверить российский контроль этих берегов на прочность. Под командованием британского агента Белла она специально вошла в пределы восточного Черноморья как торговое судно – якобы с солью, – причем зашла таким образом, чтобы непременно попасться русским. Нужен был скандал.

Буквально накануне в России издали указ, предписывающий даже коммерческим судам причаливать только к Анапу и Редут-Кале, проходя карантин и таможенный досмотр. Великобритания публично расценила этот указ как нарушение принципа свободы торговли и повела шхуну в Россию.

Поначалу план удался: шхуну преследовал русский бриг «Аякс», настигший ее в глубине бухты Суджук-Кале (это район нынешнего Новороссийска), когда команда разгружала соль. Командир «Аякса» потребовал осмотра судна, англичанин провоцировал, хамил в ответ, говорил, что его король никогда не признавал блокаду «берегов Черкесии», а сам он протестует против досмотра и «подчинится только силе».

Русский капитан объявил, что «в случае сопротивления» шхуна будет потоплена, и Беллу, не ожидавшему такой угрозы, пришлось сдаться. «Виксен» был конфискован, а его экипаж выслан в Константинополь.

При осмотре судна было замечено, что с него уже отгрузили контрабандно около 800 пудов пороха и значительное количество оружия[61].

Дальше сценарий развивается по написанному: Лондон реагирует резкими заявлениями в сторону России, парламент поднимает вопрос о законности пребывания Черкесии под юрисдикцией Российской империи, и даже обсуждается возможность отправки британского флота в Черное море. В ответ на это император Николай I приказывает держать нашу армию и флот в боевой готовности.

В английской печати выходят статьи, призывающие Англию к энергичным действиям на Черном море и в Черкесии. В одной из них автор предвещает, что горцы, если получат сотню английских пушек, будут совершать набеги на Тифлис, Ганджу, Георгиевск, и что это для них станет «обычным делом». Предвосхищая подобную перспективу, автор вопрошает: «Что станет с русской армией?»

Конфликт накаляется и выносит народы на военный порог, но все гасится к апрелю 1837 года. В очередной раз план англичан сорвался, и мечта министра иностранных дел Англии Пальмерстона о расчлененении России и Европы на «союзы» враждующих между собой и ослабляющих друг друга стран, не осуществилась.

Это колониальная логика. Но Россия никогда не была колониальной державой! Поэтому ей удалось в бурлящем спорном регионе сделать чужие народы – своими.

Почти полувековая Кавказская война была призвана ликвидировать очаг разбоя и англо-турецких интриг против присутствия России на Кавказе. Генерал Ермолов начал покорение разбойничьих территорий посредством планомерного строительства крепостей Кавказской линии (Грозная и др.).

Накануне Крымской войны (1853–1856) чеченцы, подталкиваемые Англией и Турцией, активизировали свои действия и ударили русским в спину. Уже при будущем царе, Александре II, после долгого противоборства в апреле 1959 года пала резиденция горского вождя Шамиля – аул Ведено, а в августе 1859 года русские войска осадили аул Гуниб – последний оплот имама. Легендарный Шамиль, более двадцати лет воевавший с могущественной Россией, вместе с 400 мюридами сдался князю Барятинскому и стал пленником русского царя.

После своего пленения Шамиль не сомневался, что русские его рано или поздно убьют. Мысль о пощаде была несовместима с его мировоззрением и принципами. Он тогда только освоился с тем, что не будет казнен, когда был принят самим государем.

Шамиль стал почетным пленником. Он жил в калужском доме со всем семейством, во дворе дома построили мечеть, выделили 15 тысяч рублей годового содержания – это примерно 10–11 миллионов рублей в нынешних деньгах; сын его воспитывался в Пажеском корпусе.

Сердце Шамиля явно было побеждено таким великодушием. Через несколько лет он написал царю:

«Ты, великий государь, победил меня и кавказские народы, мне подвластные, оружием; ты, великий государь, подарил мне жизнь; ты, великий государь, покорил мое сердце благодеяниями. Мой священный долг – внушить детям их обязанности пред Россиею и ее законными царями. Я завещал им питать вечную благодарность к тебе, государь, за все благодеяния, которыми Ты постоянно меня осыпаешь. Я завещал им быть верноподданными царям России и полезными слугами новому нашему отечеству. Успокой мою старость и повели, государь, где укажешь, принести мне и детям моим присягу на верное подданство. Я готов принести ее всенародно».

А через несколько лет после принесения присяги на верность царю Шамиля пригласили на свадьбу цесаревича Александра Александровича в 1866 году в качестве почетного гостя, где он сказал:

«Старый Шамиль на склоне лет жалеет о том, что не может родиться еще раз, дабы посвятить свою жизнь служению белому царю, благодеяниями которого он теперь пользуется».

Следуя его завету, чеченцы в дальнейшем верно служили русскому царю, в том числе на военной службе. Россия обязалась не вмешиваться во внутренние дела Чечни, не посягать на чеченскую религию и обычаи, что и выполнялось. Лишь большевики, разрушавшие национальные традиции всех народов, спровоцировали новое отчуждение чеченцев от Москвы. Этим снова воспользовались англосаксы уже в 1990-е годы, когда через Кавказ попытались разжечь глобальную войну.

Ведь тогда, в XIX веке, это отчасти все же получилось. С расшатывания Кавказа начиналась первая мировая война России – прозванная Восточной или Крымской.

Крымская война: «Россия не забыла Бога!»

Эта война и правда была мировой, потому что против нас выступили три сильнейших державы. Шла она на нескольких фронтах: в Крыму, на Кавказе, в Европе, в Дунайских княжествах, на Балтийском, Баренцевом, Черном и Белом морях и даже на Камчатке.

Об этой войне пророчествовал еще святой Серафим Саровский: «Некогда на Россию ополчатся три державы и много изнурят ее. Но за православие Господь помилует и сохранит ее».

Эта война и правда «много изнурила» нас, и была действительно в большой степени духовной религиозной битвой.

Все началось из-за Вифлеема, точнее, из-за того, что турецкие власти отобрали у православных греков ключи от Вифлеемского храма и передали их католикам.

Конечно, решение было политическим. Новый император Франции Наполеон III пришел к власти путем государственного переворота при поддержке католической церкви и собирался защитить интересы Ватикана в вопросах контроля над церковью Рождества Христова в Вифлееме. Положение Наполеона как правителя было шатким, и перенаправить народное недовольство на Россию казалось ему выгодным делом. Здесь примешивался и личный мотив: Николай I отказывался признавать права Наполеона III на престол – династия Бонапартов была исключена из французского престолонаследия Венским конгрессом еще в 1814–1816 годах.

Кроме этого, договор от 1740 года между османами и Францией действительно закреплял за французами контроль над святыми местами Палестины. Но более поздний указ султана (1757) и Кючук-Кайнарджийский мирный договор от 1774 года давали России право защищать интересы христиан в Османской империи.

Существенным «аргументом» в этом споре стал французский 90-пушечный линейный корабль «Карл Великий», подошедший к стамбульским стенам, и в 1852 году ключи от Вифлеемской церкви отошли Франции. В ответ Россия разорвала дипломатические отношения с Турцией, рассматривая произошедшее как оскорбление, – и 4 октября 1853 года получила официальное объявление войны.

Какое, казалось бы, дело до этих ключей западным правителям? Тем более республиканской Франции, где не было христианского монарха уже очень давно? Конечно, Турцию подталкивали к войне Англия и Франция. Им нужно было ограничить влияние России в Средиземноморье и ослабить русское влияние на 12 миллионов восточных христиан, живших под турками, например, в Молдавии и Валахии. И именно ключи от великой святыни оказались прекрасной болевой точкой для все еще религиозной – остро чувствующей святость и свою сакральную миссию – России. Это видно в наших манифестах той поры.

От 14 июня 1853 года: «…Защита православия была искони обетом блаженных предков наших. С того самого времени, когда Всевышнему Промыслу угодно было вручить нам наследственный престол, охранение сих святых обязанностей, с ним неразлучных, было постоянно предметом заботливости и попечений наших; и они… всегда направлены были к обеспечению прав Церкви Православной… Не завоеваний ищем мы: в них Россия не нуждается. Мы ищем удовлетворения справедливого права, столь явно нарушенного…»

От 20 октября 1853 года: «Россия вызвана на брань: ей остается, возложив упование на Бога, прибегнуть к силе оружия, дабы понудить Порту к соблюдению трактатов и к удовлетворению за те оскорбления, коими отвечала она на самые умеренные наши требования и на законную заботливость нашу о защите на Востоке православной веры, исповедуемой и народом русским».

Турцию мы осадили быстро: в нескольких сражениях разбили турецкую армию и флот. Очередной триумф России был близок. Тогда в 1854 году в войну на стороне Турции вступили крупнейшие европейские державы – Англия и Франция, позднее к ним присоединилось Сардинское королевство.

Это вообще поразительно: христианские державы Европы объединились с исламской Портой, где притесняли тогда христиан, лишь для того, чтобы не допустить могущества своей сестры по вере – православной России! Что лишний раз напоминает о том, что наше братство с католиками исторически оказывалось всегда лишь декоративной дипломатией. Религиозный вопрос на Западе всегда сдавал позиции перед политическими интересами. Как там после революции будет говорить кто-то из белых: «Хоть с чертом, лишь бы против большевиков».

Еще одно удивительное календарное совпадение: включение западных держав в войну против России на стороне Турции произошло ровно через 400 лет после падения православной Византии в 1453 году Византия потому и пала, что заключила непрочный союз с католиками, отступила от православия и готова была принять унию.

Парижский кардинал Сибур заявил в начале Крымской войны вполне откровенно: «Война, в которую вступила Франция с Россией, не есть война политическая, но война священная, религиозная… Истинная причина, угодная Богу, есть необходимость отогнать ересь Фотия, укротить, сокрушить ее. Такова признанная цель этого нового крестового похода…»

Ересь Фотия – так он назвал православие, по имени византийского патриарха Фотия. В этом вызове для нас было страшно еще и то, что Николая I предали самые, как казалось, близкие союзники – монархические Австрия и Пруссия. Те монархи, которых русская армия только что спасла от революции, вдруг здесь объявили нейтралитет – наверно, сработало то мелочное европейское, которое срабатывало в наших отношениях не раз. Когда мы нужны, нас умоляют о помощи и жертве, в остальные времена продолжают ненавидеть, не понимать и бояться большую и безразмерную Россию.

Понятно, почему отец последнего нашего императора скажет ему перед смертью о том, что нет у России союзников, кроме собственных армии и флота.

Вот еще два манифеста. От 9 февраля 1854 года:

«Итак, против России, сражающейся за православие, рядом с врагом христианства становятся Англия и Франция! Но Россия не изменит святому своему призванию, и если на пределы ее нападут враги, то мы готовы встретить их с твердостию, завещанной нам предками…»

И самый горячий по своему религиозному чувству манифест от 11 апреля 1854 года:

«Православной ли России опасаться сих угроз? Готовая сокрушить дерзость врагов, уклонится ли она от священной цели, Промыслом Всемогущим ей предназначенной? Нет! Россия не забыла Бога! Она ополчилась не за мирские выгоды; она сражается за веру христианскую и защиту единоверных своих братий, терзаемых неистовыми врагами. Да познает же все христианство, что как мыслит царь русский, так мыслит, так дышит вся русская семья – верный Богу и Единородному Сыну Его, искупителю нашему Иисусу Христу, православный русский народ».

Тогда, поддерживаемые Англией и Турцией, в спину русским войскам ударили еще и чеченские отряды Шамиля. Так что легко рассуждать о том, как император довел страну до неспособности воевать. Эти клише, столь любимые сейчас либералами, на самом деле – из советского времени: известные слова Ленина о том, что война «показала гнилость и бессилие крепостной России». На самом деле они – ложь. Во-первых, попробуй повоюй с половиной мира на всех своих рубежах и с внутренним горящим военным очагом, а во-вторых, эта война показала скорее обратное – невероятную внутреннюю силу России.

Тогдашний Севастополь, к примеру, – город в три улицы. Эти три улицы не могли взять три крупнейших мировых державы в течение 349 дней!

Осада города началась 5 октября. В первой же бомбардировке англо-французских войск погиб командир штаба Черноморского флота и организатор обороны города адмирал Корнилов, оставив завет всем следующим поколениям: «Отстаивайте же Севастополь!» Именно эти слова стали лозунгом недавней «русской весны».

В тот же день флот союзников попытался совершить прорыв на внутренний рейд Севастополя, но потерпел поражение. Русские артиллеристы были лучше подготовлены. Так, русская трехпудовая бомба пробила все палубы французского линейного корабля, разорвалась в его машине и разрушила ее. Остальные суда, участвовавшие в бою, тоже получили серьезные повреждения. Один из командиров французских кораблей оценил этот бой так: «Еще одно такое сражение, и половина нашего Черноморского флота не будет годна ни к чему».

Сражение под Балаклавой для Запада стало символом бесполезных жертв и подарило миру понятие «тонкая красная линия», обозначающее оборону из последних сил; и «атака легкой кавалерии» – выражение, ставшее в английском языке синонимом отчаянной безнадежной атаки. Эта легкая кавалерия, полегшая под Балаклавой, числила в своем составе представителей самых аристократических английских фамилий.

Еще оттуда же, из-под Балаклавы, пришел и головной убор «балаклава» – закрытая маска с прорезями для глаз: его ввели солдаты британской армии, которые во время Крымской войны очень сильно мерзли. Зима 1854–1855 годов была и вправду необычайно холодной.

На Кавказском фронте русским войскам удалось нанести ряд поражений турецкой армии и захватить Карс – город с несчастной судьбой, успевший немного побыть даже советским.

Император Николай Павлович умер 18 февраля 1855 года, не дожив до конца войны. Его преемник 18 марта 1856 г. подписал Парижский мирный договор, аннулировавший все наши достижения в этой войне. От России требовалось вернуть Османской империи все захваченное в южной Бессарабии, в устье реки Дунай и на Кавказе. Россия обязалась распустить военный флот и базы на Черном море, которое объявлялось нейтральными водами; не возводить укреплений на Аландских островах и признать протекторат великих держав над православными Молдавией, Валахией и Сербией.

Весь Париж и сегодня отмечен названиями в память об этом французском триумфе покорения России: улица Трактир – в память о мосте Трактир на реке Черной под Севастополем, где французы нанесли чувствительное поражение русской армии. Мост и площадь Альма названы в честь безвестной речушки в Крыму, на берегах которой англо-французские и турецкие войска (55 000 человек и 120 пушек) победили русских, которых было почти вдвое меньше. Улица Евпатория – именно в Евпатории высадились франко-турецкие войска в сентябре 1854 года. Проспект и тупик Малахова – в честь взятия французскими войсками Малахова кургана 8 сентября 1855 года. Эта победа открыла Коалиции вход в южную часть Севастополя.

Здесь есть улица Крыма и бульвар Севастополя – вообще центральная и самая оживленная артерия города! Вот какое значение придавали французы победе над нашей армией. Но чем гордиться?

Русские защищали город вчетверо меньшими силами (40 тысяч воинов), чем наступавший враг (170 тысяч), который был и гораздо лучше вооружен. И удерживали его больше года – под атакой лучших армий мира со всех сторон это невероятный подвиг. Он навсегда как-то незримо и необъяснимо укрепил этот город – сделал его непобедимой твердыней. Так было и во Вторую мировую войну, когда фашисты не могли взять город 243 дня. Символ этой непокоренности – 35-я береговая батарея, восстановленная теперь.

Есть и еще один символ севастопольской силы – это крест на Владимирском соборе, который стал местом погребения погибших в этой обороне адмиралов: Лазарева, Корнилова, Нахимова, Истомина. Войдя в разрушенный Севастополь, англичане и французы надругались над прахом героев, сорвав крышки с деревянных гробов. С мундиров адмиралов срезали эполеты, а останки Нахимова были завалены специально принесенной землей. Звериная жестокость, очень далекая от военной этики, да и вообще человеческого облика. Когда Крым стал красным, из церковных колоколов собора отлили памятник Ленину, могилы адмиралов изъяли, ибо «они оскорбляют чувства трудящихся», но крест над куполом снести не смогли. Даже в войну, когда в собор попал снаряд, разрушения были колоссальные, а крест устоял.

Это была не просто мировая война, но и вторая Отечественная, и по-настоящему священная. Построенный всей Россией Черноморский флот даже в названиях кораблей отражал святое русское воинство: «Князь Владимир», «Святая Троица», «Святая Мария Магдалина»…

Корсунский женский монастырь под Севастополем во время войны был обращен в лазарет. Инокини служили в нем сестрами милосердия. Женские обители по всей России готовили для фронта корпию и бинты.

С началом боевых действий Николай I отправил в Севастополь список иконы Богородицы «Умиление», любимой иконы Серафима Саровского. Главнокомандующий войсками князь А. С. Меншиков поначалу иконы не заметил, оставил ее в каком-то чулане. Только после запроса государя о судьбе святыни ее разыскали, но на Южную сторону Севастополя, в сражающуюся армию, так и не отправили, оставив на Северной стороне. Именно Северная сторона города, как известно, так и не была взята неприятелем.

Еще один малоизвестный эпизод этой войны происходил совсем на другом фронте: бомбежка Соловецкого монастыря в июле 1854 года. Во время нее братия и послушники монастыря ходили по его стене крестным ходом. К монастырю подошли два английских шестипушечных фрегата «Бриск» и «Миранда». За девять часов они выпустили около 1800 ядер и бомб. Но все повреждения оказались незначительными, жертв не было вовсе. Одно из ядер осталось неразорвавшимся за иконой Божией Матери.

Глава 9

Александр II и пророки бури

Еще в 1850 году Николай I сказал своему сыну:

«Дай Бог, чтобы удалось мне сдать тебе Россию такою, какою стремился я ее поставить: сильной, самостоятельной и добродающей, – нам добро – никому зло». Единственное дело, которое он не успел закончить, – отмена крепостного права: «Я не доживу до осуществления своей мечты; твоим делом будет ее закончить».

Перед смертью Николай, известный своей аскетичностью в быту, попросил, чтобы его облачили в любимый мундир, а прощаясь со старшим внуком (будущим царем Александром III), напутствовал: «Учись умирать».

Эту науку вначале пришлось постигать Александру II. Его прозвали Освободителем за довершенное дело отца – отмену крепостного права, но несмотря на свои освободительные реформы ему пришлось пережить шесть или семь (только известных) покушений и перед смертью посмотреть в глаза своему убийце.

Русская община. Как отмена крепостного права приблизила революцию?

Говорят, новый царь Александр Николаевич был довольно мягким человеком. Незадолго до своей свадьбы он открыл душу своему другу: «Я вовсе не желал бы царствовать, ибо единственное мое желание – найти достойную супругу, которая бы украсила мой очаг и доставила бы мне то, что я считаю высшим счастьем на земле, – счастье супруга и отца».

Правда, в реальности царь выказал очень своеобразные представления о семейном счастье. На одном этаже он проживал с женой и детьми, а на другом – с фрейлиной. В этой запретной любви Александра II – одна из последних трагедий и поломок царственной династии. Дети не простили ему такого поведения.

С другой стороны, в неспособности царя удержать евангельский семейный идеал тоже отразились это запутанное время и ослабевающая нравственность.

Правление нового царя началось с тяжелого для нас Парижского мирного договора, по которому все завоевания Крымской войны практически обнулялись. Победы, одержанные русскими войсками еще во времена Екатерины II, оказались перечеркнутыми.

Как и завещал отец сыну, Александр довел до конца прославившую его реформу – отменил крепостное право. Но тяжелые последствия этой реформы открывают, почему некоторые предшественники Александра II так были аккуратны, так не спешили с ней.

Русское крепостное право складывалось постепенно, начиная с конца XVI века, в тяжелейших условиях, когда Россия стояла на краю пропасти, раздираемая внешними врагами и внутренними противоречиями (опричнина и ее последствия). Земля и люди на ней – это было единственное, что кормило помещиков-дворян – тех, кто служит стране на военной или гражданской службе. Так складывалось веками: с дворянами рассчитывались землей.

Дворян становилось все больше, а свободной земли – все меньше. Когда государственные дела начали расстраиваться и помещичье хозяйство перестало кормить дворян, это не могло не отразиться на боеспособности армии. Началось очень постепенное закрепление крестьян на земле: сначала будут ограничивать их переходы с места на место, потом запретят уходить вовсе, потом появятся указы о сроке розыска беглых крестьян – сперва пять лет, затем продлят до 15, а в итоге он станет бессрочным.

Во-первых, за всю историю крепостного права доля крепостных в целом по стране едва ли когда-нибудь превышала половину из всех крестьян[62]. Во-вторых, продлилось наше крепостное право меньше, чем длились периоды рабства по миру, – немногим больше 2,5 столетия[63]. В-третьих, наше крепостное право было либеральнее прочих европейских «рабств»: у нас сохранялось самоуправление, община, крепостные оставались владельцами своей земельной доли в общине, обладали личным имуществом, участком, домом, инвентарем, скотиной, имели деньги. В-четвертых, нищими крепостные были крайне редко, а часто из крепостных выходили и богатейшие люди страны: Демидовы; Петр Елисеев, основатель знаменитого Елисеевского магазина; спонсор революции Савва Морозов; знаменитый кондитер Алексей Абрикосов; и даже создатель водки «Смирнов». Наши крепостные могли торговать, становиться купцами и изобретателями – например, в 1801 году крепостной Артамонов изобрел первый в мире велосипед, он хранится в Нижнетагильском музее. На произвол помещиков крепостные часто отвечали бунтом.

Несмотря на все перечисленное, все равно вместе с растущими ограничениями и закрепощением крестьян росло и колоссальное социальное напряжение в обществе. Веками эта проблема только усугублялась – возникали Стеньки Разины, Емельяны Пугачевы и менее известные бунты и крестьянские восстания.

Весь XVIII век станет темным для крестьянства – потому что все большие привилегии их хозяев-дворян (например, освобождение от службы) обращались все большим закрепощением простых людей. Хотя должно было быть ровно наоборот: если дворянин перестает служить стране, то с какой стати крестьянин должен служить дворянину?

Все дело в попытках властей удержать огромную страну, и всякий раз решение этой колоссальной проблемы откладывалось на следующие поколения и на следующих правителей. Отмены крепостного права все и хотели, и боялись. Никто не представлял себе, что из этого выйдет. К примеру, один из декабристов, Иван Якушкин, предложил своим крестьянам освободить их, но землю хотел оставить себе. В ответ он услышал: «Ну так, батюшка, оставайся все по-старому – мы ваши, а земля наша».

Из этого можно понять, что реформа требовала очень деликатного и очень рискованного вторжения в сложившийся уклад жизни русского крестьянства – по сути, это была операция на открытом нерве страны.

Имя этому нерву – община. Не понимая общины, ее уклада, ее темпа жизни и смыслов, нам вообще очень трудно понять и все русское дореволюционное мироощущение.

Община и общинные взаимоотношения – целый мир (кстати, словом «мир» крестьяне общину и называли), где не было даже близко частнособственнических инстинктов, конкуренции, индивидуализма, желания любой ценой обогатиться, зато были сложившаяся веками выстроенность, подлинная общинная демократия, самоуправление, сформировавшееся в освоении огромных русских пространств, обязательная взаимовыручка, принципы справедливости и подлинного равенства. Например, земля между членами общины всегда делилась с большим рассуждением: либо строго поровну, либо от немощного участника общины, который не в силах был возделывать весь кусок земли, часть уходила к более крепкому. Система сходов, судов, структуры управления рождала незыблемую столетиями мировоззренческую, а при трудолюбии – еще и экономическую стабильность.

И, конечно, общинные принципы удобнее всего согласовывались с принципами евангельскими, потому еще слова «крестьяне» и «христиане» – такие родственные.

Исследователь общины Миклашевский писал, что строй общинной жизни закладывался в «самом духе народа, в складе русского ума, который не любит и не понимает жизни вне общины и даже в своей кровной семье хочет видеть общину, товарищество».

Общинное сознание родило тысячи пословиц и поговорок, которые до сих пор хранят что-то невероятно важное для понимания России: «Никакой мирянин от мира не прочь», «Миром все снесем», «Мирская слава сильна», «Мира не перетянешь, мир за себя постоит», «На мир и суда нет», «На мир ничего не сменяют», «В миру виноватого нет», «Дружно – не грузно, а врозь – хоть брось».

Видите, в этом слове «мир» – больше, чем ощущение, что общее важнее частного. Это что-то из глубин духовного сознания русского человека: соборное единение с ближним как главная ценность жизни.

Крестьянин говорил так: «мир собирался», «мир порешил», «мир выбрал», «мир руки давал», и в этом значении «мир» был высшей инстанцией и непререкаемым авторитетом.

Да, когда в России решили строить капитализм, община этому мешала. Все в ней было вызовом для принципов капитализма с его правом сильного, постоянным соревнованием, ориентированностью на себя, на то, чтобы обогнать ближнего, а не помочь ему. С его постоянным настроем на борьбу и на войну. С его правом на жизнь только для сильнейшего. В русской общине право на жизнь имеет всякий родившийся на свет, вот откуда постоянная взаимовыручка и вовремя подставленное плечо.

Община, как писал русский историк и этнограф И. Г. Прыжов, была основана на вечном законе о братской любви: «Веревка крепка с повивкой, а человек с помощью», «Друг о друге, а Бог обо всех», «Вперед не забегай, от своих не отставай», «Отстал – сиротою стал», «Хоть назади, да в том же стаде».

И вот на этом открытом народном сердце предстояло сделать тяжелую операцию.

Николай I готовил эту реформу все свое царствование, но не успел. Сложность вопроса и риски были колоссальные: ожидалось, что при автоматической передаче земли крестьянам мы получим рухнувшую систему землевладения, обнищавших помещиков, бунт. По восшествии на престол Александра II секретный комитет о реформе заседал почти пять лет.

С 5 марта по 3 апреля 1861 года Манифест об освобождении крестьян огласили по всей России. Свободу по нему получили около 23 миллионов человек! Только первоначальное ликование скоро поутихло. «Освобождение» было каким-то не окончательным и не скорым. «Свободных» крестьян поначалу было принято именовать «временнообязанными». Они должны были еще выкупить свою землю у помещика.

Государство предоставляло крестьянам ссуды для выкупа земли, и бывшие крепостные должны были вернуть деньги в течение 49 лет по 6 % ежегодно. По закону земли можно было начать выкупать лишь с 1 января 1883 года – то есть только через 22 года! А окончание выплат государству приходилось на совсем уж заоблачный 1932 год!

Поэтому у многих современников сложилось впечатление, что крестьян просто обманули и ограбили! Положение стало казаться многим хуже прежнего: при помещиках многие крестьяне считали землю своей, а сейчас оказалось, что они обязаны ее выкупать!

Кроме этого, реформа вторгалась в святая святых русского мироустройства – разрешив отдельным домохозяйствам выкупать земли в личное пользование, реформа разрушала общину и все сложившиеся веками ее принципы. Больше того, на деле это приводило к разрушению всей системы земельной разверстки. В нечерноземных полосах маленькие наделы не покрывали расходов крестьянина на них, а общинная система взаимовыручки уже не работала – и люди массово беднели. Их облагали новыми налогами и поборами, для уплаты которых крестьяне прибегали к получению кредитов, влезая в долги, продавая часть средств производства. В результате крестьянский мир становился еще более несвободным и зависимым.

Недоимки из крестьян начали выколачивать. По приговору волостного суда стали применяться телесные наказания розгами. А так как еще существовала круговая порука, под розги иногда ложились целые деревни. Все это было дико несправедливо. Итогом такого «освобождения крестьян» стали массовые неурожаи и голод. К концу века голодали и вымирали целые губерниии. Смертность в России стала в два раза выше, чем в большинстве европейских стран.

Новые потрясения грянули в самом начале XX века. После неурожайного 1901 года в 1902 году южнорусские губернии накрыл мощный взрыв революционного движения. Это было самое большое выступление крестьянства после пугачевского бунта. Оно усилилось особенно в 1904–1906 годах.

Из обнищавших крестьян образуется люмпен-пролетариат – будущее топливо революции. Нищие заполняют города. Их быт описал Горький в своем «На дне». Именно тогда московская Хитровка станет всероссийской клоакой – сборищем бандитов и обнищавших крепостных.

Так воспетая либералами реформа[64] на самом деле приближала русскую катастрофу.

Один из влиятельнейших людей Церкви этой эпохи, митрополит Филарет (Дроздов), похоже, чувствовал, к чему эта реформа может привести, и поэтому долго отказывался стать автором Высочайшего манифеста 19 февраля 1861 года. Но все же был вынужден подчиниться уговорам императора и выработать окончательную редакцию манифеста. Филарет значительно сократил прежнюю редакцию текста и изъял из него ряд эмоционально-радостных оборотов. Видимо, понимал, что радоваться особенно нечему.

Об этом уникальном святом нашей Церкви скажу особо.

Митрополит Филарет (Дроздов)

Его называли «вождем иерархов». Он был как бы патриархом без патриаршества. Авторитетнейший митрополит, яркий и очень талантливый человек. Три императора – Александр I, Николай I и Александр II – часто прибегали к его совету.

Митрополит заложил храм Христа Спасителя на новом месте, сам выбирал для него горельефы, придумал иконостас в форме часовни. Начал переводить Библию на русский язык.

В 1823 году им был составлен и сохранен в тайне акт о назначении наследником престола великого князя Николая Павловича.

В 1830 году он отказался освятить Триумфальные ворота, построенные в память о победе 1812 года, – Филарет заявил, что «служителю Бога истинного невозможно освящать и окроплять святой водой изваяния, представляющие языческие лжебожества».

Он короновал на трон Александра II и сколько мог противился его главному детищу – освободительной реформе крестьян.

Очень много о духовных дарах и талантах Филарета может сказать и его публичная поэтическая полемика с Пушкиным. На знаменитое пушкинское стихотворение:

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью,

Ум сомненьем взволновал?

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

Филарет ответил:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога мне дана,

Не без воли Бога тайной

И на казнь осуждена.

Сам я своенравной властью

Зло из темных бездн воззвал,

Сам наполнил душу страстью,

Ум сомненьем взволновал.

Вспомнись мне, забвенный мною!

Просияй сквозь сумрак дум —

И созиждется Тобою

Сердце чисто, светел ум!

В ответ на это митрополиту Филарету восхищенный Пушкин написал «Стансы»:

Твоим огнем душа согрета

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет арфе Филарета

В священном ужасе поэт.

Памятник 1000-летию России. Достоевский и «русская идея»

На следующий год после объявления об освобождении крестьян Россия широко праздновала свой тысячелетний юбилей. В Великом Новгороде открыли самый масштабный за всю нашу историю монумент России.

Памятник этот не знает себе равных в мире – нигде на планете не отливали память о целом тысячелетии. Он посвящен не одному человеку или событию, а целому народу и всей нашей хронике. Самое главное – в этом памятнике достигнута какая-то предельная духовная и смысловая высота в понимании самих себя.

На самой вершине монумента – женщина, склонившаяся под благословением ангела: это Россия на коленях перед Богом. Ангел держит в руках крест и благословение Божие – это благословение на несение Креста жизни среди мира, отпадающего от Бога, Креста непрестанной защиты себя и имени Божия, Креста хранения заповедей Его и знания о Нем – православия.

Верхний ярус, по идее скульптора Микешина, отражает одну из триад русской государственности: православие. Следом вниз идут еще две: самодержавие и народность.

В ярусе «Самодержавие» – шесть ключевых русских правителей. Рюрик – основатель государства – смотрит в сторону древней столицы Руси, Киева. Святой Владимир, поскольку крестил Русь, смотрит в сторону Византии, откуда к нам пришло наше главное сокровище. Князь Дмитрий Донской глядит на восток – в сторону Орды, куда прогнал татаро-монголов. Иван III – основатель самодержавного государства – смотрит в сторону Москвы. Михаил Романов – восстановивший самодержавие в 1613 году – глядит на запад, куда прогнал польских и шведских интервентов. Ну и Петр I – основатель Российской империи – смотрит в сторону основанного им Петербурга.

В нижнем ярусе – 109 фигур ключевых для России людей: просветители, государственные деятели, военные, герои, писатели, художники. Разный, сложный русский народ, отразившийся в своих лучших представителях.

Конечно, этот памятник – некий духовный государственный идеал, сродни легенде о Китеж-граде, святом русском городе, который скрылся от татарского поругания в водах озера, унеся с собой недосягаемый образ святой Руси.

Едва ли такой дух царил в реальности, но все же сформулированный идеал и тоска по нему очень важны для указания вектора развития страны. Если даже в последние десятилетия империи, прошедшей через все поломки и западные влияния, она выглядела как православное развитое государство с единым, живущим под крестом народом, то можно представить себе яркое духовное бытование, которое царило у нас до петровских преобразований.

В каком-то смысле монумент 1000-летию России – памятник официальной русской идее-идеалу, который так и не был достигнут. Сам термин «русская идея» возник год назад. В 1861 году в объявлении о подписке на журнал «Время» его издатель Федор Достоевский написал:

«Мы предугадываем, что русская идея, может быть, будет синтезом всех тех идей, которые с таким упорством, с таким мужеством развивает Европа в отдельных своих национальностях».

Далее шли, возможно, самые прозорливые слова о русском народе из когда-либо написанных:

«Недаром же мы говорили на всех языках, понимали все цивилизации, сочувствовали интересам каждого европейского народа, понимали смысл и разумность явлений, совершенно нам чуждых. Недаром заявили мы такую силу в самоосуждении, удивлявшем всех иностранцев, способность же примирительного взгляда на чужое есть высочайший и благороднейший дар природы, который дается очень немногим национальностям. Иностранцы еще и не починали наших бесконечных сил».

Поняв про Россию что-то, чего другие не разглядели, Достоевский и для всего мира стал главным воплощением и отражением непонятной ему «русскости». До сих пор он остается одним из самых читаемых писателей во многих странах.

Пророческий дар Достоевского явно вызревал в потрясениях и невероятных метаморфозах его судьбы. В 1849 году он пережил жуткую сцену, к которой возвращался потом много раз в своих работах, – инсценировку казни над ним по делу петрашевцев.

Петрашевцами называли тех, кто входил в клуб мыслителя Михаила Буташевича-Петрашевского – сторонника длительной подготовки народа к революции, организации тайных обществ, приверженца утопического социализма и, само собой, материалистической философии.

Все петрашевцы были разными. Кто-то их называл даже коммунистами. Значительная часть задержанных и осужденных из них, например, понесли наказание только за распространение письма Белинского к Гоголю, которое мы уже вспоминали, или за недоносительство о собраниях.

После инсценировки расстрела, идя на который петрашевцы не знали, что они помилованы, многим из них, включая Достоевского, было объявлено наказание в виде каторги[65].

С января 1850 и до марта 1854 года писатель отбывал срок в военном тогда городе Омске, в каторжной тюрьме. По дороге туда, в Тобольске, жены сосланных декабристов передали петрашевцам по Евангелию с незаметно вклеенными в переплет деньгами – по 10 рублей. Эта книжечка и стала главным чтением Достоевского на все четыре года каторги. Вышел он на свободу другим человеком: все прежние мечтания и идеи растаяли. Точнее, на все вопросы он, кажется, нашел ответы не в разных «-измах», а в Евангелии. Он и Россию понял, посмотрев на нее через Священное Писание.

В бурном шестидесятническом Петербурге, в который вернулся из ссылки Достоевский, он со своими накопленными размышлениями стал успешным журналистом. В печати появился совсем новый голос. Например, о неприкосновенном до того Петре, которого полтора столетия считали государственным мерилом всех вещей и чуть ли не отцом современной России, Достоевский первым заговорил жестко:

«Реформа Петра Великого и без того нам слишком дорого стоила: она разъединила нас с народом. С самого начала народ от нее отказался… После реформы был между ним и нами, сословием образованным, один только случай соединения – двенадцатый год, и мы видели, как народ заявил себя. Мы поняли тогда, что он такое. Беда в том, что нас-то он не знает и не понимает… Петровская реформа… дошла, наконец, до последних своих пределов. Дальше нельзя идти, да и некуда: нет дороги; она вся пройдена. Все, последовавшие за Петром, узнали Европу, примкнули к европейской жизни и не сделались европейцами».

Здесь два страшных признания: что Россия вконец расколота и что элиты страны – это лишь безуспешные подражатели Европе.

Как написал позже философ Ильин: «Искать русскую идею – это сформулировать то, что было всегда присуще нам». До Петра такого вопроса вообще не стояло, ничего не надо было искать, мы были сами собой, но петровские преобразования оторвали Россию от… России. Напряженный поиск самих себя потому и выплеснулся, что мы себя утратили.

Без Евангелия этот поиск – лишь блуждание впотьмах без навигатора и карт. Евангелие – книга о Правде, о том, как быть, а не казаться. О подлинном, настоящем человеке, о том, что у него внутри, а не снаружи. Это книга о сердце.

И потому еще Иван Ильин полагал, что русская идея – это идея сердца:

«Самобытность русской души в том, что вторичные силы (воля, мысль, форма, организация) шли после, из первичных сил (сердце, созерцание, свобода, совесть)».

Ильин видел, как идея сердца и сердечного чувства заполняет и всю нашу культуру:

«Русская народная сказка вся проникнута певучим добродушием. Русская песня есть прямое излияние сердечного чувства во всех его видоизменениях… Русский танец есть импровизация, проистекающая из переполненного чувства».

Если Запад взял на себя миссию нести по миру демократию (пряча за этим «миссионерством» обыкновенные алчные мотивы), то русские, ничего не формулируя особенно, просто евангельским духом и своим чувственным порывом сердца несли добро – а там, где нужно, окорачивали зло. Немецкий философ Шубарт это видел и говорил:

«Русские имеют самую глубокую и всеобъемлющую национальную идею – идею спасения человечества».

Когда Россия прозревала эту свою задачу и эту «русскую идею», она росла и процветала. Когда теряла ее – погибала и болела.

Достоевский сказал об этом точнее всего в своей последней великой речи на открытии памятника Пушкину 8 июня 1880 года. Он описал Евгения Онегина как лучший образ оторванного от своих корней, скучающего в усадьбах вдалеке от реальности и от народа русского интеллигента. Этот странный тип был выведен из-за того, что мы потеряли при Петре свою миссию, а «назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное. Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите… Ибо что делала Россия во все эти два века в своей политике, как не служила Европе, может быть, гораздо более, чем себе самой?.. О, народы Европы и не знают, как они нам дороги! И впоследствии, я верю в это, мы, то есть, конечно, не мы, а будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братской любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!»

Последняя пророческая речь Достоевского предсказывает, чем может закончиться раскол общества: «довольно лишь «избранных», довольно лишь десятой доли забеспокоившихся, чтоб и остальному огромному большинству не видать чрез них покоя». Речь эта стала его завещанием, она вызвала восторг, подобного которому не было в истории русской литературы. На следующую зиму писатель серьезно заболел и в январе 1881 года умер.

Через неполных два месяца кучка «избранных» народовольцев убила царя – Россия шла к предсказанной Достоевским катастрофе.

Но перед ней она совершает последний великий улов в своей христианской миссии.

Последний миссионерский бум

Последние русские дореволюционные апостолы – монахи, священники, епископы и митрополиты – идут на Восток. Еще не крещены в полной мере Сибирь, Дальний Восток, новые русские территории, где еще сильно язычество. Они идут и дальше, стремительно перехлестывая за территориальные границы России.

Огромная Алтайская миссия создана была порывом одного очень активного священника, архимандрита Макария (Глухарева), слабого здоровьем, но горячей веры. В тридцать с небольшим именно по болезни его уволили с поста ректора Костромской семинарии и отправили в Киево-Печерскую лавру – потихоньку жить монашеским молитвенным подвигом.

Но, видимо, темперамент Макария искал чего-то иного: он побывал в разных святых обителях России, много трудился над переводами на русский язык Библии и книг святых отцов, гостил у старца Серафима Саровского, который предсказал ему тяжелый жизненный крест. И Макарий отправился в Сибирь, а потом и на Алтай – проповедовать Христа закоренелым идолопоклонникам среди туземцев. Остановившись в селении Улале (нынешний Горно-Алтайск), он вместе с семинаристами, взятыми им в помощники, объезжал селение за селением, ставил и освящал церкви, проповедовал.

Миссия не старалась брать количеством – крестили здесь только тех, кто был уверен в своем решении, долго учили основам веры, преподавали кочевникам русский язык, лечили их, прививали бытовые навыки, пригодные для оседлости. Для местных жителей русские подвижники организовывали больницы и школы. Макарий сам составил азбуку и словарь алтайского наречия, чтобы перевести на него молитвы.

За 13 лет в христианство обратились всего 675 человек, но зато они потом не изменили своей вере. Это вдумчивый и искренний «улов».

В истории Алтайской миссии есть один удивительный эпизод, который показывает, как Бог приходит ко всем, кто хоть чуть-чуть ищет истину. Один местный житель во время рыбалки у озера увидел, как по воде идет Белая Хозяйка Алтая – удивительная светящаяся женщина. И она сказала ему немедленно бросить свою лодку и отправиться туда, где будет некий Макарий, выслушать его и сделать, что он скажет. Пришел он к Макарию и говорит: «Меня к тебе хозяйка Алтая послала, и Она сказала, что ты мне об истине расскажешь»[66]. Когда человек этот крестился, то снова увидел Хозяйку – ее изображение (Богородицу) возле Царских врат.

В 2000 году Макарий был прославлен как святой Макарий Алтайский в лике преподобных «за праведное житие, равноапостольные труды по переводу Священного Писания на алтайский язык и распространение на Алтае веры Христовой».

В 1880 году от Алтайской миссии отделена была самостоятельная Киргизская миссия с центром в Семипалатинске.

В Енисейской епархии с успехом проповедовала христианскую веру язычникам-хакасам Минусинская миссия. На севере Сибири в Тобольской епархии подвизались священники из Обдорской, Кондинской, Сургутской и Туруханской миссий. В Туркестане была устроена Семиреченская миссия в городе Верном (ныне Алма-Ата). Для бурят действовала Забайкальская миссия. Это особый мир, где огромная русская Церковь говорит на особом – не всегда даже русском – языке, но остается церковью Христа.

Рядышком действует и Православная духовная миссия в Пекине. По трактату 1858 года китайское правительство предоставило ей полную свободу действий и обязалось не преследовать своих подданных за принятие христианства, что позволило русским миссионерам проповедовать среди китайцев с большим, чем прежде, успехом.

Наверное, самая непростая миссия этого века предстояла русским в Японии.

Японская миссия. Святой равноапостольный Николай Японский

Святитель Николай Японский канонизирован как равноапостольный за труднопостижимый миссионерский подвиг – он принес христианство в целую страну! И очень сложную страну.

За почти полвека миссии он обратил в православие около 40 тысяч японцев, открыл Японии русскую культуру – это с него начались там переводы Толстого, Достоевского, Тургенева, которыми Япония зачитывается до сих пор.

Он сделал, казалось бы, невозможное – изменил отношение японцев к русским. Ведь до него нас, да и вообще иностранцев, там презирали – такая была культура. Но могила Николая на токийском кладбище – до сих пор место паломничества, ее почитают даже местные японцы – язычники и синтоисты.

После него здесь осталась Церковь, обладавшая таким запасом прочности, который позволил ей пережить и многолетний отрыв от материнской Церкви в советскую пору, и антихристианскую политику японских властей 1930–1940-х годов, и антирусскую политику периода американской оккупации.

Родина последнего дореволюционного русского апостола – в глухой деревне Березы Оленинского района Тверской области. Сейчас от того селения остались три дома и заросшие могильные плиты. Но все же и здесь всходят ростки памяти о святителе: недавно построили храм его имени, а еще японское посольство в 1990-х установило памятный камень с надписью на двух языках. На месте, где когда-то стоял дом Николая, теперь поставлен крест. В местной школе учится внучатый племянник святителя.

Будущего святого в миру звали Ваней Касаткиным. Родившийся в семье сельского дьякона, он обучался в Смоленской духовной семинарии. Рвение и прилежность дали ему возможность продолжить образование в Санкт-Петербургской духовной академии. Иван читал не только духовную литературу – его любимой книгой во времена студенчества были «Записки капитана Головнина о приключениях его в плену у японцев в 1811, 1812 и 1813 годах». И конечно, когда Святейший синод дал объявление о том, что российскому императорскому консульству в Японии требуется священник, в числе 12 добровольцев вызвался и Касаткин. Он был буквально заражен интересом к этой далекой стране, хотя в кругу семинаристов, Ваниных однокурсников, Дальний Восток и Япония считались очень непривлекательным местом для службы.

Ивана выбрали, и он принял решение взять еще один крест – принять монашеский постриг и ехать уже монахом.

Все произошло очень скоро, как часто бывает, когда Промысл благословляет твое намерение. 24 июня 1860 года Иван был пострижен под именем Николая, а уже 1 августа отправился в Японию. Вот так Господь по-своему исполнил детскую мечту мальчика Вани, который хотел стать мореходом, – ведь чудотворец Николай покровительствует путешествующим на море.

Путь на Восток через всю страну был долгим и непростым для 24-летнего иеромонаха: на перекладных в конце августа он добрался только до Иркутска, еще два месяца на наемных лодках спускался до Николаевска-на-Амуре (это в нынешнем Хабаровском крае), тогда – крошечной точки на карте в месте впадения Амура в Охотское море. Николай очень спешил на последний пароход до Хакодатэ… но все-таки опоздал.

И это опять было промыслительно. Отец Николай остался в городе с именем своего святого, где повстречался с епископом Камчатским, Курильским и Алеутским, просветителем Аляски и Америки Иннокентием (Вениаминовым) – будущим митрополитом Московским и прославленным как апостол Америки святителем. Николаю были нужны опыт и мудрость святого.

Иннокентий посоветовал молодому подвижнику переводить молитвослов и Писание на язык тех, кого он собирается обращать в православие, и Николай воспринял это как откровение и призыв к действию. Но чтобы переводить, нужно знать язык: его изучением перво-наперво и занялся отец Николай, как только добрался до Японии после восстановления судоходства. Было это уже следующим летом.

Японский – очень сложный язык. Один из католических миссионеров даже писал в свой орден, что это наречие «несомненно, изобретено дьяволом, дабы помешать распространению здесь христианства».

Николай учил его восемь лет – непрестанно, по много часов в день! Попутно постигал и английский, на котором общались между собой все иностранцы, пребывающие в Японию. Вместе с языком отец Николай вгрызался в местную культуру, делая ее своей. Он старательно изучал сочинения буддийских и конфуцианских мудрецов, все главные произведения литературы и искусства японцев.

Время тянулось долго, и много раз Николай мог бы отчаяться. Даже когда весь Новый Завет был уже почти переведен им на японский язык, миссия все не приносила плодов. Новообращенных не было, и в целом вокруг консульской церкви складывалась тяжелая атмосфера неприятия.

Дело в том, что в Японии все еще оставался в силе закон о запрещении христианства, введенный больше 200 лет назад после того, как католические миссии стали оказывать сильное влияние на общественную и экономическую жизнь страны. Кроме этого, на русских в Хакодатэ смотрели подозрительно еще из-за конфликтов вокруг острова Эдзо (нынешний Хоккайдо). За три года существования русского консульства и храма при нем сменилось два священника.

В дневниках Николай писал о своем отчаянии, о том, что напрасно сюда вообще приехал. Лишь на четвертый год пребывания в Японии Николай крестил первого японца. Им стал жрец Такума Савабе, который пришел на первую встречу с Николаем, чтобы… убить его, потому что считал, будто христианство – это средство, используемое другими государствами для захвата Японии. Но святитель остановил его, сказав, что нельзя судить о каком-либо предмете, не зная его. Синтоист заинтересовался. Начались их долгие и частые беседы. В результате бесед и споров Такума стал православным – крестился с апостольским именем Павел.

Еще через 10 лет он стал первым православным священником-японцем, а потом еще и исповедником. Павла Савабэ преследовали местные власти за отступничество от своей веры, сажали в тюрьму, сожгли его дом.

Потихоньку, обходя японское законодательство, Николай в целях проповеди открыл в своем доме частную школу и стал учить японцев русскому языку. К вере обращалось все больше людей. Скоро в стране появился акт о веротерпимости, и тогда школа Николая была преобразована в духовную академию.

По Японии стали вырастать христианские общины и храмы. Например, судьба провинциального храма в городе Такасаки – это чудо: ни землетрясения, ни пожары, ни войны не причинили ему никакого вреда. И хотя во время Второй мировой войны в Такасаки был расквартирован военный гарнизон и город подвергался воздушным бомбардировкам, храм чудом уцелел, его только перенесли на другое место. Здесь бережно сохраняются метрики, в которых рядом с именем принявшего крещение часто стоит имя его крестного отца – святителя Николая. Сейчас верующих в Такасаки примерно 15 семей. В храме хранится икона Иисуса Христа, которая, как свидетельствует надпись на ее обратной стороне, пожертвована русскими пленными, жившими в Такасаки в 1904–1905 годах.

Как апостол Павел «для эллинов стал эллином, чтобы приобрести эллинов, для иудеев был иудеем, чтобы приобрести иудеев» (1 Кор. 9:20), так и святитель Николай для японцев стал японцем. Он слыл здесь одним из самых авторитетных японоведов – японцы считали, что он знает их лучше, чем они сами себя. И в итоге его очень полюбил народ.

Кафедральный Воскресенский собор, построенный русским святителем, до сих пор тут называют «Николай-до» (храм Николая). Он причислен к культурному достоянию Японии и долгое время являлся самым высоким зданием в Токио – это преимущество исчезло после мощного землетрясения 1923 года, когда город отстраивали буквально с нуля и вместо низких кварталов вырастали многоэтажки. Больше православный собор не возвышался над императорским дворцом.

Николай стал издавать здесь православный журнал «Церковный вестник» на японском языке. Согласно рапорту Святейшему синоду, на конец 1890 года православная церковь в Японии насчитывала уже 216 общин, и в них – 18 625 христиан.

Глава русской миссии проявил себя и как искусный дипломат, сглаживая конфликт из-за известного «инцидента в Оцу», когда на русского цесаревича Николая, нашего будущего последнего императора, посещавшего Японию, напал самурай-полицейский из охраны.

Страна восходящего солнца оказалась в крайне затруднительном положении. Семи военным кораблям России, сопровождавшим престолонаследника, ничего не стоило уничтожить весь японский флот. Русские отказались от помощи японских врачей. Ситуация накалялась. Тогда наследник престола имел беседу с главой Духовной миссии в Японии епископом Николаем – и один Николай убеждал другого решить дело миром, не доводить до войны. Император Японии лично приехал к цесаревичу и даже взошел с ним на борт корабля. Извинения были приняты.

Война случится позже. Для еще не окрепшего здесь православия она станет вызовом. Православных японцев в 1905 году будут называть предателями, а Николаю грозить смертью как шпиону. Епископ, как мог, старался публично разъяснять, что православие не есть просто русская национальная религия. Считая патриотизм естественным и верным чувством христианина, он разослал по всем храмам официальные послания с предписанием молиться о победе японских войск, но сердце Николая разрывалось, так как победа эта означала поражение его собственного Отечества. Он даже не участвовал в общественных богослужениях, не мог поминать местные власти, и свои не мог. Поэтому на литургии просто частно молился в алтаре.

В результате Николай в пору этой войны был единственным русским, кто получил разрешение остаться в Японии! И даже в это время, в условиях ненависти японцев к России, Николай продолжал крестить новообращенных: в православие приходило около 600 японцев в год.

Было создано Православное товарищество духовного утешения военнопленных. Японские священники, знавшие русский язык, оставили свои приходы и направились в лагеря военнопленных: служить, исповедовать, причащать. А на Пасху 1905 года ни один из 72 тысяч русских военнопленных в Японии не остался без подарка.

Современники свидетельствовали об удивительном аскетизме епископа: он жил в одной комнате, ходил в одной рясе, считал каждую копейку – миссия была нищей. Называл себя спичкой в руках Бога – мол, если где огонек и зажегся, так оттого, что Бог спичку поднес. Личной заслуги никакой в этом он не видел, хотя и работал по 14 часов в сутки.

После кончины архиепископа Николая японский император Мэйдзи лично дал разрешение на захоронение его останков в пределах города.

В 1904 году, после трагических поражений русских войск в войне с Японией святой Николай всматривался в их духовные причины и написал в своем дневнике слова, которые будто и про сегодня: «Бьют нас японцы, ненавидят нас все народы, Господь Бог, по-видимому, Гнев Свой изливает на нас. Да и как иначе? За что бы нас любить и жаловать? Дворянство наше веками развращалось крепостным правом и сделалось развратным до мозга костей; простой народ веками угнетался тем же крепостным состоянием и сделался невежественен и груб до последней степени; служилый класс и чиновничество жили взяточничеством и казнокрадством, и ныне на всех ступенях служения – поголовное самое бессовестное казнокрадство везде, где только можно украсть; верхний класс – коллекция обезьян, подражателей и обожателей то Франции, то Англии, то Германии и всего прочего заграничного; духовенство, гнетомое бедностью, еле содержит катехизис – до развития ли ему христианских идеалов и освящения ими себя и других?.. И при всем том мы – самого высокого мнения о себе: мы только – истинные христиане, у нас только – настоящее просвещение, а там – мрак и гнилость. А сильны мы так, что шапками всех забросаем… Нет, недаром нынешние бедствия обрушиваются на Россию – сама она привлекла их на себя. Только сотвори, Господи Боже, чтобы это было наказующим жезлом Любви Твоей! Не дай, Господи, вконец расстроиться моему бедному Отечеству! Пощади и сохрани его!»[67]

Ударит скоро этот «наказующий жезл Господень», который предвидел святитель. Но прежде Промысл дает укрепиться стране – будто создать запас прочности перед будущим испытанием, и следом за миссионерским рывком Россия совершает один из последних своих рывков территориальных.

Последний территориальный рывок. Средняя Азия

В прирастании России землями Средней Азии сработали удивительные законы русской национальной политики: за покоренными народами сохранялись их культура, вера, традиции. Да, все было уже сложнее, не так, как в период полуромантического стремительного рывка к Тихому океану времен Ивана Грозного. Нынешняя отяжелевшая имперская бюрократия уже труднее справлялась с управлением новоприобретенными землями, что нередко приводило к восстаниям туземцев[68], но вместе с Россией сюда чаще всего приходили цивилизация и покой.

Напомню, что Россия за 1000-летнюю историю не провела ни одной хищнической захватнической войны: она воевала только в четырех случаях:

1. Когда нападали на нее: Вторая мировая, Наполеон, Куликово поле.

2. Когда выходила на защиту союзников, либо тех, кого несправедливо бьют: Крымская война, освобождение Болгарии, Сербии и Черногории от османского ига, Первая мировая, нынешние Сирия и Украина.

3. Когда возвращала себе прежние земли, с которых теперь шла угроза для нее: Ливонская война, петровские войны со шведами, последняя война на Украине.

4. Когда гасила источник многолетней угрозы для себя: войны Александра Невского, взятие Казани, Астрахани, Крыма, русско-турецкие войны и т. п.

Завоевание Средней Азии – последний, четвертый случай. Уже с начала века мы пришли в казахские степи, построив для последующей их защиты города Кокчетав (1824), Акмолинск (1830), Новопетровское укрепление (ныне Форт-Шевченко – 1846), Уральское (ныне Иргиз – 1846), Оренбургское (ныне Тургай – 1846) укрепления, Раимское (1847) и Капальское (1848) укрепления.

Но граница была не определена, и по степи гуляли разбойники из соседнего Кокандского ханства – крупного государства на территориях нынешних Узбекистана, Таджикистана, Киргизии, Южного Казахстана и Восточного Туркестана. В Коканде торговали русскими рабами – цена на них была самой высокой. Их количество исчислялось здесь десятками тысяч!

Чтобы обуздать кокандцев, с 1839 года и начались военные действия России в Средней Азии. В 1850-х те даже объявили нам газават – священную войну. В 1854 году в казахской степи мы основали укрепление Верное – ныне г. Алма-Ата.

Кокандцы теряли город за городом – у нас была цель замкнуть границу. В результате в 1866 году мы взяли Ташкент, опередив бухарского эмира, а еще через 10 лет покорилось все Кокандское ханство – оно стало Ферганской областью России.

Практически одновременно с русско-кокандскими войнами начались и боевые действия с Бухарским эмиратом. Этому способствовали территориальные споры между Кокандом и Бухарой.

Бухарский эмир был очень невежлив: конфисковал имущество проживавших в Бухаре русских купцов, потребовал от России убраться восвояси, оскорбил русскую миссию, посланную для переговоров. В октябре 1866 года русские взяли крепость Ура-Тюбе, а вскоре после этого пал и Джизак. Эмир не соглашался на капитуляцию. Тогда в 1868 году был отдан приказ двинуться на Самарканд. В битве за этот город потери российских войск составили всего до 40 человек убитыми и ранеными. На следующий день Самарканд сдался генералу Кауфману. Жители не пустили в город бежавшие бухарские войска. Александр Македонский был, по преданию, первым завоевателем Самарканда, – Александру II суждено было покорить его в последний раз.

Принудить к миру самаркандцев удалось не сразу – те легко поддались агитации мулл, и как только генерал Кауфман ушел, остаткам наших войск, русским и еврейским семьям Самарканда, купцам (среди них был и художник Верещагин) пришлось держать оборону самаркандской цитадели.

В 1868 году Бухарское ханство было объявлено вассалом России. Бухарцы от этого только выиграли – в 1876 году, воспользовавшись нашей поддержкой, Бухара возвратила отпавшие бекства Гиссар и Куляб, а в 1877 году раздвинула свои пределы далее на юго-восток, покорив, после незначительного сопротивления, Дарваз и Каратегин.

Одновременно Россия обуздывала и Хиву: неподконтрольное ханство поблизости от уже подчиненных российскому правительству Коканда и Бухары угрожало набегами хивинцев. Покорить их в 1839 году не удалось, а следующий поход Россия провела только в 1873 году.

Командовал войсками генерал Кауфман. В конце мая, изнывая от жары, преодолев безводные пустыни, русские отряды подошли к Хиве. В городе после первых залпов началась паника. Хан, не дожидаясь штурма, отправил к генералу послов, соглашаясь на капитуляцию. Он сдал город, но взамен сохранил право управлять страной. Для того чтобы обеспечить российское войско продовольствием, при хане собрали специальный совет. Рабов-персиян русские собирались освободить – получить свободу должны были около 15 тысяч человек.

Однако с завоеванием Хивы русским покорилась только часть местных – в основном оседлое население этих земель. Оставались еще туркмены, – в ту пору главная военная и политическая сила в Хивинском ханстве. Это они, сильные, умелые и жестокие воины, на самом деле являлись здесь властью и не слушали хана.

Туркменские военачальники приняли бой в 85 верстах от Хивы, возле села Чандыр, 13–15 июля. Кауфману потребовалась не одна, а несколько побед. Только разбив туркменов наголову, можно было добиться их подчинения и замирения хивинских земель. Окончательный мир был подписан 12 августа. В его положениях значилось:

• полное прекращение военных действий в казахских степях;

• размер контрибуции, которую хан обязывался выплатить русским, – 2 000 000 рублей;

• прекращение торговли невольниками и освобождение пленных, подданных России;

• хан должен был признать себя «покорным слугой императора»;

• закреплялись границы новых земель, которыми прирастала Россия (в 1874 году из них составили Закаспийский отдел).

После хивинского оазиса пришел черед Ахал-Текинского, основной опорной точкой которого была крепость Геок-Тепе с населением в 90 000 человек. В предыдущих военных столкновениях с текинцами наши войска не имели успеха. В январе 1880 года сюда была направлена целая экспедиция во главе с генералом Скобелевым.

Геок-Тепе сопротивлялась отчаянно, и все-таки была взята 12 января 1881 года ценой жизни 398 человек. После победного штурма текинцы отступали, русские преследовали их еще 15 верст до окончательной капитуляции. За Геок-Тепе последовал Люфтабад, на пути к которому нашим войскам не пришлось сделать ни одного выстрела.

Мир в Закаспийской области (современный Туркменистан) наступил после взятия Асхабада и покорения города Мерв, который начальник Закаспийской области генерал Комаров назвал «гнездом разбоев и разрушений, тормозившим развитие чуть ли не всей Средней Азии». Генерал Комаров в 1883 году направил туда делегацию: штабс-ротмистра Алиханова и майора Махмут-Кули-хана. Они должны были предложить Мерву перейти в русское подданство – 25 января 1884 года ответная делегация мервцев приняла это предложение и принесла присягу русскому императору.

Англичане, всерьез обеспокоенные тем, что могут потерять влияние в Афганистане, спровоцировали местное население захватить спорные земли на юге Мерва, что привело к вооруженному столкновению 18 марта 1885 года. Европейские СМИ, ревностно следившие за разгорающимся конфликтом, всерьез полагали, что Россия на грани войны с Великобританией.

Необходимо было определить северную границу спорных земель – север Афганистана сохранил эту границу до сих пор. В комиссии присутствовали русские и англичане, от эмира делегатов не было. Кусочек, отвоеванный Комаровым, отошел России, и впоследствии там был основан город Кушка – самый южный город Российской империи и СССР[69].

Я описал только внешнюю хронику событий – внутреннюю подоплеку всех этих битв и перекраиваний среднеазиатской карты потом историки прозовут «Большой игрой». То было глобальное геополитическое соперничество между Британской и Российской империями за господство на этих землях.

Чем эта игра завершилась? Тем, что в марте 1895 года Россия встала на «крыше мира» – заняла Памир: мы не могли допустить, чтобы его поделили между Великобританией и Китаем[70]. Сферы влияния России и Великобритании разделил отданный Афганистану Ваханский коридор – суровая высокогорная территория длиной около 295 километров и шириной от 15 до 57 километров в долинах рек Памир, Вахан и Пяндж, бывшая когда-то частью Великого шелкового пути, а теперь ставшая чем-то вроде буфера между Российской Средней Азией и Британской Индией.

Всматриваясь в страницы этой части нашей истории, чувствуешь мощь, видишь крепкую страну, диктующую мировым гегемонам свои условия и своей силой удерживающую мир на половине планеты.

Как бы нынешние люди или современники тех событий ни критиковали русское управление на новых землях, Россия никогда не рассматривала их так, как рассматривал Запад – как ресурсную колонию, из которой надо побольше выкачать. Даже в конце XIX века, уже сильно подрастерявшая свою духовную закваску, Россия несла на новые земли свой дух, все еще православный, свою – все еще православную – культуру. Россия несла сюда крест – неспроста и среди первых переселенцев в эти земли, и среди военных, воевавших за них, было много казаков – православных воинов.

Таковы были основы нашей жертвенной национальной политики, позволявшей на протяжении всей нашей истории мирно жить в одних границах сотням самых разных народов и культур.

Глядя на то, как стремительно и с какой силой Россия обыграла здесь своих врагов и геополитических соперников, понимаешь, на каком государственном пике мы будем подорваны вскоре внутренней смутой приближающейся революции. С какой недосягаемой высоты будем сброшены.

После покорения Средней Азии в нашей истории взошли звезды двух выдающихся военных: генерал-адъютанта фон Кауфмана, туркестанского генерал-губернатора, и генерала Скобелева – первого военного губернатора Ферганской области.

Эти люди сумели не только подчинить непокорные до того народы (а подданными России стали киргизы, сарты, кипчаки, татары, туркмены, каракалпаки, бухарские евреи, уйгуры, дунганы), но править этими народами так, что те становились верноподданными русского царя. В результате политики Скобелева в Ферганские земли пришла цивилизация, было устранено рабство, появились телеграф и почта. Генерал Кауфман на свои деньги закупил туда лучший сорт хлопка – его там и теперь растят. Некоторым видам растений было дано имя Константина Петровича Кауфмана: горечавка Кауфмана, пустынноколосник Кауфмана, тюльпан Кауфмана, первоцвет Кауфмана. В центре Ташкента стоял памятник Кауфману. Потом на его месте поставили Маркса, а теперь – Тамерлана.

Переселенцы-крестьяне из средней России и оренбургские и семиреченские казаки привезли сюда привычные для них культуры: яровую пшеницу, рожь, овес, кукурузу, картофель, клевер, лен, капусту, помидоры, сахарную свеклу.

Уживались переселенцы и местные сложно. Хотя сюда быстро провели железные дороги, соединявшие Туркменистан с центром России, здесь развивалась экономика и промышленность, край становился изобильным, все равно времени на окончательное вхождение новых народов в орбиту русского мира не хватило.

Да и сам этот мир уже раскачивался – в смыслах своих, в своих идеях, а следом и во внешних материальных основах. Именно эта расшатанность имперской власти потом заставила значительную часть туземцев охотно перейти на сторону Красной армии в Гражданской войне. Большой урок нам нынешним: когда русские перестают быть русскими, не понимают, кто они, не дорожат своей идентичностью и верой, от них отворачиваются все соседние народы, а следом – и весь мир.

Впрочем, и пришедшая сюда советская власть едва ли смогла хорошо понять эту культуру. По-своему это отражено в фильме «Белое солнце пустыни». Зато Советами охотно стиралась память о бывшей царской администрации и великих русских людях: открытая в 1868 году русским путешественником А. П. Федченко на Памире горная вершина высотой 7134 метра с 1928 года носила имя Ленина, а до того, почти 60 лет, она звалась пиком Кауфмана[71].

Имя Скобелева будут носить нынешняя Тверская площадь и огромное количество улиц в Болгарии. Ему еще суждено будет прославиться в грядущих русско-турецких войнах, он станет одним из освободителей Болгарии.

Гонения на христиан в Османской империи и освобождение Греции

Османская империя уже пережила свой государственный пик – он пришелся на XVI–XVII века, но все еще оставалась одним из крупнейших государств мира, под властью которого находилась большая часть Юго-Восточной Европы. В основном там жили православные и христианские народы.

С самого покорения османами Константинополя в 1453 году и их дальнейшего завоевания православных земель христиане в империи считались «гражданами второго сорта». Это при том, что на землях империи их оставалось очень-очень много вплоть до XX века, до учиненного в нем турками геноцида армян. Правившие тогда в Турции реформаторы, либеральные революционеры и фашиствующие националисты, прозванные младотурками, свалили на армян вину за тяжелейшее поражение, нанесенное туркам от русской армии в Первой мировой войне под западноармянским городом Сарыкамыш зимой 1915-го.

До антихристианских погромов начала и середины XX века в Турции еще жили крепкие и большие христианские общины. Прав у них, конечно, было меньше, чем у мусульман: показания христиан против турок не принимались судом, христиане не могли занимать судебные должности, носить оружие, ездить на лошадях, их дома не могли быть выше домов мусульман. На протяжении XIV–XVIII веков с немусульманского населения взимался налог «девширме», и нерегулярно проходила мобилизация мальчиков-христиан доподросткового возраста, которые после призыва воспитывались как мусульмане – их обучали искусству управления государством и создавали из них государственную или военную элиту, янычар.

Процветанию своей империи османы в значительной степени обязаны христианам или бывшим христианам, принявшим ислам под давлением.

Первое время завоеватель Константинополя Мехмед II ставил в османской армии христиан на высокие посты в тех областях, где сами османы были слабы – в артиллерии, во флоте, в арсеналах и на корабельных верфях. Все важнейшие административные должности империи в этот период были в руках бывших христиан – даже нередко они занимали должность великого визиря, хранителя печати султана. В наше время это аналог премьер-министра.

Доходило до того, что турки отдавали своих детей христианам, чтобы при взимании подати христиане выдавали их за своих собственных. Такой метод был придуман от отчаяния – чтобы дети имели шанс попасть в элиту страны и на высшие административные должности в государстве.

Но даже за столетия жизни рядом с христианами турки так и не смогли распознать вселенского, наднационального характера православия – они все равно продолжали считать христианство народной верой греков. Поэтому христиане считались чужими даже в гражданском смысле – словно государство в государстве. Очень показательна в этом смысле история святого Иоанна Русского, о котором было написано выше: живет в турецком городе русский пленник, живет подвигом и поразительными чудесами. Турки эти чудеса видят, Иоанна почитают, но даже мысли у них нет перейти в православие. Хозяин Иоанна совершает хадж в Мекку – и даже там настигают его чудеса, совершенные его рабом, но ни разу турок не задумался о смене веры.

Как напишет протоиерей Александр Шмеман, «…в религиозной теории ислама христиане были «райя» – скот, побежденные, неверные, и никаких прав, никакого гражданства им не полагалось иметь. Султан Магомет сам нарушил собственный фирман о даровании храма Двенадцати Апостолов патриарху Геннадию – то есть отнял церковь. Оттоманская империя входила в темные века своей истории, государство терзал властный произвол и, как сказали бы мы сегодня, коррупция и кумовство. Султаны обирали своих пашей, а те – христиан»[72].

Всего за 73 года в XVIII веке здесь сменилось 48 патриархов! Прав у них становилось с каждым годом все меньше, некоторых низводили и возвращали до пяти раз! Много было и умученных. Недовольство войска (янычар) властью выплескивалось в кровавых бунтах и погромах, жертвами которых становились христиане. Сколько храмов было осквернено, сколько святых мощей изрублено и выброшено!

К XIX веку, по мере слабения Порты и ужесточения ею гонений на христиан, внутри Османской империи все активнее вызревали христианские восстания.

Греция, которая с XV века – с тех пор, как стала турецкой провинцией, – искала способы обрести независимость, только теперь стала как-то мучительно организовываться в этом движении. Была создана тайная организация «Филики Этерия» (от греч. «общество друзей»).

Возглавить освободительное движение предлагалось русскому греку Иоанну Каподистрии, однако тот занимал важные дипломатические посты в российской администрации и считал для себя невозможным участвовать в восстании, официально Россией не поддерживаемом[73].

Начавшееся в 1821 году Греческое восстание стоило самим грекам много крови, мучеников, исповедников[74], внутренней смуты, гражданской войны, но завершилось в 1829 году освобождением Греции и стремительной Русско-турецкой войной 1828–1829 годов. В ее итоге был заключен успешный для нас Адрианопольский мирный договор[75], где фиксировалось, что Россия получает не только земли (к нам отошла большая часть восточного берега Черного моря и Кавказа), контрибуцию, привилегии при торговле и свободное прохождение проливов, но и признание Турцией автономии Греции.

3 февраля 1830 года в Лондоне был принят Лондонский протокол, по которому официально признавалась независимость греческого государства, получившего название Королевство Греция.

С самого начала этого восстания еще одним его знамением стал мученик патриарх Константинопольский Григорий V. В 1821 году, в день Пасхи, турки повесили его после пасхальной литургии в полном патриаршем облачении на воротах патриархии. Перед смертью, в ответ на призыв турок отречься от веры он сказал: «Напрасно трудитесь, христианский патриарх умирает христианином».

Это при том, что Григорий не поддерживал греческое революционное движение, хотя его призывали поддержать.

Тело казненного провисело на воротах патриархии три дня. В связи с османскими репрессиями в Фанаре греки долго не решались выкупить его у палачей. Тело было осквернено и выброшено в море. 16 апреля оно было обретено греческими моряками судна под русским флагом «Святитель Николай» и доставлено в Одессу, где было совершено погребение в Троицком греческом храме Одессы. Там тело мученика покоилось до 1871 года, после было перенесено в Афины.

В народе Григория прозвали Этномартирас – «мученик нации».

Русский исследователь истории Константинопольской церкви Иван Соколов в начале XX века писал, что мученическая смерть патриарха «сделала этого иерарха святым и мучеником в сознании всего народа, заклеймила позором султана, упрочив за ним эпитет «убийцы», уничтожила всякую мысль о примирении греков, пред лицом всего цивилизованного мира оправдала греков в их стремлении низвергнуть ненавистное иго и вообще оказала громадное нравственное влияние на ход дальнейшей борьбы греков… Поэтому кончина Григория V религиозно освятила и нравственно возвысила, в сознании греков, их борьбу с турками, вдохнула в них новые силы, нравственно укрепила и оправдала их подвиги и труды. Сами турки впоследствии были крайне изумлены, когда увидели, что кончина мученика, вместо того, чтобы прекратить и подавить восстание, расширила и утвердила его».

Потом будет Крымская война и Парижский мирный договор, статья 9 которого обязывала Османскую империю даровать христианам равные права с мусульманами. Но дальше опубликования соответствующего фирмана (указа) султана дело не продвинулось. В судах по-прежнему свидетельства немусульман («зимми») против мусульман не принимались, что фактически лишало христиан права на судебную защиту от религиозных преследований.

Вся вторая половина XIX века – это история отчаянных христианских бунтов и жестоких подавлений их со стороны османских властей.

В 1860 году резня в Ливане унесла жизни 10 тысяч христиан: друзы перебили их под молчаливое одобрение Порты. 1861 год отмечен восстаниями в Боснии и Герцеговине, в Сербии, Валахии, Молдавии, Болгарии. В 1866 году восстали критяне и даже взяли под контроль весь остров, кроме пяти городов – через три года турки вернули власть над Критом, но им пришлось пойти на уступки, разрешив самоуправление, поддерживающее права христиан.

Одна из самых потрясающих и страшных страниц критского восстания – осада монастыря Аркадии. Его игумен, отец Гавриил, укрывал за стенами монастыря не только христиан, бегущих от турецкого произвола, но и помогал бунтовщикам, поддерживал освободительное движение. Однажды он напрямую отказал турецкому паше в выдаче нескольких революционеров.

И под стены монастыря пришло огромное турецкое войско – 15 000 против 259 защитников обители! 8 ноября 1866 года почти все, кто был внутри Аркадии (кроме женщин и детей), вступили в неравный бой. Лазутчики принесли неутешительную новость: подкрепление, на которое рассчитывали повстанцы, не придет, все пути вокруг монастыря заняты турками.

Исход был ясен, и христиане выбрали стоять не на жизнь, а на смерть. Под огнем турецкой артиллерии каждый сражался, как мог. Игумен Гавриил, зная, что его велено брать живым, стрелял с монастырской стены по туркам и поразил многих, пока его все-таки не убили.

Трапезная и конюшни этого монастыря до сих пор хранят следы от сабельных ран на стенах и на кое-какой уцелевшей мебели.

Последним оплотом стал пороховой склад. Защитники монастыря закрылись там и ждали, пока как можно больше турок окружат их. После чего подожгли порох и взлетели на воздух, своим подвигом забрав с собой множество врагов.

Во дворе монастыря сохранился остов обожженного в тех событиях дерева. И до сих пор горит памятная лампада внутри руин стены.

Потери турок составили 1500 человек. 114 греков выжили в этом бою, но их ждала тюрьма. Трое сбежали – и мир все-таки узнал, что произошло в монастыре Аркадия! Самопожертвование защитников монастыря сделало его символом борьбы за независимость – греки называли его «Холокост Аркадии».[76]

Трагическая история возмутила европейское общество. Об Аркадии писали гневные тексты Гарибальди и Виктор Гюго – и только это потихоньку расшевеливало спящую Европу и помогало обратить взор на гонимых в Османской империи братьев по вере.

Россия могла бы вступиться за них, но Парижский мирный договор связал нам руки: по нему Великобритания и Австрия моментально вступили бы в войну против нас на стороне Порты.

Остальная же христианская Европа, хоть и была в силах смести Османскую империю одним махом, заступившись за братьев-христиан, не делала этого, чтобы России было хуже: чтобы у наших границ постоянно маячила турецкая угроза. Маячила, а иногда и спускалась с цепи на нас.

Русское молчание тяжело повисло тогда над миром. К этой поре относятся слова нашего министра иностранных дел Горчакова: «Россия не сердится, Россия сосредотачивается».

Цель у Александра II и Горчакова была одна: ни в коем случае не втягиваться в европейские войны, пока Россия еще к ним не готова. Наконец, 19 октября 1870 года во все страны Европы было сообщено – Россия отказывается соблюдать условия Парижского мира. Это произвело впечатление разорвавшейся бомбы!

Летом 1875 года в Боснии и Герцеговине началось антитурецкое восстание, основной причиной которого были непомерные налоги, установленные османским правительством. Несмотря на некоторое снижение налогов, восстание продолжалось в течение всего 1875 года и в конечном итоге спровоцировало Апрельское восстание в Болгарии весной 1876 года.

Подавляя болгарское восстание, турецкие войска совершили массовые убийства мирного населения. Погибли свыше 30 тысяч человек; в особенности свирепствовали нерегулярные части – башибузуки, в дословном переводе с турецкого – «с неисправной головой», «безбашенный». В нашем понимании это «сорвиголовы» или, еще точнее, «головорезы», оторвы-опричники с жестокостью и беспринципностью наемников.

Европейская печать опять взорвалась. В поддержку болгар высказались Чарльз Дарвин, Оскар Уайльд, Виктор Гюго и Джузеппе Гарибальди. Виктор Гюго, в частности, написал в августе 1876 года в французской парламентарной газете:

«Необходимо привлечь внимание европейских правительств к одному факту, одному совершенно небольшому факту, который правительства даже не замечают… Подвергнут истреблению целый народ. Где? В Европе… Будет ли положен конец мучению этого маленького героического народа?»

Общественное мнение Европы кипело – и как-то совсем некрасиво было уже англичанам оставаться в союзниках у Порты. Но когда этот союз против России – то хоть с самим дьяволом.

Пик этого западного политического мировоззрения пришелся на начавшуюся в 1877 году русско-турецкую войну, когда папа римский благословил свою паству молиться… о победе турецкого оружия!

Русско-турецкая война и освобождение Болгарии

Это была последняя мессианская христианская битва Русской империи. Цель и причина войны вполне описаны в словах тогдашнего ректора Петербургской духовной академии протоиерея Иоанна Янышева:

«Мы, русские, прежде всего и больше всех должны помочь страдающим христианам на Востоке. Русская церковь, некогда дщерь, а ныне сестра восточных церквей, не забыла о вовеки неразрывной духовной связи со страдающими восточными членами того же самого единого вселенского Тела Христова».

Действительно, последней точкой для нас стало жесткое подавление турками славянского восстания в османской Герцеговине. Подъем национального самосознания, начавшись с Греции, к той поре охватил уже все Балканы. Россия объявила Турции войну и провозгласила ее целью свободу православных славян от турецкого владычества, расширение территории независимой Сербии и создание независимой Болгарии.

Россия не впервые воевала с Турцией, но раньше не настолько важен был фактор времени: нельзя было дать англичанам шанс собраться с силами и поддержать Порту. По данным разведки, Британия могла подготовить армию в 50–60 тысяч солдат за 13–14 недель, и организовать позицию в Константинополе еще за 8–10 недель. Следовательно, русская военная кампания должна была быть единственной и стремительной.

12 (24 по старому стилю) апреля 1877 года после парада войск в Кишиневе на торжественном молебне епископ Кишиневский и Хотинский Павел прочел манифест Александра II об объявлении войны.

Пастырские проповеди всколыхнули страну: звучали слова, от которых просыпается в любое время русское сердце: «наших бьют»! Задача остановить гонения на братьев-христиан всегда отзывалась в русском национальном сознании как попадание в самую сердцевину смысла нашего существования.

В образовавшийся тогда Славянский комитет стекались громадные пожертвования отовсюду. Кажется, вся страна осознала свою миссию: защиту православия.

Болгары эту войну называют Освободительной, а 3 марта, день подписания Сан-Стефанского мирного договора, который принес свободу Болгарии после пятивекового османского ига, стало национальным праздником. Вечером этого дня на площади у здания парламента и теперь идет торжественная служба. С 1878 года и до сих пор во всех православных храмах Болгарии во время великого входа на литургии поминается Александр II и все русские воины, павшие на поле боя за освобождение страны.

Долгая и тяжелая битва на Шипкинском перевале («Шипкинское сидение») и победная осада города Плевны – до сих пор святые страницы в истории Болгарии и русского военного дела. Героям Плевны отдавали честь и советские солдаты в 1944 году.

Успешно форсировав Дунай, русская армия пять месяцев осаждала Плевну, где укрылась армия Осман-паши. Турки несколько раз пытались идти на прорыв, но неудачно. Потеряв убитыми около 6000 солдат и плененными – 43,4 тысячи, в итоге османские войска сдались. Русские потери составили 1696 воинов. Раненый Осман-паша вручил свою саблю нашему командиру, гренадер-генералу Ганецкому; паше были оказаны фельдмаршальские почести за доблестную защиту.

В той войне была произведена первая в истории мирового флота успешная торпедная атака: в ночь на 26 января 1878 года катера вооруженного парохода «Великий князь Константин» под командованием лейтенанта Макарова потопили на Батумском рейде турецкий сторожевой пароход.

Последние части турецкой армии преграждали русским дорогу на Константинополь, но и они были разбиты в ходе рейда через Балканы. Османская империя капитулировала. Мирный договор был подписан в местечке Сан-Стефано (нынешний Ешилькей, район Стамбула). Согласно положениям этого договора, Болгария, Черногория, Сербия и Румыния становились независимыми государствами, а турецкие земли Боснии и Герцеговины передавались Австро-Венгрии.

Параллельно с русско-турецкой войной России пришлось в последний раз подавить восстание в Чечне и Дагестане. Его поднял в 1877 году чеченец Алибек-Хаджи Алдамов. Совершая хадж в Мекку через Константинополь, в Турции он встречался с сыном Шамиля Гази – Магомедом, с которым совещался, как поднять восстание одновременно с турецкими десантами на Черноморском побережье. В 1877 году в Чечне распространилась молва о том, что в горах найден «священный меч», посланный Аллахом для истребления гяуров[77], и что этот меч находится в руках Алибека-Хаджи.

«Малый газават» в итоге провалился, и горцы стали вернейшими подданными России.

Это теперь мы понимаем, что самой России уже оставалось недолго: через неполных сорок лет страна рухнет в революцию. Перед гибелью Промысл назначил ей выполнить свою святую задачу: разжечь огонь православия там, где его гасили столетиями, – возможно, чтобы он горел, когда мы потухнем. Балканские страны сегодня всем обязаны русским.

Мощна сейчас Россия, крепка своей внешней скорлупой, но внутри ее уже точит гнильца, та самая, из-за которой и погибнет в будущем Отечество – рухнет изнутри, а не снаружи. Гнильца эта – в духовном повреждении народа: когда оно настает, никакая армия не удержит страну.

Внешним признаком этой внутренней потери становится и крупнейшая за всю нашу историю потеря земли – причем без войн и переворотов: нелепая сдача Аляски.

Потеря русской Америки и святой Иннокентий (Вениаминов)

До 1867 года аляскинская Ситка называлась Новоархангельском и была столицей Русской Америки. Там стоял храм Архангела Михаила – сердце православия в этих землях. После пожара в середине XX века этот храм целиком восстановят по прежним чертежам.

Как могло так получиться, что впервые в своей истории в мирное и вполне благополучное время Россия добровольно отказалась от стратегически необходимых, экономически выгодных и перспективных территориальных владений?

Как могло получиться, что мы буквально подарили – отдали практически за бесценок – кусок земли размером с три Испании, десять Великобританий и 50 Бельгий? Да еще и своему геополитическому противнику? Ведь владение Аляской давало возможность нашим судам крейсировать по всему миру. Берингово море было внутренним морем России, страна была хозяйкой северных ворот Тихого океана. Частная Российско-Американская компания за свои деньги – безо всякой поддержки государства – устраивала кругосветки, открывала новые земли; благодаря ей развивались Камчатка, Сахалин, Сибирь, Дальний Восток. В среднем компания приносила в казну России только в виде пошлин больше 180 000 рублей серебром в год – это порядка 130 миллионов в нынешних деньгах.

И, что для нас существеннее, за почти вековую историю Русской Америки здешние земли стали по-настоящему русскими благодаря работе наших миссионеров и святителей. В конце XVIII века сюда прибыли первые валаамские монахи во главе со святым Германом, нынешним покровителем Аляски. Здесь лилась кровь мучеников.

Мученик Петр Алеут скончался в 1815 году – он сам происходил из туземцев, до крещения его звали Чукагнак. Неизвестно, был ли он алеутом по крови, так как на Кадьяке, где он родился, русские всех называли алеутами из-за их преобладания там. Крестили его еще первые миссионеры, Петр был одним из духовных сыновей преподобного Германа Аляскинского. Считается, что он работал на Российско-Американскую компанию – занимался промыслом морских животных на байдарках. Поразительно, но мученичество он потерпел не от своих земляков, а тоже от католиков.

У залива Сан-Педро Петра и других моряков пленили испанские солдаты и передали иезуитам или францисканцам – те назвали Петра еретиком, принуждали перекреститься в католичество. Пленник отказывался, тогда его стали мучить: сперва отрезали по одному суставу у пальцев на ногах, потом по второму – он все терпел, повторяя: «Я христианин и не изменю своей вере». Потом на руках Петра отрезали по одному суставу у каждого пальца, потом отрубили ступни ног и кисти рук – мученик до конца терпел и скончался от истечения крови. Возможным местом мучения называют францисканскую миссию Долорес (это в нынешнем Сан-Франциско).

В честь святого Петра Алеута в Северной Америке воздвигнуто несколько храмов.

К концу 60-х годов XIX века православная церковь Русской Америки объединяла уже 13 тысяч прихожан. Усилиями выдающегося епископа Иннокентия Вениаминова, которого мы упоминали выше, описывая его случайную встречу с будущим святым Николаем Японским, и на щедрые пожертвования Российско-Американской компании здесь строились церкви, распространялась грамотность. Например, на острове Святого Павла все местное население умело читать на родном языке! Появлялись печатные книги и статьи на кадьякском, кенайском, аглегмютском, квиоснакском. Святое Писание вышло на колошенском языке.

Об Иннокентии, заставшем расцвет русской цивилизации на Американском континенте и увидевшем ее закат, стоит рассказать подробнее.

Фамилия Вениаминов – не его родная. Иван происходил из нищей семьи пономаря села Арга Иркутской области – там теперь есть музей, посвященный ему. Учился он по Псалтири и часослову. Отец умер рано – мать тянуть детей не могла, читать в храм Ваню не брали, а так хоть какая-то копейка шла бы. При этом в Иркутской семинарии ему как лучшему ученику была присвоена фамилия Вениаминов в память о почившем иркутском архиепископе Вениамине. Скоро этот пономарский сын станет главой крупнейшей православной епархии в мире – от Якутска до Сан-Франциско!

Он прибыл в Новоархангельск еще священником Иоанном в 1834 году, для просвещения колошей. Почти 15 лет до того он жил на острове Уналашка – в прежней столице Русской Америки. Построенная им там церковь Вознесения ни разу не закрывалась. С момента ее освящения в 1825 году – уже почти два века – здесь проводится служба каждое воскресенье!

Иоанн был горячим продолжателем дела святого Германа и первых валаамских монахов, прибывших на Аляску и окружные острова еще в конце прошлого века для проповеди. Он просвещал обитателей Камчатки, Алеутских островов, Северной Америки, крестил тысячи людей, строил храмы, при которых основывал школы и сам обучал в них детей. А еще массово проводил прививание от оспы и этим остановил эпидемию в своей новой пастве.

В 1826 году он создал алфавит алеутского языка, перевел на алеутский Святое Писание.

Миссионер был мастером на все руки – например, часы в колокольне храма Архангела Михаила сделал он сам!

В 1840 году умерла его жена, и Иоанн постригся в монахи под именем Иннокентия. Скоро он стал епископом Камчатским, Курильским и Алеутским.

Он все время изучал местные нравы, в результате чего издал немало трудов по географии, этнографии и лингвистике, которые принесли ему мировую известность еще и как ученому.

Иннокентий не раз объезжал свою огромную епархию – часть Якутии, Охотское побережье, Камчатку, Чукотку, Аляску, Курильские, Командорские, Алеутские острова. В Якутске и Благовещенске теперь стоят ему памятники. По Лене ходит пароход его имени, в Иркутске есть Иннокентьевский мост, а на самой Аляске его имя носит самый высокий вулкан.

Авторитет епископа был огромен. В 1858 году вместе с дальневосточным губернатором Муравьевым он отправился по Амуру для переговоров с китайскими послами о границе между государствами. В результате дипломатических усилий в мае в городе Айгуне был заключен новый мирный договор с Китаем, по которому весь Амурский край перешел к Российской империи. Энергией этого человека новообращенные народы и их земли становились по-настоящему органичной частью русского мира.

Усилиями владыки Иннокентия и русской колониальной политики здесь, на Аляске, сохранилось все местное население! Это в то же самое время, пока американцы, колонизируя остальные земли Америки, нещадно вырезали туземцев и загоняли их в резервации.

Что творилось на сердце у владыки Иннокентия, когда в 1867 году он узнал, что Аляска продана? Это ведь означало, что его многотысячная паства, которую он таким трудом десятилетиями приводил ко Христу и этим бережно вводил в орбиту России, теперь просто отрезается.

Епископа срочно вызвали в столицу и в новом, 1868 году назначили митрополитом Московским – он стал преемником и продолжателем дела выдающегося пастыря Филарета (Дроздова). По сути это был патриарх, первый среди епископов – только патриаршества тогда не было.

Скончается он еще спустя 10 лет – в Троице-Сергиевой лавре. Там теперь его мощи, обретенные после канонизации, – мощи одного из последних великих русских апостолов, мощи святителя и свидетеля роковой российско-американской сделки.

Как она произошла? Кому это было выгодно?

Доводы добровольного прощания России с этой землей были такие:

• убыточность Российско-Американской компании (РАК);

• обременительность содержания Аляски для казны;

• неспособность защитить колонии от неприятеля в случае войны, а в мирное время – от иностранных судов, ведущих незаконных промысел у берегов русских владений.

Но это неправда! РАК была доходнейшим предприятием: за время своего существования перечислила в казну около 6,5 миллиона рублей серебром (это примерно 4 678 700 000 рублей в нынешних деньгах). Ее акции торговались на столичной бирже и стремительно росли. Монополия компании на пушные промыслы сохраняла зверей в этом регионе и уберегала туземцев от вымирания. Число местного населения даже в этом суровом климате пусть медленно, но все же прирастало, а в остальных частях Америки с индейцами просто расправлялись.

Довод о том, что нам не по силам защитить эти земли, – тоже странный, если учесть, что в 1853 году русский флот буквально спас Америку от раскола во время Гражданской войны: встав на рейде с двух сторон, он обезопасил США от нападения Англии и Франции.

После этого Марк Твен от лица всего американского народа отправил в адрес Александру II слова, про которые сейчас в Штатах забыли:

«Америка обязана России во многих отношениях. Только безумец может вообразить, что Америка когда-нибудь нарушит верность этой дружбе враждебными высказываниями или действиями».

И вот спустя всего три года – в 1856 году – у нас в правительстве начинают активно говорить о том, что нам не по силам будет защитить эти земли от нападения США, когда мы сами только что защитили Америку от двух великих держав!

В отторжении от России ее заокеанских владений могли быть заинтересованы не только США, которые понимали, что с помощью Аляски они становятся абсолютными доминантами на континенте и получают ключи от Тихого океана, но и старые державы, соперники России, которые стремительно теряли свои территории за океаном и боялись усиления России в Западном полушарии.

Сдачу Аляски в правительственных кругах готовили планомерно с 1856 года: сознательно обанкротили Российско-Американскую компанию, сначала лишив ее Сахалина, потом – многих привилегий, распустив слухи о ее закрытии и тем подорвав ее торговую деятельность и обрушив цену ее акций за несколько лет в четыре раза!

Заказанная в это время ревизия компании должна была показать бедственное положение дел на Аляске и самоуправство РАК, но государственный ревизор сделал вывод: «Потребность России в Аляске несомненна!»

И тем не менее царя медленно «обрабатывали». Перевели Аляску на управление правительством, что, как и было задумано, стало совсем невыгодно – сумасшедшие убытки!

Удивителен текст договора об «уступке» – странное слово! – Аляски Соединенным Штатам. Да весь этот договор странный, его условия будто целиком продиктованы США: в их собственность за сущие копейки – 7 200 000 американских долларов золотом (это примерно 18 миллионов рублей серебром и 13 миллиардов рублей в нынешних деньгах) – переходила не только земля, но и вся собственность Российско-Американской компании. Вообще-то законы империи не позволяли так распоряжаться частной собственностью. За государством оставались лишь храмы и право иметь там свою духовную миссию.

Но самое поразительное, что и эти деньги Россия получала лишь через 10 месяцев после ратификации договора и занятия земель американцами. Вообще-то должно было быть ровно наоборот!

Такого унизительного договора не знала ни одна страна. Неудивительно, что его подготовка и подписание шли в строжайшей секретности – информация о сделке была опубликована лишь спустя год в закрытом издании на французском языке! В западной же прессе над сделкой смеялись, открыто называя это нашим подарком США.

Из 7 200 000 долларов до нашей казны дошло 7 035 000 – остальное осело в карманах чиновников и политиков. Сделку пришлось покупать за взятки – посол России отдал сенаторам за ратификацию около 100 000 долларов.

Говорили, что деньги были очень нужны нашей экономике на реформу армии и флота, но и это ложь. Плата за Аляску была меньше 9 % ежегодного расхода на армию, в те годы – около 128 миллионов рублей. Доход бюджета Российской империи в 1866 году составил 380 миллионов рублей – то есть цена Аляски едва равнялась 3 % от него. Даже дефицита российского бюджета, который был в том году 51 583 000 рублей, сделка не покрыла.

Деньги в итоге якобы ушли на закупку за границей каких-то деталей для железных дорог: Курско-Киевской, Рязанско-Козловской, Московско-Рязанской и других. К железнодорожному бизнесу имел прямое отношение апологет сделки – тогдашний министр финансов Рейтерн. Незадолго до продажи Аляски он отдал в частные руки (явно коррупционным путем) Николаевскую железную дорогу. Наверное, и тут деньги просто осели по карманам.

Ведь как еще объяснить интерес к сделке с Аляской «группы лиц» – Рейтерна, великого князя Константина Николаевича (которого сразу же после гибели монарха новый царь отстранил за «деятельность, вредящую государству») и министра иностранных дел Горчакова, о котором еще в 1825 году Охранное отделение написало: «Не без способностей, но не любит России»? Зачем они убеждали Александра избавиться от успешной и уже обрусевшей земли? Чей заказ выполняли? И за сколько?

А ведь реальную цену Аляски так и не потрудились узнать: многие источники дохода там все еще оставались нетронутыми. Обильные пласты каменного угля, леса, отличные бухты для починки кораблей, золото, нефть, лед.

Только по официальным данным за 1868–1890-е годы с Аляски было вывезено мехов, золота, китового жира и уса, серебра, мамонтовой кости на 75,2 миллиона долларов – то есть на цену, более чем в 10 раз превышающую сумму сделки.

Американцы получили то, чего желали: установили господство на континенте, укрепили стратегические позиции на Тихом океане. Ослабили Англию в Западном полушарии – этого, возможно, и Россия хотела, но не такой же бездумной ценой.

Уже в 80-х XIX века наш «твердый друг» Америка станет нашим сильнейшим соперником: они обойдут нас в экспорте зерна и нефти на европейские рынки. Незаконный промысел, который когда-то американцы вели у берегов Аляски, сперва станет там законным, а потом переместится и в дальневосточные моря Российской империи. Американцы будут грабить наши Курильские и Командорские острова, Дальний Восток. Американский бизнесмен Пфлюгер даже поднимет однажды американский флаг на русском острове Беринга как на «завоеванной земле».

Память о русских будет здесь старательно вымываться.

Уже в 1867 году в Ситке (бывшей столице Русской Америки) прибывшие американские войска разграбили собор Архангела Михаила, лавки и частные дома. Там воцарился режим насилия и беззакония, безжалостного истребления животного мира. Дошло до того, что взбунтовавшихся индейцев расстреливали из пушек. Из 50 тысяч проживавших на Аляске человек к 1880 году осталось чуть больше половины, белых – всего 392.

«Американский православный вестник» в 1897 году писал:

«Тридцать лет, прожитые Аляской после снятия здесь русского флага, довели коренных ее жителей до последней степени нищеты. Все созданное здесь русской цивилизацией разрушено и уничтожено, и обитатели страны поставлены ныне в условия гораздо более худшие, чем даже в каких они были до появления в Аляске белого человека».

Во время Великой Отечественной войны тысячи православных алеутов были насильственно интернированы в лагеря с островов, а церкви – разрушены.

Сейчас бывшая Русская Америка – это штат, превращенный американцами в сеть военных баз, в полигон для испытаний атомного оружия: в Капитанской гавани на Уналашке находится одна из главных военно-морских баз США, а на острове Амчитка американцы взрывали свои атомные бомбы.

Новая эра на Аляске началась после открытия здесь больших залежей нефти – как на суше, так и на шельфе. Прудо-бей – уникальное месторождение нефти. На Аляску приходится сегодня четверть всей нефтедобычи США, 9/10 доходов этого штата идут от черного золота.

И все же здесь много православных и теперь. Есть даже старообрядческие деревни на Кенайском полуострове. Около 10 % нынешних жителей являются потомками русских поселенцев XIX века, 3 % в той или иной степени владеют русским языком. Забавно, что Америка, финансирующая сейчас коренные культуры и даже религии своих народов, на Аляске спонсирует язычество и шаманов, а православных – нет.

Аляскинская афера, жуткая по своему смыслу и масштабу, как в зеркале отражает состояние тогдашнего общества: его разложение и смуту в головах и сердцах, потерю им нравственных ориентиров, оторванность от Церкви и неизбежно вытекающую из этого оторванность от собственной страны, от любых идеалов, которые выше, чем собственное «я». В безбожии легче всего плодятся взяточничество, коррупция и любой вид мошенничества. Вот слова записки, поданной в начале 1858 года Александру II видным славянофилом и богатым рязанским помещиком, владевшим семью тысячами крепостных, А. И. Кошелевым:

«Взяточничество, личные денежные расчеты, обходы законных путей и пр. дошли в Петербурге до крайних пределов. Безнравственность, бессовестность, бессмыслие высшей администрации превзошли все мошенничества и нелепость губернских и уездных чиновников».

Слепок этого внутреннего разложения – двора, элит, а следом и всего народа – отразится в новом социальном слое, маленьком, но влиятельном, – в интеллигенции.

Первые шестидесятники: рождение интеллигенции

Разорившееся дворянское имение – родина нового русского класса, интеллигентов. Первые ростки он дал еще при Екатерине, даровавшей дворянам «вольность». Теперь, после отмены крепостного права, взойдет обильный урожай этой новой породы людей. Потому еще их называли шестидесятниками – первое послереформенное поколение, схожее в чем-то с советским поколением шестидесятников.

«Русский интеллигент» – исключительно наш феномен. Не поняв, кто это такие, не понять ни того, что с нами произошло в нынешнем столетии, ни дальнейших сломов нашей истории. Ведь именно этим людям во многом суждено будет сыграть поворотную роль, хотя число их относительно населения страны было ничтожным. Пусть за последнее десятилетие оно стремительно выросло – от 20 до 200 тысяч человек – все равно составляло лишь 0,2 % от 125-миллионного населения империи.

Но именно они – самовольно! – взяли на себя миссию быть вершителями судеб и просветителями этого самого народа. «Назначение интеллигенции – понимать окружающее, действительность, свое положение и своего народа»[78].

«Отцом русской интеллигенции» называют Александра Радищева. Еще в прошлом, XVIII веке он первый открыто заговорил о свержении самодержавия. В юности для завершения образования он был отправлен в Лейпциг, где подпал под влияние самых радикальных французских философов – Гельвеция, Рейналя и Руссо. По возвращении он спокойно служил на государственной службе, и вдруг в 1790 году завел частную типографию и напечатал там, не предъявляя в цензуру, свое знаменитое «Путешествие из Петербурга в Москву».

Тяжелым и немного неуклюжим языком Радищев страдает в своей монографии от неустроенности русской жизни («Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человечества уязвленна стала»), пылко нападает на гнет и политические несвободы, на крепостное право и на саму идею монархии.

Книга была немедленно реквизирована, а ее автор арестован и сослан в Восточную Сибирь. Выпустил на свободу его только Павел I в 1796 году, а Александр I в 1801 году полностью реабилитировал, и Радищев был принят обратно на службу. Но в ссылке он стал подвержен припадкам меланхолии и в 1802 году покончил с собой. Радикальная интеллигенция считает его одновременно и своим предтечей, и своим мучеником.

Пушкин в статье о Радищеве (1835) скажет слова, которые очень важны для всех сегодняшних либеральных критиков России: пытаясь объяснить, почему автор «Путешествия» не смог стать «властителем умов» («…влияние его было ничтожно»), поэт дал гениальную формулировку: «…нет убедительности в поношениях, и нет истины, где нет любви».

Знали ли сами интеллигенты свой народ, о судьбах которого печалились и пеклись?

С самого начала века средне- и мелкопоместное дворянство постепенно становились паразитирующим слоем – от госслужбы они освобождены, достаток крепкий, времени для размышлений и чтения предостаточно! И вот в кабинетах своих усадеб они и размышляли «с печальной думою в очах, с французской книжкою в руках».

Конечно, российская интеллигенция очень много сделала для просвещения и образования народа, русские ученые уже в XIX столетии выдвинули свое отечество на самые передовые рубежи мировой науки, а в области культуры Россия вообще переживала свой «золотой век», но взявшийся за исследование этого слоя историк Ключевский давал ему бескомпромиссные определения: «С книжкой в руках где-нибудь в глуши Тульской или Пензенской губернии эти люди представляли собою странное явление. Усвоенные ими манеры, привычки, симпатии, понятия, самый язык – все было чужим, привозным, все влекло их в заграничную даль, а дома у них не было живой органической связи с окружающим… Это были такие русские, которые решили, что если уж они не родились европейцами, то должны обязательно ими стать. Росли они избалованными, всю жизнь помышляя о «европейском обычае», о просвещенном обществе. В Европе видели в них переодетых по-европейски татар, а в глазах своих они казались родившимся в России французами. Об окружающем они размышляли на чужом языке. Наиболее впечатлительные из людей этого рода, желавшие поработать для своего отечества, проникались «отвращением к нашей русской жизни», их собственное будущее становилось им противно по своей бесцельности, и они предпочитали «бытию переход в ничто». Но это были редкие случаи полной нравственной растерянности, выражавшейся в одном правиле: ничего сделать нельзя, да и не нужно».

Поэтическим олицетворением этой растерянности и явился скучающий Евгений Онегин. А в чем-то – и его Татьяна, которая «по-русски плохо понимала».

После отмены крепостного права, которая ожидаемо разорила многих дворян, жить по-другому они не сумели. Тогда у них появилось новое занятие: они кинулись через прессу, которой стало теперь очень много, «просвещать народ». Умственный труд – единственное, что им удавалось. Также к интеллигенции примкнули и другие классы – низшие, для них это стало возможностью реализации. Но важная деталь: больше всего среди этих шестидесятников было людей, отцы которых принадлежали к духовному званию!

В чем-то этот тектонический сдвиг, произошедший в атмосфере тогдашней жизни, и последовавший за ним сдвиг в душах людей напоминают ситуацию в наши дни. Информационный шум от новых технологий и возможность публичного самовыражения у каждого отчаянно воюют с любыми авторитетами, с уважением к старшим, к опыту, к прошлому, к традиции. Видимо, так всегда происходит, когда мир сходит со своих основ.

Почти всех интеллигентов тогда, в 60-е годы XIX века, объединяло полное отречение от родительских традиций. Сын священника норовил выказать свое неверие, сын землевладельца – стать аграрным социалистом. Бунт против традиций – только одна из примет этого класса. Ключевский выделял, например, и другие черты.

Подчеркнутая и обязательная оппозиционность существующей власти. Всякая власть все делает не так, как надо, а если и так, то… все равно не до конца верно. Иначе говоря, не так, как представляет себе начитавшийся разных книжек интеллигент.

Потрясающая безответственность. «Ведь интеллектуальной прослойке нечего было терять, она никогда не являлась «материально ответственным лицом», не привыкла обращать внимание на реальность и выполнимость своих планов, на соответствие этих планов потребностям общества и государства. Тем не менее именно интеллигенция взяла на себя право и обязанность выработки планов национального развития, более того, стала главным инициатором реализации этих планов. При этом большинство предлагаемых интеллигенцией «проектов» носили откровенно утопичный, книжный характер, ибо они чаще всего были почерпнуты из европейских учебников по философии, экономике и праву. Российская интеллигенция любила учительствовать – причем безапелляционно и напористо, как учительствует всякий, кто впервые открывает для себя какие-то истины»[79].

У Ключевского сохранился набросок «План истории интеллигенции», в котором перечислены: люди с лоскутным миросозерцанием, сшитым из обрезков газетных и журнальных; сектанты с затверженными заповедями, но без образа мыслей и даже без способности к мышлению: марксисты, толстовцы etc.; щепки, плывущие по течению; оппортунисты либеральные или консервативные, и без верований, и без мыслей, с одними словами и аппетитами.

В своих идеях и салонных полемиках этот класс все равно был бесконечно далек от народа, который они мыслили преобразовать. Точнее других это выразил Бунин в своих пронзительных «Окаянных днях», пытаясь уловить, как вышло так, что его поколение потеряло страну. Одну из причин он увидел и в этих людях:

«Те, которым, в сущности, было совершенно наплевать на народ, – если только он не был поводом для проявления их прекрасных чувств, – и которого они не только не знали и не желали знать, но даже просто не замечали лиц извозчиков, на которых ездили в какое-нибудь Вольно-экономическое общество. Мне Скабичевский признался однажды: «Я никогда в жизни не видел, как растет рожь. То есть, может, и видел, да не обратил внимания». А мужика, как отдельного человека, он видел? Он знал только «народ», «человечество». Даже знаменитая «помощь голодающим» происходила у нас как-то литературно, только из жажды лишний раз лягнуть правительство, подвести под него лишний подкоп. Страшно сказать, но правда: не будь народных бедствий, тысячи интеллигентов были бы прямо несчастнейшие люди. Как же тогда заседать, протестовать, о чем кричать и писать? А без этого и жизнь не в жизнь была… Длительным будничным трудом мы брезговали, белоручки были, в сущности, страшные. А отсюда, между прочим, и идеализм наш, в сущности, очень барский, наша вечная оппозиционность, критика всего и всех: критиковать-то ведь гораздо легче, чем работать».

Герцен в конце жизни признавался: «Я ничего не сделал, ибо всегда хотел сделать больше обыкновенного».

Интеллигенты любили рисовать страну мрачными красками, сродни чеховской повести «Мужики», где деревня показана гнилой, лицемерной, фарисейской, нищей, пьяной, жестокой. Рассказ вызывал восторг у либеральных интеллигентов, вот только Толстой назвал его «грехом перед народом». Сказал, что «он, Чехов, не знает народа. Из ста двадцати миллионов русских мужиков взял только темные черты».

Художники-передвижники тоже видели русскую действительность последнего полувека империи такой: крестьяне – бедные, купцы – толстые и пьяные, чиновники – жалкие, духовенство – бездуховное.

О религии у интеллигенции вообще было свое представление. Достоевский в «Бесах» его уловил и вложил в уста Верховенского: «О Боже, я же читал только Ренана, я никогда не читал самого Евангелия». Ренан – это очень популярный в ту пору французский религиозный философ. Очень многие интеллигентные люди того времени могли сказать так, как сказал Верховенский. Евангелие для тогдашней интеллигенции часто было просто открытием.

Хорошо, если у кого-то доходило хотя бы до Ренана! Поэт Фет, например, остановился на Шопенгауэре – и под его влиянием стал атеистом, в каком-то смысле даже язычником. В 72 года он покончил с собой, не выдержав приступа астмы и бессмысленности своей жизни.

Многие критики считали, что даже Христос на картине Крамского «Христос в пустыне» – это, скорее, задумавшийся о своем пути русский интеллигент, чем Спаситель.

Главное слово 1960-х – «нигилизм» – родом из глубокого средневековья и происходит от латинского nihil – «ничто». Учение нигилистов предал анафеме еще папа римский в 1179 году – там был постулат, что Христос не являлся человеком, а только Богом!

В нынешнем веке нигилизмом прозвали философию, которая свергала все прежнее, во всем сомневалась, ставила под сомнение или даже жестко отрицала все ценности, идеалы, нормы нравственности, культуры и даже такие выстраданные человечеством понятия, как истина, знание, мораль, смысл жизни. Само собой – и Бога.

Образ нигилиста отлил в своих «Отцах и детях» Тургенев – неспроста главным увлечением Базарова было препарирование лягушек: это свойственная нигилизму апология инстинкта, поклонение материи. Лозунг «наука доказала, что Бога нет» пусть и не был еще сформулирован, но родился в недрах нигилизма уже сейчас. Нигилисты верили, что человек произошел от обезьяны, – звезда Дарвина ведь тоже взошла сейчас; что идеи прогресса, родившиеся в прошлом веке, вот-вот восторжествуют, осталось только лишь все прежнее свергнуть, снести.

Сам Тургенев – яркий пример «профессионально ненавидящего Россию» интеллигента. Он говорил: «Знайте, что я здесь (в Европе) поселился окончательно, что я сам считаю себя за немца, а не за русского, и горжусь этим. Здесь цивилизация, а у нас варварство. Кроме того, здесь нет народностей; я ехал в вагоне вчера и разобрать не мог француза от англичанина или от немца… Цивилизация должна сравнять все, и мы тогда только будем счастливы, когда забудем, что мы русские»[80].

Федор Тютчев в том же году писал: «…следовало бы рассмотреть современное явление, приобретающее все более патологический характер. Речь идет о русофобии некоторых русских – причем весьма почитаемых… Раньше они говорили нам, и они действительно так считали, что в России им ненавистно бесправие, отсутствие свободы печати и т. д., и т. п., что потому именно они так нежно любят Европу, что она, бесспорно, обладает всем тем, чего нет в России. А что мы видим ныне? По мере того как Россия, добиваясь большей свободы, все более самоутверждается, нелюбовь к ней этих господ только усиливается. И, напротив, мы видим, что никакие нарушения в области правосудия, нравственности и даже цивилизации, которые допускаются в Европе, нисколько не уменьшили пристрастия к ней. Словом, в явлении, которое я имею в виду, о принципах как таковых не может быть и речи, здесь действуют только инстинкты, и именно в природе этих инстинктов и следовало бы разобраться»[81].

Это был инстинкт отрицания – нигилизм. А одной из самых жестких форм отрицания было кощунство.

Достоевский в «Дневнике писателя» описывает случай, когда простой мужик на спор вынес за щекой из храма Причастие, чтобы выстрелить в Святые Дары из ружья! Однажды и Есенин выплюнул Святое Причастие, в чем хвалился потом перед Блоком. Вроде бы в том же замечен был в гимназические годы будущий любимец Ленина – Бухарин.

Спустя время святитель Николай Сербский поставит диагноз этому во времени:

«Если бы историю XVIII–XX веков можно было назвать одним-двумя словами, то, вероятно, самым подходящим было бы такое название: «Протокол суда между Европой и Христом»…

На этом суде Христос говорит Европе, что она крещена в Его имя и потому должна остаться верной Ему и Его Евангелию. На это обвиняемая отвечает:

– Все веры одинаковы. Это нам сказали французские энциклопедисты, и никто не может принудить веровать в то или в это. Европа терпит все веры и все народные суеверия из-за своих империалистических интересов, но сама не придерживается ни одной из них. Когда мы достигнем своих политических целей, тогда мы быстро разделаемся с этими суевериями.

Христос:

– Как можете вы, люди, жить только материальными интересами – только плотской похотью? Я пришел сделать вас богами и сынами Божиими, а вы предаетесь суете и погибаете в борьбе сами с собой, уподобляясь бессловесным скотам.

Европа:

– Ты устарел, и вместо Твоего Евангелия мы нашли биологию. И сейчас мы знаем, что мы потомки не Твои и не Отца Твоего Небесного, а орангутангов и горилл, и сейчас мы заняты самосовершенствованием, чтобы стать богами, ибо мы не признаем других богов, кроме нас самих.

Христос:

– Вы упрямее древних иудеев; Я вас воздвиг из варварского мрака в свет небесный, а вы вновь возвращаетесь во тьму, – как свиньи в грязь. Я отдал за вас Кровь. Я явил вам Свою любовь, когда от вас отвернулись все Ангелы, не в силах стерпеть исходящего от вас адского смрада. И когда вы были окутаны и исполнены мраком и смрадом, Я пришел в мир, чтобы очистить и освятить вас. Так не делайтесь вы опять такими неверными, иначе опять возвратитесь в этот невыносимый мрак и смрад.

Европа с усмешкой:

– Уходи от нас. Мы не знаем Тебя. Мы признаем лишь эллинскую философию и римскую культуру. Мы хотим свободы. У нас есть университеты; наука – это наша путеводная звезда, Наш лозунг: свобода, равенство, братство. Наш разум есть бог богов. Ты Азиат, мы Тебя отрицаем; Ты лишь древняя легенда наших неученых предков.

Христос:

– Я сейчас уйду, и вы это увидите. Вы оставили путь Божий и пошли путем сатанинским. Благословение и счастье взято от вас. В Моей руке ваша жизнь и ваша смерть, ибо Я добровольно распялся за вас. Не Я буду судить вас, но грехи ваши и ваше отпадение от Меня, вашего Спасителя. Я явил вам любовь Отца Моего ко всем людям и хотел ею всех вас спасти.

Европа:

– Какая любовь? Здоровая мужская ненависть ко всем несогласным с нами – вот наша программа. Твоя любовь есть лишь басня, и на ее место мы поставим: национализм, интернационализм, этатизм, прогресс, эволюцию, культуру – вот в чем наше спасение, а Ты уходи от нас.

Братья мои, судебное разбирательство закончено: Христос оставил Европу, как оставил когда-то страну Гадаринскую. Но как только Он удалился, начались войны, злоба, ужасы, разрушения, уничтожение. В Европу вернулось дохристианское варварство – аварское, гуннское, лангобардское, африканское – только варварство во сто крат более ужасное. Христос удалился, взяв Свой крест и благословение.

Остался мрак и смрад, и вы решайте, за кем идти: за мрачной и смрадной Европой или за Христом»[82].

Нигилист шел за Европой, за ее обезбоженностью и вытекающей из нее революционностью. Потому что революция – драматический выход темных сил – это всегда восстание против Бога. Вместе со свержением Бога, Церкви и того знания о человеке и его душе, которое Церковь хранит, нигилист свергал и существовавший в стране государственный и общественный строй.

Нам нынешним, видя, как сегодняшний нигилизм расцветает буйным цветом под новыми определениями – например, постмодернизм, – нужно знать, что такое уже было и к чему это привело в итоге. К революции, катастрофе, миллионам жертв.

Одной из икон революции стал Белинский, которого наряду с Радищевым считали «отцом русской интеллигенции» – это он заразил русскую литературу (и в каком-то смысле и все общество) зудом выражения идей, социализмом, страстным желанием улучшить мир, неуважением к традициям, напряженным бескорыстным энтузиазмом, тоской по «светлому будущему», которое он прозревал с верной интуицией и… многословным стилем нашей журналистики.

Вообще, никогда прежде Россия не переживала такого бума словоговорения. По сути, это сравнимо лишь с нынешней медийной эпохой ток-шоу, мнений и социальных сетей. Так же и страна второй половины XIX века жила в режиме непрестанной полемики. Философские кружки из эзотериков, шелингиастов, французских утопистов, гегельянцев, поклонников немецкой философии и самобытного пути России заполнили все интеллектуальное пространство страны и так же, как и сейчас, многое из этого тонуло в лишнем навязчивом информационном шуме.

Другие образы на «иконостасе интеллигента» этого века: западники Герцен, Чернышевский, Добролюбов и, конечно, Толстой.

Мировоззрение молодого Герцена когда-то перевернули книга французского радикала Сен-Симона и его идеи «эмансипации плоти от традиционных оков религии». Ничего, кроме желания выпустить на волю блудного беса и найти ему разные заумные оправдания, в этих постулатах не было. Но Сен-Симон казался симпатичным тем, кто со своим блудным бесом едва ли справлялся, и тем, кто все отрицал – развращение приобретало сразу «благородный» идеологический окрас: одно дело, когда ты просто постыдно блудишь, другое дело, когда подводишь под это философию. Только философия лжива, и правда все равно ударит тебя. Герцен в этом убедится.

Сперва идеи «свободной любви» сорвали табу с души самого Герцена: он страстно влюбился в свою кузину. Семья их романа не одобряла и не позволяла Наталье выйти замуж за кузена, но Герцен похитил ее, и они обвенчались тайно. Спустя годы жена увлеклась немецким революционным поэтом Гервигом, но брак они с Герценом все же сохранили.

Социалистические идеи Герцен воспринял еще в университете, а когда получил в наследство от отца большое состояние, сразу рванул за границу – пропивать богатство и издалека проповедовать социализм в России.

Еще радикальнее были Чернышевский и Добролюбов. Они имели между собой много общего. Оба были сыновьями очень почитаемых священников, но, отбросив христианские идеалы, все-таки каким-то образом сохранили аскетизм и фанатизм. Для них было только два бога, в которых они верили: западная наука как принцип прогресса и русский крестьянин как вместилище социалистических идеалов.

В старой России они яростно ненавидели все: дворянство, купечество, церковные и государственные традиции, – и единственной их целью было оторвать интеллигенцию и народ от всего, связанного с прежним временем.

Радикальная церковь революционеров считала их чуть не своими святыми. А все те, кто сталкивался с ними и не разделял их идей, потом поражались их ядовитости и злобе. Герцен называл их «желчевики», а Тургенев как-то сказал Чернышевскому: «Вы змея, но Добролюбов – очковая змея».

Какие плоды дадут все эти учителя – известно: самые радикальные их последователи, в основном из студентов, скоро откроют эпоху русского террора.

Нравственным зеркалом этого нового класса в каком-то смысле был драматург Островский, отразивший в своих пьесах триумф порока в тогдашней буржуазии, купечестве и бюрократии. Его постановки царили на русской сцене.

Еще одним кумиром интеллигенции был Толстой. Зараженному профессиональной русофобией интеллигенту не могла не понравиться такая позиция графа: «Патриотизм есть в наше время чувство неестественное, неразумное, вредное, причиняющее большую долю тех бедствий, от которых страдает человечество, и что поэтому чувство это не должно быть воспитываемо, как это делается теперь, – а напротив, подавляемо и уничтожаемо всеми зависящими от разумных людей средствами».

В 1880 году с ним произошло некое «обращение», описанное в «Исповеди», и он начал изобретать новую религию. В учении Толстого, прозванном толстовством, все дышит тем же материальным и нигилистическим духом времени. Толстовство – это такое рационализированное христианство. Толстой убрал из него все Небо и оставил только землю. В нем нет предания, нет традиции, нет неотмирной тайны – главного, что есть в православии. Толстой отверг личное бессмертие, а из всего учения Христа выделил и по-своему трактовал только один урок: «Не противься злу».

И Церковь, и государство, по его мнению, были безнравственны, как и все другие формы организованного принуждения. Толстому нравился социализм, он осуждал частную собственность, особенно земельную. Призывал к добровольному отречению от всяких денег и земли – хотя от Ясной Поляны граф так и не отрекся.

Над Церковью Толстой с годами все сильнее открыто издевался. Его яростный противник, священник Иоанн Сергиев – будущий святой Иоанн Кронштадский, – написал немало статей, разоблачающих учение Толстого. Он писал, что тот «извратил весь смысл христианства», «задался целью… всех отвести от веры в Бога и от Церкви»[83], «глумится над Священным Писанием», «хохотом сатанинским насмехается над Церковью», «погибает вместе с последователями».

Он видел, что учение Толстого усилило «развращение нравов» общества, что его писаниями «отравлено множество юношей и девиц», что толстовцы «испровергают Россию и готовят ей политическую гибель».

А Толстой и не спорил с утверждениями святого пастыря. Более того, когда был отлучен от Церкви, только подтверждал, что и сам от нее отлучился: «То, что я отрекся от Церкви, называющей себя православной, это совершенно справедливо». «Сказано также, что я отвергаю все таинства. Это совершенно справедливо. Все таинства я считаю грубым… колдовством».

Самому Толстому Кронштадский пророчил «лютую» смерть: «Смерть грешника люта. И смерть его – Толстого – будет страхом для всего мира. (Конечно, это скроют родные.)», – писал отец Иоанн в дневнике 1907–1908 годов. Составитель первого жития Иоанна Кронштадтского Яков Илляшевич утверждал, что пророчество сбылось, ссылаясь на слова сестры графа – будто бы в последние дни Толстой страдал от видений ужасных чудовищ.

Сбылось и другое пророчество отца Иоанна. Учение Толстого и вправду оторвало многих людей от Церкви и ее таинств, над которыми граф смеялся, разрушило тысячи семей, члены которых последуют в проповедуемую Толстым «келью под елью» и… в будущую революцию.

Неспроста Ленин называл Толстого «зеркалом русской революции»!

Но выше всех на интеллигентском Олимпе стояли Карл Маркс и Фридрих Энгельс. Два немца, которые и сами, наверное, не чаяли, что когда-нибудь Россия станет почвой для реализации их идей. Ведь бо́льших русофобов, чем они, даже на Западе еще было поискать.

Карл Маркс и Фридрих Энгельс

Квартира Карла Маркса (1818–1883) в немецком Трире на Брюккергассе, 664 теперь превращена в музей. Да, это тот самый Трир, где хранится частица хитона Христа – притом сам город дважды становился источником угрозы для России.

Еще при княгине Ольге католический епископ отправил из Трира на Русь латинский клир, но епископа Адольберта тогда побили по дороге, обозы его разграбили и отправили восвояси – Русь не стала католической.

Другое учение из Трира настигнет нас спустя десять веков. Настигнет и поломает.

Хотя сама экономическая и мировоззренческая теория Маркса рождалась уже не на родине. В Германии, Франции, Бельгии и других европейских странах после революции 1848 года доктор философии и редактор «Рейнской газеты» Маркс стал персоной нон грата за свои статьи, и потому ему пришлось перебраться в Лондон.

При этом певец рабочего класса большую часть своей 34-летней политической эмиграции предпочитал жить подальше от этого самого класса – не в Ист-энде, рядом с заводскими трубами, монотонным перестуком станков и гудками фабрик, а в районе Сохо, к югу от центра Лондона.

На Дин-стрит 64, в квартире 28 он прожил шесть лет. Дата на мемориальной доске ошибочна – но это единственная мемориальная доска в городе, посвященная Карлу Марксу, хотя адресов он сменил тут очень много. В середине XIX века Сохо был живым районом со множеством иностранцев, преимущественно немцев. По вечерам они собирались в ресторанчике «Quo Vadis» – название, конечно, волнительно-символичное, в переводе с латинского на старославянский это «Камо грядеши» – «Куда идешь». Фраза, выросшая из христианского предания об апостоле Петре, который в пору первых нероновских гонений покидал Рим и на пути за воротами встретил Христа. Апостол спросил: «Куда идешь, Господи?» Христос ответил ему: «Раз ты оставляешь народ Мой, Я иду в Рим, чтобы снова принять распятие». Услышав ответ, апостол устыдился и вернулся в Рим, где принял мученическую смерть. С той поры выражение «камо грядеши» стало синонимом поиска любого пути. Поиском пути для страны и мира Маркс с единомышленниками в этом ресторане и занимались.

Размышляя о том, как руководить мировой экономикой, экономику собственной семьи он поначалу наглухо проваливал – их постоянно душила нищета. В одной комнате крошечной квартирки на 14 квадратных метрах ютилась Дженни Маркс с семью детьми, а вторую комнату «мыслитель» отводил под революционные собрания. Из-за этой деятельности Карл постоянно находился под надзором. В рапортах британских сыщиков – полная картина его занятий: «…у Маркса собираются рабочие. Его кабинет наполнен табачным дымом и запахом дешевой смазки для башмаков». Разведка же доносила о том, что Маркс злоупотреблял алкоголем и много курил.

Дженни в итоге ушла, когда представился случай. На деньги, унаследованные от родственника, она приобрела небольшой домик в Хэмпстед Хит в графстве Кент и несколько лет жила там с детьми спокойно, вдали от пьяницы-мужа и его дебоширов-приятелей.

Спустя какое-то время супруги Маркс снова сошлись, сменили место жительства, и после двух переездов окончательно осели на Мэйнтланд Парк Роад 41, по соседству с пабом «Джэк Строуз Касл» – он цел до сих пор. Именно в нем 25 сентября 1864 года был фактически основан Первый интернационал – рабочее сообщество (правда, анархисты, поссорившись с Карлом, потом вышли из этой организации).

В Лондоне же родился «Манифест коммунистической партии» и в мае 1867 года вышел первый том «Капитала».

Если бы не было Фридриха Энгельса, с которым Маркс познакомился еще в Париже, до своей лондонской эмиграции, то Маркс не писал бы «Капитал», а сидел в долговой тюрьме. Энгельс был богатым предпринимателем, сыном манчестерского промышленника. С Марксом они совпали во всем. В их союзе роли распределились так: Маркс – идейный вдохновитель, а Энгельс – материальная и духовная поддержка. И не только. Известно, что именно Энгельс помог замять неловкую ситуацию с внебрачным ребенком Маркса от его несовершеннолетней соседки Элен Дермут. Энгельс определил мальчика в интернат и не открывал правды о его происхождении до самой смерти своего друга. Также Фридрих отредактировал и подготовил к печати второй и третий тома «Капитала» – при жизни Маркс не успел сделать этого.

Оба они совпадали еще и в своей ненависти к России. Лишь после крушения СССР у нас опубликовали статьи Маркса, в которых он не скрывает своей русофобии.

В них он называет Россию страной, которая постоянно хочет лишь одурачить Европу, страной, которая имеет свою постоянную и неизменную политику вне зависимости от исторического периода. Он пишет, что Россия – это «одураченный враг» европейских стран. Что Россию населяет раса варваров. И против этих «варваров», заключает классик социалистической мысли, надо выступить военным походом для продвижения европейских интересов далее на Восток. Маркс представляет русских как народ не славянский, а пришлый, который по большей части является потомком или татар, или монголов; народ, который не в состоянии будет когда-либо измениться в силу господства «принципа почвы над сознанием»[84].

Еще за несколько лет до Крымской войны (в 1848 году) Карл Маркс писал, что немецкой газете для спасения ее либеральной репутации нужно было «вовремя проявлять ненависть к русским».

Ф. Энгельс в нескольких статьях в английской прессе, опубликованных в марте-апреле 1853 года, обвинял Россию в стремлении захватить Константинополь. В другой статье (апрель 1853 года) Маркс и Энгельс ругали сербов за то, что они не хотят читать книжки, напечатанные на их языке на Западе латинскими буквами, а читают только книжки на кириллице, напечатанные в России; и радовались тому, что в Сербии, наконец, появилась «антирусская прогрессивная партия».

Между тем оба очень хорошо понимали значение России в мире: «Ни одна революция в Европе и во всем мире не сможет достичь окончательной победы, пока существует теперешнее Русское государство». То есть даже они, безбожники, осознавали, что Россия, возможно, и есть тот самый евангельский «удерживающий», который не дает этому миру свалиться в бездну революции и хаоса.

Тютчев в те же годы провидел: «В мире есть две силы – Россия и революция».

Занятно, что сам Маркс скорее совпадал с нашими славянофилами, чем с западниками, в уверенности, что у России – свой собственный путь, и что его теория – никак не всемирная, а годится только для капиталистической Западной Европы. Видимо, это он имел в виду, когда говорил: «Я твердо знаю, что я – не марксист!»

Разгульная жизнь, алкоголь и никотин резко подорвали здоровье философа в 1870-х. Первый удар – смерть жены. Потом – смерть дочери, тоже Дженни, в январе 1883-го. Маркс пережил ее всего на два месяца, умер 14 марта 1883 года. Немецкого мыслителя похоронили на кладбище Highgate Cemetery рядом с его женой. В наследство после себя Маркс оставил только долги.

Могила Маркса, несмотря на обилие потомков, пребывала в запустении, ведь только «семя праведника благословится» (Пс. 111:2), пока однажды ее не задумал посетить Хрущев. Тогда тут все облагородили – теперь у надгробия Маркса всегда есть живые цветы. На памятнике выгравированы слова: «Пролетарии всех стран – соединяйтесь!», а чуть ниже: «Философы всего лишь изменяют толкование мира. Этот – изменил сам мир».

Как у него получилось? Как мы смогли сами презреть все то, чем владели, всю эту, по Бунину, «мощь, сложность, богатство, счастье» и поверить учению человека, который не мог сделать лучше хотя бы собственную жизнь и был ядом даже для своих близких?

Все более оторванный от Церкви народ и Церковь, все сильнее отдаленная от народа, стремительно ослабевали во внутреннем чувстве Правды – в том евангельском даре, который позволяет отличать добро от зла и ревностно хранить первое и бороться со вторым.

Оторвавшись от Евангелия, мы все хуже это умели. Страна стремительно погружается во внутренний хаос.

Русский терроризм, «Ад», «Бесы» и цареубийство

Нынешний дом № 2 на Цветном бульваре в Москве стоит на месте известного когда-то на всю Москву дома Внукова. В его первых этажах был трактир «Крым» – он уходил глубоко в подземелье и там носил другое название: «Ад». Более грязного притона Москва не знала – здесь царили неслыханные гульба и разврат. Символично, что в трактире «Ад» собирались первые террористы – не потому ли Достоевский в своем романе прямо назовет их «бесами»? Здесь они готовили план убийства царя.

Точнее всего эти подземелья описал Гиляровский:

«Заведовал «Адом», как и полагается, сатана. Только вот человека этого никто и никогда не видел. Между ним и случайными забредшими обывателями всегда были буфетчик и вышибалы. Но идите дальше, общий, пьяный и вонючий зал еще не преисподняя. Сердце «Ада» глубже и попасть туда могут лишь избранные. «Преисподняя» занимает половину подземелья, вся сплошь из коридоров и каморок, которые делятся на «адские кузницы» и «чертовы мельницы». Вот здесь идут игры по-крупному, а спускаются состояния. Здесь нет выходных, тут правят деньги. Зайдя сюда, вы можете пропасть навсегда. Погнавшись за обидчиком, никогда не найдете вы его – уйдет одним из многочисленных подземных ходов».

Студенты, решившие активно бороться с царским правительством, нашли здесь приют. В «адских кузницах» с 1866 года ковалось покушение на Александра II. Задумав цареубийство, студенты не стали долго думать над названием своей группы – прозвали по имени притона: «Ад».

Собрания «Ада» шли еще в пресловутой переплетной мастерской «Общества» (дом на углу Сытинского переулка и Большой Бронной улицы под нынешним № 3/25), а также в излюбленной московским студенчеством библиотеке-читальне Анатолия Черенина (Рождественка, дом № 8, строение 1 – доходный дом, который был недавно снесен).

Члены «Ада» с гордостью именовали себя «мортусами» («смертниками»).

4 апреля 1866 года первый «адовец» Каракозов был задержан в Петербурге сразу после неудачной попытки убийства царя – во время выстрелов его руку случайно оттолкнул оказавшийся поблизости мастеровой О. И. Комиссаров. При аресте стрелок пытался принять яд, но его тут же вырвало. Поначалу террорист отказался назвать себя, но 7 апреля его как «постояльца 55-го номера» опознал содержатель питерской гостиницы «Знаменская». При обыске в гостиничном номере жандармы нашли разорванные конверты и сложили из клочков адреса: «На Большой Бронной дом Полякова, Ишутину» и «Ермолову, Пречистенка».

Так был накрыт «Ад». Каракозов был повешен, девять «адовцев» попали на каторгу, но волна попыток цареубийства только поднималась. Второе покушение – в мае 1867 года – пытается совершить поляк Березовский в Париже. После этого либеральные реформы стали потихоньку сворачивать, многое опять ужесточилось.

То, что роман Достоевского о революционерах «Бесы», вышедший в 1871 году, становится бестселлером и приносит автору оглушительную славу – признак того, что эта тема была тогда самой болезненной в обществе. Все дышало предчувствием революции.

Евангельский отрывок об изгнании Господом бесов из бесноватого человека в стадо свиней (которые потом бросились со скалы в пропасть) Достоевский взял эпиграфом к роману – самому пронзительному пророчеству о будущих потрясениях России. Степан Верховенский в романе говорит:

«Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней, – это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Но великая мысль и великая воля осеняет ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы… и сами будут проситься войти в свиней. Да и вошли уже, может быть! Это мы, мы и те, и Петруша… и мы бросимся, безумные и взбесившиеся, со скалы в море…»

А гениальный монолог нигилиста Петра Верховенского – это одновременно и методичка, и антиевангелие революционера, причем на все времена. И главное в нем – это фундамент смуты и манипуляции людьми: их нравственное разложение и неверие:

«Слушайте, мы сначала пустим смуту… мы проникнем в самый народ. Знаете ли, что мы уж и теперь ужасно сильны? Наши не те только, которые режут и жгут да делают классические выстрелы или кусаются. Такие только мешают… Слушайте, я их всех сосчитал: учитель, смеющийся с детьми над их богом и над их колыбелью, уже наш. Адвокат, защищающий образованного убийцу тем, что он развитее своих жертв и, чтобы денег добыть, не мог не убить, уже наш. Школьники, убивающие мужика, чтоб испытать ощущение, наши. Присяжные, оправдывающие преступников сплошь, наши. Прокурор, трепещущий в суде, что он недостаточно либерален, наш, наш. Администраторы, литераторы, о, наших много, ужасно много, и сами того не знают! Русский бог уже спасовал пред «дешовкой». Народ пьян, матери пьяны, дети пьяны, церкви пусты, а на судах: «двести розог, или тащи ведро». О, дайте взрасти поколению! Жаль только, что некогда ждать, а то пусть бы они еще попьянее стали!

…Слушайте, я сам видел ребенка шести лет, который вел домой пьяную мать, а та его ругала скверными словами. Вы думаете, я этому рад? Когда в наши руки попадет, мы, пожалуй, и вылечим… если потребуется, мы на сорок лет в пустыню выгоним… Но одно или два поколения разврата теперь необходимо; разврата неслыханного, подленького, когда человек обращается в гадкую, трусливую, жестокую, себялюбивую мразь, – вот чего надо! А тут еще «свеженькой кровушки», чтоб попривык.

…Мы провозгласим разрушение… почему, почему, опять-таки, эта идейка так обаятельна! Но надо, надо косточки поразмять. Мы пустим пожары… Мы пустим легенды… Ну-с, и начнется смута! Раскачка такая пойдет, какой еще мир не видал… Затуманится Русь, заплачет земля по старым богам… Ну-с, тут-то мы и пустим… Кого?

– Кого?

– Ивана-Царевича.

– Кого-о?

– Ивана-Царевича; вас, вас!

Ставрогин подумал с минуту.

– Самозванца? – вдруг спросил он, в глубоком удивлении смотря на исступленного. – Э! Так вот наконец ваш план.

– Мы скажем, что он “скрывается”… Но он явится, явится. Мы пустим легенду получше, чем у скопцов. Он есть, но никто не видал его. О, какую легенду можно пустить! А главное – новая сила идет. А ее-то и надо, по ней-то и плачут. Ну что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. А тут сила, да еще какая, неслыханная! Нам ведь только на раз рычаг, чтобы землю поднять. Все подымется!»

В этом монологе Достоевский прозорливо сумел разглядеть всю революционную машинерию и даже изменение отношения общества к преступлениям революционеров.

5 февраля 1878 года Вера Засулич пришла на прием к питерскому градоначальнику Трепову в здание Управления петербургского градоначальства и дважды выстрелила ему в грудь. Трепов выжил, но это покушение считается переломным событием в борьбе революционеров с монархией. Потому что суд присяжных… оправдал Засулич! Она вызывала искренние симпатии не только на Западе, но и среди наших «элит». На балу у графа Палена публику развлекали, предлагая посмотреть фотокарточки романтической преступницы, из-за любовника чуть не застрелившей бедного Трепова. Барышни-курсистки в темных платьях и старых шляпках бредили Верой Засулич, мечтали повторить ее подвиг – кого-нибудь «укокошить». По рукам ходило, старательно переписывалось, заучивалось и хранилось под девичьими подушками стихотворение:

Грянул выстрел-отомститель,

Опустился божий бич,

И упал градоправитель,

Как подстреленная дичь!

И это тоже предвидел Достоевский устами Верховенского в «Бесах»: «Я поехал – свирепствовал тезис Littré[85], что преступление есть помешательство; приезжаю – и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере благородный протест. «Ну как развитому убийце не убить, если ему денег надо!»

Романтизированный, терроризм все больше разнуздывался, а «великие реформы» подарили ему много возможностей! Уже через четыре месяца Кравчинский, который до того годами пропагандировал социализм по деревням, приводя цитаты из Евангелия, убил шефа жандармов генерала Мезенцева. Кравчинский скрылся в Швейцарии, потом доживал в Англии, куда перебралась и Вера Засулич. Вместе они боролись там за свержение царизма в России, пока Кравчинский не попал под поезд.

Убийство Мезенцева было лишь одним из громких покушений организации «Земля и воля» в марте 1878 – апреле 1879 года. Еще они убили генерал-губернатора Харькова и других. Летом 1879 года от «Земли и воли» отпочковалась «Народная воля», взявшая курс исключительно на терроризм.

Они устроили настоящую охоту на императора Александра II. Во главе «Народной воли» стоял Исполнительный комитет, в который входили Михайлов, Желябов, Перовская, Морозов, Фигнер, Фроленко и др., чьи имена до сих пор крепко сидят в топонимике русских городов. «Народная воля» отличалась высоким уровнем организации и конспирации. Она насчитывала около 500 человек, имела свои ячейки во многих крупных городах страны, в армии и на флоте. Агенты организации проникли даже в полицию.

В апреле 1879 года в государя в Петербурге стрелял Соловьев. А осенью этого года были организованы еще два покушения: на Украине и в Москве – народовольцы пытались взорвать царский поезд.

В феврале 1880 года народоволец Степан Халтурин по поддельным документам устроился работать плотником-краснодеревщиком в Зимний дворец. Сумел пронести туда в подвальную комнатку около двух пудов динамита, изготовленного в подпольной лаборатории народовольцев. От жуткого взрыва разнесло всю столовую, в которой должен был обедать император с гостями. Но царь опоздал на этот обед и чудом остался жив, а 11 человек из караула дворца погибли[86].

После взрыва в Зимнем Александр II наделил чрезвычайными правительственными полномочиями генерала М. Т. Лорис-Меликова. Но либерально настроенный генерал безуспешно пытался покончить с «Народной волей» и «революцией». В январе 1881 года Лорис-Меликов представил монарху проект созыва в Петербурге выборных земских деятелей для участия в работе «подготовительных комиссий», которые предполагалось учредить при Государственном совете. Утром 1 марта 1881 года Александр II предварительно одобрил доклад Лорис-Меликова, но… через несколько часов на набережной Екатерининского канала в Петербурге был ранен при взрыве бомбы, брошенной народовольцем Гриневицким. Седьмое покушение достигло цели – императора довезли во дворец и там он скончался.

Когда-то юродивый Феодор пророчил о царе: «Умрет в красных сапогах». Вместо взорванных ног у Александра висели две окровавленные культи – в крови был весь путь от места происшествия до Зимнего дворца, где император и умер в присутствии детей, жены, врача и слуг.

Печально-символично, что в этот же день, 1 марта 1881 года, должна была открыться, но отложилась выставка передвижников. Там выставлялось «Утро стрелецкой казни» Сурикова: смысл этой картины в том, что новая Россия расправляется со старой. Убийство на Екатерининском канале – это не только попытка расправы новой нарождающейся России будущего со старой Россией, но и в каком-то смысле, возможно, далекое последствие еще той, петровской расправы над коренной подлинной Россией.

Этот кровавый жуткий день в нашей истории – 1 марта – станет и днем окончательного развязывания внутренней смуты. Спустя неполных сорок лет, день в день, 1 марта 1917 года, в армии был издан «Приказ № 1» о неподчинении низших чинов – высшим. Этот указ положил начало Гражданской войне, крушению царской армии и концу страны.

Пророк Достоевский за несколько месяцев до того, после широкого успеха «Братьев Карамазовых», сказал своему издателю Суворину: «Подождите, мой Алеша еще уйдет из монастыря и убьет царя».

Посмертные вещания преподобного Нила Мироточивого и осень России

В XVI веке на Афоне подвизался преподобный Нил, один из самых таинственных афонских монахов. После его смерти его мощи стали обильно источать благоухающее миро. После по молитвам к Нилу многие стали получать исцеления, и спустя время он был прославлен как святой Нил Мироточивый.

Вся православная планета узнала о нем, когда широко распространились записанные «Посмертные вещания преподобного Нила Мироточивого».

В книге с таким названием описаны чудесные события на Святой Горе Афон с 1813 по 1819 год, когда иноку Феофану, по его словам, являлся преподобный Нил Мироточивый и говорил ему о жизни афонских монахов, об источении монашеского подвига и вообще об оскудении монашества. Он открывал ему картины последних времен – каким будет человек, какой будет его вера, каким будет и откуда произойдет последний правитель мира – антихрист.

Книгу эту называют апокрифической, а в точности перевода сомневаются. Приведу отрывок пророчества о людях последних времен – это было сказано два века назад, но в этих словах очень трудно не узнать сегодняшнего человека:

«Какое сделается тогда хищение? Какое мужестрастие, прелюбодейство, кровосмешение, распутство будет тогда? До какого упадка снизойдут тогда люди, до какого растления блудом? Тогда будет смущение великим любопрением (пристрастием к спорам), будут непрестанно препираться и не обрящут ни начала, ни конца… так что не будут познавать, что есть брат и что сестра, что отец с матерью, и что мать с сыном ея, не будут признавать и брачного венца. Будут иметь только одну погибель, одно падение в погибель, как Содом и Гоморра, то есть и пяти праведников не найдется… И будет брат иметь сестру, как жену, мать иметь сына, как мужа, будет умерщвлять сын отца и прелюбодействовать с матерью, и иные тьмы зол войдут в обычай.

Поскольку же станут к людям прививаться злые дела, постольку будут находить на них бедствия… Люди же, чем больше будут на них находить бедствия, тем больше будут возделывать зла, вместо того, чтобы каяться, будут озлобляться на Бога. Злодеяния же, которые будут творить люди, превзойдут злодеяния современных потопу людей. У всех будет разговор только о зле, намерения только злые, соизволение злое, сотоварищество только назло, деяния у всех только злые, всеобщее злое хищение, всеобщее злое притеснение, всеобщее злое обособление; всеобщее злое разъединение. При всем этом будут думать, что и делатель зла спасается… Поскольку будет умножаться корыстолюбие, постольку будут умножаться и бедствия в мире…

…Многозаботливость будет помрачать чувства человека, чтобы сделать человека нечувственным ко спасению своему, чтобы он от множества плотских забот не мог ощущать спасения. Люди не будут ощущать ни желания вечной будущей жизни, ни страха вечного осуждения…»

Говоря о будущем мировом правителе, антихристе, Нил открывал, что его предтечей будет тотальное сребролюбие среди людей, что его мать будет блудница, что «всякое зло мира, всякая нечистота, всякое беззаконие воплотится в ней. В зачатом ею от тайного блуда совокупятся воедино во чреве нечистоты и с обнищанием мира оживотворятся… Зачнется от тайного противоестественного блуда плод, который будет вместилищем всякого зла… Сей плод родится на свет тогда, когда обнищает мир добродетелями… Во-первых …обнищает мир любовью, единодушием, целомудрием… Во-вторых, обнищает каждое селение и град от подвластности своей, главенствующие лица удалятся от града, села и округа, так что не окажется никакого главенствующего лица ни во граде, ни в селе, ни в округе».

Приметы конца времен – безначалие и развращение – уже набирают силу и в этом, XIX веке. Самые чувствительные люди страны видят всеобщую духовную деградацию (то, что Нил назвал обнищанием) и пророчествуют о грядущей катастрофе – пусть черты ее пока неясны, но сам факт ее уже кажется неизбежным.

Среди прочего Нил сказал: «Ныне осень монашеству и завладевает им царица погибели».

Осень монашеству – это осень всей святости на планете, потому что «свет монахам – ангелы, а свет мирянам – монахи». Если этот свет иссякает, значит, грядут тектонические сдвиги в обществах и государствах. И с осенью монашества неизбежно наступает осень прежнего мира. Осень России.

Поэт Федор Тютчев ставит бескомпромиссный диагноз времени:

Не плоть, а дух растлился в наши дни,

И человек отчаянно тоскует;

Он к свету рвется из ночной тени,

И свет обретши, ропщет и бунтует.

Безверием палим и иссушен,

Невыносимое он днесь выносит!

И сознает свою погибель он,

И жаждет веры… Но о ней не просит.

Судьба святой канавки Божией Матери в Дивеевском монастыре, как в зеркале, отразила духовную расшатанность второй половины века. Докопанная в год смерти Серафима Саровского (1833), она стала местом молитвы, а святой старец предупреждал, что она станет еще и стеной, через которую в последние времена не перешагнет антихрист. Но уже с сороковых годов канавку запустили – часть рва срыли, через другую часть проложили мосты и коммуникации… еще больше ее осквернят только коммунисты, пустив под ней канализацию.

Всеобщее духовное повреждение и помрачение можно увидеть еще в странном нездоровом интересе к образу дьявола в искусстве. Тот же Лермонтов посвящает ему несколько стихов и поэму «Демон». Врубель по лермонтовскому «Демону» пишет серию «Демонов» своих – и злой дух выходит у него даже какой-то романтический.

Следом за Денницей героями поэтов становятся Каин, Дон-Жуан, Мефистофель… Все это – на фоне растущей моды на эзотерику, оккультизм, восточные поверья (которые на самом деле приходят к нам с Запада) и разные учения о том, что темное есть и в Боге.

Мыслитель Ницше уже открыто пишет апологию злу в своем «Антихристианине», «Се человеке», «Воле к власти»: «Величие там, где имеется великое преступление» – и эти труды очень успешны к концу века в России.

Растление и плоти, и духа отразилось и в том, что странное блудное сожительство – браки втроем – стало среди интеллигентов и элит чем-то вроде нормы.

Нам нынешним, живущим в обществе, где все пропитано духом блуда в консистенции значительно более страшной, чем тогда, нелишне будет мельком увидеть степень развращенности того общества и то, как остро она связана с грядущими потрясениями.

«Браки» втроем

Моду на так называемые тройственные союзы (menage a trois) занесла к нам французская писательница Жорж Санд. Она сама по себе – еще один апостол нигилизма: курила сигары, носила брюки, выступала за эмансипацию женщин и «свободную любовь». Свои страстные романы – а ее любовниками были Шопен и Мюссе – она описывала в своих чувственных книгах, которые становились и у нас очень популярны.

Своего мужа она бросила с двумя детьми, но не забывала снабжать их деньгами. «Самым великим мужчиной» назвал ее Флобер.

Первыми из россиян, кто с подачи француженки разрешил себе этот блуд, была так называемая «богема»: писатели, художники и, понятное дело, революционеры.

Что этот разврат делал с душой и психикой живущих в нем, видно по писателю Некрасову, который сожительствовал с супругами Панаевыми[87]. Панаев числится соиздателем некрасовского «Современника», а на деле довольствовался там отделом мод. Десятилетняя связь стала сплошным страданием и мазохизмом. Хронически больной (в результате своей беспорядочной жизни) Некрасов был подвержен длительным приступам меланхолии и депрессии. После разрыва с Панаевой Некрасов жил с любовницами, которых содержал, пока незадолго до смерти не женился на простой девушке из народа.

Нравственная «плесень» коснулась и самого помазанника. Император долго жил практически на две семьи! Это одна из трагических и болезненных в своих последствиях любовных историй века, расколовшая дом Романовых и сердце самого царя.

В юную выпускницу Смольного Катеньку Долгорукую он влюбился, как мальчишка, просто заметив ее однажды, прогуливаясь в Летнем саду Петербурга. Она происходила из древнейшего княжеского рода Долгоруких (Долгоруковых), ее далеким предком был Юрий Долгорукий – основатель Москвы.

Тайные свидания на Елагинском, Крестовском или Каменном островах, частые приезды царя в Смольный, потом первая близость и страстные долгие ночные встречи в павильоне «Бабигон» в Царском Селе, клятвы царя о том, что он при первой же возможности женится на Кате. Его мучительный разрыв между запретной любовью и собственной женой – императрицей Марией Александровной, которая родила ему восьмерых детей и в очень раннем возрасте заболела: в суровом климате Петербурга у нее развилась астма и участились острые сердечные приступы, а потому после родов в 1860 году врачи рекомендовали Марии Александровне воздержаться от дальнейшего деторождения. Все это расшатывало внутренний мир царя. Добавлялась и необходимость конспирации, которая, впрочем, становилась все менее возможной.

Они стали встречаться в Зимнем дворце[88], император даже взял Катю на Всемирную выставку в Париж и в немецкий Эмс, когда в 1870 году поехал туда вместе с императрицей Марией Александровной на лечение[89]. Трудно представить, насколько тяжело было Марии Александровне видеть фаворитку супруга на больших и малых выходах, в паломнических поездках, на торжественных приемах и придворных балах.

Этого же императору очень долго не могли простить и его законные дети. Наследник, будущий царь Александр III, не принимал Долгорукую, демонстративно не общался с ней. После смерти Марии Александровны, не выждав положенный год траура, царь обвенчался с Долгорукой, и та, уже как светлейшая княгиня Юрьевская, официально и свободно поселилась в Зимнем, где сделала себе шикарные покои, и в крымском Ливадийском имении Романовых, спокойно распоряжаясь в комнатах, где раньше жила императрица. Великий князь Александр Александрович счел это поведение оскорблением памяти своей матери.

С незаживающей открытой раной, прошедшей по его семье, Александр II и скончался, искупив, возможно, свой грех мученической смертью. Екатерина Михайловна Долгорукова после похорон мужа эмигрировала из страны – она переживет императора на сорок один год, застанет русскую катастрофу и умрет в 1922 году в Ницце.

«Сердце царя – в руке Господа, как потоки вод: куда захочет, Он направляет его». (Притч. 21:1)

В чьих руках было сердце запутавшегося и плененного собственной страстью царя-«освободителя»? Может ли зависеть от нравственной организации царя судьба всего народа и страны? Может, но за праведность народа Господь покроет нечестие властителя. В нашем же случае царь был, похоже, лишь продолжением и отражением нравственного расслабления и охлаждения подлинной веры в обществе.

А за ними – и этот закон мы уже прекрасно знаем – грядут вразумляющие потрясения для страны. Уже сейчас, несмотря на всю внешнюю крепость и славу России в XIX веке, в воздухе стоит предчувствие катастрофы.

Пророки революции

Жуткое лермонтовское предсказание 1830 года «Настанет год, России черный год, когда царей корона упадет» нас нынешних шокирует точностью описанных картин будущего. Все это сбылось: и пищей многих стала «смерть и кровь», и никого не мог защитить «низвергнутый закон», и голод, и обратившиеся в кровь реки, и «мощный человек», в котором было «все ужасно, мрачно в нем, как плащ его с возвышенным челом».

Все это будет, но представлять, что меньше чем за век эти события предвидел юноша едва ли шестнадцати лет – оторопь берет.

То, что революция будет не столько политическим, сколько религиозным (вернее, антирелигиозным) проектом, Лермонтов ухватил одним из первых. В его «Пире Асмодея» бес докладывает сатане:

На стол твой я принес вино свободы;

Никто не мог им жажды утолить,

Его земные опились народы

И начали в куски короны бить.

Следом за этим предсказанием пророческий дар открывается во многих поэтах, писателях, художниках той эпохи. Пророчество – не всегда предсказание, скорее, умение посмотреть на мир глазами Бога, а иногда – и донести волю Бога до человека, докричаться до него. Среди нас не рождаются больше Исайи, Елисеи или Илии, но Бог может докричаться до человека и через верных ему людей с даром слова.

Ужасный сон отяготел над нами,

Ужасный, безобразный сон:

В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,

Воскресшими для новых похорон.

Осьмой уж месяц длятся эти битвы,

Геройский пыл, предательство и ложь,

Притон разбойничий в дому молитвы,

В одной руке распятие и нож…

Это увидел Федор Тютчев, гениальный поэт и дипломат, еще в середине века – казалось, в пору русского расцвета. Пророческий дар открылся у него на расстоянии от родины, в его мюнхенском доме на Герцогшпитальштрассе, 12. Здесь теперь о нем напоминает мемориальная доска. Он пропустил через себя европейскую революцию 1848 года и тогда написал афористичную статью «Россия и Революция»:

«Революция же прежде всего – враг Христианства. Антихристианский дух есть душа Революции, ее сущностное, отличительное свойство. Ее последовательно обновляемые формы и лозунги, даже насилия и преступления – все это частности и случайные подробности. А оживляет ее именно антихристианское начало, дающее ей также (нельзя не признать) столь грозную власть над миром. Кто этого не понимает, тот <…> присутствует на разыгрывающемся в мире спектакле в качестве слепого зрителя… Уже давно в Европе существуют только две действительные силы: Революция и Россия. Эти две силы сегодня стоят друг против друга, а завтра, быть может, схватятся между собой. Между ними невозможны никакие соглашения и договоры. Жизнь одной из них означает смерть другой».

Понимая антихристианский дух революции, поэт видел, что этим духом заражается страна.

И целый мир, как опьяненный ложью,

Все виды зла, все ухищренья зла!

Нет, никогда так дерзко правду божью

Людская кривда к бою не звала!

И этот клич сочувствия слепого,

Всемирный клич к неистовой борьбе,

Разврат умов и искаженье слова —

Все поднялось и все грозит тебе,

О край родной! – такого ополченья

Мир не видал с первоначальных дней

Велико, знать, о Русь, твое значенье!

Мужайся, стой, крепись и одолей!

Эти предчувствия – во всей великой русской прозе конца ее «золотого века». Когда Чернышевский писал свой мистическо-пророческий роман «Что делать?», все в нем было странно. Даже дата, которую автор поставил под рукописью – 4 апреля 1863 года. День в день, ровно через три года, раздался выстрел Каракозова и началась террористическая революционная борьба с самодержавием. В конце романа появляется загадочная «дама в трауре». Кто это такая – никто не знает, даже жена Чернышевского утверждала, что это вдова какого-то революционера, женщина-революционерка. Лучшим комментатором этой сцены был Ленин, только за одно лето пять (!) раз прочитавший роман, который его «всего глубоко перепахал»:«А даму в трауре помните? Она зовет Веру Павловну, Кирсановых, Лопуховых в подполье. В этом же весь смысл». Он считал ее женщиной революции.

Тургенев тоже в своем Базарове вывел классический тип революционера – пусть и назывался он нигилистом. Ведь главное во взглядах Базарова – отрицание. Отрицает он все: начиная с брака и кончая Богом. Отрицание, разрушение становятся для нигилиста самоцелью. «Вы все отрицаете, или, выражаясь точнее, вы все разрушаете… Да ведь надобно же и строить», – говорит Николай Петрович Кирсанов. «Это уже не наше дело, – хладнокровно отвечает Базаров, – сперва нужно место расчистить… Мне приятно отрицать, мой мозг так устроен – и баста».

В Чехове можно тоже увидеть пророка революции: но не в том смысле, что он ее предвидел, а в том, что он очень чутко уловил повисшую в стране странную и страшную атмосферу непреодолимой обособленности людей друг от друга, невозможности взаимопонимания, атмосферу евангельского предапокалиптического «охлаждения любви» последних времен. И эта атмосфера больше, чем любой внешний враг, таила в себе будущий взрыв. Ее можно прочувствовать в большинстве чеховских произведений.

Но крупнейший художественный пророк будущей катастрофы – все-таки Достоевский. Он мечтал написать роман об Иисусе Христе. И написал «Идиота». Евангельский Христос, конечно, не таков, Он не был юродивым, как князь Мышкин, но что-то великому писателю удалось уловить. Это печать света: в присутствии таинственного князя всем в Петербурге становилось хорошо.

Варшавский вокзал в Петербурге, куда хмурым ноябрьским утром прибыл Мышкин, – это образ реки Иордан, откуда началось служение Христа. Реакция на Мышкина иллюстрирует обезверивающееся общество. «Бесы» смогли здесь свободнее действовать именно из-за этого. А декларация будущего воцарения антихриста в России (или предтечи антихриста) – это глава из последнего великого романа писателя, «Братьев Карамазовых», – «О Священном Писании в жизни отца Зосимы»:

«Гибель народу без слова Божия… Что за книга это Священное Писание, какое чудо и какая сила, данные с нею человеку! Точно изваяние мира и человека и характеров человеческих, и названо все и указано на веки веков. И сколько тайн разрешенных и откровенных…»

Иван Карамазов разворачивает перед своим братом Алешей легенду о Великом инквизиторе. Легенда эта построена на том, что Христос отвергает искушения сатаны, но является инквизитор и хочет осуществить то, что Христос отверг. Христос молчит, а инквизитор перед Ним развивает свои теории. Он говорит:

«Мы исправим Твой подвиг, мы дадим людям хлеб, мы дадим им счастье, насильственное счастье».

А Христос – молчит.

Так же, как Алеша Карамазов не возражал своему брату, так и Христос не возражает безумствующему перед Ним старику-инквизитору и под конец подходит и целует его.

Как старец Зосима поклонился Мите Карамазову, предчувствуя великое страдание его жизни и души, так Христос поцеловал этого безумного старика за его страдания, потому что он тоже двойственная фигура, потому что в нем, в этом очерствелом палаче, скрыта любовь к людям, только это любовь ложная – она хочет навязать людям счастье насильно.

Как это похоже на лозунг «Железной рукой загоним человечество в счастье!», который воцарится в нашей стране в 20–30-е годы XX века.

Мыслитель Владимир Соловьев – человек сложных взглядов и поисков, который в своих трудах старательно пытался скрестить православие и католицизм, явно тяготея к последнему, обличал существующий строй в России. Он подкреплял свои обличения не Дарвином и Марксом, а Библией и пророками; переживал дьявольские посещения (есть рассказ о том, как на него напал дьявол в обличье косматого зверя. Соловьев пытался изгнать его, говоря, что Христос воскрес. Дьявол отвечал: «Христос может воскресать сколько угодно, но ты будешь моей жертвой») и в последний год своей жизни переписывался с провинциальной газетчицей Анной Шмидт, которая уверовала, что она и есть воплощение Софии, а Соловьев – воплощение личности Христа. В этот же самый год – последний год века, 1900-й, – мыслитель выразил в стихе емкое предчувствие грядущей беды:

Всюду невнятица,

Сон уж не тот,

Что-то готовится,

Кто-то идет.

Если художники так остро чувствовали в воздухе накопление темной силы, которое перевернет страну, то еще острее это чувствовали святые.

Вышенский затворник Феофан пророчит:

«Если у нас все пойдет таким путем, то что дивного, если и между нами повторится конец осмьнадцатого века со всеми его ужасами? Ибо от подобных причин подобные бывают и следствия!»

Феофан имеет в виду кровавую звериную Французскую революцию, которая повторится у нас в еще более зверином и кровавом исполнении. Об этом, одном из последних удивительных святых дореволюционной России, стоит сказать особо.

Предвозвестник бури: святой Феофан Затворник

Вышенский Успенский монастырь в ту пору выглядел и жил, как бедная пустынь, затерявшаяся в лесах Тамбовской губернии. В 1871 году сюда ушел в затвор святитель Феофан (Говоров).

До того он занимал высокие посты в церковной иерархии, был тамбовским епископом, но попросился на покой и провел в уединении, в келье с маленьким храмиком в честь его любимого праздника Богоявления, целых три десятилетия. Сам никуда не выходил и к себе никого не пускал, кроме своего духовника и настоятеля пустыни, да еще келейника Евлампия.

В течение 21 года преосвященный Феофан сам совершал в своей келейной церковке божественную литургию: сначала только по воскресным и праздничным дням, а в последние 11 лет – ежедневно.

Узнав о подвижнике, люди со всех сторон стали письменно обращаться к нему за советами. Ежедневно Феофан отправлял из своего затвора в мир около сорока ответных писем. Сегодня эти письма – сокровище сформулированной духовной мудрости и диагноз того времени:

«Нас увлекает просвещенная Европа, да! Там впервые восстановлены изгнанные было из мира мерзости языческие; оттуда уже перешли они и переходят и к нам. Вдохнув в себя этот адский угар, мы кружимся, как помешанные, сами себя не помня. Но припомним двенадцатый год: зачем это приходили к нам французы? – Бог послал их истребить то зло, которое мы у них же переняли. Покаялась тогда Россия, и Бог помиловал ее… а теперь, кажется, начал уже забываться тот урок. Если опомнимся, конечно, ничего не будет; а если не опомнимся, кто весть, может быть, опять пошлет на нас Господь таких же учителей наших, чтобы привели нас в чувство и поставили на путь исправления. Таков закон правды Божией: тем врачевать от греха, чем кто увлекается к нему».

Он грозит карой Божией за атеистическую волну, накрывающую Россию:

«До чего мы дожили? И что с нами будет? Церковь в России оторвалась от народа и живет сама по себе. Мы часто хвалим себя: Святая Русь, Православная Русь… Но осмотритесь кругом. Скорбно не одно развращение нравов, но и отступничество от образа исповедания, предписываемого Православием. Слышана ли была когда на русском языке хула на Бога и Христа? А ныне не думают только, но говорят, и пишут, и печатают много богоборного. Думаете, что это останется даром? Нет. Живый на небесах ответит нам гневом своим, и яростью своею смятет нас».

Стремительность происходящих перемен пугает. Феофан говорит: «Заключаю, что через поколение, много через два, иссякнет наше православие».

«Следует наказать нас, – пишет святитель в другом письме, – пошли хулы на Бога и дела Его гласные. Некто писала мне, что в какой-то газете «Свет» № 88 напечатаны хулы на Божию Матерь. Матерь Божия отвратилась от нас; ради Ее и Сын Божий, а Его ради Бог Отец и Дух Божий. Кто же за нас, когда Бог против нас?! Увы!»

Он хоть и предвидит сценарий Французской революции у нас, а все же понимает, что русская революция будет страшнее и беспощаднее: «…Что там сделалось в малом объеме, того надобно ожидать со временем в больших размерах… Сколько знамений показал Господь над Россией, избавляя ее от врагов сильнейших и покоряя ей народы! Сколько даровал ей постоянных сокровищниц, источающих непрестанные знамения, – в св. мощах и чудотворных иконах, рассеянных по всей России! И, однако ж, во дни наши россияне начинают уклоняться от веры… Зло растет: зловерие и неверие поднимают голову; вера и Православие слабеют. Ужели же мы не образумимся? И будет, наконец, то же и у нас, что, например, у французов и других… А если это будет, что, думаете, будет нам за то в день судный, после таких Божиих к нам милостей? Господи! Спаси и помилуй Русь православную от праведного Твоего и надлежащего прощения!»

Понимал Феофан и инструмент, с которым придет новое беззаконие в страну: «…Как антихрист главным делом своим будет иметь отвлечь всех от Христа, то и не явится, пока будет в силе царская власть. Она не даст ему развернуться, будет мешать ему действовать в своем духе. Вот это и есть удерживающее. Когда же царская власть падет и народы всюду заведут самоуправство (республики, демократии), тогда антихристу действовать будет просторно… Некому будет сказать вето властное. Смиренное же заявление веры и слушать не станут. И так, когда заведутся всюду такие порядки, благоприятные раскрытию антихристовских стремлений, тогда и антихрист явится».

Республиканские идеи уже третье столетие идут к нам с Запада: «Западом и наказывал и накажет нас Господь, а нам в толк не берется. Завязли в грязи западной по уши, и все хорошо. Есть очи, но не видим; есть уши, но не слышим и сердцем не разумеем».

Так и случится: коммунизм – самое радикальное из западных учений – сокрушит страну всего через неполных четверть века после смерти Феофана. Святой подвижник отошел к Богу тихо, 19 января, в день своего любимого праздника Крещения, в храмике, в котором и служил.

При облачении почившего в архиерейские ризы на лице его явно для всех просияла блаженная улыбка… Незадолго до смерти Феофана спросили о будущем. Он ответил, что видит «ужасную бурю, которая нам идет с Запада».

Еще один потрясающий светильник миру в эти же годы и один из самых пронзительных и громких пророческих голосов века – это голос кронштадтского священника Иоанна Сергиева.

Святой Иоанн Кронштадский – последний пророк катастрофы

По одной его жизни можно понять все про этот век, про Россию в нем и про грядущую на нас бурю.

Отец Иоанн мог прожить жить рядового, каких были вокруг тысячи, провинциального батюшки. Он вышел из священнического сословия – его отец и отец его отца, и далее все в его роду вглубь столетий по мужской линии были священниками. Но место его рождения (в 1829 году) – маленькое архангельское село Сура – теперь русская святыня, как и все места в нашей стране, освященные присутствием этого человека.

Все дело, видимо, в том качестве, которое в этом же веке сформулировал святой Серафим Саровский, сказав, что только одно отличает великого святого от последнего грешника – решимость.

С горячей решимостью юный студент семинарии Иван Сергиев начал брать на себя тяжелые подвиги.

С самого студенчества он хотел, как святой Николай Японский, принять монашество и поступить в миссионеры – уехать проповедовать Христа на далекие континенты, но увидев, что жители столицы «знают Христа не больше, чем дикари какой-нибудь Патагонии», он решил остаться здесь.

Еще учась в Духовной академии, он увидел себя во сне в священнических одеждах, служащим в соборе Кронштадта. Через несколько дней он получил предложение взять в жены дочь настоятеля того самого собора и согласился. Больше 50 лет он в этом Андреевском соборе Кронштадта и прослужил.

Он взял на себя подвиг воздержания от близости в браке. Отец Иоанн и его матушка Елизавета жили как брат и сестра. Подвигом было и само служение в Кронштадте – городе, который считался дном, местом, где находили приют низы общества, бывшие заключенные, бандиты, бездомные, алкоголики, проститутки.

С горячей решимостью отец Иоанн взялся окормлять эту паству. В течение нескольких десятилетий три вещи сделают его всероссийской знаменитостью:

1. Эмоциональные, горячие, очень искренние проповеди.

2. Молитва, силу которой на себе начнут чувствовать вскоре очень многие.

3. Широчайшая благотворительность.

Это, конечно, не все. За этими тремя пунктами стоит почти преподобнический подвиг ежедневных служб и ежедневного причастия (это в ту пору, когда причащаться уже было заведено едва ли раз в год, Великим постом); многочасовых, по 12–14 часов, исповедей; жизни в непрестанных требах; крайне малого сна (отец Иоанн вставал всегда около 4 часов утра); постоянного собеседования со своей совестью и своими недостатками.

19 томов его дневников, которые он вел всю жизнь, стали сокровищем нашей духовной литературы, а еще – обличительной борьбы со всеми пороками тогдашнего общества: от толстовства, пьянства и развращенности до непатриотизма элит и непонимания народом, что такое Россия. В статьях, словах, проповедях, увещеваниях скрыта какая-то невероятная сила и проницательность его глубокого, как океан, взгляда, просвечивающего людей насквозь – об этом вспоминали очень многие[90].

В пору всеобщего охлаждения веры и теплохладности отец Иоанн был настоящим громом, рвущимся в сердца людей, настоящим пророком – таким, какими были, наверное, ветхозаветные пророки.

На нем можно увидеть действие железного закона благотворительности: чем больше отдаешь, тем больше получаешь. Батюшка начинал с того, что раздавал каждый день деньги просто толпе нищих, которые окружали его в Кронштадте, иногда возвращаясь домой босым, без сапог, а закончил грандиозными благотворительными проектами – Домом трудолюбия, в котором все потерявшие себя жители Кронштадта могли трудиться и зарабатывать, женской богадельней, детским приютом и многими другими… Порой он просто рассылал по всей России огромные суммы денег – до миллиона рублей в год по просьбам разных людей, храмов, богаделен, монастырей, даже в благотворительные общества других религий – мусульманам, иудеям.

Он говорил: «У Бога нет ни эллинов, ни иудеев. У меня своих денег нет. Мне жертвуют и я жертвую. Я даже часто не знаю, кто и откуда прислал мне то или другое пожертвование. Поэтому и я жертвую туда, где есть нужда и где эти деньги могут принести пользу».

Вместе со все растущими пожертвованиями отцу Иоанну приходило и все больше просьб о молитве. Сперва он вычитывал все записки на проскомидии, потом уже просто возлагал руки на огромные мешки с записками, прося Господа о милости для всех, упомянутых в этих записках.

Первый случай того, что было воспринято им как исцеление больного по его молитве, произошел 19 февраля 1867 года – тогда он записал в своем дневнике: «Господи! Благодарю Тебя, яко по молитве моей, чрез возложение рук моих священнических исцелил еси отрока (Костылева)».

А потом таких чудес стало очень-очень много. Слава о батюшке росла по всей стране. На его службы в огромный собор собиралось до 7000 человек – больше он не мог вместить. На кронштадтской почте вынуждены были открыть еще одно отделение только для писем, адресованных отцу Иоанну.

Отец Иоанн стал много ездить по стране. И всюду, куда он приезжал, его окружали огромные толпы людей и часто буквально рвали его одежду.

А 15 июля 1890 года в Харькове собор не мог вместить всех молящихся, которые заполнили площадь перед храмом и все прилегающие улицы. Там было тысяч шестьдесят народу. То же самое происходило во всех городах, куда он приезжал.

В Москву отцу Иоанну приходилось прибывать тайно. Чтобы хоть как-то организовать толпы, на его службы пускали только по билетам.

Отец Иоанн ввел неслыханную практику публичных исповедей – это даже не общая исповедь, когда, возложив на большую толпу людей епитрахиль, священник сам называет грехи, а именно публичная: здесь люди исповедовались, выкрикивая публично свой грех на весь храм. Чувство стыда от того, что о твоем грехе слышат другие, усиливало искреннее покаяние.

Но однажды из-за этих исповедей у отца Иоанна состоялся особый разговор с правящим архиереем. Митрополит Исидор вызвал Иоанна к себе и строго спросил, по какому праву он нарушает каноны, допуская общую исповедь. Батюшка ответил:

«Скажите, почему ко мне недостойному, за тысячи верст ежедневно приходят тысячи обременных грехами, жаждущих, как «елень на источники водные», ища Христова утешения? Иной день их бывает до 14–15 тысяч. А я, грешный, по своей старческой немощи, поодиночке могу исповедать в день не более 50 человек. Придерживаясь буквы закона, я отпущу голодными 13 950 человек, и алчущим от голода слышания слова Божия, вместо хлеба жизни, должен дать камень формалистики и черствого отношения к омытым Кровию Сына Божия душам; вместо рыбы (духовного утешения) должен дать змею (огорчения), вместо яйца (духовного питания) дать скорпию (сердечной горечи)? Кто за это ответит? Разве они виновны в том, что жажда духовного утешения и желание снять тяжкое греховное бремя с души влекут их ко мне? Многие из которых пешком идут ко мне иногда за десять тысяч верст, по пути минуя тысячи пастырей, не находя у них требуемой ими воды живой текущей в жизнь вечную (Ин.4,14). А потому я не могу вас слушаться более, нежели Бога. Пою Богу моему, дондеже есмь»! (Дн.4, 19; Пс. 103, 33)

Сказал, топнул ногой – и вышел.

Митрополит Исидор велел написать указ, по которому за непослушание высшей церковной власти о. Иоанн наказывается ссылкой на Дальний Север в созданный им же самим женский Сурский монастырь. Указ был представлен митрополиту на подпись, тот хотел подписать его и спрашивает: «Где указ, где перо?» Ему говорят: «Они перед вами». – «Я не вижу, я ослеп…» – «Да у вас, владыко, глаза помутнели». Владыка распорядился: «Скорее пошлите за отцом Иваном!»

Когда священника настигли, он сказал: «Он давно ослеп духовными очами и не видит волка, расхищающего стадо овец Христовых, за что ему послана и телесная слепота. Пусть пообещает отлучить Толстого от Церкви, тогда я вернусь».

И когда последовал утвердительный ответ, отец Иоанн предстал перед митрополитом, который сказал: «Батюшка, прости, я тебя оскорбил». А батюшка: «Что ты вздор говоришь, ты митрополит, а я твой послушник, какое может быть оскорбление?» – «Я согрешил». «А, согрешил? Так – кайся, и сотвори плоды, достойные покаяния».

После этого отец Иоанн долго обличал митрополита в том, что он и ему подобные – как «псы немые, не могущие лаять на волков, расхищающих Христово стадо». Исидор, выслушав грозное, но правдивое обличение, попросил у батюшки прощение и святых его молитв, а Богу принес смиренное покаяние. Отец Иоанн помолился за него, покропил его святой водой, и митрополит прозрел.

При этом дома, в квартире вокруг святого царила мирская атмосфера – того самого теплохладного, суетного, обезбоженного мира, которому отец Иоанн бросал вызов самим образом своей жизни. Он мучительно описывал это в своих дневниках, рассказывая о том, что его супруга с половины 1870-х годов стала проявлять ревность, подозрительность и даже враждебность по отношению к нему. А запись от 1883 года фиксирует, что домашние отца Иоанна не говели даже на первой неделе Великого поста и вообще выказывали «неуважение к постановлениям церковным».

Нет пророка в своем отечестве.

Голос отца Иоанна к концу века и началу следующего становился уже пронзительным криком, который призван был разбудить все более обезверивающееся общество. Несмотря на рост армии почитателей батюшки, росла и армия скептиков, и откровенных врагов отца Иоанна.

На него публиковали карикатуры в прессе, на столичных сценах шли – и с успехом у публики – кощунственные пьесы с сатирой на него и ажиотаж вокруг него. Фельетонисты (среди них был даже публицист Амфитеатров, сын священника и человека святой жизни Валентина Амфитеатрова!) упражнялись в пародиях на отца Иоанна. Некоторые любили покритиковать его и за дорогие рясы, которые он носил и которые ему дарили, – хотя, когда он умер, у него не было ни копейки сбережений. Все раздал.

Вот классическое отношение к отцу Иоанну далеких от Церкви элит той поры. Лейб-хирург Николай Вельяминов, ставший вместе с отцом Иоанном в Ливадии свидетелем последних дней жизни императора Александра III, в своей книге, изданной в эмиграции в 1920 году, вспоминал:

«Думаю, что это был человек по-своему верующий, но прежде всего большой в жизни актер, удивительно умевший приводить толпу и отдельных более слабых характером лиц в религиозный экстаз и пользоваться для этого обстановкой и сложившимися условиями. Интересно, что отец Иоанн больше всего влиял на женщин и на малокультурную толпу; через женщин он обычно и действовал; влиять на людей он стремился в первый момент встречи с ними, главным образом, своим пронизывающим всего человека взглядом – кого этот взгляд смущал, тот вполне подпадал под его влияние, тех, кто выдерживал этот взгляд спокойно и сухо, отец Иоанн не любил и ими больше не интересовался. На толпу и на больных он действовал истеричностью тона в своих молитвах… Потом, через несколько лет, я видел его на консультации больным в Кронштадте, и это был самый обычный, дряхлый старик, сильно желавший еще жить, избавиться от своей болезни и нисколько не стремившийся произвести какое-либо впечатление на окружавших. Вот почему я позволил себе сказать, что он прежде всего был большой актер».

В те годы в полный Андреевский собор при тысячах народа во время литургии на амвон поднялся однажды некий студент и… прикурил от лампады на иконостасе. Отец Иоанн в это время уже вышел с чашей для причащения. Он посмотрел на молодого человека и спросил: «Что же ты делаешь?» В ответ молодой человек подошел к отцу Иоанну и резко, наотмашь ударил его по лицу рукой. От удара святой сильно качнулся, и евхаристические Дары расплескались из чаши на пол. Иоанн Кронштадтский перекрестился, подставил ему другую щеку и сказал: «Ударь еще раз». Но народ уже схватил студента и вывел его из храма. Плиты, на которые расплескались Святые Дары, были вынуты из пола и утоплены в море.

Поразительно – и тоже маркер времени – что этого мерзавца никто не сдал в полицию, его не разорвала толпа, его просто вывели и отпустили. Где и как он потом доживал свою жизнь, где нашел смерть – неизвестно.

Иоанн Кронштадский горько страдал – не оттого, что его ругают или даже бьют, себя самого в своих дневниках он поносил и ругал намного жестче, – а оттого, что от веры отпадают. Он ставил страшные пророческие диагнозы стране. Прочтите эти слова, они ведь и про нас нынешних:

«Крепись, Россия! Но и кайся, молись, плачь горькими слезами перед твоим небесным Отцом, Которого ты безмерно прогневала! Русский народ и другие населяющие Россию племена глубоко развращены, горнило искушений и бедствий для всех необходимо и Господь, не хотящий никому погибнуть, всех пережигает в этом горниле. Но не бойтесь и не страшитесь, братия, пусть крамольники-сатанисты на минуту утешатся своими адскими успехами: суд им от Бога не коснит и погибель их не дремлет (2 Петр. 2.3). Десница Господня найдет всех ненавидящих нас и отомстит за нас праведно. Не будем поэтому предаваться унынию, видя все ныне происходящее в мире…»

Иоанн призывал ревностно хранить царя и жестко осаживал тех, кто качает трон:

«Умолкните же вы, мечтательные конституционалисты и парламентаристы! Отойди от меня, сатана! Только царю подается от Господа власть, сила, мужество и мудрость управлять своими подданными». «…Мы не боимся нынешних лаятелей на …Церковь, ибо Подвигоположник наш и всемогущий Глава Христос всегда с нами есть, и пребудет до окончания века, и нынешнее смутное время послужит только к большей славе Церкви Божией». «…Покушающийся на жизнь царя… касающийся его, – касается зеницы ока Божия».

В 1907 году отец Иоанн предрекает: «Царство Русское колеблется, близко к падению…Если в России…безбожники и анархисты не будут подвергнуты праведной каре закона, то… Россия… опустеет… за свое безбожие и за свои беззакония».

Он прекрасно понимает, что такое Россия: «Господь вверил нам, русским, великий спасительный талант православной веры… Восстань же, русский человек!»

И дает рецепт исцеления, спасения страны над бездной:

«Возвратись, Россия, к святой, непорочной, спасительной, победоносной вере своей и к Святой Церкви – матери своей, и будешь победоносна и славна, как и в старое верующее время».

«Доколе Россия будет православна, и будет усердно чтить Бога и Богоматерь, дотоле она будет могущественна и непоколебима, ибо от начала и доселе она выходила из всех бед, укреплялась и расширялась затоплением и помощью Богоматери во всех войнах и ратных, бедственных обстоятельствах – и российские князья, цари, императоры, и христолюбивое воинство всегда усердно чтили Приснодеву и Матерь».

Вот, наверное, самая цитируемая фраза Иоанна Кронштадского. В ней словно некий итог трех томов книги, которую вы держите в руках:

«Перестали понимать русские люди, что такое Русь: она есть подножие Престола Господня! Русский человек должен понять это и благодарить Бога за то, что он русский».

И самое вдохновляющее для нас пророчество отца Иоанна:

«Я предвижу восстановление мощной России, еще более сильной и могучей. На костях мучеников, как на крепком фундаменте, будет воздвигнута Русь новая – по старому образцу; крепкая своей верою во Христа Бога и во Святую Троицу! И будет по завету святого князя Владимира – как единая Церковь!»

Глядя из сегодняшнего дня на невероятное свечение святого Иоанна, понимаешь, для чего Господь в пору, грозящую ввержением нашей страны в полную тьму, зажигает этот светильник.

Может, для последней громкой попытки через него удержать нас от крушения и вернуть к жизни в Боге, а может, и для последнего предреволюционного «улова» – чтобы спасти «хотя бы некоторых» (1 Кор. 9:22).

Таким «затишьем перед бурей» в этом щедром на святость веке посреди мрачнеющего мира можно считать и тихий, но бурный расцвет редкого типа святости: старчества.

Последний всплеск святости: оптинские старцы

Из-за низенького заборчика скита у Оптиной пустыни в Калужской области на всю Россию несутся пророчества о будущем страны и судьбе каждого человека, который приходит сюда.

Сама судьба Оптиной пустыни – точное отображение судьбы страны. Монастырь основал еще в далеком XV или даже XIV веке то ли ханский баскак, то ли раскаявшийся местный разбойник Опта. Поставил он обитель в глуши, у реки Жиздры, близ пограничной засеки с Польшей, в месте, неудобном для хлебопашества и никому не нужном. Свой расцвет пустынь уже пережила – и давно. К концу правления Петра, в 1724 году, монастырь был вовсе упразднен, потом вяло и безвестно существовал за штатом. К 1773 году в монастыре жили всего три монаха. А ровно через полтора века, к революции, их было здесь уже 300. Все от того, что Оптина стала центром совершенно нового вида святости у нас – старчества.

Старцы – это монахи, наделенные даром рассуждения, который возможен лишь при большом смирении и при жизни в послушании, способные открыть волю Бога о каждом человеке, о целом государстве, даже обо всем мире.

Больше ста лет, с 1829 по 1938 год, 14 монахов-старцев – Лев, Моисей, Антоний, Макарий, Иларион, Амвросий, Анатолий, Исаакий, Иосиф, Варсонофий, Анатолий, Нектарий, Никон и Исаакий II – несли свое служение. Они все – преемники друг друга, один учился старчеству у другого. Учитель умирал – и ученик становился сам старцем.

В Оптиной пустыни жила целая школа, тайное знание о том, как сблизиться с Богом настолько, чтобы видеть людей буквально насквозь. Пришла эта школа, скорее всего, с Афона. Вообще старчество процветало в первые века христианства в Древнем Египте, в Палестине и Византии. Его суть – в полном послушании старцу, опытному духовнику из числа старшей братии, которое учит отсечению своей воли. Этому можно учиться всю жизнь.

Прежним таким русским центром старчества недолго был Саров. К старцу Серафиму Саровскому приезжал за советом даже император, но в 1833 году святой Серафим умер. После его смерти процвела Оптина.

На Афон в середине прошлого, XVIII века прибыл 24-летний украинский инок Платон – будущий великий старец Паисий Величковский. Школу старчества он принесет в Россию отсюда, из афонского скита пророка Ильи. Этот скит сейчас огромен, а при Платоне он был крохотной кельей на удалении от монастыря Пантократор. Платон, которого уже постригли в монахи с именем Паисий, перебрался сюда со своими последователями. Вскоре вырос гигантский скит – больше многих монастырей. Когда-то здесь жили 500 монахов – все русские или молдаване, последователи Паисия. Сейчас – едва ли дюжина, но мощь и цветение прежнего русского православия здесь ощущается очень сильно.

В России школа старчества во многом заново ожила, когда здесь был издан грандиозный труд святого Паисия Величковского – многотомное «Добротолюбие». Десятилетиями он переводил его с греческого на славянский. Эта книга стала откровением для нашей страны: миллионы русских впервые узнали мысли великих подвижников первых веков христианства: преподобного Исаака Сирина, Феодора Студита, преподобного Варсонофия, святителя Григория Паламы, преподобного Максима Исповедника, Иоанна Златоуста.

Полностью название сборника звучало как: «Добротолю́бие свяще́нных трезвому́дрцев, со́бранное из святы́х и богоно́сных отцо́в на́ших, в кото́ром, че́рез де́ятельную и созерца́тельную нра́вственную филосо́фию, ум очища́ется, просвеща́ется и соверше́нствуется». Старцы-трезвомудрцы, выходит, обладали умением через эту «деятельную и созерцательную нравственную философию» максимально сближаться с Богом, узнавать наилучшим образом природу человека и всех вещей во вселенной.

Оптинское старчество родилось во многом благодаря петровским и екатерининским реформам, ударившим по Церкви. Отшельничество и пустынножительство попали под запрет. Почти век в Рославльских лесах продолжали скрываться отшельники-пустынники – а это образ жизни особенной близости к Богу и сокровенного беседования с Ним.

В 1825 году полиция нагрянула и сюда, в эти леса. Уже за четыре года до того, предвидя такое развитие событий, владыка Калужский Филарет уговорил часть местных отшельников выйти из леса и легализоваться – он отдал им пустующий скит Оптиной пустыни, обещал тишину и возможность уединения в молитве не хуже, чем была прежде. Часть старцев согласилась.

В забытой, казалось бы, Богом чаще рождалось влияние на всю страну, на великие умы – от Гоголя до Анны Ахматовой, – что будут идти к оптинским старцам сюда за советом. Что же такое научились делать эти монахи-отшельники? Какое знание из дебрей, где хозяйничают дикие звери, они вынесли?

Первым рославльским пустынником, о котором сохранились достоверные сведения, был монах Илларион, ученик отца Варнавы, старца, проживавшего в Брянских лесах и мученически принявшего смерть от рук разбойников. После кончины своего учителя, в начале 80-х годов XVIII века, Илларион переселился в село Богданово Рославльского уезда и жил сначала в лесу, а затем у местного крестьянина Купреенкова.

Потом в Рославльские леса пришел из-под Брянска и другой ученик отца Варнавы – иеромонах Адриан. Из-за тогдашних законов Адриану пришлось много поскитаться, скрываясь от органов власти. Вместе с о. Адрианом недолго пробыли в Рославльских лесах и его ученики: монахи Зосима Верховский (бывший поручик лейб-гвардии Преображенского полка), Василиск и Иона.

Жили первые отшельники в районе между существующими и поныне деревнями Заболотье, Богданово, Екимовичи и Луги.

Был там еще такой отец Никита – с 1783 года до своей кончины 29 марта 1793 года он совершал свой подвиг в пустынном уединении близ села Екимовичи, в месте, доныне носящем название Монахов ров. Никита – святой, после его смерти обрели нетленные мощи, от которых было немало чудес. На предполагаемом месте его погребения и теперь ежегодно служат панихиды.

Один из самых прославленных отцов этой лесной пустыни – Досифей. Он появился в Рославльских лесах еще при первом отшельнике, отце Адриане, и прожил здесь более сорока лет. В 1805 году рядом с о. Досифеем, где-то на краю Монахова рва, поселился иеросхимонах Афанасий – бывший московский канцелярский чиновник. В это время здесь жило около десяти отшельников, чьи кельи находились примерно в версте друг от друга. Среди них был и отец Моисей – будущий настоятель Оптиной пустыни. Здесь, в лесу, он провел десять лет и оставил богатые воспоминания о бытии подвижников:

«Когда я пришел в Рославльские леса, тамошние пустынники жили в трех келиях: в одной иеросхимонах отец Афанасий, от него в версте отец Досифей, а в версте от него отец Дорофей, который впоследствии (после 1812 года) переселился ближе к нам, поставив себе келию от нашей саженях в пятидесяти. Поселясь с отцом Афанасием, я построил для него и для себя новую келию; это был первый опыт моего зодчества… Волки постоянно выли около нас, в продолжение целой зимы; но мы уже привыкли к их вою, как бы к вою ветра; а медведи иногда обижали нас, расхищая наши огороды. Мы их видали весьма близко и часто слышали, как они ломали по лесу деревья, но никогда они нас не трогали, и мы жили с ними в мире… Нередко случались сильные ураганы. Но страшен и самый рев бури в вековом бору, когда она ходит по нему и, как трости, ломает то, что росло целые столетия».

В обычные дни в пустыни ежедневно совершались уединенные службы по кельям, все вместе старцы собирались на богослужения в праздники.

Не только быт описывал отец Моисей – в записях встречаются и замечательные духовные рассуждения. Вот, например, строки от 15 декабря 1819 года:

«Во время трапезы блеснуло в уме разумение относительно до сожительствующих со мною братий, чтобы их погрешности, видимые мною и исповедуемые ими, принимать на себя и каяться, как за собственные свои, дабы не судить их строго и гневом отнюдь не воспламеняться. Ошибки, проступки и грехи братьев да будут мои».

Последним представителем этого лесного пустынножительства обыкновенно называют отца Дорофея. Во время антиотшельнических гонений он вместе с другими старцами был взят Рославльским земским судом и посажен в острог в 1825 году. После этого пути старцев разошлись. Кто-то после освобождения предпочел выбрать какой-то монастырь и там остаться, кого-то принудительно этапировали на родину, а отец Дорофей вернулся в пустынь.

Для безопасности он на этот раз выбрал лес, принадлежавший помещику Михаилу Брейеру, чье имение Никольское находилось недалеко от деревни Зимницы и бывшей Леслевской пустыни, на границе Ельнинского и Рославльского уездов. Здесь старец пустынножительствовал до самой своей мирной кончины, трудясь на небольшом огородике и проживая в келье, построенной своими руками.

Об отце Дорофее рассказывают много историй.

Так, однажды епископ Иоанн проезжал по Московско-Варшавскому тракту мимо Екимовичских лесов и пожелал побывать у старца-пустынника, о котором так много слышал. Правда, представиться решил простым монахом. Дорофей к тому моменту ослеп, но сам назвал сан своего гостя и попросил благословения. Епископ раскаялся в том, что хотел ввести старца в искус своей ложью.

Сергей Николаевич Шупинский, богатый помещик, чьи земли раскинулись по соседству с пустынью, хотел последовать примеру отца Дорофея и стать отшельником, так как очень почитал его. Даже переселился в те места, построил себе келью – но длился этот порыв недолго. Шупинский вернулся к прежней светской жизни. Потом он и Брейер спорили по поводу того, на чьей земле положено захоронить мощи старца, и в результате, по благословению преосвященного Антония, отец Дорофей был погребен в усадьбе Шупинского возле домового храма помещика.

Лес, в котором жил отшельник, не сохранился, его вырубили, и только простой деревянный крест долгое время отмечал место, где стояла келья.

Большая часть братии переселилась в Оптинский скит. Их и там ожидало много тяжелого труда: чтобы выстроить кельи, нужно было валить вековые сосны. И все же храм, поставленный переселенцами во имя святого Иоанна Предтечи, стоит и теперь!

В 1825 году отца Моисея назначили игуменом. Через четыре года он пригласил поселиться в скиту отца Леонида с его учеником, отцом Макарием, – и подчинялся ему во всем, хотя и был настоятелем всей Оптинской пустыни.

С отца Леонида и началось легендарное оптинское старчество, к которому потекли уже миряне разных сословий со всей России. Эта стало особенностью именно Оптиной – местные старцы все были духовными руководителями мирян. Окормляли лично и через переписку. Тысячи паломников направились в Калужскую губернию, в Оптин монастырь.

Об отце Леониде, который ввел этот уклад, скажем особо.

Духовную науку старчества он воспринял от старца Феодора, который был прямым учеником Паисия Величковского. Леонид вначале был купцом, а потом постригся в монахи. Вместе с Феодором они ушли в глухой лесной затвор – интересно, что все отцы старчества проходили это период! Но там они не нашли покоя. Люди текли к ним сюда, несмотря на удаленность места и суровую чащу. Так началось скитание монахов. Они ушли сперва на север, в глухой скит Валаамского острова, но и там их настигали. Настоятель Валаамского монастыря написал даже жалобу местному епископу, что вот, дескать, пришли к нам на остров с каким-то учением, смущают народ. Монахи снова ушли, на этот раз – в Александро-Свирский монастырь.

После кончины своего учителя в 1822 году Леонид решил удалиться с несколькими учениками в уединенный скит. Тогда-то они и узнали, что в его родной Оптиной, где он когда-то 30 лет назад постригся в монахи, такой скит теперь открылся. В 1829 году отец Леонид вместе с шестью учениками переехал в Оптину.

Его келья стала новым духовным центром России. Но толпы народа, стекающиеся сюда, смущали местную братию – некоторые монахи считали прозорливость ересью, другие возражали против задушевных бесед монахов «великой схимы» с мирянами и даже женщинами. В епархию был послан рапорт. По приказанию Калужского епископа старец Леонид должен был оставить скит, поселиться в монастыре и жить совместно с братией. Отец Леонид подчинился. Но запрет принимать мирян не смог разлучить старца с толпой, приходящей к нему со всеми своими скорбями.

Однажды настоятель Моисей, проходя мимо кельи отца Леонида, увидел вокруг стоящего у двери старца толпу посетителей. Настоятель осторожно напомнил Леониду о воле епископа. Старец, указывая на лежащего у кельи калеку в параличе, ответил: «Посмотрите на него, он живой в аду, я могу помочь ему. Господь прислал его сюда для покаяния, чтобы я открыл ему его грехи». Настоятель упорствовал: «Его высокопреосвященство грозит вашим арестом». А отец Леонид возражал: «Ну и что ж? Хоть в Сибирь меня пошлите; хоть костер разведите, хоть на огонь поставьте, я буду все тот же Леонид. Я к себе никого не зову, а кто приходит ко мне, тех гнать от себя не могу».

Отца Леонида переселили в другую келью, подальше от монастырских ворот, чтобы лишить его какого бы то ни было контакта с народом. Но когда он направлялся в храм, его ждали толпы. Люди вокруг него теснились, падали перед ним на колени, лобызали края его одежды. Ожидали новых мер против старца. Говорили даже об отправлении его в отдаленный монастырь на Белом море – Соловки[91].

Жизнь отца Леонида была строго размеренной. Он никогда не спал больше трех часов. В два часа утра он вставал на молитву – это было единственным свободным временем, которым он располагал. Всю остальную часть дня он принимал посетителей, никогда не прерывая рукоделия: сидя на своей кровати, он плел пояса.

Один из посетивших Оптину паломников оставил нам очень живую картину приема у старца Леонида:

«Старец весь в белом сидит среди своих учеников и посетителей, стоящих около него на коленях и его слушающих. Обратившись к одному купцу, отец Леонид спрашивает, какова цель его посещения. Купец отвечает: «Я пришел за вашими советами, батюшка». – «Сделал ли ты, что я приказал тебе прошлый раз?» – «Простите меня, батюшка, я не могу этого сделать». Тогда старец приказывает своим ученикам беспощадно выдворить купца вон. Во время всей этой сцены купец роняет золотую монету. «Поднимите ее, – говорит старец, – и дайте проходящему сейчас мимо монастыря страннику; она ему пригодится». Спрошенный о причине такой строгости по отношению к купцу, старец отвечает: «Этот человек уже давно приходит ко мне. В последний раз я приказал ему бросить курить. Он мне это обещал. Теперь он больше не хочет отказаться от своей страсти. Пусть он сначала сделает то, что я ему сказал, а потом приходит за другими советами».

Вот два из наставлений старца Леонида: «Берегитесь более всего зазирать и осуждать ближних – нам есть о чем попещись: свои язвы греховные смердят, надобно о них прилежать. За других вы ответа не дадите, а за себя». «Живи проще – и Бог тебя не оставит и явит милость Свою».

Так возник главный мотив оптинской мудрости: не осуждать – и во всем простота. Тома изречений оптинских старцев крутятся в основном вокруг этого. «Где просто, там ангелов со ста – где мудрено – там ни одного», – говорил после святой Амвросий Оптинский.

Старцы происходили из самых разных сословий. Среди них был бывший блестящий военный – преподобный Варсонофий; бывший учитель духовного училища – преподобный Амвросий; бывший финансист – преподобный Макарий; бывший портной – преподобный Илларион; бывшие торговцы – преподобные Лев, Иосиф, Анатолий… Удивительно, но научиться старчеству для них никогда не было поздно: кто-то начинал с 19 лет – в этом возрасте пришли в монастырь преподобные Никон и Исаакий; Варсонофий – в 47; а преподобный Макарий – в 46 лет.

Он, Макарий, ученик Леонида, станет вторым после него старцем Оптиной. К нему начала стекаться тогдашняя интеллигенция: журналисты, мыслители, писатели. Здесь были великий князь Константин Романов (известный поэт К. Р.), Жуковский, Тютчев, Тургенев, Вяземский, Достоевский, супруги Киреевские, Константин Леонтьев, Владимир Соловьев, Чайковский, Рубинштейн, Жемчужников (Козьма Прутков), Гоголь.

Николай Васильевич паломничал в Оптину трижды, много беседовал с Макарием и переписывался с ним. Наверное, и общением с Макарием были рождены гоголевские «Выбранные места из переписки с друзьями» и «Размышления о Божественной Литургии».

Гоголь не давал монашеских обетов, но жил, словно монах в миру. Он не имел своего дома и гостил у разных друзей. Свою долю имения он отказал в пользу матери и остался едва ли не нищим, помогая при этом бедным студентам из собственных гонораров. Под влиянием старца Макария сложилось и гоголевское мироощущение последних его лет – чувство того трагического разрыва между тем, что он сделал своим талантом, и тем, к чему, возможно, был призван. Вот письмо, написанное им в монастырь летом 1850 года, за два года до смерти:

«Просите Вашего достойного настоятеля, просите всю братию, просите всех, кто у Вас усерднее молится и любит молиться, просите молитв обо мне. Путь мой труден, дело мое такого рода, что без ежеминутной, без ежечасной и без явной помощи Божией не может двинуться мое перо, и силы мои не только ничтожны, но их нет без освежения Свыше. Говорю вам об этом не ложно. Ради Христа обо мне молитесь. Он силен, Милосердный, сделать все и меня, черного как уголь, убелить и возвести до той чистоты, до которой должен достигнуть писатель, дерзающий говорить о святом и прекрасном. Ради Самого Христа, молитесь. Мне нужно ежеминутно, говорю Вам, быть мыслями выше житейского дрязгу и на всяком месте своего странствования быть в Оптиной пустыни».

В знаменитом гоголевском «Русь, куда ж несешься ты? Дай ответ. Не дает ответа…» слышатся слова его духовного учителя Макария:

«Сердце обливается кровью при рассуждении о нашем любезном отечестве, России нашей матушке: куда она мчится, чего ищет? Чего ожидает? Просвещение возвышается, но мнимое: оно обманывает себя в своей надежде».

Это пустынник говорил о России, тоже предчувствуя грозящую бурю. Предзнаменованием ее стал настоящий ураган: летом 1848 года по округе Оптиной пронесся шторм с ливнем и градом, деревья вырывало с корнем, с церквей срывало кресты. Другие области России тоже пострадали. Макарий писал:

«С наступлением 1848 года настали бедствия в Европе почти повсеместно. В России: холера, засуха, пожары. 26 мая, в среду, в 12-м часу дня, загорелся губернский город Орел. Сгорело 2800 домов; на воде барки сделались добычею пламени. В Ельце сгорело 1300 домов» (из летописи повседневной монастырской жизни Оптиной пустыни).

Макарий пророчил:

«Это страшное знамение Божьего гнева на отступнический мир. В Европе бушуют политические страсти, а у нас – стихии. Началось с Европы, кончится нами».

Сам старец с братией убирали тогда последствия бури, поломанные деревья – и сажали на их месте новые, но делали это странным, особым образом, в виде клина. Говорили, что в этой посадке зашифрована некая тайна, прочесть которую суждено последнему старцу скита. Так передавалась она в Оптиной из поколения в поколение, и во исполнение завета отца Макария не дозволялось уничтожать не только вековых деревьев, но и кустика. Однако в начале 20-х годов XX века, когда монастырь закрыли, но последние старцы еще были живы, безжалостно спиливались великолепные сосны Оптинского леса.

Тайна зашифрованного послания отца Макария так и осталась неразгаданной.

Самый прославленный старец обители – Амвросий, ученик Леонида и Макария. В нем как бы воплотилась вся суть оптинского старчества. Его и канонизировали раньше остальных старцев.

К нему приходили Толстой и Достоевский – считается, что с него Достоевский списал своего старца Зосиму, а Толстой – своего отца Сергия, хотя говорили, что не похож Амвросий на толстовского священника. 30 лет он принимал людей в своем домике, который теперь полностью восстановили.

Амвросий пришел в Оптину, когда ему было уже около тридцати. Выпускник духовного училища, сам домашний учитель, он знал пять языков и еще в миру славился остроумием и редким веселым обаянием. А в старчестве оставил ворох афоризмов: «Если хочешь иметь любовь, то делай дела любви, хоть сначала и без любви», «Мы должны жить на земле так, как колесо вертится: только чуть одной точкой касается земли, а остальными непрестанно вверх стремится; а мы как заляжем на землю – и встать не можем», «Жить проще – лучше всего. Голову не ломай. Молись Богу. Господь все устроит, только живи проще. Не мучь себя, обдумывая, как и что сделать». Есть даже песенка, сложенная из слов старца: «Как жить? Жить – не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем – мое почтенье».

В пору, когда нарождающаяся в России интеллигенция усложняла жизнь мыслительными и философскими конструкциями, старец был воплощением простоты. Сильно простудившись в 36 лет, он так занемог, что стал лежачим – уже на всю жизнь. Но сколько текло в его скромную келью, к его кровати философов, нигилистов, революционеров.

В 1877 году приехал сюда и Ф. М. Достоевский. В «Братьях Карамазовых» он потом описал быт и атмосферу Оптинского скита, а о старце Амвросии сказал: «от сих кротких и жаждущих уединения выйдет, может быть, еще раз спасение земли русской!»

Приходил к Амвросию раз молодой священник, год тому назад назначенный на самый последний приход в епархии. Не выдержал он скудости своего приходского существования и пришел к старцу просить благословения на перемену места. Увидев его издали, старец закричал: «Иди назад, отец! Он один, а вас двое!» Священник, недоумевая, спросил старца, что значат его слова. Старец ответил: «Да ведь дьявол, который тебя искушает, один, а у тебя помощник – Бог! Иди назад и не бойся ничего; грешно уходить с прихода! Служи каждый день литургию и все будет хорошо!» Обрадованный священник воспрянул духом и, вернувшись в свой приход, терпеливо повел там свою пастырскую работу – и через много лет прославился как второй старец Амвросий.

Одна дама, тщательно скрывавшая свое пристрастие к картам, как-то попросила у старца его «карточку» (фотографию). Старец с упреком улыбнулся: «Что вы говорите? Разве мы в монастыре в карты играем?» Поняв намек, дама призналась в своей слабости.

Молодая девушка, московская студентка, никогда старца не видевшая, проявляла по отношению к нему большое недоверие и называла его «старый лицемер». Из любопытства она однажды приехала в Оптину и стала у двери позади других ожидающих посетителей. Старец вошел в приемную и, обращаясь к девушке, сказал: «А! Это Вера пришла смотреть лицемера!» Впоследствии Вера стала одной из монахинь основанного старцем Шамординского монастыря.

Богатый купец, увлеченный красотой бедной девушки, захотел на ней жениться. Старец посоветовал ее матери купцу отказать и сказал, что у него есть для ее дочери партия гораздо лучшая. «Для нас не найдется ничего лучшего, не может же моя дочь выйти замуж за князя». «Жених, которого я имею в виду, так велик, что ты не можешь себе этого даже представить; откажи купцу». Мать послушалась старца, а через несколько дней девушка неожиданно заболела и умерла. Христос стал ее женихом.

Давая совет, Амвросий возражающим ему нередко пояснял так: «Когда говорю, надобно слушать с первого слова; тогда будет послушание по воле Божией. Я мягкого характера, уступлю, но не будет пользы для души».

Еще замечательный случай произошел с мастером, изготавливающим иконостас в Оптинском храме. Перед тем как вернуться домой, он пошел к старцу за благословением, но спешил, и лошади уже были готовы. Старец продержал мастера у себя очень долго, еще и на следующий день пригласил зайти – несмотря на спешку, человек этот не решился пойти против воли отца Амвросия. И так продолжалось три дня. Наконец, Амвросий отпустил беднягу: «Спасибо тебе, друг, что ты меня послушался. Храни тебя Бог, поезжай с миром». И только потом стало известно мастеру, что все эти три дня и три ночи его бывшие помощники караулили на калужской дороге, собираясь убить его и отнять деньги с монастырского заказа.

И таких историй – тысячи за его жизнь. Ежедневная корреспонденция старца была необъятной, от тридцати до сорока писем. Их раскладывали перед ним на полу, и он своим посохом указывал на те, которые требовали немедленного ответа. Часто он знал содержание какого-либо письма еще до его вскрытия.

Поднимался старец на рассвете, в 4–5 утра, и читал утреннее молитвенное правило совместно с келейниками, а потом еще молился в одиночестве. С девяти утра и до обеда Амвросий вел прием монашествующих (в первую очередь) и мирян. Обедал скромно, в два часа дня – потом еще уединялся на 1–1,5 часа. Прием длился после вечерни и до самой ночи, часов до 11. Вечернее молитвенное правило было долгим. Келейник, читавший правило, должен был стоять в другой комнате. Говорят, однажды монах нарушил запрещение и вошел в келью старца – и увидел его голову, объятую неземным светом, от которого слепнешь.

Слухи об удивительном старце доходили и до Льва Толстого. Сестра писателя была монахиней соседнего с Оптиной Шамординского монастыря и рассказывала Льву Николаевичу о чудотворце-современнике. Толстой хмурился, но все же ездил в Оптину и именно к Амвросию. Он пускался с ним в споры, пытался объявить ему свои тезисы, убедить, доказать свою правоту. После первой их встречи в 1874 году Амвросий сказал о графе: «Очень горд», во вторую Толстой пришел в Оптину пешком, в крестьянской одежде, со своим конторщиком и сельским учителем – было это в 1881-м или 1882 году. Граф указал Амвросию на свою крестьянскую одежду. «Да что из этого?» – воскликнул старец с улыбкой.

Самую продолжительную беседу с отцом Амвросием Лев Толстой имел при посещении Оптиной пустыни в третий раз, в 1890 году. За эти пятнадцать лет Толстой стал другим. В первый свой приезд писатель был воодушевлен:

«Этот Амвросий совсем святой человек. Поговорил с ним, и как-то легко и отрадно стало у меня на душе. Вот когда с таким человеком говоришь, то чувствуешь близость Бога».

В третий же свой приезд Толстой демонстрировал уже сильную неприязнь к Амвросию и даже называл его «жалким своими соблазнами до невозможности». После смерти Амвросия граф продолжал приезжать в Оптину, но уже к старцу Иосифу. Привязывал коня у скитской ограды и, не заходя ни в скит, ни в монастырь, шел на беседу со старцем, чтобы поспорить с ним о вере. За несколько дней до своей смерти, в 1910 году, Толстой, уже отлученный от церкви официально, все же отправится в Оптину, но зайти уже не решится, протопчется у ворот скита и уедет. Когда в пустыни были извещены, что Толстой умирает, к нему по поручению Синода был направлен старец Варсонофий.

Однако по приезду Варсонофия в Астапово родственники (в частности, дочь Толстого Александра Львовна) не допустили старца к умирающему писателю и даже не известили Толстого о его приезде. В своих воспоминаниях Варсонофий жаловался:

«Не допустили меня к Толстому… Молил врачей, родных, ничего не помогло… Хотя он и Лев был, но не смог разорвать кольцо той цепи, которою сковал его сатана».

Варсонофий был последним старцем Оптиной, которого благословил на постриг Амвросий. Он происходил из семьи миллионеров – настоящая имперская золотая молодежь: балы, театры, все доступные развлечения, но в юности увидел отрезвляющий сон. Ему явился старец и спросил: «Который час?» – «Полседьмого!» – «Ты умрешь через три года». Проснулся – на часах полседьмого. Ровно через три года в ожидании смерти этот человек отправился в церковь, там исповедовался, причастился и действительно умер – внутренне, для мира. С той поры он тосковал и думал о монашестве. Только впереди был еще огромный путь, попытки жениться, служба в армии – он дослужился до полковника! В Оптину он пришел в последний год жизни старца Амвросия. Варсонофий и сам стал великим прозорливым старцем. Читать его советы сегодня – одно удовольствие: явно, что говорил человек, умеющий обращаться к элите общества и сам когда-то считавшийся ею.

«Каждую душу ставит Господь в такое положение, окружает такой обстановкой, которая наиболее способствует ее преуспеянию», «Вся жизнь наша есть великая тайна Божия. Все обстоятельства жизни, как бы ни казались они ничтожны, имеют огромное значение. Смысл настоящей жизни мы вполне поймем в будущем веке», – он часто ссылался в своих рассказах на вольную жизнь тогдашних богатеев.

Преподобный Никон был ближайшим учеником старца Варсонофия, продолжал старчествовать и после закрытия Оптиной пустыни, а в 1931 году умер от туберкулеза в ссылке на Севере. «Не следует добиваться человеческой правды. Ищи только правды Божией», – говорил он. А еще: «Всегда помните закон духовной жизни: если смутишься каким-либо недостатком другого человека и осудишь его, впоследствии тебя постигнет та же участь, и ты будешь страдать тем же недостатком».

Не осуждать учил и его предшественник иеросхимонах Нектарий – он был последним соборно избранным оптинским старцем. Чтобы его не считали за чудотворца, он чуть юродствовал. Говорил: «Главное – остерегайтесь осуждения близких. Когда только придет в голову осуждение, так сейчас же со вниманием обратитесь: «Господи, даруй ми зрети моя согрешения и не осуждати брата моего».

После Февральской революции Нектарий предсказал, что в 1918 году «государь и вся семья будут убиты, замучены». В Вербное воскресенье 1923 года монастырь закрыли. Нектарий прошел через тюрьмы, ссылки, после освобождения советские власти запретили ему принимать посетителей, но до самой своей кончины старец не оставлял своих духовных чад, среди которых были художник Л. Бруни и актер М. Чехов.

А последний настоятель Оптиной пустыни архимандрит Исаакий II пережил страшное: полное разорение и поругание его обители. Четырежды он претерпел тюремное заключение, был расстрелян 8 января 1938-го и захоронен в братской могиле в лесу на 162-м километре Симферопольского шоссе.

В 1923 году храмы монастыря были официально закрыты, в нем устроена лесопилка, а в скиту – дом отдыха. Один из паломников начала 1920-х годов вспоминал:

«Безжалостно спиливали великолепные сосны Оптинского леса, визжали пилы, слышна была ругань рабочих, нет ни одного монаха… Вы помните, что в скит женщинам входить было нельзя, и можете представить себе наш ужас, когда мы увидели, что из скита со Святыми воротами Иоанна Предтечи выходит жирный брюнет… в трусах, его толстая супруга в купальном костюме и голый их отпрыск… трудно писать и говорить об этом».

А ведь и первые старцы обители видели и прорекали такой ее конец. Они говорили: «Придет и оптинскому старчеству конец, но горе тому, кто ему конец положит!»

Преподобный Амвросий Оптинский в 1891 году писал:

«О, как мы ненавидим тебя, современная Европа, за то, что ты погубила у себя самой все великое, изящное и святое и уничтожаешь и у нас, несчастных, столько драгоценного твоим заразительным дыханием!»

Даже однажды выразился прямо: «Антихрист уже рожден». А в одном письме отметил:

«Не хлопочи о ризе, я подумал и решил, что лучше теперь не делать ризу на Калужскую икону Божией Матери. Первое, у нас денег мало… Второе, вспомнил я слова покойного митрополита Филарета, который не советовал делать ризы на иконы, потому что приближается время, когда неблагонамеренные люди будут снимать ризы с икон».

Старец Макарий тоже открыл матери Павлине (умерла в 1875 году), что дети и внуки ее до антихриста не доживут, а вот правнуки узрят страшное. Преемник старца Амвросия отец Анатолий (Зерцалов) сделал подобное предсказание монахине Белевского монастыря: «Мать твоя не доживет, а ты доживешь до самого антихриста» (во время революции этой женщине исполнилось восемьдесят лет). «Мы-то уж уйдем, а вы будете участником и современником всех этих ужасов», – предупреждал старец Варсонофий послушника Николая (Беляева).

Варсонофий так описал грядущее время: «На земле вытянут бездну, и «сирки» (бесы) все повылазят и будут в людях, которые не будут ни креститься, ни молиться, а только убивать людей, а убийство – первородный грех».

Еще в 1880 году старец Анатолий-старший сказал:

«И Россия через каких-нибудь десять всего лет увидала бы себя с целым сонмом ораторов, аферистов и «честных» ученых во главе, без монастырей, с епископами, избранными либеральным обществом, но ограниченными со всех сторон протестующим и честолюбивым белым духовенством, и, главное, с миллионами пьяных, разорившихся и свирепых батраков» – ведь точная картина революционной бури, которую суждено будет увидеть уже последним оптинцам через неполных сорок лет!

Старец Исаакий II вышел однажды к своим чадам и, указав рукой куда-то вдаль, произнес:

«Деточки, сон я видел. Война будет. Господи, с четырнадцати лет под ружье поставят, на фронт поведут малолеток. Останутся в домах дети и старики. Солдаты будут ходить по домам и всех в ружье ставить и гнать на войну. Грабежи и бесчинства тех, у кого в руках оружие, и трупами будет усеяна земля. Деточки мои, как мне вас жалко!» – много-много раз повторил старец.

Это предвиденье большой войны было как-то и у оптинского священника во время вечерней службы. Во время чтения паремий (фрагменты Ветхого Завета) у него в глазах все смешалось: алтарь и все служащие как бы растворились, и взору предстали толпы людей, в смятении бегущие на Восток… Явился ангел и произнес: «Все, что видишь, имеет свершиться вскоре».

Но прорекали старцы и времена, когда буря утихнет. В 1918 году старец Анатолий-младший сказал:

«Бог отнимет всех вождей, чтобы только на Него взирали русские люди… Все бросят Россию, откажутся от нее другие державы, предоставив ее себе самой, – это чтобы на помощь Господню уповали русские люди. Услышите, что в других странах начнутся беспорядки и подобное тому, что и в России, и о войне услышите, и будут войны, – вот уже время близко».

А дальше старец сказал, что «Крест Христов засияет над всеми мирами, потому что возвеличится наша Родина и будет как маяк во тьме для всех. Какой-то необычный взрыв будет и явится чудо Божие. И будет жизнь совсем другая на земле, но не на очень долго».

Это же говорил старец Варсонофий:

«Русские люди будут каяться в смертных грехах: что не защитили Помазанника Божия царя, церкви православные и монастыри и все русское святое… Но будет духовный взрыв! И Россия вместе со всеми славянскими народами и землями составит могучее царство. Окормлять его будет царь православный Божий Помазанник. Благодаря ему в России исчезнут все расколы и ереси. Гонения на православную Церковь не будет. Господь святую Русь помилует за то, что в ней уже было страшное предантихристово время. Русского православного царя-самодержца будет бояться даже сам Антихрист. А другие все страны, кроме России и славянских земель, будут под властью Антихриста и испытают все ужасы и муки, написанные в Священном Писании. В России же будет процветание веры и ликование, но только на малое время, ибо придет Страшный Судия судить живых и мертвых».

Старец Нектарий предупреждал нас:

«Россия воспрянет и будет материально не богата, но духом будет богата».

Незадолго до революции отец Анатолий-младший в одном из писем писал: «Преследования против веры будут постоянно увеличиваться. Неслыханное доныне горе и мрак охватят все и вся, и храмы будут закрыты. Но когда уже невмоготу станет терпеть, тогда наступит освобождение. И настанет время расцвета. Храмы опять начнут воздвигаться. Перед концом будет расцвет».

Он же, Анатолий, дал самое вдохновляющее пророчество о будущем России: «Будет шторм. И русский корабль будет разбит, ведь и на щепках и обломках люди спасаются. И все же не все погибнут… Надо молиться, надо всем каяться и молиться горячо. И что после шторма бывает? После шторма бывает штиль. Но уж корабля того нет, разбит, погибло все! Явлено будет великое чудо Божие, да… И все щепки и обломки волею Божией и силой Его соберутся и соединятся, и воссоздастся корабль в своей красе и пойдет своим путем, Богом предназначенным. Так это и будет явное всем чудо».

Это пророчество было произнесено в феврале 1917 года, когда нестроения еще только начинались.

А когда уже все случилось, через год после Октябрьской революции, последний оптинский настоятель прорекал:

«И все-таки это еще не конец! Россия будет спасена… Много страдания, много мучения. Вся Россия сделается тюрьмой, и надо много умолять Господа о прощении. Каяться в грехах и бояться творить и малейший грех… И когда малейшее на чаше добра перевесит, тогда явит Бог милость Свою над Россией…»

Похожие пророчества шли не только из Оптиной пустыни – старчество, пусть не так массово, укрепилось к концу империи по всей стране. Старцами прославилась Глинская пустынь на востоке Украины: глинский старец Порфирий (Левашов) еще в конце XIX века предсказал, что со временем вера в России падет, блеск земной славы ослепит разум, слово истины будет в поношении. Далее подвижник сказал фразу: «Но за веру восстанут из народа неизвестные миру и восстановят попранное».

До поздней советской поры подвиг и школу оптинских старцев продолжал живший в Караганде схиархимандрит Севастиан (Фомин) – он умер 19 апреля 1966 года. Впитав в себя традиции и благодатный святоотеческий дух Оптиной и будучи учеником ее великих старцев, перенеся изгнания и заключения в большевистских концлагерях, он по неисповедимым судьбам Божиим пронес свое старческое служение в столице знойных степей Центрального Казахстана, в деревне Большая Михайловка. Храмик маленький – но сюда ехали к старцу со всего СССР. Мощи его теперь покоятся в храме Рождества Пресвятой Богородицы в Караганде.

В 1980-х Оптину вернули Церкви – скит, где жили старцы, снова пребывает в благолепии, какое знали его основатели, там и сейчас действует прежний, заведенный старцами, монастырский устав. А преемственность старчества продолжается в оптинском старце Илии (Ноздрине).

Как и было предсказано: «и на щепках люди спасаются».

Несмотря на то что такая густая сила святости вылита в народ через армию святых и верных Богу людей, духовные болезни общества, вирусы, занесенные в него еще Петром, дают о себе знать все сильнее. Духовное состояние страны, особенно элит, становится все более поврежденным. Потому еще оптинские старцы видят последствия этого повреждения в будущих катастрофах.

У черты неизбежности этих катастроф Господь попускает последние три десятилетия внешней русской мощи. Возможно, с целью создать задел на будущее крушение и следующее за ним воскресение – то самое, о котором пророчествовали старцы оптинские.

Глава 10

Александр III – последний русский расцвет

Коронация нового русского царя проходила в мае 1883 года и была международным триумфом России. Она собрала на Красной площади больше десяти тысяч человек. Пресса впервые работала на таком мероприятии.

«Недаром Россия так долго была замуравленной, – пишет один француз, – она осталась сама собою; я вовсе не желаю, чтобы ее опять замуравили; но если она хочет сохранить симпатии людей, любящих прелестные виды, то пусть бережется она, как от язвы, от той банальной наружности цивилизации, отвратительный вид которой преследует вас при проезде по Европе».

С новым царем начинались, может быть, самые славные годы России. За последние десятилетия века империя снова стала самой влиятельной державой мира, который прозвал Александра III царем-миротворцем.

На финском озере Ляхделахди (тогда Финляндия являлась частью Российской империи) до сих пор стоит двухэтажный домик, выстроенный для Александра III – сейчас там музей рыбалки царя, который обожал это занятие в одиночестве.

Однажды генерал-адъютант подошел к нему, доложил, что представитель одной великой державы давно уже дожидается его приема. Император, оторванный от любимого увлечения, бросил: «Пока русский царь удит рыбу, Европа может обождать».

Политика царя-миротворца на самом деле обеспечила Европе длительный и прочный мир. Это внешнее русское влияние было бы невозможно без внутреннего оздоровления и укрепления расшатавшихся государственных дел.

После того, что пережил Александр III, когда у него на руках от бомбы террористов умер истекающий кровью отец[92], он стал жестко разворачивать страну, сокращая либеральные начинания предыдущего царствования.

Одна за другой вводятся охранительные меры: «Манифест о незыблемости самодержавия» постулирует курс нового монарха и призывает всех сообща побороть крамолу и революционное подполье. Манифест, видимо, сильно разочаровал либералов в правительстве. Многие из них подали в отставку. Новый император усилил полицию, упрочил централизацию власти, ввел временные правила суровой цензуры в печати. Большинство изданий либерального толка были закрыты.

Александр III сделал ставку на сословное деление общества, укрепляя сословия с тем, чтобы жесткость их границ сдерживала революционные настроения.

Этот закон прозвали «законом о кухаркиных детях» – он на долгие годы ограничил для детей лакеев, поваров, прачек возможность получить образование в гимназии. Исключение делалось для тех, кто обладал какими-то необыкновенными способностями. Высшие женские курсы закрылись, автономия университетов была упразднена[93]. Государство жестко контролировало земства, там тоже не стало свободы. От таких мер взвыли как либералы, так и радикалы.

Александр III добился своей основной цели: полностью расследовал убийство отца и покарал виновных, уничтожил террористическую верхушку и максимально затруднил возникновение новых подобных обществ.

Либералы называли эту пору контрреформами, а самого Александра – реакционером, но при этом его царствование опровергает главную заповедь либеральной религии: что только при либерализме и свободном рынке возможно процветание. Эпоха Александра III стала временем неслыханного экономического подъема.

При царе-«реакционере» империя совершила резкий рывок в развитии. Обуховский сталелитейный завод стал символом экономического чуда России. Промышленный рост породил в стране рабочий класс: его защищали новые законы, начались крупные экономические и финансовые реформы.

Были пересмотрены таможенные правила и тарифы, и после 1891 года значительно затруднена была продажа иностранных товаров, особенно очень дешевых за счет их низкого качества. Это дополнительно простимулировало собственное производство.

Увеличивалось все: экспорт зерновых – в 1,5 раза! Выплавка чугуна поднялась на 190 %, производство железа – на 116 %, добыча и переработка каменного угля – на 131 %. Для сравнения, те же данные по промышленности США были в два-три раза ниже.

В стране возрастает потребность в железных дорогах и начинается бум их строительства: Закаспийская, Закавказская и знаменитый Транссиб, крупнейший на то время проект действительно имперского значения. Россия подняла эту магистраль за каких-то 15 лет.

Учрежденный в 1882 году Крестьянский банк предоставлял крестьянам ссуды для покупки земли в собственность. Старообрядцы имели льготы. Подушной подати не стало – это было разумное продолжение крестьянской реформы.

Рубль стал одной из самых крепких конвертируемых валют в мире. За него давали около двух немецких марок, двух французских франков и примерно полдоллара.

Мир потрясли научные открытия русских в этом веке: в 1888 году физик Столетов приблизился к изобретению телевидения, Яблочков – открыл свечу-лампочку. Таблица Менделеева, электросварка, первый гусеничный движитель (гусеница), синтетический каучук из нефти, оптический прицел, водолазный аппарат, радиоприемник, кабельная телеграфная линия, индукционная печь, первый автомат, модель горячей вселенной.

Да, стране пришлось пережить голод 1891 года – природные катаклизмы спровоцировали рекордный неурожай. Но в последующие годы жизнь вернулась в нормальную колею.

Оказалось, что в России главным условием экономического подъема является не либерально-демократическая идея свободного рынка, а крепкая, устойчивая, созидающая, национально и духовно ориентированная государственная власть!

Особенность русского капитализма

Западный капитализм основывался на труде рабов. Но в России рабов, в западном понимании, никогда не было[94]. И колоний у нас не было, кроме условной – Аляски, и труд заключенных (до революции) у нас отсутствовал.

Каким же был этот «первый русский капитализм», как еще называют эпоху Александра III?

Картина Маковского «Крах банка» отразила первый в нашей истории дефолт 1875 года. 1870-е стали десятилетием банковского бума – кредиты раздавались всем сословиям. Из этой же поры появился образ нуворишей – вызывающе богатых, окружающих себя китчем «новых русских». Губернатора Москвы Долгорукова Гиляровский критиковал за изнеженность в быту.

Символично, что наискосок от революционного трактира «Ад», о котором мы писали выше, разместился центр нового стиля прожигания жизни – ресторан повара Оливье: страсбургские паштеты, устрицы, лангусты, омары, заграничные вина и салат «Оливье», уже тогда хит, тайну которого знал лишь сам повар.

Выходит, нравы вопиюще богатых русских – это явление не сегодняшнего дня. Исследователи объясняли это часто так: у нас из-за природных условий производство дорогое, соответственно, капитализм может эффективно развиваться только при высокой концентрации капитала, поэтому у нас строй капитала именно олигархический. Уж если богатый – то очень.

Всюду в этом веке на слуху фамилии новых «королей» – владельцев огромных трестов: Ярушинский, Батолин, Путилов. Но в чем все-таки отличие тогдашних олигархов от нынешних? Может, в том, что мы до сих пор слышим фамилии этих людей, обессмертивших себя не своим богатством, а тем, что они оставили для своей страны и своих городов?

Вот, к примеру, Строгановы – новгородская семья корнями еще из XVI века. Они сделались миллионерами на выработке соли в Перми – там была так называемая «Строгановская республика». Благодаря им на карте страны появился Сольвычегодск, Россия приросла Сибирью – это они наняли Ермака. Они подарили миру искусств Строгановскую школу иконописи, бессчетное число выдающихся храмов, построенных на их деньги, включая Казанский собор в Санкт-Петербурге – его скульптор Воронихин родился в семье крепостного у Строгановых. Ну и, наконец, блюдо «Беф а-ля Строганов» тоже подарено Россией миру.

Промышленник Ерофей Хабаров в XVII веке присоединил к России Приамурье и Даурские земли.

Семья Морозовых выкупилась из крепостных за 20 тысяч рублей. Алексеевская психиатрическая больница (Кащенко) – жертва городу от Тимофея Саввича Морозова. Сам Савва Морозов отдал на МХАТ – театр, который прославил Россию в мире, – 500 тысяч рублей, это 1,5 миллиона долларов по-нынешнему. Что, правда, не мешало Савве Морозову спонсировать и школу революции Горького на Капри, и издание революционного журнала «Искра» – полагают, это были его давние старообрядческие обиды на государство.

Семья Мамонтовых – строители железной дороги на Север, Савва Мамонтов был центром русской культуры конца века. Он открыл Шаляпина, дружил с Васнецовым, Станиславским, сделал популярным Мусоргского, создал в своем театре огромный успех опере Римского-Корсакова «Садко», спонсировал Врубеля. В его родном Абрамцево были созданы мастерские и школы, которые дали мощный толчок развитию русского кустарного дела. Абрамцево до сих пор хранит произведения великих мастеров, которые лично бывали здесь у Мамонтова. Дочку Саввы Ивановича Веру Мамонтову все знают – это она на серовском портрете «Девушка с персиками»[95].

Третьяковы подарили Москве галерею, кондитеры Абрикосовы – Абрикосовский родильный дом. Текстильный фабрикант и книгоиздатель Кузьма Солдатенков – ремесленное училище и больницу для бедных: это нынешняя Боткинская, а до 1920 года она была Солдатенковской.

Граф Шереметев в память о жене построил нынешнюю Большую Склифосовскую больницу. У нас есть Демидовский лицей, Бахрушинский музей и бессчетное число церквей, построенных купцами – вроде церквей Торжка или Великого Новгорода, где храм Святых Бориса и Глеба был возведен еще купцом Садко в XI веке. Или, например, красавица-церковь Ильи-пророка в Ярославле – местные купцы Скрыпины еще в XVII веке построили ее. За заслуги купцов перед Россией царь пожертвовал им в храм частицу Ризы Господней.

Завод русско-шведской семьи Нобелей в России стоит и теперь, называется «Русский дизель». Нитроглицерин – порох – Нобели стали производить на деньги, заработанные в России на металлургии и нефти. И именно здесь к ним пришла идея создать свою именную премию. Первыми Нобелевскую премию получили русские.

Это не значит, что русское купечество и первые русские капиталисты были сплошь благотворителями, но в описанных примерах есть целая культура, какая-то традиция отношений с деньгами, которую надо увидеть, чтобы лучше понять Россию. Это отношение совсем не схоже с протестантским пониманием богатства как признака успешности и богоизбранности.

Апофеозом русского отношения к деньгам стало, пожалуй, поучение «О богатении», написанное состоятельным промышленником, владельцем Трехгорной мануфактуры Тимофеем Прохоровым. Оно стало своего рода моральным кодексом коренных русских купцов:

«Человеку нужно стремиться к тому, чтобы иметь лишь необходимое в жизни; раз это достигнуто, то оно может быть и увеличено не с целью наживы – богатства для богатства, – а ради упрочения нажитого и ради ближнего».

«Благотворительность совершенно необходима человеку, но она должна быть непременно целесообразна, серьезна. Нужно знать, кому дать, сколько нужно дать. Ввиду этого нужно посещать жилища бедных, помогать каждому, в чем он нуждается: работой, советом, деньгами, лекарствами, больницей и пр. Наградою делающему добро человеку должно служить нравственное удовлетворение от сознания, что он живет «в Боге».

«Богатство часто приобретается ради тщеславия, пышности, сластолюбия и пр., это нехорошее, вредное богатство, оно ведет к гибели души. Богатство то хорошо, когда человек, приобретая его, сам совершенствуется нравственно, духовно; когда он делится с другими и приходит им на помощь. Богатство необходимо должно встречаться в жизни, оно не должно пугать человека, лишь бы он не забыл Бога и заповедей его. При этих условиях богатство неоценимо, полезно».

«Если богатство приобретено трудом, то при потере его оно сохранит от гибели человека: он станет вновь трудиться и еще может приобрести больше, чем у него было, он живет «в Боге». Если же богатство случайно досталось человеку, то такой человек часто не думает ни о чем, кроме своей похоти, и такой человек при потере богатства погибает. Вообще частное богатение, даже коммерсантов или банкиров, полезно, если человек живет по-Божиему».

Богомольный быт русского купечества вылит в шмелевском «Лете Господнем» – книге, при чтении которой начинаешь слышать запах московских предпасхальных подворотен и кухонь, чувствовать на ощупь ту утерянную, убитую Россию. Сохраняемую так долго, как ни странно, именно разбогатевшими выходцами из крестьян.

Видимо, отсюда, от близкого понимания жизни нуждающихся простых людей, и произошло колоссальное число благотворительных учреждений в России: к концу этого века их почти 20 тысяч! Как спустя полвека сформулирует философ Ильин: «Ужасен не капитализм, а капитализм без Бога, где у человека нет защиты от того, чтобы не стать жертвой потребительских и хозяйственных законов».

А на Западе большинство промышленников были все же аристократами – то есть уже рождались элитой, а не становились ею.

В отношении к деньгам проходит какая-то очень важная линия нашего водораздела с Западом. Там богатство – цель, а у нас хвалиться им даже как-то стыдно. Все эти пословицы в нашем языке: «От трудов праведных не наживешь палат каменных», «Не хвались серебром, хвались добром» – стяжание сверх меры не вписывалось и до сих пор не вписывается в шкалу наших ценностей.

Оборотной стороной растущего капитализма был марксизм с его идеей угнетаемого капиталистами рабочего класса, и поначалу у него было немного шансов. На большинстве фабрик и заводов России процветал патернализм – отеческое отношение предпринимателей к рабочим. Когда в 1905 году эсеры пытались уговорить рабочих фабрики Сытина напасть на него и организовать забастовку, у них ничего не вышло.

Было так, наверное, не везде. Где-то агитаторы все-таки получали благодарную почву. Впрочем, лучше после революции едва ли кому-то стало.

Когда в постсоветской России показалось, что сейчас надо всего лишь отпустить рынок и у людей сама по себе проснется предпринимательская жилка, все побегут зарабатывать, – идея не взлетела. Как сказали американские советники, «пациент оказался с другой анатомией». Эта «другая анатомия» и стала, возможно, в какой-то момент причиной нашего отставания от Запада.

Но можно ли сравнивать цивилизации, развивающиеся в разных условиях, при разных стартах: Европа, например, росла и развивалась при большей мирной стабильности, при экономической преемственности поколений, с большей культурой городской жизни и, главное, – в лучшем климате, что делало ее сельское хозяйство более доходным. А оно – основа национального капитала.

У нас же на протяжении 1000 лет главная отрасль экономики, сельское хозяйство, зависела от погоды! В течение шести веков Россия непрерывно расширялась, но большая часть территории страны и теперь – в зоне вечной мерзлоты. А 30 % наших земель – это зона рискованного земледелия!

И даже при этом веками отставания не было. Началось оно сейчас, в XIX веке, после промышленной революции на Западе. Такое ускоренное развитие было достигнуто за счет обезземеливания огромной массы крестьян, вынужденных пополнять армию промышленного пролетариата за мизерную оплату своего труда.

В России подобный путь развития был недопустим, считался аморальным. Кроме того, для этого пришлось бы подорвать крестьянскую общину, что невозможно было осуществить, не подорвав все государственное устройство России.

Несмотря на все это, вопреки суровым природно-климатическим условиям и почти непрерывным войнам, Россия входила в пятерку сильнейших, а не слабейших в экономическом смысле стран мира. Она и теперь – после, казалось бы, полного уничтожения в 1990-х, – шестая экономика мира.

Нет никакого отставания, потому что нет гонки. Если она начиналась, мы постоянно проигрывали. Корни этой нашей ментальной особенности, конечно, тоже евангельские – особый образ жизни, в котором земное обустройство никогда не было главной целью.

Когда русские становились равны себе самим в ментальном и духовном смысле, то и материальная сторона жизни выстраивалась.

Русский мир

«У нашей страны нет других союзников, кроме армии и флота», – говорил Александр III своему сыну, наследнику Николаю II.

Словно устав от заимствований и подражаний, страна окунулась во все русское. Даже значительная часть интеллигенции в 80-е годы XIX века, не всегда резво, но потянулась к национальным традициям, к церкви. Жаль, не дожил Достоевский – он мечтал бы это увидеть. Архиепископ Херсонский Никанор (Бровкович) писал об атмосфере тех лет: «Это что-то новое, новое веяние, какое-то возрождение русского духа, религиозного духа. Надолго ли, не знаю».

Два столетия в русской живописи царствовал так называемый стиль Академии, полностью перенятый на Западе, а в архитектуре – величественный Рим. Теперь, в рамках русского возрождения, в 1889 году был освящен храм Христа Спасителя – в новом российско-византийском стиле, храм Спаса на Крови в Питере, храм в Борках на месте крушения поезда царя, Абрамцевская церковь.

Другой стиль – неорусский: «Терем» в Абрамцеве, типография Мамонтова (Гартман), Исторический музей (Шервуд), Городская дума (Чичагов), Верхние Торговые ряды (ГУМ) (Померанцев), храм на Куликовом поле (Щусев), храм в Марфо-Мариинской обители (Щусев), дом Васнецова в Абрамцеве.

Новые короли живописи – жанристы: они пишут простой народ, тему, закрытую до середины этого века. Саврасов, Богданов-Бельский, Перов, Маковский, Поленов, Репин, Суриков, возродивший интерес к допетровской России и крикнувший раз Толстому: «Пошел вон, злой старик!» Возвращается переосмысленный лубок: братья Васнецовы, Кустодиев, Венецианов.

Отдельной строкой назовем Нестерова – гениального художника с каким-то пророческим даром: автор великого «Видения отрока Варфоломея», десятка фресок в храмах, он очень точно ощущал что-то главное про свою родину в пору, когда родина от этого главного отрекалась. Взгляните на картину «На Руси», где страна идет по снегу, чтобы под тихим пейзажем припасть на колени перед Христом; на «Душу народа», собравшую на одном полотне все главное, что есть у России.

В музыке – время Глинки и Мусоргского: «Борис Годунов», «Хованщина».

Исполнились пророческие слова славянофила Аксакова: «Россия может спорить с Европой, но о чем может спорить Европа и Россия подражательная?»

Теперь Россия максимально равна себе и тем интересна в мире. Повсюду на Западе утверждается сервировка стола а-ля рус; матрешка – пришедшая к нам, как ни парадоксально, из Японии, – становится символом нашей страны в мире, Русские сезоны Дягилева – хит на Западе, а русский театр по новой системе Станиславского переворачивает мировое актерское искусство. Система эта, кстати говоря, могла родиться только в недрах православного мироощущения, ведь главный постулат Станиславского, «жизнь человеческого духа на сцене» – это обращение внутрь себя, где мы предельно правдивы. Этому обращению учит только православное христианство.

Система Станиславского появилась в стране, где все еще Великим постом театры закрывались – отсюда слово «капустники»: это самодеятельные спектакли, которые полуподпольно ставили и играли актеры, поедая постные пироги с капустой в гостинице «Челыши» (на ее месте теперь «Метрополь»).

Мода на русское возвращает бороды, а в армии появляются очень удобные шапки-ушанки, которые и теперь символ России.

Апофеозом этой волны станет последний костюмированный бал в Зимнем дворце – в 1903 году уже последний русский император и весь двор оденутся в костюмы своих предшественников: царей и их слуг допетровской поры.

«С нами Бог»

Именно в это время книга русского ученого Данилевского «Россия и Европа» становится всемирным хитом. В ней впервые сформулирована теория цивилизаций – культурно-исторических типов, которые выходили на орбиту истории и существуют на ней до сих пор. Суть открытия Данилевского: эти типы не пересекаются, нет никаких «общечеловеческих ценностей», пропаганда которых, между прочим, уже шла с Запада.

Данилевский предвидел и предсказал, что проповедь «общечеловеческой цивилизации» породит тенденцию к созданию всемирного государства и установлению режима глобального управления. Но это правление страшно, ибо оно убьет идентичные культуры, заменит их только на одну – культуру «правителя»:

«Всемирная ли монархия, всемирная ли республика, всемирное господство одной системы государств, одного культурно-исторического типа – одинаково вредны и опасны для прогрессивного хода истории… Большей клятвы (в смысле проклятия. – Прим. авт.) не могло бы быть наложено на человечество, как осуществление на земле единой общечеловеческой цивилизации… Это было бы равнозначительно прекращению самой возможности всякого дальнейшего преуспеяния или прогресса».

Данилевский видел с дюжину цивилизаций в истории. Одна из них – славянский культурный-исторический тип. «Славянство» он ставит в один порядок с «эллинизмом», «латинством», «европеизмом», но в отличие от последних оно еще не достигло зрелости, хотя и прошло тысячелетнюю подготовительную стадию. Внутри типа уже образовался сильный государственный центр, политически независимое целое, объединяющее значительную (более двух третей) часть славян, – это великое Русское государство. В отличие от дряхлеющей Европы, славянство только еще входит в период расцвета своих творческих сил. Оно может и должно создать могучую и самобытную цивилизацию, став преемником уходящей с исторической сцены европейской цивилизации.

Данилевский сформулировал болезнь, которой «страдает русское общественное тело», – диагноз актуален и теперь: это европейничанье, оно же – западничество. Лекарством от этой застарелой болезни, превращающей нацию в подобие евангельского расслабленного, может служить «только целебная сила самих исторических событий, которая одна только и может поднять дух нашего общества, страдающего именно упадком и принижением духа».

Прозрение Данилевского оказало огромное влияние на умы. Немец Шпенглер, вдохновленный исследованием Данилевского, родил свое предсказание «Закат Европы», в котором предвосхищал расцвет русской культуры и сход с исторической сцены западной цивилизации – все нынешние события в европейских странах описаны у Шпенглера. Кстати, эту книгу ненавидел Ленин – он выслал на «философском пароходе» всех ее комментаторов.

Теория цивилизаций объяснила, что этнического притяжения нет, а есть только духовное. Теперь понятно, почему в Российской империи подданные считались не по национальности, а по вероисповеданию. Вот почему мы с поляками, например, будучи этнически одним народом со схожими языками, принадлежим к совершенно разным цивилизациям – культурно-историческим типам.

Проще говоря, вера и вырастающая из нее культура – вот главный признак цивилизации. Как написал Достоевский в своих «Бесах»: «Ни один народ еще не устраивался на началах науки и разума… народы слагаются и движутся силой иной… Происхождение которой неизвестно и необъяснимо».

Данилевский объяснил и феномен великой духовной культуры России: «чем шире этническая база цивилизации, тем богаче и сильнее расцветает ее духовность». Теорию цивилизаций признают сегодня в мире все, кроме США с их идеей общечеловеческих ценностей.

Через 10 лет после выхода в свет книги Данилевского у нашей страны появился новый герб, на котором – уже в последний раз за историю предреволюционной империи – были сделаны изменения, зафиксировавшие идеалы нашей цивилизации. Чуть поменялись фигуры архангелов. На груди орла появился московский герб. Щит увенчался шлемом святого великого князя Александра Невского – первого нашего князя, который прозрел, что Россия – не Европа. На золотой сени – червленая надпись: «С Нами Бог»! Над сенью – государственная хоругвь, с восьмиконечным крестом на древке.

Но на пике русского расцвета, когда и страна, и государь были, казалось, в полных своих силах, Александр III скончался.

Смерть императора: начало отсчета часов к революции

У села Борки под Харьковом сейчас находится маленькая часовня Спаса – а прежде тут был огромный храм Христа Спасителя, поставленный на месте крушения императорского поезда, сошедшего с рельсов 17 октября 1888 года рядом с селом Червонный Велетень.

Император и его семья выжили буквально чудом – скорость поезда составляла 70 км/ч, а высота насыпи, которая, как потом стало известно, была плохо сделана, равнялась 10 метрам. В 14 часов 15 минут в результате мощного толчка вагон-столовую, где находился Александр с семьей, швырнуло налево. Вагон сложился, как карточный домик, провалился пол, рухнули стены – а крышу император, отличавшийся огромной физической силой, смог удержать на своих плечах, пока пострадавшие выбирались из обломков.

Десять вагонов из пятнадцати перевернулись, сильнее всего оказался поврежден вагон для обслуживающего персонала, и в нем никто не выжил. Погиб 21 человек, 68 были ранены.

Жизнь императорской семьи тогда и впрямь была спасена чудом. По всей России строились храмы и писались иконы святым покровителям царской семьи по случаю этого спасения.

Но сама авария подорвала здоровье Александра: пострадало сердце, появились боли в пояснице, предвестники тяжелого заболевания почек. После простуды, которую император подхватил в 1894 году, у него начался острый нефрит. По настоянию врачей Александр отправился в Крым, в Ливадию, откуда собирался съездить к сестре в Грецию, но слег и никуда больше не двигался. За месяц 50-летний, ранее сильный и здоровый мужчина исхудал, был измучен, не мог есть и спать, даже лежать ему было тяжело.

20 октября 1894 года, в 2 часа 15 минут пополудни – в то же самое время, когда шесть лет назад сошел с рельсов его поезд, – сидя в кресле, Александр III скончался. Диагноз был: «Хронический интерстициальный нефрит с последовательным поражением сердца и сосудов, геморрагическим инфарктом в левом легком, с последовательным воспалением».

В день кончины у тела царя сидел уже знаменитый на всю Россию священник Иоанн Сергиев, которого привезли к царю его родные, надеясь на молитвы старца. За три дня до кончины монарха, 17 октября, отец Иоанн служил литургию в Ореанде – этот храм стоит и теперь – а потом, прибыв во дворец, причастил императора Святых Таин.

Александр III сказал тогда отцу Иоанну: «Народ любит вас». – «Ваш народ любит меня?» – «Да – потому что он знает, кто вы и что вы».

20 октября, в последние часы жизни императора, отец Иоанн помазал его тело елеем из лампады, а потом держал свои руки на голове Александра. Тот сказал ему: «Когда вы держите руки свои на моей голове, я чувствую большое облегчение, а когда отнимаете, очень страдаю, не отнимайте их».

Иоанн ответил царю, что это оттого, что он пришел прямо после совершения Таинства Евхаристии за ранней обедней. И отец Иоанн держал свои руки до самой кончины царя. Позже старец где-то написал: «Я мертвых воскрешал, а батюшку-царя Александра III не мог у Господа вымолить. Да будет на все Его Святая воля».

Через 1,5 часа после смерти Александра III в Ливадийской Крестовоздвиженской церкви присягает на верность престолу новый император – Николай II. На следующий день, 21 октября, в этой же церкви состоялись панихида по покойному императору и обращение в православие невесты Николая, принцессы-лютеранки Алисы. Она стала Александрой Федоровной.

Почему именно сейчас, когда страна была в таком расцвете, Господь решает призвать Александра в Небесные обители? Причем решение Бога не меняется даже по горячим молитвам чудотворца Иоанна Кронштадского. Может быть, пришло время? Часы отсчета до предрекаемой революции пошли? Нравственный закон должен сработать: весь внешний расцвет и мощь не удержат страну, отказавшуюся от самой себя и своей миссии, отказавшуюся от Бога.

Не стоит село без праведника. Не стоит и обезверивающееся государство. Прельщает атеизм? Церковь стала формальной? Обрыдло самодержавие? Пленяет Запад? Как учил святой Феофан Затворник, Господь исцеляет тем, чем увлекаешься: скоро в Россию придет самое радикальное из западных учений – коммунизм. Скоро мы получим ту власть, которой жаждали. Скоро свергнем «попов» и «Бога», скоро начнем строить рай на земле – и утопим страну в крови и несправедливости.

С шокирующей прозорливостью и с пронзительным знанием о том, как работают духовные законы в жизни, предсказывал сценарий крушения страны Федор Тютчев – этот закон он называл «роковым»:

«Великие кризисы, великие кары наступают обычно не тогда, когда беззаконие доведено до предела, когда оно царствует и управляет во всеоружии силы и бесстыдства. Нет, взрыв разражается по большей части при первой робкой попытке возврата к добру, при первом искреннем, быть может, но неуверенном и несмелом поползновении к необходимому исправлению. Тогда-то Людовики шестнадцатые и расплачиваются за Людовиков пятнадцатых и Людовиков четырнадцатых… По всей вероятности, то же самое постигнет и нас в том страшном кризисе, который – немного раньше или немного позже, но неминуемо – мы должны будем пережить».

При первом робком поползновении к добру при Александре III на трон восходит его сын, Николай II, один из лучших русских царей и точно – самый оболганный из наших правителей. Ему предстоит не только довести Россию до предельного внешнего материального процветания, оживить и разбудить ее религиозную, церковную жизнь, но и стать свидетелем крушения своего Отечества и вместе со страной взойти на Голгофу.

Библиографический список

1. Тростников В.Н. Лекции по курсу «Основы Православной культуры». Ч. 1–3.

2. Тростников В.Н. Быть русскими – наша судьба. М.: Грифон, 2009.

3. Тростников В.Н. Раздумья в пути. Русский дом.

4. Тростников В.Н. Кто мы? Русские, украинцы, белорусы. М.: издательство Московской Патриархии Русской Православной Церкви, 2011.

5. Джером Горсей. Записки о России. XVI – начало XVI в. / пер. с англ. А.А. Севастьяновой. М.: изд-во МГУ, 1990.

6. Ильин И. О русской душе. М.: Русская книга, 1997.

7. Ильин И. Основы христианской культуры. М.: ЭКСМО, 2011.

8. Ильин И. О русском национализме. М., 2007)

9. Ильин И. Национальная Россия: наши задачи.

10. Зернов И., Иван Ильин. Монархия и будущее России. М.: Алгоритм, 2007.

11. Перевезенцев С. России великая судьба. М.: Белый город.

12. Соловьев В. Золотая книга русской культуры. М.: Белый город, 2008.

13. Протоиерей Владислав Цыпин, История русской православной Церкви, Синодальный и новейший периоды 1700–2005. Издание Сретенского монастыря, 2006.

14. Толстой М.В. История русского православия. М.:, ЭКСМО, 2010.

15. Святополк-Мирский Д.П. История русской литературы с древнейших времен. М.: ЭКСМО, 2008.

16. Митрополит Иоанн (Снычев). Русская симфония. Очерки русской историософии. Санкт-Петербург, 1998.

17. Прот. Александр Шмеман. Исторический путь православия. М.: Книжный клуб Книговек, 2010.

18. Великий князь Александр Михайлович Романов. Книга воспоминаний. М.: АСТ; СПб.: Полигон, 2008.

19. Дворкин А. Очерки по истории вселенской православной Церкви. Н. Новгород: Христианская библиотека, 2006.

20. Святой преподобный Серафим Вырицкий и Русская Голгофа. СПб.: Статисъ, 2009.

21. Преподобные Иосиф Волоцкий и Нил Сорский: сборник статей. М.: Русский издательский центр, Иосиф-Волоцкий ставропигиальный мужской монастырь.

22. Песков А.М. «Русская идея» и «русская душа». М.: ОГИ, 2007.

23. Карташев А.В. Воссоздание святой Руси. М.: издательство Белорусского экзархата Московского Патриархата, 2011.

24. Израбеков Василий (Фазиль). Русское Солнце, или Новые тайны русского слова. Данилов ставропигиальный мужской монастырь, 2011.

25. Забегайло О.Н. Духовное понимание истории. М.: Серебряные нити, 2009.

26. Дмитриев П. Как осознать себя? Россия: вера, народ, судьба. СПб.: Статисъ, 2007.

27. Ключевский В.О. О нравственности и русской культуре. М.: Дрофа, 2006.

28. Пресвятая Богородица в России. М.: издательство Московской Патриархии Русской Православной Церкви, 2012.

29. Протоиерей Александр Шаргунов. Вчера и Сегодня. От преподобномученицы Великой княгини Елисаветы до мучеников и исповедников наших дней. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2011.

30. Священник Даниил Сысоев. Курс лекций по догматическому Богословию. Благотворительный фонд «Миссионерский центр имени иерея Даниила Сысоева», 2012.

31. Протоиерей Георгий Митрофанов. Русская Православная Церковь на историческом перепутье. М.: Арефа; Лента, 2011.

32. Сурский И. Б. Отец Иоанн Кронштадский. М.: Отчий дом, 2008.)

33. Кожинов В. Грех и святость русской истории. М.: Яуза; ЭКСМО, 2010.

34. Россия перед вторым пришествием. М.: Родник, 1994.

35. Русская семья от рождения к вечности. М: Белый город, 2008.

36. Русская семья. Праздники и традиции. М: Белый город, 2009.

37. Перевезенцев С. Древняя Русь. История русского народа с I по IX век. М.: Белый город.

38. Отечества крестная чаша. Русская Голгофа. Симферополь: Родное слово; Н. Орланда, 2008.

39. Цивилизация Древней Руси. М.: Белый город.

40. Пострадавшие за веру и Церковь Христову 1917–1937. М.: Православный Свято-Тихоновский Гуманитарный Университет, 2012.

41. Исторический календарь-альманах «Россия день за днем». М.: 2010.

42. Миллер Л. Святая мученица Российская Великая княгиня Елизавета Федоровна. М.: Православный Паломник, 2009.

43. Смит, Альвин Дж. Как христианство изменило нас. Новосибирск: Посох, 2013.

44. Ходаков И. Белое солнце России, Белая армия и Православие. Даръ, 2011.

45. Василич Г. Император Александр I и старец Феодор Кузьмич: по воспоминаниям современников и документам. М.: 1909.)

* * *

Примечания

1

Дойдет до того, что в 1722 году выйдет указ «Об объявлении священникам открытых им на исповеди преднамеренных злодейств». То есть ненарушение тайны исповеди уже будет жестко караться!

2

Бердяев Н. Самопознание. М., Харьков, 1998. С. 25.

3

Протоиерей Георгий Флоровский. Пути русского богословия.

4

Там же.

5

Бердяев Н. Самопознание. М., Харьков, 1998. С. 25.

6

Флоровский Г. Пути русского богословия. Париж, 1937. С. 89–90.

7

Из выступления святейшего Патриарха Кирилла на пленарном заседании XXX Международных образовательных чтений «К 350-летию со дня рождения Петра I: секулярный мир и религиозность» 23 мая 2022 года.

8

Из выступления святейшего Патриарха Кирилла на пленарном заседании XXX Международных образовательных чтений «К 350-летию со дня рождения Петра I: секулярный мир и религиозность» 23 мая 2022 года.

9

Мордовцев Д. Л. Идеалисты и реалисты, 1878.

10

Петиметр (от фр. petit maître), устар. – молодой светский щеголь, франт, рабски подражающий французским модам и манерам поведения.

11

Дворец возник уже в пору, когда Анна стала править, а прежде на его месте была резиденция курляндских герцогов. Именно сюда приехала делегация звать Анну на трон.

12

Валишевский К. Дщерь Петра Великого. 1902.

13

Елизавету вообще называли первой «модницей»: после ее смерти в гардеробе императрицы насчитали 15 тысяч платьев.

14

Например, когда в 1743 году суд постановил колесовать Наталью Лопухину, которая унижала Елизавету перед придворными в правление Анны Иоанновны, императрица заменила смертную казнь на менее строгое наказание – «бить кнутом, вырвать язык, сослать в Сибирь, все имущество конфисковать».

15

Так, расследование, проведенное специальной комиссией начальника тайной канцелярии графа Ушакова в 1749–1753 годах в связи с подозрительными частыми пожарами в Москве, выявило, что вся московская полиция была в сговоре с преступником и авантюристом Ванькой Каином, который откровенно использовал полицейскую службу для устранения конкурентов в криминальном мире. Подобные волны поджигательства случались в 1747–1750 годах в Можайске, Ярославле, Бахмуте, Орле, Костроме.

16

Барочная 88-метровая красавица-колокольня, воздвигнутая в лавре, на тот момент самая высокая в России, – памятник ее любви к этой обители.

17

При этом построенные без нарушения законов мечети не разрушались. Епископ Лука (Конашевич) приступил к исполнению предписания, и в течение двух лет из 536 мечетей в Казанском уезде было разрушено 418.

18

Князь Н.Д. Жевахов. Воспоминания. Т. 1. С. 22.

19

Петр был невероятно плодовит и активен. И хоть говорили, что внятной политики у него нет (или ее было невозможно рассмотреть за полгода правления), но видно было, что он активно реализует определенную цель. За свои 186 дней у власти он успел выпустить 192 закона, манифеста и указа!

20

В 1734–1736 годах Арсений участвовал во Второй Камчатской экспедиции под началом Витуса Беринга.

21

Особенно он выступал против президента Коллегии экономии Мусина-Пушкина, называя его «турком».

22

Текст указа Синода.

23

Там же, в Ревеле (Таллине) владыка и был погребен – в Успенском приделе Никольской церкви.

24

Юность Екатерины вообще прошла в лютеранстве, она долго колебалась, прежде чем принять православие. И перешла, похоже, из путаных, возможно, прагматичных убеждений. Поначалу она старалась демонстрировать свою религиозность: соблюдала посты, обряды, ходила в паломничества. Может, для завоевания популярности при дворе и в народе, а может, для подчеркивания того, что она совсем не такая, как ее свергнутый муж Петр III. Могло быть в этом и что-то искреннее. В записках Екатерины есть и вполне серьезные духовные размышления: «В 1744 году 28 июня… я приняла греко-российский православный закон. В 1762 году 28 июня… я приняла всероссийский престол… В сей день… начинается Апостол словами: «Вручаю вам сестру мою Фиву, сущую служительницу». Но, похоже, это были лишь редкие всполохи религиозного чувства – такие были и у Петра. Екатерина, скорее, просто понимала, что такое православная страна и какой должна быть русская царица. Все-таки много лет она провела рядом со своей предшественницей на троне – императрицей Елизаветой, которая искренне верила в Бога. О Екатерине вспоминают, что она позволяла себе во время литургии, сидя на хорах, заниматься рукоделием или даже раскладывать пасьянс или обсуждать с чиновниками государственные дела.

25

Считается, впервые термин «деизм» прозвучал на страницах тяжеловатой, хоть и популярной тогда книги «Анатомия меланхолии» английского священника и ученого Роберта Бертона – символично и закономерно, что идея о том, что Бог не участвует в делах мира и человека, изучается в книге о депрессии. Эта мысль и правда может ввергнуть в тяжелейшую депрессию.

26

Духовное собрание (его нынешний преемник – Духовное управление мусульман Российской Федерации) тогда подчинялось Министерству иностранных дел, что лучше всего указывает на то, что Екатерина использовала на тот момент мусульманский религиозный вопрос в политических целях – в частности, в своем влиянии на регионы Средней Азии.

27

Полагают даже, что сам указ был ответом на жалобы многих мулл на «фанатизм» православных миссионеров.

28

Философ Кондорсе в своих «Очерках исторической картины прогресса человеческого разума» (1794) утверждал, что чистый естественный закон прогресса «почти так же надежен, как и закон природы».

29

В России устоялась и была широко распространена техника светского портрета в стиле иконы – парсуна. Это искажение слова «персона», которым в прошлом, XVII веке, назывались светские портреты.

30

Забелин И. Е. Домашний быт русских царей в XVI и XVII столетиях.

31

Введение к работе Карла Маркса (1818–1883) «К критике гегелевской философии права» (1848).

32

Так, с начала XIX века и по сей день существуют два враждующих масонских лагеря. Так называемые «регулярные масоны» англосаксонского мира и «либеральные масоны» Европы.

33

Гостивший в Вандее в 1993 году Солженицын сказал: «тамбовская Вандея», сравнив это восстание против революционеров с нашим восстанием на Тамбовщине 1920–1921 годов, так называемым «антоновским мятежом» против большевиков. Тамбовских мужиков усмиряла 120-тысячная армия. Жертвы были колоссальные. Вырезали 110 000 человек. Здесь впервые был издан приказ о применении химического оружия против своих же. Тамбовщина – одна из самых дородных земель и зажиточных земель России – обезлюдела, продотряды бесчинствовали: отбирали хлеб (а потом он гнил на складах), насиловали беременных.

34

На месте гигантской гильотины, на которой обезглавили короля Людовика XVI, королеву Марию-Антуанетту, а потом и самих детей революции – Дантона и Робеспьера, – теперь установлена колонна из Египта, луксорский обелиск Рамзеса II. Есть исследователи, которые полагают, что эта колонна – символ каменщиков-масонов, и едва ли случайно такие колонны встали в XIX веке во всех столицах, где побеждали революции или оседала тайная власть закулисы: в Лондоне, Нью-Йорке, Вашингтоне…

35

Весь ушаковский флот – это «небесное воинство». Вот еще названия легендарных кораблей Черноморского флота тех времен: «Св. Амвросий Медиоланский», «Св. Иоанн Воинственник», «Иоанн Предтеча», «Мария Магдалина», «Св. Владимир», «Св. Павел», «Св. Александр Невский», «Св. Иоанн Богослов», «Св. Андрей», «Св. Георгий» и «Преображение Господне».

36

Все это результат, очевидно, огромного заговора, во главе которого стояли англичане и спусковым крючком которого стало убийство императора.

37

Даже на похоронах Солженицына в 2008 году в Донском монастыре звучала именно эта музыка.

38

Молодой Пушкин в своей оде «Вольность» смело называл Павла «увенчанным злодеем», хотя само это стихотворение 1817 года, ставшее для декабристов и тайных обществ начала века практически гимном, кричит о трех вещах:

1. О распропагандированности и клевете, которая окружала фигуру Павла еще спустя много лет после его смерти. По части информационного прикрытия своих операций враг всегда был силен.

2. О том, что для таких, как Пушкин – да и для всего народа, – не было никаких сомнений в том, что Павел был убит, были известны и детали убийства (в стихе они описаны).

3. О том, что для Пушкина еще очень остро ощутим высший религиозный божественный Закон, по которому и должны править монархи, – а вот для тех, кто это стихотворение превращал в собственный манифест, так было не всегда.

Тютчев отвечал Пушкину на эту оду: «Певец! Под царскою парчою своей волшебною струною смягчай, а не тревожь сердца!»

39

Для русских мистиков начала XIX века он был непререкаемым авторитетом.

40

Хлысты – одна из старейших русских сект с путаным лжеучением и впечатляющими, немного жуткими экстатическими обрядами. Отдаленно чем-то схожи с сегодняшними протестантами-харизматами.

41

Об архимандрите Фотии не раз вспоминал и святой старец Феодор Томский, которого считают за сбежавшего от власти императора Александра: «Когда в России, в особенности в высшем кругу, распространилось увлечение масонскими ложами, то император Александр I созвал во дворце собрание из высокопоставленных особ, и почти все пожелали участвовать в масонской ложе. В это время входит архимандрит Фотий и говорит: «Да заградятся уста нечестивых». От этих слов все собрание не могло и слова выговорить, так и разошлись, а секта рушилась… Да, Фотий был муж благодатный».

42

Об этой встрече сплетено много легенд. По одной из них, говорят, преподобный Серафим предрек императору: «Будет некогда царь, который меня прославит, после чего будет великая смута на Руси, много крови потечет за то, что восстанут против этого царя и самодержавия, но Бог царя возвеличит».

43

На самом деле иллюминатами назывались в эту пору самые разные тайные организации Европы, общее между ними были – резкая оппозиционность к власти, борьба с христианской церковью и лжеучение о некоем внутреннем просветлении – отсюда и их название: от лат. Illuminatus – «озаренный, просветленный».

44

Из статьи Ленина «Памяти Герцена» в газете «Социал-Демократ» № 26, 8 мая (25 апреля) 1912 г.

45

Частное письмо с этими строками было перехвачено, и по строгости той поры Пушкин был сослан в Михайловское, где жил один, если не считать старой няни и женского общества по соседству, в Тригорском: госпожи Осиповой и двух ее дочерей. Тут Пушкин встретил госпожу Керн, которой посвятил одно из самых вдохновенных своих стихотворений («Я помню чудное мгновенье»).

46

Лебедев А. Чаадаев.

47

Перевод на русский вышел в начале октября 1836 года в № 15 журнала «Телескоп», где была опубликована статья под оригинальным названием: «Философические письма к г-же ***. Письмо первое». Статья была не подписана. Вместо подписи значилось: «Некрополис. 1829, декабря 1».

48

Герцен позже скажет о «Письмах», что они вызвали эффект «выстрела, раздавшегося в темную ночь». А царь Николай I написал по прочтении: «Прочитав статью, нахожу, что содержание оной – смесь дерзкой бессмыслицы, достойной умалишенного».

49

Примерно в это же время в католицизме произошли сдвиги, еще больше отдалившие его от нас: папа Пий IX утвердил новые догматы веры. Догмат о непорочном зачатии Девы Марии (1854 г.) и Догмат о папской непогрешимости (1869 г.). Православие не принимает их. Непорочное зачатие Девы Марии – то есть такое же, каким было зачатие Христа, – отдаляет Ее, нашу маму и заступницу, от нас, а в том-то весь и смысл, что Она нам родственна по природе. Папская непогрешимость (или, как еще часто переводят, «безошибочность») возносит человека вровень с Богом – это абсолютная ересь. Любой человек не безгрешен и может ошибаться.

50

Письмо Ф. И. Тютчеву (1848) – П. Я. Чаадаев. Полное собрание сочинений и избранные письма в 2 томах, Т. 2. С. 212.

51

Из письма Герцену 1845 года.

52

Из письма Белинского Боткину от 8 марта 1847 года.

53

Из первой статьи Белинского, помещенной в нескольких номерах издававшейся при «Телескопе» «Молвы» под названием: «Литературные мечтания. Элегия в прозе».

54

Во многом западниками создавался и лживый образ о Византии как о темной империи, и негативное понятие «византийщина». Белинского в письме Гоголю аж трясет: «Да простит Вас Ваш византийский Бог за эту византийскую мысль, если только, передавши ее бумаге, Вы не знали, что творили»…

55

Славянофилы много изучали общинный строй России: что такое община, по каким законам она живет, как она влияет на наш менталитет, и понимали, что разрушение общины станет разрушением России, обрубанием ее у самого корня.

56

Белинский все в том же письме Гоголю прямо кричал строчками: «вот почему у нас в особенности награждается общим вниманием всякое так называемое либеральное направление, даже и при бедности таланта, и почему так скоро падает популярность великих поэтов, искренно или неискренно отдающих себя в услужение православию, самодержавию и народности. Разительный пример – Пушкин, которому стоило написать только два-три верноподданнических стихотворения и надеть камер-юнкерскую ливрею, чтобы вдруг лишиться народной любви… Ваша последняя книга позорно провалилась сквозь землю. И публика тут права: она видит в русских писателях своих единственных вождей, защитников и спасителей от мрака самодержавия, православия и народности, и потому, всегда готовая простить писателю плохую книгу, никогда не прощает ему зловредной книги».

57

К. Б. Раш, публицист.

58

Пушкин был солидарен с императором, что можно увидеть в произведении «Клеветникам России».

59

В Конституции Южной Осетии теперь закреплено положение, что «православие является основой мировоззрения осетинского народа».

60

Территория исторического проживания черкесов (адыгов). Сейчас это разные регионы России: части Краснодарского края, Ставропольского края, Адыгеи, Карачаево-Черкесии, Кабардино-Балкарии, Северной Осетии и частично Ингушетии и Чечни (равнинные части). Черкесское население сохранилось в Адыгее, Карачаево-Черкесии, Кабардино-Балкарии, частично – в Краснодарском и Ставропольском краях.

61

Среди авторов провокации – первый секретарь британского посольства в Константинополе Дэвид Уркварт, который до того написал яростно антироссийский памфлет «Англия, Франция, Россия и Турция».

62

Крестьяне были в России двух типов: государственными – но лично свободными – и крепостными, которые составляли 37 % населения страны. В северных и южных (степных) губерниях число крепостных составляло всего от 2 до 12 % населения. В Архангельской губернии и в Сибири крепостных почти не было!

63

В Европе оно начало угасать в 1788 году (Дания) и кончилось в Австрии в 1850 году. В России – всего на 11 лет позже. А в США крепостное право отменили на четыре года позже нас – и то ценой войн.

64

Это Герцен из своей лондонской ссылки прозовет Александра II Освободителем.

65

Критики полагали, что ощущения, которые Достоевский мог испытывать перед казнью, отражены в одном из монологов князя Мышкина в романе «Идиот».

66

О. Даниил Сысоев. Курс лекций по догматическому богословию.

67

Архив Северо-Западной Библейской Комиссии. Дневники святого Николая Японского. Том 30, запись 187.

68

В дневниках святого Николая Японского за 1903 год есть такая запись: «…Перед вечером посетил [меня] русский турист, Владимир Николаевич Страшников, артиллерии капитан, служивший в Порт-Артуре с самого начала занятия русскими его, в последнее время лечившийся в Нагасаки и ныне путешествующий по Японии с женою и маленьким сыном. В разговоре с ним я, между прочим, спросил: «Когда русские заняли Маньчжурию, слышно было, что туземцы очень рады этому – русские освободили их от беспорядочного китайского управления. Теперь же пишут, что маньчжуры возненавидели русских и желают освободиться от них. Правда ли это?». «Пожалуй, что правда», – ответил капитан. «Но отчего же? Русские, кажется, не притесняют их». – «Прямо не притесняют, а управлять не умеют, что почти то же. Объясню следующим. У одного умного маньчжура спросили, под чьим бы управлением он хотел видеть свою страну. Он не задумываясь ответил: «Под английским. У англичанина в груди – пусто, но в голове – обильно. Он составит семьдесят семь правил и даст их в руководство управляемым, да сам прежде всего строго исполняет, требует неуклонного исполнения и от других, и у него под рукой знаешь, чему следовать: дорога – ясна и пряма. А у русского в груди – обильно, но в голове – пусто. Закон для него – не закон; он то исполняет его и требует исполнения, то не исполняет и сквозь пальцы смотрит на нарушение, так что у него не знаешь, чему следовать, и не чувствуешь себя обеспеченным»… Не лестно для нас!»

69

«Дальше Кушки не пошлют, меньше взвода не дадут» – долго потом, даже в советское время, ходила такая офицерская пословица.

70

Часть Памира отошла к Афганистану, часть – к Российской империи, а часть – к Бухарскому эмирату, подконтрольному России.

71

В июле 2006 года в Таджикистане эта вершина получила новое название – пик имени Абу Али ибн Сина, в честь средневекового персидского философа и врача.

72

Протопресвитер А. Шмеман «Исторический путь православия».

73

Хотя на Западе, конечно, все были уверены, что за греками стоят русские.

74

Чего стоит одна только битва под Скулянами у российской границы, на реке Прут – эту битву видели многие русские, в том числе и военные части, но вмешаться не могли. Видел ее и непосредственный начальник поэта Пушкина, который тогда жил в Кишиневе, генерал Инзов, и многие кишиневские обыватели. Пушкин описал эту битву в повести «Кирджали». Еще более потрясающая страница восстания – осада монастыря Секу в Молдавии. Греки оказывали многодневное сопротивление превосходящим силам турок. Потом часть из них, поверившая уговорам и гарантиям, сдались, а 11 бойцов забаррикадировались на колокольне и, когда турки ворвались на монастырский двор и попытались забраться наверх, взорвали себя и атакующих. Все сдавшиеся, поверившие гарантиям турок, были вырезаны.

75

Московские Триумфальные ворота в Санкт-Петербурге сооружены в честь победы в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов.

76

Итогом Критского восстания можно считать то, что Порта издала закон, который дал критским христианам контроль над местной администрацией. Российский контр-адмирал Иван Бутаков организовал вывоз в Грецию критских беженцев на пароходофрегате «Генерал-адмирал».

77

Презрительное название немусульман у турок, искаженное арабское «кяфир» – «отрицающий Бога, язычник, неверный».

78

Ключевский В. О. Об интеллигенции. М.: Наука, 1983.

79

Ключевский В. О. Об интеллигенции. М.: Наука, 1983.

80

Из рассказа Достоевского Майкову о своей беседе с Тургеневым (письмо от 16 августа 1867 года).

81

Письмо сестре Анне (Аксаковой), 20 сентября 1867 г.

82

Архимандрит Иустин (Попович). Православная Церковь и Экуменизм. Часть 2. Глава 2.7.

83

Ответ о. Иоанна Кронштадтского на обращение графа Л. Н. Толстого к духовенству. СПб., 1911. С. 12. В том «Обращении к духовенству» (1902) Толстой, например, писал: «…есть ли в христианском мире книга, наделавшая больше вреда людям, чем эта ужасная книга, называемая «священной историей» Ветхого и Нового Завета?»

84

Из статей для «New York Daily Tribune» в период с марта 1853 года по апрель 1856 года.

85

Достоевский имеет в виду популярного тогда французского философа-позитивиста Эмиля Литтре (Littré; 1801–1881), но, возможно, писатель или его герой ошибся. Тезис «преступление есть помешательство» развивал не Литтре, а бельгийский математик и статистик А. Кетле.

86

Говорят, кабинет Ленина в Кремле украшали два горельефа – Маркса и Халтурина.

87

Их дом остался в литературе как дом Настасьи Филипповны на углу Загородного и Разъезжей.

88

Там же, прямо в старом кабинете Николая I, в апреле 1872 года Екатерина Михайловна родила первого ребенка. А в конце 1873 года там же родилась дочь Ольга.

89

Публике Катю представляли как фрейлину императрицы.

90

Один свидетель вспоминал: «Батюшка взглянул на меня каким-то особенным взглядом, который в редкие минуты мне удавалось наблюдать у него, – какой-то, если можно выразиться, потусторонний взгляд. Зрачки исчезали, и точно голубое небо смотрело из глаз, казалось, что и батюшка исчезал и только один этот взгляд оставался».

А вот рассказ одного бывшего пьяницы, который после взгляда о. Иоанна перестал пить: «Я стал у кареты, отворил ему дверцы, сам стараюсь держаться попрямее… Потом взглянул ему в глаза, а глаза-то его смотрят на меня не то гневные, но глубокие без конца, чем дальше смотришь, тем глубже, и горят таким огнем, что мне стало жутко. Я за голову схватился, не в шапке, мол, я: так страшно стало. Разгневался батюшка, видно. Потом, видно, смиловался. – «Зачем ты, голубчик, пьешь?» Вот с тех пор я не пью».

91

Лосский В. Н. Оптинские старцы.

92

Из соображений безопасности семья императора жила в Гатчине.

93

В сословную структуру русского общества стоит очень внимательно всмотреться – и разглядеть в ней пусть приблизительное, «сквозь тусклое стекло», но все же отражение строгой и стройной небесной иерархии – или попытки ее повторить.

94

Об устройстве русского крепостного права мы подробно говорили выше.

95

Умерла она очень рано, через пять лет после заключения брака. Ее муж Самарин, обер-прокурор Синода и предводитель московского дворянства, построил в память о любимой покойной жене храм в деревне Аверкиево Московской области – он пережил коммунистическое лихолетье и сейчас восстанавливается.

Content

Борис Корчевников
Миссия России. В поисках русской идеи

Предисловие

Часть первая XVIII век Окно в Европу?

Глава 1 Пророчество о Голгофе России

Петр I – христианин или антихрист?

Петр I и святой Митрофан Воронежский

Святой Александр Невский – покровитель новой столицы

Богу – и богово и кесарево

Духовная революция Петра

Анна Монс и Евдокия Лопухина: две женщины юности Петра

Рост страны и святой Иннокентий Иркутский

Раскол духовный ведет к расколу государства

Смерть императора

Промыслительность петровских преобразований

Жития святого митрополита Дмитрия Ростовского – реквием по угасающей русской святости

Иоанн Русский: любимый русский святой в Греции

Глава 2 Эпоха Анны Иоанновны как предтеча революции

Судьба Витуса Беринга – зеркало судьбы страны

Правление Анны Иоанновны: «оккупация без войны»

Падение Царь-колокола

Глава 3 Усталость от иностранцев. Правление Елизаветы

Михаил Ломоносов – лицо Елизаветинской эпохи

Иоасаф Белгородский – пророк своего времени

Песчанская Богородица – икона России

Глава 4 Петр III: что это было?

Глава 5 Екатерина II

Екатерининские гонения на Церковь. Святой мученик Арсений (Мацеевич)

Указ о веротерпимости

Новые кумиры: Вольтер и Руссо

Рождение нового этикета, портреты и нарышкинское барокко

Как поменялась страна всего за век

Екатерина точно Великая?

Великая французская революция и культ Верховного Существа

Святая блаженная Ефросиния – фрейлина Екатерины

Святая Ксения Петербургская

Адмирал Феодор Ушаков и генералиссимус Суворов

Глава 6 Павел I – попытка возвращения России к себе

Первый русский гимн «Коль славен наш Господь в Сионе»

Русская Америка: святой Герман Аляскинский

Цареубийство – страшное начало последнего века прежней России

Святой Тихон Задонский

Часть вторая XIX век «Суд между Европой и Христом»

Глава 7 Александр I и либеральный разворот страны

Реформы молодого царя и спор о русской идее

Галломания в России и нашествие французов

Смоленская икона Богородицы – икона-воительница

Бородинское сражение

Святотатства французов в Москве

Чудо с принцем Евгением Богарне

Русские изменники в белых ленточках и декабрист Каховский

Очистительный пожар Москвы и кремлевское чудо святого Николая

Преображение – России и императора

Смерть или уход от мира императора Александра I?

Святой Серафим Саровский

Святой Павел Таганрогский

Старец Федор Томский – царь Александр I?

Декабристы: масонские корни первой русской революции

Покаяние Рылеева

Глава 8 Николай I: Россия становится… русской

Начало «золотого века» русской литературы: Пушкин, Лермонтов, Гоголь

Петр Чаадаев – отец русского либерализма

Западники и славянофилы

Православие – Самодержавие – Народность

Антирусская информационная кампания на Западе

Кавказ в огне: смерть Грибоедова, провокации англичан, пленение Шамиля

Крымская война: «Россия не забыла Бога!»

Глава 9 Александр II и пророки бури

Русская община. Как отмена крепостного права приблизила революцию?

Митрополит Филарет (Дроздов)

Памятник 1000-летию России. Достоевский и «русская идея»

Последний миссионерский бум

Японская миссия. Святой равноапостольный Николай Японский

Последний территориальный рывок. Средняя Азия

Гонения на христиан в Османской империи и освобождение Греции

Русско-турецкая война и освобождение Болгарии

Потеря русской Америки и святой Иннокентий (Вениаминов)

Первые шестидесятники: рождение интеллигенции

Карл Маркс и Фридрих Энгельс

Русский терроризм, «Ад», «Бесы» и цареубийство

Посмертные вещания преподобного Нила Мироточивого и осень России

«Браки» втроем

Пророки революции

Предвозвестник бури: святой Феофан Затворник

Святой Иоанн Кронштадский – последний пророк катастрофы

Последний всплеск святости: оптинские старцы

Глава 10 Александр III – последний русский расцвет

Особенность русского капитализма

Русский мир

«С нами Бог»

Смерть императора: начало отсчета часов к революции

Библиографический список

Примечания