Мангазейский подьячий

Глава 1

Знаете, как звучит неудачный запуск фейерверка? Вместо свистящего взлета вверх и громкого хлопка, с которым раскрывается огненный цветок — а потом еще и такое искрящееся шуршание — получается только — пшик.

Вот примерно такой же пшик получается и у меня.

Я наконец-то — не прошло и полугода — сообразил, что, наверное, хватит прятаться за спинами двух моих огнестрельных девчонок, Насти и Клавы, и пора бы уже и самому выучить Огненное Слово, позволяющее пускать файербол. Вон, как Клава в свое время вынесла им ворота, в родном доме.

Тоже так хочу!

Но получилось — как в мемасике, когда-то увиденном в интернете. Человек поднимает лицо к небу и возопияет, чего-то там прося у Бога, срочно, вотпрямщас. И в его физиономию сверху падает кирпич, с надписью «Фиг». И тут же — второй, с надписью «Тебе».

Не дается мне Огненное Слово, хоть ты тресни, не бывать мне сильномогучим магом, повергающим толпы врагов взрывами огненных шаров. Придется довольствоваться здешним огнестрелом, пистолетами да мушкетами. Нет, оружие это хорошее, мощное, и если правильно наложить Слова — точное, куда там снайперской винтовке. Но его габариты… Но его скорострельность… Которую правильнее назвать «медленнострельность». Я уж молчу про те танцы с бубнами, которые здесь называются перезарядкой. На тебя бежит противник, а ты такой: «Погодите! Ща я ствол шомполом прочищу, потом прох засыплю, пыж забью, пулу вкачу, потом порох на полку засыплю… Можете пока сходить, чайку попить».

В общем, мне нужно что-то дальнобойное, мощное и многозарядное. Как пускать молнии или еще какие ледяные сосульки — здесь никто не знает, по крайней мере, из моих знакомых Молниевое или Сосулечное Слово никому не известно. Остается…

Огненное Слово!

Огненное Слово!

Огненное Слово!

Фиг. Тебе.

Я еще немного помахал руками, слыша, как за моей спиной хихикает — да что там, просто хохочет — Дита. Хорошо еще, что больше здесь зрителей нет, я убрел достаточно далеко в тайгу, и сейчас в каком-то распадке — или как там называется узкая полоса между двумя заросшими елками холмами? — тренируюсь на огненного мага. Безуспешно.

Я даже подозревал, что все дело в том, что одно Огненное Слово я уже знаю, то, небольшое, которым пользуюсь вместо спичек. Но нет — Настя тоже его знает, что не помещало ей выучить второе…

Огненное Слово!

Огненное Слово!

Шазам!

Неа, не сработало.

Дита немного тоскует от своей бесплотности, и мечтает о теле. А уж как я тоскую о ее бесплотности… Например, от невозможности поймать сейчас эту хохочущую русалку и отшлепать ее!

Почему русалку? Потому что бесовка вскарабкалась на низкую ветку и сидит на ней, болтая ногами. Одетая в то, что носят русские русалки. То есть — ничего.

* * *

Кстати, мне всегда было непонятно, почему русалку у Пушкина сидит на дереве. Как она вообще с рыбьим хвостом туда забралась? Оказывается, на Руси русалки — это просто девушки, с ногами и всем остальным прочим, что полагается приличной девушке. А полудевушка-полурыба — это не русалка вовсе, а фараонка. Типа, когда пророк Моисей пересек Красное море между расступившимися водами, за ним ломанулись войска фараона. А воды, не будь дурными, взяли и сошлись обратно и всё фараоново войско потонуло. А те, что не потонули — стали фараонками, полулюдьми-полурыбами. Зачем в фараоновом войске были нужны девушки? Ну, как говорил капитан Джек Воробей: «Женщина на корабле — к несчастью, но без женщины на корабле совсем туго». В общем, если бы мультфильм про Ариэль переводили на Руси, он назывался бы «Фараоночка»…

* * *

Отогнав непрошенные картинки с танцующей Анкхой, и игнорируя обидный смех с дерева, я вздохнул и зашагал обратно в Мангазею. Увидеть меня за тренировкой никто не мог. За этим следила вон та язва на ветке, и следила на совесть, потому что чувствовала за собой вину.

* * *

Для чего можно использовать невидимую и бесплотную девушку… фу, о чем это вы сейчас подумали?! Для шпионажа, конечно! Я знаю, где спрятан мой Источник, но, мало того, что я не могу просто так войти в Дом, так я еще и не знаю дороги. Внутренности Дома для меня — темный лес, и я резонно опасался, что, если я смогу как-то пробраться внутрь, то, с учетом того, что время у меня явно будет ограничено, я просто-напросто заблужусь, не дойдя не то, что до Источника — до двери, что ведет в подвалы.

Я попросил Диту пробраться в Дом и разузнать пути к подвальным помещениям, а если повезет — то и до самого Источника.

Но эта бесовка решила показать свою бесовскую натуру!

Она вредничала, делая вид, что ей лень и страшно, и вообще — что она за это получит? Я ей даже кое-что пообещал — нет, не расскажу, мне… неловко… — но, пока Дита ломалась, мы опоздали.

В Дом приехали гости, и он внезапно оказался закрыт для бесовки. Не так, как церковь, которая все же — святое место, как-то иначе. Но пробраться внутрь Дита больше не могла.

Она искренне, почти со слезами, просила прощения и даже кое-что мне пообещала — нет, не расскажу, мне… неловко… — но было поздно.

Дом закрылся.

* * *

В общем, застать меня за тренировкой никому не удалось бы, сам факт моего брожения по лесу никого не удивил бы. Даже вопрос бы не возник — зачем я хожу по тайге?

Все в Мангазее знают, что англичанин Кравуч ищет сибирских слонов.

До меня довольно быстро дошло, что еще немного — и я начну вызывать вопросы. Что это за тип такой, приехал в город неизвестно зачем, сидит дома, как сыч, девок развел целый гарем? Что ему здесь надо? А людям не нужно давать повод задумываться, мало ли до чего они додумаются…

Так что я собрался и двинул по местным корчмам и пабам, знакомясь с людьми и рассказывая, кого я ищу, показывая свою статуэтку из слоновой кости, якобы вырезанную из бивня сибирского слона, и спрашивая, не встречали ли здесь таких?

Думаете, мне говорили, мол, ты что, дурак, что ли? Какие еще слоны в Сибири?!

Вы слишком хорошего мнения о здешних обитателях. Развлечений здесь никаких, кроме бань, припортовых «девушек», да выпивки. Культурная жизнь неразвита, ни тебе театров, ни библиотек, не говоря уж о кино и интернете. Так что постебаться над приезжим чудаком — святое дело.

Буквально каждый, с кем я разговаривал, если не сам видел в лесу огромную тушу, пробирающуюся между деревьями — «И клыки изо рта — вот такие!» — то знал человека, который однажды видел живого слона, прячущегося за кедрами — «И клыки изо рта — вот такие!». Честно говоря, после эннадцатого рассказа я начал подумывать о том, что в здешней Сибири и вправду могут водиться слоны. Ну, типа мамонты. Не давали этой мысли развиться только два обстоятельства.

Во-первых, никто не говорил о шерсти на якобы встреченных животных, все описывали именно слонов, с голой шкурой.

А во-вторых — слишком уж откровенно рассказчики давились от смеха, думая, что глупый англичашка ничего не замечает.

И, тем не менее, мои походы по кабакам принесли определенные плоды… Да нет, я не напал на след мамонтов! Что вы, в самом-то деле! Слоны — всего лишь прикрытие, с помощью которого я добился следующего:

— во-первых, меня теперь в городе знала каждая собака — кроме шуток, несколько дворовых кобелей перестали меня облаивать из-за забора — я стал частью города, часть пейзажа. И теперь, если я попадусь кому-то на глаза на улице — про эту встречу быстро забудут. «Тот самый англичанин со слонами» забывается гораздо быстрее, чем «какой-то незнакомый тип».

— во-вторых, меня никто не принимал всерьез. Нет, не дурачком считали, хотя на Руси к дуракам относятся с некоторым уважением, типа, их сам Бог ведет под руку, иначе давно убились бы напрочь. Скорее, я для мангазейских — чудак-человек, типа жюльверновского Паганеля, чудак, которого никто и никогда не заподозрит в коварных планах, как никто не подозревал Соскэ Айдзэна, пока он не выкинул очки.

— и в-третьих — я все же собрал необходимую мне информацию. Но не о слонах, конечно.

О Доме и его обитателях.

* * *

Даже многомиллионная Москва двадцать первого века, в некоторых отношениях — большая деревня, что уж говорить о средневековой Мангазее, в которой все знают всех и каждое новое лицо — повод для обсуждения со старожилами.

Особенно ТАКИЕ лица.

Средний сын боярина Морозова. И его мать. Сама боярыня Морозова.

О боярыне я слышал еще на Москве. Женщина суровая и властная, по всеобщему убеждению — большая часть влияния, полученного родом Морозовых, это ее заслуга. Это при том, что сам Морозов — тоже не мягкотелый и ленивый слюнтяй. И раз такая женщина прибыла в Мангазею — значит, здесь планируется что-то ОЧЕНЬ серьезное.

В поддержку этой версии говорило и прибытие среднего сына. Не старшего, но сына.

Разумеется, никто не рассказывал на площади про цели и причины приезда Морозовых, никто не выкладывал мнения, версии и домыслы в сеть. Но, знаете ли — в каждом доме есть слуги. Которые, между прочим, тоже люди, у них тоже есть уши, чтобы слушать и языки, чтобы болтать. И нет, они расскажут ваши тайны вовсе не потому, что хотят вас предать или от глупости — просто один услышал краем уха, даже не поняв, что услышанное — это тайна, рассказа второму, просто для поддержания разговора, второй пересказал третьему, просто чтобы похвалиться, вот, мол, какая у меня хозяйка, третий гордо повторил четвертому… И вот вашу секретную тайну знает уже весь город. По секрету, ага.

Боярыню Морозову обсуждали в мангазейских корчмах, ее сына обсуждали в магазейских корчмах, так что одному чудаковатому англичанину-слонофилу можно было даже не задавать вопросы о Доме и его обитателях — это было бы подозрительно, согласитесь — достаточно простого умения слушать. И слышать.

Услышал я много интересного, но знаете, о чем я не услышал ни слова?

Вернее — о ком.

О той блондиночке с ангельской внешностью, которая прибыла в город вместе с Морозовыми. По нее я не услышал ни слова. Как будто о ней никто не разговаривал.

Когда о человеке не говорят, чаще всего это означает одно из двух: либо он никому не интересен — а, учитывая ее внешность, это однозначно не так — либо…

Либо его боятся.

Глава 2

Дите надоело изображать русалку и она сменила наряд на бикини. Не знаю, какую расцветку должны предпочитать бесовки, может — черно-красную или там красно-оранжевую, в цветах адского пламени или непроницаемо-черную… Не знаю. Дита выбрала себе купальник нежно-салатового цвета, с ромашками. То ли решила дразнить меня невинной эротичностью, ведь все знают, что никакая нагота не соблазняет так, как полуприкрытость.

Кстати, у нее не получается. Нет, возможно, где-нибудь на пляже или хотя бы — летом, этот купальник вызывал бы все необходимые чувства. Но не посреди осенней тайги за Полярным кругом, где один только взгляд на эту купальщицу бросает в дрожь от холода и возникает только одно желание — срочно закутать ее в теплый плед.

Так что бесовка в своих расчетах ошиблась.

Ну, или ей просто нравится именно такой цвет.

Мы с ней вышли на гребень холма, вниз сбегал длинный пологий склон, заканчивающийся россыпью домов Мангазеи, похожей на игрушечные кубики. Корабли на реке покачивались, как салфетки, Кремль походил на коробку, из которой те самые кубики и высыпали, острыми карандашами торчали вверх шатры церквей и часовен и совсем неподалеку темнела громада Дома. Похожего на игрушечный замок. Игрушечный, но замок. Замок, в котором от меня прячут мою пре-елесть…

Дунул холодный, прямо-таки пронизывающий ветер. Я поежился. Вот и еще она причина поторопиться с Источником. Еще совсем немного — и выпадет снег. И подкрадываться незамеченным к Дому станет затруднительно… да попросту невозможно! Всё же по следам будет видно — откуда пришел супостат, да куда ушел. Если только в метель…

Я снова посмотрел на Дом.

Да. Задачка…

* * *

В Дом не то, что проникнуть незаметно — подкрасться к нему очень трудно. Все начинается к невысокой оградки, преодолеть которую — плевое дело, но за ней прячется натуральное минное поле, усыпанное ловушками и волчьими ямами. А за ним — высокая, практически крепостная стена, по которой круглосуточно челночит стража, которая с интересом понаблюдает за тем, как ты прыгаешь по полю. Потом, если ты сумел каким-то чудом обойти все ловушки, остаться незамеченным охраной и перебраться через высокую стену — здравствуйте, собаки, которых на ночь выпускают во двор. И собаки — это еще не самый плохой вариант, судя по тому, кого мы с Настей встретили во время разведывательного подхода, во дворе могут встретиться и медведи. И не все из них любят пирожки с капустой. Возможно, они предпочитаются с капустой незваных гостей. Можно и без капусты.

Ну, допустим, ты смог не побеспокоить зверье и дойти до стен Дома. И? Двери на ночь закрывают изнутри на засовы, да и на них наверняка навешаны неприятные сюрпризы. Окна? Окна в Доме — узкие щели, похожие на бойницы, кошка пролезет, человек — нет. Трубы? Скосплеить Санту? Хм…

Я посмотрел на крышу дома, на дымовые столбы, тянущиеся от труб. Мда. Копченый Санта получится…

Взгляд опустился чуть ниже, на крышу, чешуйчатую, крытую лемехом — деревянной черепицей. Влезть наверх, осторожно снять часть черепичин, пробраться в получившуюся дыру… Это надо обдумать…

Но и с проникновением внутрь проблемы не заканчиваются.

Я понятия не имею, что там, внутри, куда идти, как. Вернее, куда идти — я знаю, вниз, в подполье, к Источнику. Но — как? Не зная внутренностей дома, ты практически со стопроцентной вероятностью наткнешься на хозяев. Что чревато неприятными сюрпризами. Стрельцы, чародейные холопы, боярский сын, и, как вишенка на этом тортике — боярыня Морозова. Обладательница могущественных Слов. Пусть даже ее боярское Повеление на меня не подействует — я уверен, что боярыня и без него сумеет скрутить меня, даже не особенно вспотев.

Хотя — нет. Вишенкой здесь будет не боярыня, а неизвестная блондиночка. Потому что неизвестность — всегда опасна. Возможно, конечно, что это просто-напросто любовница Алексея Антонова, среднего сына, и опасности от нее — никакой. Может. Но я нутром чую — эта девочка крайне опасна. А так, как я не знаю, в чем ее опасность — она вдвойне опасна.

Проникновение в Дом — это еще туториал, а вот эта девочка — финальный босс.

И сейв-лоадом тут не пройдешь…

* * *

За этими размышлениями я, наконец, добрался до Мангазеи и зашагал по дощатым мостовым, раскланиваясь со знакомыми, то есть попросту со всеми.

— Будь здоров, Варфоломеюшка!

— Здорова будь, Олюшка!

Это мне подмигнула та самая портовая девица, что смущала меня в первые дни моего пребывания в Мангазее, своими длинными ногами в разрезе сарафана. Теперь мы с ней познакомились… нет, не ТАК! Просто познакомились. Вполне себе нормальная девушка. Ну а то, что зарабатывает на жизнь таким способом… Каждый крутится, как может.

— Добрый день, мистер Крауч.

— Добрый день, мистер Грин.

Это наш сосед, английский торговец, вернее — представитель торгового дома, прибывший в Мангазею за сибирскими мехами. Тоже неплохой мужик, мы с ним уже выпили по кружке пива.

— Привет, Бартоломью.

— Привет, Джозеф.

А это — мой первый английский знакомый, Джозеф Фокс. Помните, мы с ним и поболтали, и выпили, и в церковь рода Осетровских ходили. Общение у нас практически дружеское. Но…

Мутный он тип какой-то. Вот я, например — простой английский парень, который ищет слонов в Сибири. А что ищет Джозеф… Бог его знает. Не торговец, не купец, не мастеровой… Живет в городе, с людьми разговаривает, но ничем больше не занимается. Даже на охоту не ходит. Сказал бы, что шпион — так что тут шпионить? Сказал бы, что хочет на службу устроиться — так на Руси это не так-то и просто. Это при Петре Первом и дальше можно было прийти, сказать «Бонжур, хэллоу, гутен таг, я есть хотеть служить России» — и тебя тут же примут на службу. На Руси же человека с улицы — даже русского, не говоря уж об иностранце — на царскую службу не возьмут никогда. Только по рекомендациям, можно сказать — по блату. Если бы не отец-губной староста — фиг бы Викентию, а не должность подьячего.

В общем, Джозеф — непонятный. А помните, что я сказал? Непонятный — значит, опасный. Я, правда, о неизвестности говорил, но суть та же. Тем более, замечал я за ним такие, задумчивые взгляды, бросаемые в мою сторону. Уж не просек ли он, что я — не тот, за кого себя выдаю?

Вот так мы с Джозефом, мирно болтая и подозревая друг друга во лжи, дошли до моего дома.

* * *

— Ну что, Викешенька, как сходил? Получилось, или нет? — выглянула Настя. В нежно-голубом сарафанчике и кокошнике такой же расцветки она до крайности напоминала Снегурочку.

Я бросил на крючок на стене меховой колпак — широкополая шляпа, это, конечно, круто, но уши в тепле гораздо круче — и развел руками.

— Ну и ладно, — махнула рукой тетя, — Мой руки, садись кушать.

В Мангазее, как городе, близком к морю — к океану, конечно, Северному Ледовитому, но его здесь называют Нарземским морем — было полно морской рыбы: навага, сайда, нельма, омуль, муксун, ряпушка… Тоже понятия не имеете, что это за рыбы такие? Я тоже не знаю, но очень вкусные. Я вообще люблю рыбу, так что здесь отрываюсь, речная и озерная мне несколько поднадоели. Правда, мои девчонки кривятся, им рыба не нравится. Ну, я не заставляю, а тетя Анфия стряпает разные блюда, так что голодным — или невкусно поевшим — из-за ее стола никто не встанет.

— А как в дом Морозовых попасть — придумал? — наклонила голову Настя и утащила у меня из тарелки кусок рыбки. Тетя с умилением смотрела на нас.

— Не…эт, — чуть не поперхнулся я. Я больше всего боялся, что девчонки однажды решат прекратить соперничество и дружно подтолкнуть меня к какой-то одной. Я ж не вырвусь из их лапок! И, хотя я их всех люблю, но быть осчастливленным насильно как-то не хочется.

— А мы, кажется, придумали…

Я уже не слушал, задумавшись.

Слышали такое выражение: «Когда у тебя в руках молоток — все вокруг кажется гвоздями»? Имеется в виду, что ты стараешься решать задачи тем способом, которым привык. Вот и я: нас в Приказе учили разнообразным способом, как проникнуть в чужой дом — если не владеешь воровскими приемами, то как ты будешь ловить воров? — вот я, по привычке, и планирую именно воровской, скрытный способ добраться до Источника. Но, ведь, как говорят американцы: «Содрать шкуру с кошки можно разными способами». Как в той старой комедии: «Напоить, усыпить, оглушить…».

Нет, штурм, к примеру, я не потяну, даже с моими девчонками…

Так. Стоп. Что?

— Что вы придумали? — осторожно поинтересовался я.

— Как попасть в дом.

Они — придумали. Мне уже…

А где Аглашка?!

Глава 3

У всех проблем одно начало: сидела девушка, скучала… А скучающая Аглашка — это не просто проблема! Это проблема в квадрате, в кубе, в тессеракте, блин! У меня кусок рыбы колом в горле встал.

— Где Аглашка?

Ой, сколько глаз одновременно старательно на меня не смотрят… Мне стало еще страшнее. Я медленно обвел взглядом своих девочек. Клава… Настя… тетя Анфия… Дита…

— Я с тобой была! — тут же заявила та, по прежнему на меня не глядя.

— Но знаешь, что происходит, верно? — безошибочно определил я.

— Скажите, а меня одну пугает, когда он вот так с пустотой разговаривает? — меланхолично спросила Настя, судя по взгляду, пересчитывающая количество досок в потолке.

— Он не с пустотой, он с бесовкой разговаривает, — Клаву, похоже, крайне заинтересовало количество досок в полу.

— Думаешь, после этого уточнения мне стало спокойнее?

Так.

— Девочки мои разлюбезные, — я встал из-за стола и прошел мимо них, неосознанно выстроившихся в шеренгу, — Той, которая мне прямо сейчас всё расскажет — ничего не будет.

— А второй? — влезла Дита, которая, похоже, чувствовала себя в безопасности. Ну правильно — я ведь не могу до нее дотронуться.

— А вторую я самолично высеку прутьями, заботливо вымоченными в святой воде! — рыкнул я.

— Не подействует… — настороженно произнесла бесовка и притихла. Видимо, не желая экспериментировать.

— Ну?! — я сурово прищурился. По крайней мере — надеюсь, что сурово… Судя по испуганному взгляду Клавы — да. Судя по скептическому взгляду тети — нет. Или моя любимая тетенька думает, что у меня не хватит наглости высечь ее? Ха!

Не хватит, конечно…

— Значит, будем играть в молчанку? — я оперся кулаками о стол, остро сожалея, что у меня нет настольной лампы, чтобы светить в глаза.

— А как в нее играют? — тут же заинтересовалась бесовка. Вопрос был мною проигнорирован, как несвоевременный.

— Значит, мне обо все расскажет доброволец. Добровольцем будет назначена…

Договорить я не успел. Дверь в сенях хлопнула и в дом ввалилась Аглашка. В темно-вишневом кафтане на беличьем меху, меховой шапочке, румяная, хорошенькая… Влюбился бы. Если б уже не был влюблен. В нее и ее подружек.

И если бы эта сколопендра что-то не натворила! А она что-то натворила, копчиком чую!

— Значит, было так… — начала она рассказ, и тут заметила меня, — Ой…

Скоморошка сделала шаг назад, но я успел произнести Воздушное Слово и толчок воздуха плотно захлопнул дверь.

— Тааак… — зловеще протянул я. Нет, судя по всему — зловеще тоже не получилось. Нужно тренироваться.

— А я… это… на рынке…

— Что — прямо на рынке?

Аглашка пихнула меня в бок:

— Дурак! Что я, совсем уже из ума выжила, прямо на рынке всякими непотребствами заниматься? Вот, помню, был случай, мы с ватагой в Вержавске были, так там, одна женщина, жена сапожника одного, так вот, она…

Я с интересом слушал скоморошку, пока не понял, что она уже рассказывает про случай, который произошел в Кимрах, и который не имеет никакого отношения ни к жене сапожника, ни к рынкам, ни к сегодняшней истории.

Я кашлянул:

— Все это очень интересно, конечно…

— Ага! — кивнула Аглашка, только коса взлетела, — Я еще одну историю вспомнила, про…

— Про то, куда ты ходила сегодня и что там, в этой самой «куде» натворила?

— Нет! Ой…

— Выкладывай!

— Ага. А… а ты бить меня будешь?

— Буду.

— А ругаться?

— Тоже буду. Вот, прямо сейчас начну, если не услышу: Что. Ты. Натворила.

Аглашка тяжело вздохнула, опустила голову, ковырнула носком сапожка пол… Если бы не хитрый взгляд, брошенный на меня из-под челки, я бы даже повелся… да что я? Конечно, не повелся бы!

* * *

Если опустить длинные паузы, попытки перевести разговор на всякие интересные истории, и порывы сбежать, то произошедшее сводилось к следующему.

Мои девочки гораздо раньше меня — что несколько напрягает — сообразили, что основной затык в проникновении в Дом, это не само проникновение, в конце концов, из нас шестерых, ровно половина — специалисты по всяким проникновениям, и пусть Аглашка не прикидывается, что не знает, как пролезать в маленькие окошки! Затык в том, что расположение внутренних помещений абсолютно неизвестно и… ну, в общем, мои рассуждения на эту тему вы уже слышали. Просто девчонки пошли дальше.

Раз неизвестно, что внутри Дома, значит, что? Значит, нужно это разузнать! А для этого — проникнуть в Дом!

Чувствуете логику? Чтобы проникнуть в Дом — нужно проникнуть в Дом. И при всей абсурдности — всё правильно. Мне нужно в Дом — тайно, чтобы добраться до Источника, то есть, пробраться туда, куда посторонних не пускают и так, чтобы меня никто не увидел. А для разведки внутренних помещений — в Дом можно пройти абсолютно легально, хоть с фанфарами и в сопровождении всех обитателей Дома.

Что Аглашка и сделала.

Только без фанфар.

Да, это оторва просто-напросто подошла к Дому по подъездной дороге, постучала в ворота и спросила, не нужна ли прислуга. И при этом — в этом не было безбашенной наглости и нахальства, присутствовал голый расчет. В Дом въехали новые обитатели. Значит, необходимое количество прислуги должно увеличиться. Да самое элементарное — больше грязной посуды, значит, здешние посудомойки не справляются, значит, нужны новые. А везти с собой посудомойку из самой Москвы… Никто не будет. Они же на месте есть!

Правда, я подозреваю, что в этом походе от Аглашки — только безбашенность и нахальство. А точный расчет был от Насти с Клавой. Княжна, хоть и страдает от комплекса неполноценности и теряется при близком общении со мной, но девчонка умная.

В общем — Аглашка пришла к Дому, постучалась в ворота, поругалась со стражниками, на шум вышел местный дворецкий — кроме шуток, он на Руси именно таки называется — посмотрел на взъерошенную девчонку… нет, это не стражники ее ерошили, она вечно так выглядит, посмотрел, короче говоря, что-то прикинул… И теперь в Доме будет новая посудомойка. А у меня — свой человек, глаза и уши.

* * *

— …я, значит, теперь могу тихонько по дому пошастать, у дверей послушать, и…

— И бесследно исчезнуть, когда тебя поймают, — закончил я.

— Меня? Поймают?!

— Тебя. Ты думаешь, в боярский дом просто так возьмут первую попавшуюся девчонку с улицы? Могу поспорить, сегодня вечерком вокруг нашего дома будет крутиться пара-тройка неприметных людишек, которые разнюхают, кто ты вообще такая, откуда взялась и не собираешься ли ты вынести из терема столовое серебро и жемчужное ожерелье самой боярыни.

— А у нее есть жемчужное ожерелье?

— Аглаша!!!

— Нет, ну правда.

— Аглаша, твоя задача — мыть посуду, болтать с другими слугами, смотреть, слушать, запоминать и никогда-никогда не совать свой нос туда, где нечего делать посудомойке! За тобой будут присматривать и, если тебе в голову придет мысль куда-то пошастать и где-то подслушать — то лучше сразу и сама помойся и завернись в саван.

— Но…

— Аглаша. Ты. Меня. Поняла?

— Да…

Ой, что-то терзают меня сомнения… Ладно. Теперь вторая часть Марлезонского балета.

— Пойдем.

Я взял девчонку за руку и повел за собой в комнату. Аглашка сначала послушно бежала следом, но у дверей притормозила:

— А… зачем?

Тот же вопрос молча стоял в округлившихся глазах остальной части моего «гарема».

— Отблагодарить ее хочет, — с некоторым сомнением прошептала Настя.

Аглашка уперлась окончательно:

— А можно… не надо? Я как-то… это… боюсь… Может, потом? В другой раз?

— Пошли, — потянул я ее, — Наказывать тебя буду. За самоуправство и без меня решили.

Остальные правильно поняли множественное число в слове «решили» и заподозрили, что их ждет то же самое. Только потом.

Аглашка растерянно посмотрела на меня. Я кивнул на кровать:

— Ложись.

— А… — она потеребила конец пояска, — Одежду… снимать?

— Не нужно. Ложись давай.

Девчонка обреченно вздохнула и легла. На спину, вытянув руки вдоль тела.

— На живот, — покачал я головой.

В глазах скоморошки плескался страх. Она не понимала, что я задумал, и явно напридумывала себе таких ужасов, что это само по себе было бы наказанием. Но я не остановился.

Подошел к Англашке — та зажмурилась — вытянул ее руки вперед и привязал к столбцам кровати косынкой. Вторая косынка ушла на ноги, теперь скоморошка лежала, вытянутая в струнку.

— Что… что ты будешь делать? — спросила она, испуганно кося глазом.

— Наказывать, — сказал я, и завязал ей рот платком.

После этого я… Подвинул к кровати табурет и сел на него, открыв недавно купленную книгу. «Повесть о бесноватой жене Соломонии, пять лет жившей одержимой и поругаемой бесами и спасенной святыми отцами Иоанном и Прокопием».

Когда до Аглашки дошло, что я с ней не буду делать НИЧЕГО — она издала такой вопль, что за дверью шарахнулись и кто-то упал. А нечего подслушивать!

Аглашка рвалась и рычала, явно желая задушить меня своими собственными руками покусать своими собственными зубами, чтобы отомстить за проведенный мною моральный террор. Кровать скрипела, как парусник в шторм, что, вкупе с рычанием и мычанием, создавало настолько жуткий звуковой фон… Я перевернул страницу и хихикнул, представляя испуганные лица остальных заговорщиц, воображающих невесть что. Хотя, чего их представлять — вон, сквозь стену просунулась голова Диты, с глазами настолько круглыми, как будто их циркулем чертили. Она ошарашено поглядела на происходящее — и упала, катаясь от хохота.

Но это бесовка. А остальным-то не видно!

Дождавшись, пока Аглашка успокоится и промычит что-то успокоительное сквозь платок, я повернулся к кровати и наклонился над ней:

— Аглашенька, подумай, пожалуйста и вспомни: не помнишь ли ты главаря разбойничьей ватаги, который примерно год назад умер или погиб, но об этом никто не знает?

У меня, между прочим, есть СВОЙ план разведки Дома.

Глава 4

С моральным террором нифига не вышло. С Аглшки — как с гуся вода, когда я ее отвязал, она долго возмущалась, но тихо, явно предвкушая, как сейчас расскажет остальным девчонкам о том, каким жестоким пыткам я ее подверг. Собственно, на такой итог я и рассчитывал — чтобы другие опасались плести интриги, не зная точно, чем им это грозит.

Не сработало, ни у Аглашки, ни у меня. Оказывается, бесовка давным-давно придумала способ общения с девчонками, которые ее не слышат и не видят. На предметы-то она может воздействовать, пусть и только на легкие. А уголь, которым можно писать на доске — это легкий предмет. В общем, они давно переписываются, поэтому, когда Дита призналась, что видела всё, что происходило с Аглашкой, они быстро выпытали у нее, что творилось в комнате. Так что, если произойдет еще один приступ инициативы — придется придумывать что-то другое. Вправду пороть, что ли?

Но это — дела вчерашние, а сегодня у меня дела другие. В Кремле. У губного старосты.

* * *

Здешний погибельный староста, Иван Васильевич, в противоположность своему тезке — которого в этом мире и не существовало — грозным не был. Ну, по крайней мере — не выглядел. Мягкий и добрый начальник полиции — существо по определению небывалое.

Огромный мужик, в красным с золотом кафтане, с широким круглым лицом, обросшим короткой окладистой бородой, рыжеватого оттенка. Тяжелые веки чуть прикрывали глаза, как будто он дремал на ходу. Правую половину лица пересекал шрам от ножа — уж шрамов я во время службы в Приказе навидался — отчего правый глаз, через который шрам тоже проходил, выглядел совсем зажмуренным, и староста выглядел так, как будто всегда прицеливался.

— Будь здоров, Иван Васильевич, — поклонился я, входя в его кабинет. Правда, обращение с «-вичем» ему по статусу не положено, но боярин, а, как и отец Викентия, из сынов боярских, но капелька лести еще никогда не вредила.

Староста, сидевший за столом, коротко глянул на меня, стоящего рядом. Да, вот так — кто главнее, тот сидит, кто ниже по статусу — стоит. Здесь арестованные и не мечтают о том, чтобы на допросе сидеть.

— Варфоломей Кравуч…? Не знаю я ничего ни про каких слонов! — внезапно рявкнул он, — Надоели уже ходить и спрашивать!

— Да я первый раз пришел… — растерялся я.

— Да тут до тебя еще приходили… Три раза!

Ишь ты. Оказывается, моя бредовая легенда кого-то заинтересовала. Вон, даже не постеснялись к старосте обратиться. К воеводе, надеюсь, ходоков не было? А то тот может, долго не разбираясь, решить наказать главного виновника, распространителя слухов о сибирских слонах.

— Я не про слонов, — коротко произнес я и, прежде чем староста ответил, я извлек из-за пояса то, что казалось мне бесполезным.

Свою приказную печать.

— Разбойный Приказ.

Брови Ивана Васильевича взлетели вверх, потом глаза совсем превратились в щелочки, сощурившись от сдерживаемого негодования. Наверное, так же возмутился бы начальник ОВД какого-нибудь российского города, узнав, что в его епархии мутят какие-то дела, не ставя его в известность, сотрудники МУРа.

— Что за дела у Приказа в Мангазее, дьяк…?

— Подьячий. Фёдор Тихонов.

— А начальник стола у тебя не Алексей Ерофеев ли?

— Он самый…

Бровь старосты чуть дернулась.

— …был. Только убили его, еще в начале лета. Зарезали.

— Ишь ты! — искренне опечалился Иван Васильевич, — Я ж знал его, такой человек был! А уж как сыскное дело знал, э-эх…

Я подождал, не станет ли староста спрашивать, как поживает шрам на щеке моего покойного начальника, да хромал ли тот по-прежнему. А то я не понял, что это проверка была и прекрасно староста знает, что дьяк Алексей мертв. Но нет, больше он подлавливать меня не стал, собрался, сцепил пальцы в замок.

— Так что за дела у Приказа в моем городе, подьячий Федор?

Я оглянулся, посмотрел на запертую дверь:

— Про разбойничьего главаря Леонтия-Любимца слышали?

— Слышал, — чуть подумав, кивнул староста, — под Москвой безобразил. Только ж -год как про него уже не слышали?

Еще бы. Аглашка, подумав немного, выдала мне просто идеальный вариант — главаря, который был стопроцентно мертв и о смерти которого не менее стопроцентно никто не знал. Потому что он имел глупость сойтись на ножах со скоморошьей ватагой Краснолицего Фатьки, отчего и пропал без вести. Болота под Щелковым глубокие… А никто об этом не узнал — потому что Любимец был связан с другими главарями подмосковных, да и не только, банд, которые могли обидеться на то, что их дружка порезали какие-то скоморохи. В общем, ватага Фатьки единогласно решила никому о судьбе Леонтия не рассказывать. Ну пропал и пропал, что бухтеть-то?

— Потому что, — я чуть понизил голос, — раскрыл Ленька рот на кусок, который не смог разжевать.

И я ткнул палец в потолок. Староста посмотрел туда же, после чего перевел взгляд на меня:

— Сокольники? — сообразил он, что я намекаю на царскую резиденцию. Правильно — дураков среди погибельных старост не бывает.

— Они, — кивнул я, — Вся его ватага там полегла.

— Вся… — опять-таки сообразил, к чему я веду староста.

— Вся. Кроме самого Леньки. Выдернул он свой хвост, да в бега и подался. Только успел перед этим из царской казны одну вещь украсть…

— Какую? — Иван Васильевич аж подался вперед.

— Про то мне неизвестно, — развел я руками, — Приказ был: Леньку-вора найти, изловить и в Москву доставить.

— Так он что, здесь у меня, в Мангазее?

— По сведениям — да. Прячется в городе где-то.

— Так… Почему тогда этим делом не Приказ Тайных… — глаза старосты чуть расширились, — Сокольник… Видели на Мангазее царского сокола…

— Может быть, — тут же сориентировался я, поняв, что моя выдумка про поиски похищенного неизвестно чего, в голове старосты начала обрастать подробностями, о которых я и не подозреваю, — Может быть, краденое с двух сторон ищут, и Разбойный Приказ, и Тайный. Про то мне неизвестно.

Староста задумчиво кивнул головой. Все правильно — кто ж в такие подробности будет какого-то подьячего посвящать?

— Зачем прибыл, что надо — неизвестно, да про то у сокольников и не спрашивают… — размышлял староста вслух, — Может, Леньку того же и ищет… Постой, подьячий Федор, а ко мне-то ты зачем пришел? Спрятался ты ловко, весь город про английского охотника на слонов знает, но никто ни сном ни духом про то, что ты из Разбойного. Даже русского в тебе не признают. Так зачем ты ко мне пришел? И почему не пришел СРАЗУ? Почему повеления Леньку того сыскать нам, в губную избу, не прислали?

Я наклонился вперед и чуть понизил голос:

— Протекает.

Староста сначала не понял. А потом понял:

— У меня?!

— Неизвестно. Может, и у нас. Не просто ж так Ленька на царскую казну прыгнул, кто-то помогает ему. Вот и велено мне было — никому, кроме поги… губного старосты, не признаваться.

— А зачем тогда признался?

— Не выходит у меня ничего, — развел я руками, — Не знаю я города. Среди явных обитателей Леньки нет, значит, либо тайком живет, на людях не показывается, либо и нет его здесь. Вот только…

Иван Васильевич и сам понял, в чем у меня затруднение. Хуже нет, чем искать что-то — и не находить. Может, это самое что-то не находится потому, что нет его. А может — потому что ты плохо ищешь. Вот и нервничаешь, вот и выдумываешь новые и новые способы сыскать потребное…

— Места, где человек тайком жить может, значит… Так может он просто в тайгу ушел?

— Не может, — покачал я головой. Это вопрос я предусмотрел и ответ на него продумал, — Ему с кем-то встретиться нужно, этот человек по тайге бродить, Леньку искать — не будет. А с кем-то слова передавать — так не верит Ленька никому. Здесь он, в Мангазее.

Староста снова задумался:

— Места, где человек скрыться может…

Я внутреннее напрягся. Для этого вопроса, вернее — ответа на него, я всю эту историю, с поисками якобы покраденного, и затеял.

— Запоминай, подьячий. Первое — терем Морозовых…

Оп-па. Я-то думал, что Дом, если и будет назван, то где-то в середине списка, а то и придется подводить к нему. А тут — раз и сразу.

— В боярском тереме? — с сомнением переспросил я.

— Там — первым делом. Морозовы, конечно, по правую руку царя сейчас стоят, но то — сейчас. Кто их знает, для чего им что-то из царской казны могло понадобиться, но если здесь кому и могло, то только им. Запомни, подьячий, любое царское дело всегда с боярами связано!

А и не любишь ты бояр, Иван свет Васильевич… Оно и понятно: взаимоотношения у царских слуг с боярами — как у полиции с, скажем, крупным бизнесом — вроде одно государство, но все равно эти богачи себе на уме…

— Терем Морозовых. Запомнил. Еще?

* * *

Староста назвал мне еще с десяток возможных мест, где может скрываться вор-Ленька — и церковь Осетровских, что интересно, тоже была в этом списке — и я уже собирался откланяться.

— Подьячий Федор, помог я тебе, помоги и ты мне, — глаза старосты собрались в узкие щелки.

— Чем же? — я искренне удивился. Вот правда — чем?

— Если вдруг наткнешься на следы Давыда Филиппова, Сергея Давыдова или Игната Филиппова — расскажи мне.

— Преступники?

— Наоборот. Честные купцы… были. А куда делись — неизвестно… Пропадают у меня люди в городе, подьячий, и найти не можем — куда. Вдруг да наткнешься на след, так не сочти за труд — сообщи.

Вот староста, вот жук. На ходу подметки режет. Приезжего подьячего — и того припряг. Но и отказываться — не вариант. Не делают здесь так. Неправильным считают.

— А подробности есть какие? Кроме имен?

— Вот что, подьячий Федор, отправлю я к твоему дому одного мальчишку…

Глава 5

Выйдя от губного старосты я вытер пот со лба. Мысленно, конечно. Не надо давать случайному свидетелю повод задуматься: а чего это англичашка нервничает? А о чем таком он говорил со старостой? А правду ли он рассказал старосте? А не поспрашивать ли его на какой-нибудь дыбе?

Нет, все прошло гладко. Мангазейский погибельный староста поверил в мою дезу про поиски схоронившегося где-то здесь татя, покравшего у царя-батюшки неизвестно что. Дал мне наводку на то, где его можно поискать. В том числе — и Дом. Теперь надо выждать несколько дней, пройтись по другим названным им местам, честно их проверить на предмет нахождения Леньки-Любимца, не найти — Ленька, вместе со всей своей бандой, уже год как гниет в подмосковных болотах — и прийти к старосте еще раз. Чтобы тот ввел меня в Дом. Предлог староста пусть сам придумает, кто я и зачем мне в Дом… Главное — потом самому не запутаться, кто я для кого. Максим Валентинов, она же Викентий Тимофеев, он же Бартоломью Крауч-младший, он же Варфоломей Кравуч, он де Федор Тихонов… Имен как блох на барбоске… кстати, собак здесь Барбосами почему-то не называют. Полканами — бывает, от героя популярного здесь фэнтези-романа «Сказка о Бове-королевиче», песиголовца Полкана. А Барбосами — нет.

Так, не о том думаешь, Полкан.

На то, чтобы проникнуть в Дом — у меня несколько дней. Максимум — две недели. Погибельный староста обязательно, вот просто к бабке не ходи, пошлет в Москву запрос, кто я такой и вправду ли тот, за кого себя выдаю. А так как интернет здесь плохой и покрытие сотовой сетью тоже не ахти — запрос поедет со скоростью конного всадника. Пока туда, да пока оттуда… сколько времени пройдет? Неет, это мы с девчонками на телеге три месяца ехали, а всадник — верхом, да меняя коней на ямских станциях. Да, даже в этом случае до Москвы за неделю он не доберется. А вот, скажем, до Тобольска — сможет. А я не знаю, есть ли возможность связаться на дальние расстояния с помощью амулетов или какого-нибудь Длинного Слова. Из Мангазеи — точно нет. А вот из Тобольска — не факт, не факт… Поэтому я заранее закладываюсь на то, что через две недели погибельный староста узнает, что ему вешали на уши, за неимением здесь лапши — квашеную капусту. К этому моменту мы с девчонками уже должны добраться до Источника и исчезнуть из города. Плюс — через две недели, по рассказам местных жителей, уже может выпасть первый снег. И если мы не сможем к этому моменту утащить Источник — то можно уже и не дергаться, а рвать когти отсюда, чтобы попробовать через год. Зимовать в Заполярье я не хочу…

* * *

Староста озадачил меня общественной нагрузкой в стиле «Пойди и найди». Пропадают в Мангзее люди, а ты, подьячий, когда будешь по углам шариться, заодно и людишек этих поищи, может, где завалялись. Хотя ситуация, конечно, интересная. Грабители и разбойники тела обычно не прячут, налетели, перебили — и назад. Маньяки сейчас не в моде, по крайней мере, за год службы в Разбойном Приказе я не слышал о таком. Хе-хе, а само слово «маньяк» — слышал, так здесь падающие звезды называют.

Еще староста обещал послать ко мне человека, который мне расскажет подробности. И человек этот пришел ко мне уже через день.

* * *

— Будьте здоровы.

— Будьте здоровы.

Однако. Я ожидал… ну, кого-то типа… типа меня. Розыскника. Сыскаря. Подьячего. Ну а что староста его мальчишкой называет — в его возрасте все, кто моложе тридцати, уже мальчишки. Нет, ко мне пришел натуральный мальчишка. Какой-то Гарри Поттер.

Молодой парнишка, честное слово, даже моложе меня, лет семнадцать максимум. Тощий, чернявый, из-под снятого колпака рассыпались взлохмаченные волосы. И в очках! Точно таких же, какие иногда носит моя Настя. Честное слово, если б у него был шрам на лбу в виде молнии — я бы не удивился.

— Александр Давыдов. Сын купца Давыда Филиппова, прозванием Колокол.

Давыд Филиппов. Один из пропавших. А это, значит — сын…

— Варфоломей Кравуч. Английский дворянин.

Судя по лицу мальчишки он слабо понимал, зачем его отправили к какому-то английскому дворянину. Но задавать вопросы не стал, чем заработал в моих глазах несколько баллов. Тебе сказали, что я могу найти твоего отца? Сказали. Значит, кто я такой — дело десятое. Хоть английский дворянин, хоть китайский священник. Как говорил мой отец: «Вам шашечки или ехать?».

Александр присел за стол и посмотрел на меня, сидевшего напротив. Я сцепил руки:

— Рассказывай.

— Что рассказывать? — вздрогнул он.

Так. Минус балл.

— При каких обстоятельствах пропал ваш отец и те, кто пропал с ним.

— Дядя Игнат и брат Сергей.

Ага. Родственники, значит.

— При каких обстоятельствах это произошло? — я опустил одну руку под стол и так, чтобы парнишка не заметил, показал кулак. Дита, выглядывавшая из стены в углу, показала мне язык, но все же убралась. Наверняка теперь торчит где-то там, где ее не видно и подслушивает, о чем разговор. Своим девчонкам о том, кто это ко мне пришел и зачем, я не рассказал. Из чистой подлой вредности. Вот они и подсылают шпионку, подсыла, как на Руси говорят. Из той же вредности.

— Сначала пропал отец…

Так. Стоп.

— То есть, они не одновременно исчезли?

Я-то полагал, что все трое вместе куда-то отправились и в этой куде — исчезли. А здесь какая-то фигня поинтереснее произошла…

— Нет. Сначала отец, потом, через несколько дней — дядя, и неделю назад — брат.

Оригинально. Я почувствовал совершенно неуместный азарт. Эй, Викентий, ты в Разбойном Приказе больше не служишь и расследовать каждое преступление не обязан. И все равно — инстинкты сыскаря, воспитанные во мне за год службы, уже подняли голову. Мне УЖЕ стало интересно, что же здесь произошло.

— Сначала про отца.

* * *

Если кратко — сначала пропал без вести отец Александра. Скромный купец, торговец мехами — то есть, обычное занятие для Мангазеи — вышел из дома… И всё. Больше купца никто не видел. Как корова языком слизнула. Было это с месяц назад, то есть, опрашивать свидетелей по маршруту его предположительного следования бесполезно. Ну, чтобы хотя бы понять — где он еще был, а где его уже не было.

Потом точно также бесследно и на ровном месте пропал дядя Игнат. Разве что отец шел вечером и к какому-то своему приятелю, а дядя — днем и к погибельному старосте, поговорить о том, как продвигаются поиски отца…

В этом месте я почувствовал неладное. Точно помню, что между исчезновением отца и дяди мальчишки прошло несколько дней. И это не «целых несколько дней», а «всего несколько дней». Мобильников здесь нет, телефонов — и тех нет, поэтому просто пропажа человека — еще не повод для беспокойства. Ну, мало ли — срочно уехал по делам, загулял, запил. Даже у нас, в двадцать первом веке, дело о пропаже человека через несколько дней не возбудят. А здесь — мало того, что староста взялся за поиски, так еще и всего через несколько дней уже можно было ожидать результатов. То есть — не просто поиски. А АКТИВНЫЕ поиски. Похоже, «скромный» купец был связан какими-то делами с губным старостой, и не факт, что это были законные дела-делишки.

Блин, Викентий, ты еще на Москве влип в боярские разборки и, похоже, опять влезаешь во что-то дурнопахнущее… Нужно быть крайне осторожным…

Тут же вспомнилась шутка: «Если этикетка на купленной бутылке водки наклеена абы как, бутылка заляпана каплями клея, акцизной марки нет, а на поверхности напитка плавают радужные пятна — такую водку следует пить крайне осторожно!». Смысл шутки понятен — такую бутылку нужно выкинуть, а не пить, хоть сколь угодно осторожно. Вот и ему стоит обойти эту историю десятой дорогой, а не «осторожно» в нее лезть. Хотя… Никто ведь, кроме инстинкта сыскаря, не требует, чтобы он непременно это расследовал, верно? Просто выслушай — и забей болт. И тогда ничего не случится. Наверное.

Осторожный, обиняками, расспрос, показал, что никаких общих дел у купца Давыда-Колокола с губным старостой не было. Или Александр о них не знал. Второе — вероятнее, мальчишка был аж третьим сыном, никакое более или менее серьезное наследство ему не светило, поэтому он занимался чем-то типа научных исследований в области Слов. То ли новые придумывал — хотя я не уверен, что обычный человек вообще может их придумать — то ли как-то хитро их компоновал… Я не вникал, к проблемам его семьи это точно отношения не имеет.

Следом за отцом и дядей исчез Сергей, старший брат Александра. И снова посреди бела дня. Да к тому же Сергей, уже настороженный — не напуганный, нет, паренек был крутой — пропажей отца и дяди, был вооружен. И не просто саблей там, а двумя пистолетами. Вместе с пистолетами и пропал. И — ни звука ни выстрела.

Ах, какая интересная история! Даже жалко, что я так никогда и не узнаю, что там произошло!

Что-то загрохотало за дверью, послышался топот ног и в комнату влетел мой человек в доме Морозовых, он же — агент «Аглая».

Аглашка, короче говоря.

— Аммм… аммма… ммм! — промычала она.

Со стороны, для других людей, это, наверное, выглядело, как будто ее накрыл внезапный приступ косноязычия. Ну, или как будто она по жизни такая ненормальная. Судя по выпученным глазам — Александр решил второе. Ну а я видел, что рот моему н ев меру энергичному агенту зажимает невидимая никому кроме меня Дита.

— Кто это? — пролепетал Александр.

— А это дочка моей хозяйки домашней. Девица несколько умом скорбная…

— Мрррфррр! — что-то произнесла «скорбная умом девица». Наверное, хотела опротестовать мои слова. К счастью, Дита ей этого не дала. Однако надо спасать ситуацию — долго бесовка тоже не продержится, она в воздействии на реальный мир слаба.

— …так что, Александр, я твое дело понял, передай старосте Ивану, что наша с ним договоренность будет выполнена. Если, конечно, это будет в моих силах…

— Ты… ты найдешь отца?

— Я постараюсь, — все же вильнул взглядом я. Сложно, очень сложно врать, когда на тебя глядят с такой надеждой…

— А сейчас, Александр, я бы попросил оставить меня и вот эту девицу. Прошу прощения, что вот ТАК наша встреча закончилась.

Мальчишка заверил, что ничего страшного, он все понимает, и исчез. Я повернулся к Аглашке:

— Ну и какого…?!

— А чего она?! — завопила скоморошка, наконец-то отпущенная Дитой.

— Она? Чего — ТЫ? — я медленно подошел к Аглашке и так зыркнул на нее, что он отшатнулась и села. Не на пол, к счастью, а на лавку.

— А что я?

— Аглаша, ты же видишь, что у меня сидит какой-то незнакомый человек, и собиралась при нем рассказать что-то важное?

— Но не рассказала же!

— Только потому, что Дита тебя вовремя остановила…

— Но не рассказала же!

— Аглаша!

Она скрестила руки на груди и обиженно отвернулась:

— Я… бегу к нему… а он…

Аглашка всхлипнула. Я почувствовал себя монстром и чудовищем. И еще свиньей. Потом взял за горло грызущую меня совесть, чтобы сделать скоморошке втык на тему бдительности:

— Аглаша, этот парнишка прислан ко мне губным старостой. И я не уверен, что он не подсыл. Кто его знает, что бы он мог услышать от тебя и что из твоих возгласов понять. Впредь будь осторожнее. Ты меня поняла?

— Поняла…

— А теперь, когда посторонних здесь нет — что ты хотела рассказать?

Аглашка тут же забыла все обиды и подпрыгнула, как на пружине:

— Я нашла способ, как тебе в дом пролезть!

Глава 6

В Доме, как и любом доме, есть люди, которые хотят кушать, причем регулярно и разнообразно. А раз есть такие люди — значит, есть и кухня. В конце концов — какую-то ж посуду Аглашка там моет, верно? Навряд ли миски от собак или там медведей. Ну а если есть кухня — то есть и продукты. И эти продукты нужно где-то хранить. Желательно — в сухом прохладном месте, как пишут на упаковках лекарств в двадцать первом веке. Ну а какое место в Доме самое сухое и прохладное? Верно — погреб! То есть, место, максимально приближенное к моей цели — Источнику!

— Погоди, — я поднял руку, прерывая Аглашку, восторженно, но маловразумительно рассказывающую о том, какая замечательная идея пришла ей в голову, — А про меня скоро будет?

— Да погоди ты немного!

Эти самые продукты хранятся в бочках. На Руси вообще бочка — самая популярная тара, здесь всё в бочках хранят, от сливочного масла до беличьих шкурок. И вот, например, копченую рыбу — тоже хранят в бочках. Рыба эта, между прочим, пользуется популярностью, поэтому одна из бочек с ней скоро покажет дно…

— По меня все равно ничего…

— Да погоди ты!

Так вот, рыба в бочке скоро кончится. И она, Аглашка, сама, своими собственными ушами слышала…

— Аглашенька… Скажи мне, что ты не подслушивала.

— Не подслушивала! — радостно сообщила она. Так радостно, что я заподозрил, что сейчас услышу что-то вроде «…только подслушивала!». Сам же просил: «Скажи мне». Она сказала, чё…

— Меня в подвал послали… я, кстати, дорогу запомнила, потому нарисую… И там, в подвале, стоял… этот… который за продукты отвечает. С поваром. Так вот, они и говорили…

В общем, «этот» с поваром, пока одна агентесса, нагребая в корзину яблоки, из, правильно, бочки, навострила ушки, говорили о том, что, как только бочонок закончится — нужно в тот же день заказать еще один такой же у купца Еразима-Капустника — нифига себе имечко! — потому что хозяйка очень уж это рыбу любит и уважает.

Изгоняя из своего воображения картину боярыни Морозовой с кружкой пенного пива и копченой рыбкой, я спросил у Аглашки:

— Ты предлагаешь отравить рыбу и, пока все соберутся вокруг умирающей хозяйки — войти через дверь?

— Дурак, что ли?! Бред какой-то предложил. Ты должен в этом бочонке спрятаться!

— Как?! В рыбе?! — ошалел я от этого «небредового» предложения.

Но сбить Аглашку с мысли уже было трудно, она, судя по всему, продумала все до мелочей:

— Смотри! — она схватила уголек и начала чертить прямо на столе. За что тут же получила от тети Анфии полотенцем по заднице, но досадливо отмахнулась, — Вот бочонок… Ты залезаешь в него… вот тут мы просверлим дырки для дыхания… а сверху вставляем вот такой вот короб… В него насыпаем рыбу — и всё! Бочонок привозят в подвал, ночью ты из него вылезаешь — и тихонько идешь к своему Источнику! Вот! Хорошо я придумала?

— А размеров бочонка хватит? — скептически посмотрела на каракули Аглашки Настя, — Вот в высоту он примерно какой?

— В высоту он примерно один аршин тринадцать вершков, — поразила всех Аглашка, — В поперечнике — шестнадцать вершков. Обхват по горловине — два аршина шесть вершков.

— Откуда такая точность?!

— Измерила, — она достала веревку с навязанными узелками, — Знала же, что кто-нибудь обязательно спросит.

— Так бочку же сверху закроют.

— А пусть. Вот этот короб вместе с дном вытаскивается. Потом вылезаешь…

— Кстати, Аглаша…

— Нет, не знаю! — тут же перебила она меня.

— О чем?

— О том, как купца Тараса Ларионова на Москве ограбили, подсунув ему бочонок, из которого ночью человек вылезла и в его казну влезла. Ты же про это хотел спросить?

— Нет, не про это, я про ограбление купца Тараса ничего не слышал. Но теперь мне уже интересно.

— Не-не-не, ничего об этом не знаю, совершенно!

Я хмыкнул. Давно уже подозреваю, что Аглашка своими вот такими рассказами о том, чего она совершенно не знает, меня просто троллит. Иначе ватага Фатьки становятся какими-то криминальными гениями Руси…

— Осталось придумать, — скептически искривила рот Настя, — Как нам уговорить купца-рыбника разрешить Викеше залезть в бочку вместо рыбы.

— Я придумала!

Да, похоже, работа посудомойкой оставляет чересчур много свободного времени для размышлений…

— Приходит к купцу человек от Морозовых…

Общем, гениальный план был таков: уговаривать купца — нет смысла, все равно ж не согласится. Поэтому бочку продают обычную, вместе с рыбой. Бочку грузят на повозку и везут в Дом. Потому что — не вручную же ее понесут, верно? И вот — катит себе повозка, катит… А потом план Аглашки начинал походить на мультфильм про Простоквашино.

Выскакивает из-за угла, значит, мальчишка — эту роль скоморошка благородно брала на себя — и начинает над возчиком всячески дразнится и издеваться. Возчик, естественно, не сносит хулы и поношений — в этом Аглашка ручалась — и бросается отомстить и покарать. Пока он гоняется за «мальчишкой», оставшиеся, то есть — Настя, Клава и тетя — скатывают бочку с рыбой с повозки, закатывают бочку со мной — и я тихо-мирно еду туда, куда собираюсь проникнуть. В Дом. К своему Источнику.

Я посмотрел на кривоватый «чертеж». И чем больше я на него смотрел, тем больше мне нравился этот бред. Нет, правда — ведь здорово придумано! Есть, конечно, некоторые непроясненные моменты, например — как я буду из Дома выбираться. Но в целом — здорово! В конце концов — что мы теряем, даже если не получится?

«Жизнь» — шепнула Осторожность, но ее тут же оттащили в сторону. Связали и заткнули рот Азарт и Задор.

— В боярских домах, — тихо произнесла Клава, — на погреб замки вешают…

— И что…? — Аглашка, резко к ней повернувшаяся, осеклась. Действительно — трудно выбраться из погреба, если он заперт. Останется только сидеть и подъедать припасы. Пока не поймают.

— Замок можно взломать… — начал было я, но меня тут же перебила Настя, быстрее сообразившая, чем я:

— Изнутри?

Мда. Изнутри не получится…

— Э-эх! — отчаянно махнула рукой Аглашка, — От сердца отрываю! Если потеряешь — придушу!

С этими словами она полезла за пазуху, и вынула небольшой тряпочный сверточек, фактически — смотанную в тонкий рулончик тряпочку. Я осторожно взял ее. Внутри — как будто кусочек проволоки, что-то тяжелое и гнущееся.

— Что это?

— Посмотри.

Я развернул ткань. Соломинка? Вернее — засохшая травинка, темно-медного цвета, необычно, надо сказать, тяжелая. Для травинки.

— Не может быть! — ахнула Настя и осторожно коснулась ее, — Это же…

— Ага! — гордо сказала Аглашка, — Разрыв-трава.

* * *

Разрыв-трава проходит по разряду здешних легенд. Мол, есть такая трава, которая при прикосновении к железу — моментально разрывает его на части. И, мол, пользуются ею в основном воры, чтоб, значит, с замками не возиться — поднес травинку к замку, он и разлетелся на кусочки. Легенды упоминают много разных способов, как ее найти, но, как служащий Разбойного Приказа, могу вас заверить — это все фигня. Нет такой травы на свете. Вернее — не растет она нигде, так что и искать ее смысла нет. А воры просто берут самую обычную травинку — и накладывает на нее Разрывное Слово. Вот после этого она разрыв-травой и становится. А почему это слово только на траву ложится — бог весть.

* * *

Тут уже у стола столпились все. Всем же интересно.

— Настоящая? — спросила Клава.

— Нет! — огрызнулась Аглашка, — Поддельная!

Она схватила травинку и, прежде чем ее успели остановить — ткнула ею в лежавший на столе нож.

Видели когда-нибудь, что случается, если ножом перерезать провод под напряжением? А я видел (не спрашивайте). Так вот — результат был очень похож. Голубоватая вспышка, громкий хлопок — и в сторону разлетелись металлические осколки, только что бывшие лезвием ножа.

— Весь дом поднимется… — скептически искривила рот Настя, в этот раз — на другую сторону.

— Глупости, — отмахнулась Аглашка, — Если осторожно дотронуться — то запор не разрывает, а растрескивается и рассыпается. Сейчас пока…

— Не надо!

Когда у Аглашки отобрали разрыв-траву, поставили на место упавшие скамейки — да, скоморошка убегала — и вытерли стол, я подытожил:

— Попробуем. В конце концов, если все получится, то у нас будет не только Источник.

— А что еще? — тут же влезла Аглашка, любопытная, как кошка.

— Как что? Целая бочка краденой рыбы.

Глава 7

Я покрутил шкурку между пальцами. Осторожно подергал.

— Шкура налима очень прочная, — сказал юрак, — Тяни, не бойся, не порвется.

Юраки — это местные жители, оленеводы и рыбаки, живущие в остроконечных чумах в тундре. В городах им непривычно и неудобно, поэтому этот — чуть ли не первый увиденный мною юрак. Кожевенник, не купец, мастеровой — выделка кож, изготовление мелких хозяйственных вещей…

Выглядит Федор — так его зовут, крещеный — не так, как ожидаешь, не похож на стереотипного оленевода: не шепелявит, не повторяет через слово «однако», не носит меховую малицу — а на кой она ему в помещении? — и оленя с ним рядом тоже нет. Вообще Федор, скуластый, узкоглазый, больше всего похож на казаха. Был у меня знакомый казах, не точная копия, но общее сходство присутствует.

Я еще потянул налимью кожу. Мягкая, тонкая — и прочная. Как раз то, что мне надо.

— Можете сделать из нее перчатки?

— Перчатки?

— Перчатки. Это такие…

— Я знаю, что такое перчатки, — мягко уточнил юрак, — Я просто удивился. Какие перчатки вам нужны?

— Облегающие, — я вытянул руку вперед, — Но так, чтобы хватило места на подкладку, тоже тонкую, и можно было свободно двигать пальцами.

Федор протянул руку и легонько пробежался пальцами по моей ладони.

— Послезавтра, — сказал он.

— А мерка? — не понял я.

— Я снял мерку.

Я уважительно поднял брови. Мастер…

* * *

Тонкие перчатки на Руси не популярны. В чем основное предназначение перчатки? Защита руки. От холода, от жара, от грязи, от удара, от клинка, в конце концов. Поэтому типичная здешняя перчатка — прочная, тяжелая, с задачей защиты справляющаяся, но какие-либо тонкие работы пальцам ив ней проводить невозможно. Врачи справляются и так, здесь с антисептикой не очень знакомы, впрочем, при наличии Чистых Слов им заморачиваться и не нужно. Ворам перчатки тоже без надобности — до моего появления здесь про отпечатки пальцев и не слышали, а от оставления отпечатков ауры перчатки не защитят. Да и зачем, если можно их стереть, просто посыпав все особым порошком?

Я, готовясь к проникновению в Дом, думал точно так же — тетя Анфия уже сшила мне жилет с множеством кармашков, в которые я расфасовал все известные мне средства уничтожения следов ауры. А я, как подьячий Разбойного Приказа, таких способов знаю много, поверьте. Но потом я подумал…

Остатки порошка, уничтожающего следы — само по себе след. Если Морозовы начнут следствие — а они начнут — то могут и выйти на тех, у кого я покупал необходимые ингредиенты. Так почему бы не натереть руки этими порошками? Тогда след ауры не останется, даже если облапать все подходящие поверхности. Так-то оно так, вот только порошок быстро осыплется. Приклеить его? Или… Или взять тонкие перчатки, и засыпать препарат между кожей и подкладкой? Следов ауры нет — и следов порошка тоже нет. Кто здесь был? Загадка…

Сообразительный я, правда?

* * *

Запарившись бегать — поверьте, перчатки это всего лишь один пункт из нескольких десятков — я завернул в английский паб. Русская медовуха это хорошо, но я начинаю понимать здешних англичан — хочется чего-то менее сладкого. Пива, например. С чипсами. Эх, мечты, мечты… Стану боярином — отправлюсь в Америку! Без картошки — это не жизнь!

— Добрый день, Барти.

— Как дела, Джозеф? — взмахнул я деревянной кружкой, приветствуя своего английского знакомца.

Фокс неопределенно повел рукой, мол, так-сяк. Могло быть и лучше, но могло быть и хуже.

— А ты?

— Да, как-то забегался последнее время…

Ведь кроме экипировки и подготовки к проникновению в Дом, мне еще нужно было обойти несколько возможных мест, в которых мог бы прятаться разбойник Ленька-Любимец. Да, я знаю, где он на самом деле «прячется», но погибельный староста может отправить за мной «хвоста», чтобы посмотреть, вправду ли тайный посланник Разбойного Приказа кого-то ищет, или навешал лапши на уши.

— Все слонов своих ищещь?

— Что… а, да. Их. Слонов.

Блин, вот об этом я в свое время и говорил — о риске забыть, кому и что я наврал… в смысле, какую легенду использовал.

— Ну и как?

— Пока безуспешно.

— Барти, ты из Звездной Палаты?

Что? Что?!

Очень сильно надеюсь, что моя растерянность будет воспринята, как удивление от такого неожиданного предположения, а не попытка вспомнить, что это за Палата такая. Потому что англичанин, который не знает, что такое Звездная Палата, это… Это как американец, который не знает, что такое ФБР.

Звездная Палата. Формально — королевский судебный орган, фактически — тайная полиция, борьба с инакомыслящими, дворянской вольницей, врагами королевской власти, врагами католической церкви… В общем, работы у ребят много, а полномочия очень даже широкие. Нам про Палату рассказывали в Приказе, как про, в каком-то смысле, коллег.

Это за агента Палаты меня принимает Джозеф? С какого, простите, перепугу?

— Нет… — недоуменно покачал я головой, — С чего ты взял?

Джозеф оглянулся, убедился что никто из многочисленных посетителей паба нас не подслушивает, и, наклонившись через стол, понизил голос:

— Барти, ты не похож на обычного купца или охотника на слонов… хотя, надо признать, задумка неплоха. Никто и никогда не рассмотрит серьезного человека в том, кто ищет слонов в Сибири. Сначала я подумал так же, как и все остальные. Но потом присмотрелся. Барти, ты явно не слонов здесь ищешь. ЧТО или КОГО — я так не понял, но ты — сыскарь. Я даже подумал было, что ты — русский, из их Тайного Приказа, уж очень у твоего русского языка типичный псковский акцент…

— Я учил его во Пскове, — усмехнулся я. Надеясь, что выгляжу сейчас именно серьезным человеком. А не растерянным мальчишкой, который не знает, куда идет разговор и куда его вести ему самому.

— Но твой жуткий нортумберлендский выговор меня убедил в том, что ты — из старушки-Англии. Ни один русский не сможет так исковеркать язык. Да и эти русские шапки ты носишь с настолько явной неохотой… — Джозеф усмехнулся и забросил в рот ломтик соленой рыбки с тарелки. С моей тарелки, между прочим!

— Я рад, что ты не считаешь меня русским шпионом, — я чавкнул остатками рыбы и запил ее пивом, давая Фоксу время на то, чтобы рассказать, к чему он вообще завел этот разговор.

— Да, Барти, ты явный англичанин, который здесь что-то разыскивает… Что? — он чуть прищурился.

— Это не моя тайна, — холодно ответил я. На самом деле — моя, разумеется, но я ведь не дьявол, который, по слухам, не может соврать напрямую и должен играть словами, чтобы заставить собеседника поверить в то, что нужно ему, дьяволу. Я человек и могу врать, сколько захочу!

— Тогда ответь хотя бы… — Джозеф понизил голос до еле слышного шепота, — Это связано с…

Он чуть помялся, как будто мысленно убеждая самого себя произнести необходимые слова.

— С… экспедицией Дженкинса?

Дженкинса?

— Первый раз слышу, — не соврал я. Вот правда — понятия не имею, что это за экспедиция такая и кто такой Дженкинс.

Джозеф был удивлен. Нешуточно. То ли эта, мать ее блинную, экспедиция была ОЧЕНЬ известна в Англии, то ли он уже мысленно убедил себя, что я связан именно с этой самой экспедицией — чем бы она ни была — и теперь никак не мог поверить в то, что ошибся.

— Но… Ведь… Хотя… Да, — Фокс чуть ссутулился, — Дело это давнее, уже и забывать начали… Двадцать лет ведь прошло. Двадцать лет…

Он залпом допил свое пиво и поднялся.

— Джозеф, — тихо спросил я, — А ты сам — из Звездной Палаты?

Фокс промолчал. Промолчал так, что ответ уже не требовался.

Я посмотрел в его удаляющуюся спину и мысленно сделал пометку — выяснить, что это за экспедиция такая. Потому что у меня стойкое ощущение, что я опять вляпался в какие-то дурно пахнущие интриги, только в этот раз — английские. Вышел на международный уровень, так сказать. Надо хотя бы узнать, чего опасаться и откуда может прилететь в очередной раз.

Мимо меня промелькнул кафтан человека, шагнувшего к соседнему столику. Ага, кафтан, то есть — кто-то русский. И цвет кафтана такой знакомый, серо-зеленый…

Я украдкой взглянул. Ну да, все правильно.

Сокольник.

Царский сокол.

* * *

Сокольники, по своей сути — нечто вроде егерей на соколиной охоте. Обслуга царской потехи, так сказать. И задача их — сидеть в лесу и соколов тренировать. Но царь-батюшка потеху соколиную так любит, ну так любит, что рассылает сокольников буквально по всей Руси, чтобы те обследовали, мол, нет ли возможности где-нибудь еще соколиную потеху завести. Вот и скачут сокольники во все концы, вот и обследуют… Что царь прикажет, то и обследуют. Фактически сокольники — это царские ревизоры, око государево, его полномочные представители. И то, что они к Приказу Тайных дел приписаны, как бы намекает.

В общем — ребята, с которыми не захочешь ни враждовать, ни дружбу водить. Все равно, что с прокурором пить — вроде чувак и свойский, но и расслабляться в его присутствии как-то не хочется.

* * *

Сокольник, не обращая ни на кого внимания, плюхнулся за стол у стены. Высокий, метра два, не меньше, тощий, с длинными, нескладными руками-ногами, похожий на какого-то кузнечика. И молодой, моего возраста, может, чуть старше. По крайней мере, борода так же как и у меня не растет. Только я свою брею… когда вспоминаю и когда щетина начинает чесаться, а этот честно пытается что-то вырастить. Что, с учетом круглого лица, выглядит забавно. Коротка бородка-то.

Он заказал пиво, достал из сумки на поясе листы бумаги и углубился в какие-то расчеты. Судя по нахмуренному лбу — сложные. Впрочем, может он просто подсчитывает свои карточные долги, почем я знаю? Ага, или подчитывает, сколько лет каторги заслужил местный воевода. Тоже вариант.

Я встал… И меня тут же толкнули в плечо, чуть не сбив с ног. И, что самое обидное: даже не то, что не посмотрели — не бросили через плечо что-нибудь типа: «С дороги, холоп!». Просто снесли, как случайную помеху и двинулись по своим делам, к столу, за которым сидел царский сокол.

Невежливый незнакомец, кажется, начинал что-то говорить долговязому сокольнику. Ну, по крайней мере, договорить он не успел.

— Тебя папа с мамой вежливости не учили? — буркнул я, борясь с желанием отвесить ему пинка. Нет, ну правда? Ходит, толкается… А у меня настроение и так не сахар.

Незнакомец недовольно обернулся…

И оказался знакомцем.

Алексеем Антоновичем Морозовым.

Глава 8

Я на секунду замер. Вот и что мне делать? Как реагировать? В прошлой жизни, наткнись я в московском кабаке на какого-нибудь наглого мажора, то… Да ладно — ничего бы не сделал. Встали и ушел бы. Мерзко было бы на душе, противно, отвратительно. Но ничего бы не сделал. Слишком разные уровни, слишком разные возможности. А вот в этой жизни…

Тоже ничего бы не сделал.

Он — боярин, а я — мелкий дворянчик, по легенде. Слишком разные уровни, слишком разные возможности.

Пока я терзался чувством собственной ущербности, не зная, что сделать, Морозов все решил за меня.

Глаза боярича потемнели:

— Пошел вон отсюда, — коротко бросил он, и снова повернулся к сокольнику.

А вот теперь — точно придется встать и уйти. Это не просто слова, это — боярское Повеление. И на меня оно, конечно, не действует… Вот только знать об этом Морозову-среднему вовсе необязательно. Иначе он наверняка заинтересуется, что это за личность тут такая по Мангазее бродит, которой на Повеление чхать. Тайный сын боярский, или колдун? И любая его мысль по этому поводу — лишняя.

Стоит Морозовым узнать, кто я такой, или хотя бы просто решить, что я им мешаю — мне хана. Без вариантов. Да, я успел основательно оттоптаться по их хвостам на Москве и еще больше собираюсь попрыгать по ним здесь, в Мангазее. Но вся моя сила сейчас — в моей неприметности. В том, что меня — не знают. Пока не знают — я могу проворачивать свои дела…

Вот так размышляя, я допил пиво и двинулся к выходу, краем глаза видя, как Морозов, чуть ли не подпрыгивая, что-то предъявляет сокольнику. В пабе было пусто, как в барабане. Видимо, Морозов, как только вошел, тут же бросил Повеление, типа «Все вон!» и народ двинулся наружу, оставляя недоеденное и недопитое… а кто-то даже вещи оставил.

На улице я медленно поплелся прочь. На душе было мерзко, противно, отвратительно… И оттого, что пришлось подчиниться, и оттого, что фактически бросил сокольника на произо…

За спиной что-то грохнуло.

Я оглянулся, как раз вовремя, чтобы увидеть, как сквозь двери паба — если эту кучу обломков можно продолжать называть дверью — вылетает Морозов и, шлепнувшись оземь, катится по мостовой.

А я смотрю, сокольники — не такие уж и беззащитные ребята…

«Беззащитный» сокольник тем временем вышел на улицу, сквозь дверной проем. Еле протиснулся, сложился, как богомол, а потом развернулся… как богомол. И мерно зашагал к поднимающемуся на ноги Морозову.

Боярский сын что-то гневно — хотя и несколько визгливо — приказал ему. Раз, второй… На третий до него дошло, что царь навряд ли оставил своих слуг беззащитными перед боярской менталистикой, и он попытался ударить каким-то Словом.

Каким — не знаю, потому что сокольник его перебил, лениво бросив Воздушное Слово. Я такое тоже знаю, только мое более слабое, мой воздушный удар сравним, скорее, с легким толчком ладонью. Только и хватит, что дверь захлопнуть. А здесь Морозова снесло, как будто его мешком огрели. Он снова покатился по доскам, собирая на свой, когда-то богатый и раззолоченный, кафтан то, что оставили проезжавшие лошади и пробегавшие собаки.

Как и любой из тех, кто привык, что ему всегда подчиняются и не привык к отпору — тем более, силовому — Морозов-средний впал в истерику и что-то заорал. Я стоял достаточно далеко, поэтому не разобрал, что там он верещит, но это можно было понять и так. Кричит, что сокольнику конец, что его теперь под землей найдут, и обратно в землю закопают, что знает ли сокольник, кто его папа, и знает ли он, с кем этот самый папа знаком, и что он, его папа и эти знакомые сделают с сокольником…

Мажоры везде одинаковы.

В сторонке стояли и мялись, держа за уздечки коней, несколько человек в темно-оранжевых кафтанах. То ли свита, то ли охрана, то ли просто — прихлебатели. В отличие от Морозова, они понимали, чем им грозит попытка прыгнуть на царского сокола, поэтому в драку не лезли.

Если избиение в одну калитку можно назвать дракой.

Сокольнику надоело слушать визг, и он снова сбил боярича на землю Воздушным Словом. Потом еще раз. И еще. И еще.

Где-то разе на седьмом до Морозова таки дошло и он остался сидеть. Сокольник, шагая, как циркуль, подошел к нему и начал что-то неторопливо говорить. Что-то, наверное, очень веское, потому что боярич явственно менялся в лице. Видимо, неожиданно для себя осознал, что власть его папочки не всегда решает.

Я продолжал стоять, наблюдая за этой сценой. Приятно, что ни говори, наблюдать, как охреневшее от безнаказанности и вседозволенности получает ответку. Пусть пока не от меня — все равно приятно. К тому же — ПОКА не от меня.

Разговор закончился, Морозов встал, отряхнул колени от прилипшего… разного… бросил злобный взгляд снизу вверх на сокольника. А потом… А потом посмотрел на меня. И злобы в этом взгляде было как бы не больше.

Ой.

Я забыл. Я совсем забыл. Что чуть ли не больше тех, от кого получили по мордасам, вот такие вот вседозволенные ненавидят тех, кто стал свидетелем того, как они получили по мордасам. Похоже, я внезапно оказался в списке личных врагов Морозова-среднего…

Может, подойти к сокольнику да и познакомиться? Нет, а что? Они с Морозовым явно на ножах, а враг моего врага — мой друг. Хотя, с другой стороны — нахрена сокольнику такой друг, как я? В смысле — мелкий английский дворянчик, от которого пользы, сиречь — помощи и защиты, как от козла молока.

Пока я обдумывал внезапную мысль — опять всё решили за меня. Сокольник своими циркулями — раз-два-три — и уже оказался рядом со мной. Глядит на меня сверху вниз, о чем-то думает…

— Будь здоров, англичанин.

— И ты будь здоров, сокольник…

— Сокольник Петр Алексеев.

— Дворянин Бартоломью Крауч-младший.

И тут меня накрыло осознанием.

Высокий. Тощий. Лицо круглое. Глаза чуть навыкате, вон как уставился. И зовут — Петр Алексеев, то есть — Петр Алексеевич.

Мать моя блинная, это что — будущий Петр Первый?!! Царский сын?!!

Ага. Петр Алексеевич, сын Василия Федоровича. Царя-то нынешнего вовсе не Алексей зовут! Викентий, соберись, а то ты что-то разобрался.

— Дворянин? — с каким-то явным и, кажется, нехорошим намеком переспросил сокольник.

— Ты в этом сомневаешься? — надменно поднял я подбородок. Но, к сожалению, смотреть свысока на тех, кто выше меня, я не умею.

— Да, — неожиданно кивнул сокольник.

Что?!!

— Что?!! — я замер, собственно, не зная, как реагировать. Что он вообще имеет в виду? Нет, надо себе шпагу завести, чтобы в таких случаях за нее хвататься.

В здешнем мире дворяне не были двинуты на том, чтобы постоянно таскать с собой колюще-режущий холодняк. Их оружие — Слово, и оно всегда при них.

— Сдается мне, Варфоломей…й, что ты — боярин. Или сын боярский.

Я, наверное, побледнел. Меня что, раскрыли? Может, сокольник и вовсе по мою душу явился?

— С чего… с чего ты взял?

Сокольник, по прежнему люто серьезный, сощурил глаза:

— Повеление боярское. В кабаке английском. Ты ему не подчинился.

То есть?

— Я же вышел.

— Со второго раза. А все остальные — сразу же вышли. И все, что в руках было или там при себе — оставили. А ты — пиво допил. Не подчинился ты Повелению.

Ну и манера. Говорит, как будто гвозди забивает.

— Так я с первого раза не расслышал.

— Когда боярин говорит — выйти, все выходят. Даже глухие.

— Парализованные тоже? — не удержался я. Нервное напряжение, похоже, дурацкими шуточками выходит.

Сокольник Петр яростно сверкнул глазами:

— Бывает, что и выходят.

Я развел руками:

— Ничего я про свои боярские корни не знаю. Причин сомневаться в супружеской верности моей мамы у меня нет. Дворянин я, из рода Краучей, сын Бартоломью Крауча. Любого у нас, в Нортумберленде спросите.

Сокольник качнулся туда-сюда, с пятки на носок, но промолчал. Я развернулся и пошел вдоль улицы, чувствуя спиной его пристальный взгляд.

Нет, нафиг, нафиг, надо срочно добираться до Источника и валить из Мангазеи прочь, как можно дальше. Я тут всего ничего, а уже успел вляпаться в такую кучу дурнопахнущих куч.

Агент английской Звездной Палаты, в поисках какой-то экспедиции.

Пропадающие люди, связанные с местным погибельным старостой.

Терки Морозова с царским соколом.

Сам Морозов, который, похоже, спать не будет, пить-кушать не сможет, захворает, если не отыграется за свое унижение хотя бы на случайном свидетеле. Мне.

А теперь еще и сокольник, который явно меня в чем-то заподозрил. Возможно, в том, что я как-то связан с родом Морозовых.

Нет-нет-нет, Источник — и нафиг отсюда!

* * *

Говорят, любой план хорошо, пока не начнешь его выполнять.

Вот, например — едет морозовский слуга на повозке, бочка с рыбой на ней стоит. Аглашка выбегает, слуга отвлекается и гонится за ней, выскакивают мои девчонки…

А как онибочку с повозки сгрузят? Она килограмм двести весит, если не больше. Втроем — не осилят. Почему втроем? Потому что я — в бочке, а Аглашка от слуги убегает. Ну ладно — сгрузить, сгрузят, предположим. А обратно бочку со мной как затаскивать? Нанять каких-никаких грузчиков? Ага, это в Мангазее-то, где все друг друга знают, и уже завтра весь город будет в курсе про подмену бочек. А послезавтра — Морозовы.

Задачка.

Но, сами понимаете, любая задача нужна для того, чтобы ее решать. А не для того, чтобы бить себя ушами по щекам и причитать: «Что же делать? Ох, что же делать?».

Мы придумали.

* * *

— Ах ты ж… тьфу!!!

Второе яблоко, метко пущенное Аглашкой, угодило морозовскому слуге в лицо. Причем не простое яблоко, а из тех, что после коней остаются. Сам понимаете, он теперь ни о чем другом больше не думал, кроме как — поймать и покарать.

— Убью!!!

Детина в оранжевом кафтане, вытирая на ходу лицо, бросился за наглым «мальчишкой», бросив в проулке и лошадь, и повозку, и бочку с рыбой. «Мальчишка», то бишь Аглашка в образе, ради которого она опять обрезала еле-еле отросшую косу — когда поняла, что нравится мне любой — хохоча и крича обидные дразнилки, припустила вдаль. Выглянула из-за угла, показала длинный нос пятерней и снова сбежала.

Морозовский слуга понесся за ней, грохоча сапогами, как танк по полю боя.

— Дяденька, я постерегу!!! — крикнула ему вслед Клава, сидевшая на куче сена, сложенного у забора. Какое там. Только полы кафтана мелькнули.

А теперь — понеслась!

Сено отлетает в сторону, из-за угла выбегает тетя Анфия с досками наперевес. Взмах ножа, веревки, которыми привязана бочка, разлетаются в стороны, толчок — бочка, поддерживаемая девчонками, медленно скатывается по доскам — и катится в сторону кучи сена. Из-под которого выкатывается вторая бочка, наша, «заряженная». Вкатить ее вдвоем они не смогут, слишком тяжела, но это и не требуется. Бочка остается лежать под повозкой, а бочка с рыбой накрывается сеном, поверх которого усаживается Клава. Тетя снова исчезает.

Быстро сработано. Даже слишком быстро. Возчика пришлось ждать еще минут десять.

— Это что такое?! — слышу я рев.

— Дяденька, у вас бочка упала.

— Сам вижу, что упала! Как это? Да как же это?!

Причитающий возчик снова исчезает, искать, кто поможет ему затащить «упавшую» бочку обратно.

А зачем нам напрягаться, если за нас все сделает наш же противник, верно?

Но вот грузчики найдены, бочка качнулась и покатилась.

Нет, это неудобство я, конечно, предполагал, но все равно — неудобно! То Настя на меня навалится, то я на нее…

Откуда Настя?

Помните, я говорил про хорошие планы? Так вот — в середине я осознал, что без Насти и Изумрудного Венца могу тупо пройти мимо Источника, так и не узнав, что это он и есть. Я ведь не знаю, как он выглядит.

В итоге — в бочку нам пришлось лезть вдвоем. И если я один в ней помещался с трудом, но относительным комфортом, то вдвоем мы в нее влезли, как те самые селедки в ту самую бочку.

Я сверху — Настя снизу… Я снизу — Настя сверху… Я сверху — Настя снизу…

Уф. Остановились. Настя сверху. Это хорошо. Я боялся, что ее придавлю. Хотя и сама Настя вовсе не пушинка, навалилась на меня сверху, и лежит.

Качнулись. Тронулись. Поехали.

В бочке душно, темно, тесно — и такое ощущение, что с каждой секундой становится все теснее и теснее. Как будто я увеличиваюсь в размерах. Да еще и Настя сверху на мне лежит… Прижавшись своим… мягким… горячим…

И тут я почувствовал, что действительно некоторым образом увеличиваюсь в размерах…

Глава 9

Вроде бы — все вышли. По крайней мере, не слышно никаких звуков снаружи бочки. Вылезать? Или мы сейчас напугаем какую-нибудь ключницу, которая тихонько пересчитывает себе горшки с вареньем?

Я попытался посмотреть в дырочки, проверченные нами в клепках бочки, для дыхания и для такого вот обзора.

В одних — выпуклый бок соседней бочки. В других — бревна стены. Третьи — за моей спиной, мне никак не извернуться вот таким образом. А четвертые — за спиной Насти. Чтобы в них посмотреть, мне надо к ней приблизиться вплотную. А я и так к ней… чересчур вплотную…

Ну тихо же!

К блинным блинам всё! Я с натугой выдернул клинья, удерживающие фальшивую крышку, прошептал Кошачье Слово, и мы с Настей выскочили из бочки, как две очень крупные змеи из горшка перед факиром.

В подвале никого не было.

Уф. Слава богу. А то сидеть в бочке уже не было никакой возможности, я еле сдерживался… Ну, в смысле — душно там. Да, душно. Очень.

Настя стояла по пояс в бочке, красная, как неизвестный здесь помидор. Тоже, наверное, от духоты…

Я перевел дыхание.

— Вылезаем? — спросила Настя.

— Погоди минутку, мне надо успокоиться… в смысле — отдышаться.

— Ага, — согласилась девушка.

Отдышаться… Успокоиться… Отдышаться… Успокоиться… Успокоиться… Помещение хоть осмотри, может, отвлечет от ненужных мыслей. Хотя — что тут смотреть? Подвал, бревенчатые стены, низкий потолок, ряды разнокалиберных бочек…

Через пару минут, придя в себя после путешествия в бочке, мы вылезли из нее и бесшумно двинулись к дверям, как две ниндзи… два ниндзя.

Темные вязаные шапочки, лица раскрашенные черными полосами — сажа+жир+Аглашка — так, что в нас и людей-то трудно признать, не то что запомнить, как мы выглядим.

Перчатки из налимьей шкуры, чтоб не делать отпечатков. Ауры, естественно. Моя задумка работает, по крайней мере, на домашних испытаниях ни я, ни Настя, не смогли обнаружить следов. А мы, уж поверьте — не самые худшие подьячие Разбойного Приказа. Навряд ли у Морозовых найдутся специалисты лучше.

Темно-серые, почти черные, рубашки, такие же штаны. Поверх рубашек у меня — спецжилет с множеством кармашков, набитых всем, что нам понадобится, может понадобиться или просто на всякий случай — вдруг понадобится.

И шерстяные носки на ногах.

Да, я понимаю, ниндзи в шерстяных носках, да еще и выглядящих, как подарок от любящей бабушки — это смешно. Ну не было у нас времени искать удобную и бесшумную обувь! А грохотать сапогами — так себе идея.

Дверь. Я толкнул ее. Заперта. А открывается она наружу, петель не видно. Но я, на всякий случай еще и на себя ручку-кольцо дернул.

Заперто.

— Ты еще с разбега ее пихни, — хихикнула Настя.

— Ты лучше бы, чем глумиться на осторожным мною, посмотрела бы, где Источник.

Настя, не споря, достала из поясного мешочка Венец, надела на голову… А красиво она смотрится! Я ведь до этого Настю в штанах не видел, а у нее, оказывается, есть ноги. И стройные!

Да, и в Венце она тоже хорошо выглядит.

— Там, — моя природная ведьмочка указала почти под ноги, — Глубже.

Жаль, конечно, но я и так не рассчитывал, что мой Источник окажется в ближайшей бочке. Ну… почти не рассчитывал.

Значит, для начала нам надо выбраться отсюда…

Я наклонился над дверью. Вот примерно вот здесь висит замок… Аглашка предлагала сделать какой-нибудь знак на косяке, чтобы точно попасть, но я строго-настрого ей это запретил. И вообще касаться замка руками… да хоть ногами! Потом начнут искать, кто проник в подземелья, проверять следы ауры, обнаружат ее след — а мне потом ищи, в каких местах тайги ее закопали. И хорошо, если в одном месте. Хотя — Мангазея ведь, не Питер. Одним куском закопают.

Достаем из кармашка коловорот. Медленно, аккуратненько просверливаем дырочку… Говорят, конечно, что дырка — это то, что случайно получилось, а то, что просверлили намеренно — это отверстие. Но, знаете, вот то, что у меня получилось — больше на дырку похоже.

Так. Вроде прошло насквозь. Я убрал коловорот, достал из другого кармашка тонкую металлическую спицу, вставил… Ага, точно, насквозь. Теперь самое интересное…

Из другого кармашка достаем тряпочку со стебельком разрыв-травы. Вставляем его в дырку, медленно… мягонько… легонько… как целуешь сестру…

Тресь! Лязг!

Да, сработало, но наполовину. Легкое прикосновение разрыв-травы действительно не разнесло замок на куски, а рассыпало, почти негромко. А вот грохот осыпающихся куском замка на пол прозвучал оглушительно.

Я дернул дверь… толкай, придурок!… она распахнулась и мы выскочили в коридор. Никого.

Я быстро закинул обломки замка в подвал и закрыл дверь. Отсутствие замка смотрится не так подозрительно, как металлические куски под дверью и отсутствие замка.

— Налево! — шепнула мне Настя.

Да, точно — вправо будут поворот коридора, ступеньки вверх и выход на кухню. И других дверей. Как и спуска на уровень ниже там не было. Агент Аглашка рассказала. А вот слева был поворот коридора, и за ним Аглашка не была…

Дверь слева — это подвал с соленьями, дверь справа — винный погреб, поворот…

Так. Дверь слева, дверь справа — и решетка поперек коридора.

— Настя, что здесь?

Венец позволяет не только видеть Источник, но и смотреть сквозь землю и сквозь стены. Плохо и мутно, но хоть как-то.

— Здесь… Ледник. Мясо, туши висят. Здесь… Закрома какие-то. Спуска вниз нет.

Значит, за решеткой.

Замок висел с той стороны, так что отмычками работать было неудобно. Но я справился — разрыв-трава не бесконечна и лучше использовать ее силу только там, где без этого не обойтись. Замок, по сути, плевый. Дольше я разбирался с наложенными сторожевыми и охранными Словами, иначе уже весь Дом знал бы, что в подвалах завелся кто-то крупнее крыс.

Коридор за решеткой, для разнообразия — без дверей… Выход на развилку — коридор вправо и коридор влево. Несколько дверей, да…

— Вот эта! — Настя точно указала на одну из них, — За ней — ступени вниз!

Что б я без нее делал? Не зря взял, это стоило мучений в бочонке.

Дверь ожидаемо закрыта и обвешана Словами. Настолько ожидаемо, что я справился с ними в два раза быстрее, чем с решеткой — одни и те же Слова.

Скрипнули петли — открылся темный проем с лестницей, ведущей вниз. Мы осторожно спустились, но ни одна досочка не скрипнула.

А вот и второй уровень. Минус второй, так сказать.

— Где?

Настя поняла меня без слов. Покрутила головой — и опустила взгляд:

— Глубже.

Блин. Они тут что, до центра Земли окопались? Ладно, ищем проход на третий уровень…

Здесь было чуть прохладнее, по крайней мере я не пожалел, что мы надели носки. Тихо скользили вдоль темного коридора, Настя проверяла двери…

— Сундуки… Сундуки… Книги… Сундуки… Свитки…

Похоже, на втором уровне у Морозовых хранились сокровища, артефакты и важные документы. А на третьем — мой Источник, все правильно.

Пришлось вскрыть еще две двери, перегораживающих коридор. Тут пришлось повозиться — и двери были окованы железом, и Слова на них висели посложнее. Одно даже оказалось совершенно незнакомым, еле разобрался, для чего оно и как его нейтрализовать. Благо, кармашки на моем жилете заполнены разнообразными ингредиентами, порошками, жидкостями и амулетами доверху. И все равно было опасение, что не хватит на все замки. Вот когда я в полной мере понял армейскую мудрость: «Боеприпасов на войне бывает или мало или мало, но больше не унести».

— Здесь! Здесь спуск вниз!

Ага, от основного коридора уходил короткий отнорок, в торце которого… Блин. Еще одна запертая дверь.

Ох-хо-хо… Сколько мы уже здесь бродим под землей? Час? Два? Три? Так скоро короткая полярная ночь закончится, начнутся сумерки, убегать будет сложнее… Не невозможно, разумеется, я подготовил пути отхода, но — сложнее.

Жаль, что никаких раций на Руси еще нет, дать остальным девчонкам сигнал, чт ос нами все в порядке. Разве что в сказках, яблочки на блюдечках там сякие и волшебные зеркальца. Но в реальности я таких не встречал. В здешней. В прошлой жизни встречал. Айфон и Скайп называются.

Замок клацнул, дверь, чуть скрипнув, открылась.

Ступени.

На третьем уровне было вообще холодно. Не то, чтобы до пара изо рта, но так, промозгло. И ничего интересного здесь не было — от ступеней отходил короткий коридор упирающийся в надоевшую до изжоги железную дверь. Сколько я их уже вскрыл? Штук семь? За семью дверями железными, за семью замками пудовыми… Что хранится? Надеюсь, сокровище?

— Источник там? — я указал на дверь, не сомневаясь в ответе. Поэтому ответ Насти меня поразил до глубины души:

— Нет. Глубже.

— Да куда глубже-то?! — чуть не вскрикнул я. Настя послушно указала пальцем под ноги. Примерно в сторону двери. Но ниже уровнем.

— Вон там.

Надоела мне эта матрешка… Если я в начале я еще чувствовал какой-то азарт, то сейчас — только усталость. Ладно, переходим к двери… Если за ней будет еще одна — я на нее просто плюну и пойду назад. У меня уже руки дрожат! И ноги!

Оп-па, сюрприз. Дверь, во-первых, не окованная, а цельнометаллическая. А во-вторых — на ней Слов нет. Ни одного. Только замок.

Вот с треклятым замком я провозился дольше, чем с любым предыдущим! Когда он клацнул и повис на дужке — я обнял Настю и расцеловал. Не шучу, такой восторг я испытал. Настя, правда, от неожиданности вырывалась… сначала. А потом — нет…

— Может… все-таки… посмотрим, что за дверью? — произнесла она, когда наши губы расцепились. А язык она не пустила…

— Что? А, да… Конечно. Сейчас.

Я толкнул дверь, прошел внутрь — и вспыхнул свет.

Хорошо, что у меня крепкие нервы — я чуть не заорал. А так — не заорал. Ну… может, вскрикнул. Негромко. Разок.

На стенах висели факелы-артефакты, загорающиеся, как только кто-то входит внутрь. А внутри…

Внутри была тюрьма.

Просторное помещение, металлические стены, в дальней — несколько узких камер, закрытых тяжелыми железными решетками. Пустые. Справа от двери — стол, рядом с ним — деревянное кресло, в правой стене — печь, погасшая.

На стенах, кроме факелов — ничего. Ни одного пыточного инструмента. И это хорошо, иначе я заподозрил бы, что Морозовы развлекаются, запытывая до смерти случайных прохожих и сжигая их вон в той печи. Нет, похоже, какая-то особая тюрьма для особых врагов боярского рода.

Бррр. Холодно здесь. И жутковато. И никаких следов Источника.

— Он здесь? — уже без всякой надежды спросил я. И в этот раз Настя мои ожидания не обманула:

— Глубже. Вон там.

Почти под ногами. Но проход к нему — не отсюда. А, кстати — откуда?

— Настя, а ты можешь посмотреть, откуда к Источнику идет проход?

Она послушно кивнула, присмотрелась… Наклонилась…

Я смущенно отвернулся — Настя была в штанах, которые совершенно бесстыдно обтянули ее… э… ноги. А тут она еще на четвереньки встала, чтобы лучше присмотреться…

Успокоиться… Успокоиться… Успокоиться…

Я даже не сразу понял, что она говорит.

— Что?

— Я говорю, — Настя выглядела растерянной, — что к помещению, в котором светит Источник, вообще нет проходов из этого дома.

Как это нет?!

Но спросить я не успел. Лязгнули цепи и в средней камере, которую я посчитал пустой, встал на ноги человек.

Глава 10

Вернее, поначалу я даже не понял, что это человек. Он скорее походил на какого-то лешего — длинные, свалявшиеся седые волосы, свисающие патлами почти до пояса, борода неопрятным пуском скрывала грудь и часть живота, тощее, сгорбленное тело скрывали откровенные лохмотья, ветхие и засаленные.

В прутья решетки — толстые, потемневшие от времени — вцепились узловатые пальцы с длинными желтыми ногтями. От запястий, закованных в железные браслеты, к стене тянулись толстые металлические цепи. Из-под кустистых бровей блеснули глаза.

— Кто вы? — голос даже не прохрипел, он как-то проскрежетал.

Мы с Настей переглянулись и медленно, осторожно двинулись к пленнику.

Старик. Ну, или человек, который выглядит как старик — возможно, ему всего-то лет сорок. Плен и заточение никого, знаете ли, не молодят. Среднего роста, страшно тощий, исхудавший, изможденный.

— Кто вы? — повторил он.

Первым порывом было — открыть замок и освободить пленника, но… Я, знаете ли, сказки почитываю (не в последнюю очередь потому, что с интересными книгами здесь напряженка) и помню, как Иван-Царевич однажды вот так же пожалел замученного пленника и напоил его водой. А пленник оказался Кащеем Бессмертным.

Что характерно — именно на Кощея этот человек и походил. Тощий, костлявый, на цепи сидит. Один к одному.

Навряд ли это — Кощей, конечно, но мало ли по каким причинам человек может оказаться за решеткой. Может, он маньяк-убийца, людоед, вообще бяка.

— А ты кто? — спросил я в ответ.

Старик коротко кашлянул:

— Я — Тувалкаин…

— Кто?

— Тот самый? — одновременно охнула Настя. После чего одинаково удивленно посмотрели друг на друга. Она — потому что я не знал этого имени, я — потому что она знала.

Старик снова кашлянул и я вдруг понял, что он ТАК смеется.

— Нет, девочка, я не тот самый… Я не сын Ламеха и шурин Ноя, вовсе нет… И это — не мое имя, меня так прозвали за мое мастерство… Мое мастерство… Мой дар и мое проклятье… Из-за него я оказался здесь… Из-за него я забыл свое имя и помню только прозвище, которое мне дали… Тувалкаин…

В этот раз старик закашлялся по-настоящему. Видимо, он давно не разговаривал так долго.

— Кто вас запер здесь? — спросила Настя.

— Я назвал себя… Вежливо будет… Если вы назовете себя, дети… Дети, явившиеся в самую секретную тюрьму Морозовых… Так просто, как будто они всего лишь гуляли под весенним солнышком…

— На дворе осень, — буркнул я, несколько недовольный тем, что меня назвали «ребенком». Я не ребенок! Мне восемнадцать лет, я подьячий Разбойного Приказа!

— Осень… Я давно потерял счет времени… Счет дням… Счет годам…

Родившийся было вопрос заглох. Мне на некоторое время показалось, что это — кто-то из пропавших без вести, отец или дядя мальчишки Александра. Но, раз уж он сидит тут ГОДЫ — бррр, даже представить страшно — то никак не может оказаться человеком, пропавшим несколько недель назад.

Хотя…

Кто знает, может боярская менталистика может заставить человека ДУМАТЬ, что он здесь годы?

— Вам что-то говорит имя — купец Давыд-Колокол?

Старик подумал:

— Нет… Совершенно ничего… Не знаю такого…

Ну, хотя да — менталистика может промыть мозг, но не отрастить такую гриву и бородищу. Мог бы и подумать.

— Имя Осетровские?

— Боярский род… Уничтоженный…

Ну, он здесь, как минимум, меньше восемнадцати лет…

— А вы… — старик, хотя и блуждал мыслями, но все-таки вспомнил о своем вопросы — Кто вы? Зачем вы… здесь…

— Мы — брат и сестра одного боярского рода. Проникли сюда, потому что не знали, что здесь тюрьма. Нам нужна… одна ценная вещь, похищенная Морозовыми.

Старик снова закашлял-засмеялся:

— Более ценная, чем Изумрудный Венец в руках этой девочки?

Настя спрятала руки за спину.

— Да, — серьезно сказал я.

Старик пристально посмотрел на меня. Интересные глаза. Не мутные, наоборот — какие-то прозрачные.

— Любопытно… Что может быть… Вы что, думаете, Морозовы прячут здесь свой Источник…?

— Откуда вы знаете, для чего этот Венец? — спросила у меня из-за спины Настя.

А ведь верно. Старик узнал Венец, больше того — он знает, для чего он служит.

— Откуда я знаю… Девочка… Там, на Венце, третий слева цветок… В нем правый изумруд — с царапиной… Знаю ли я этот Венец…

Я обернулся. Настя смотрела на Венец и, судя по ее круглым глазам, царапина была на месте.

— Это вы его сделали?

— Нет… Его сделал мой учитель…

— Вы… Вы мастер амулетов?

— Можно… Можно сказать и так…

— Вас за это заперли здесь? — опять высунулась Настя.

— За это… За то, что я умею делать амулеты… За то, что отказался их делать… За то, что не дал им то, что они хотели…

Жесть. Погодите…

— Как можно отказать боярину?

— Можно… — кашлянул-хехекнул старик Тувалкаин — кто это такой вообще?! — Можно…

— А что они хотели? — Настя опять вынырнула, как совушка из дупла.

— То, чего хотят все люди… Все, без исключения… Все…

— А…

— Власть…

— Власть?

— Да…

Старик не выглядел как тот, кто может дать кому-то власть, но кто его знает — может, это какое-то заковыристое иносказание?

— Вас освободить? — не знаю, как мы сможем протащить его мимо охраны Морозовых, я и насчет нас-то не уверен, наш план основан на наглости и надежде на удачу.

— Зачем…?

— А вы не хотите на свободу?! — Настя, конечно. Чего она постоянно за мной прячется?

— Хочу… Но я давно не верю… В бескорыстие…

Старик шевельнулся. Звякнули цепи.

— Вы предлагаете освободить меня… От плена одного боярского рода… Чтобы сделать пленником своего рода…

— Да нет, — пожал я плечами, — Просто освободить. Без всякого плена.

Тувалкаин внезапно оскалился, обнажив в жутковатой улыбке крупные желтые зубы, похожие на клыки:

— Ты хитер, мальчик… Ты хочешь, чтобы я восхитился твоим бескорыстием… Хочешь приручить меня… Чтобы я работал на тебя…

Ну, его сложно укорять за то, что он никому не верит, верно? А мне что делать? Оставить его здесь? Как-то некрасиво. Освободить? После его слов тоже какая-то фигня получается — типа, я освобождаю его для того, чтобы он воспылал ко мне благодарностью и добровольно сделал то, что его не заставили годы заключения. Теоретически, я бы на его месте подумал, что это — какой-то хитрый план Морозовых, типа того, что Рамси Болтон сделал с Теоном, поманить тенью свободы, а потом жестоко обмануть.

— Оставь меня здесь, мальчик… — Тувалкаин ссутулился и повернулся ко мне боком, — Оставь меня в моей темнице… С моими мыслями… С моими планами…

Господи, он тут еще и планы строит.

Старик неожиданно замер.

— Поздно… — прохрипел он, — Вы опоздали… Она идет сюда…

Мы с Настей переглянулись, а потом синхронно повернулись к двери.

Поздно. И вправду — поздно.

В дверь входила та самая белая блондинка, которую я видел с Морозовым-средним. И то, что она свободно прошла в секретную тюрьму на третьем уровне морозовских подвалов — говорило о том, что она очень, очень непростой человек.

Увидев нас, замерших у решетки, блондинка не колебалась ни секунды. Она прыгнула вперед, длинным скачком покрывая расстояние до меня с Настей.

Я только и успел, что выхватить из одного из кармашков своего жилета щепоть порошка и бросить в ее сторону.

* * *

Помните, я говорил, что чего только не взял с собой. В том числе, среди содержимого моих карманов была и одна сушеная трава.

Бывает, бежишь утром по росной траве, искрящейся бриллиантовым блеском под лучами ласкового рассветного солнышка, а в голове только одна мысль: «Если эти парни меня догонят — мне хана»… И тут между твоими ногами — почему-то всегда именно между ними — попадается эта колючая мерзость, которая радостно впивается в тебя своими колючками, так, что невольно подпрыгиваешь и чуть не попадаешься в руки тем, кто пыхтит у тебя за спиной.

Невысокий, колючий стебель, колючие листья, колючий фиолетовый цветок на макушке — все колючее, все.

Узнаете? Да, это та самая трава, что носит одно любопытное название, которому она полностью соответствует.

Чертополох.

Пугающий чертей.

* * *

Не знаю, как я догадался, скорее всего, мне подсказала нечеловеческая прыгучесть блондинки, но я бросил в нее не что-то другое, а именно траву, отпугивающую всякую нечисть.

Девица взревела утробным жутким басом и, извернувшись совсем уже неестественным образом, отскочила от чертополохового порошка.

И я понял, что мы влипли. Еще глубже.

Это не человек.

Это бесовка.

Только в человеческом теле.

Глава 11

К сожалению, человеческое тело ненамного снизило бесовские возможности, собственно, именно его нечеловеческая пластика и подсказала мне, что передо мной — не человек. Максимум — она не может уйти в невидимость или стать бесплотной. Что нисколько не успокаивает — судя по исказившемуся лицу, она от нас скрываться и прятаться не собирается…

Возможности тело не снизило. А вот воздействие чертополоха — снизило. Да еще как. Если для обычного беса чертополох — как нервно-паралитический газ, то для бесовки в теле человека — как молотый перец. Да, неприятно, да, жжется, но перетерпеть можно. Зато как разозлится тот, кому в лицо сыпанули молотого перца…

Бесовка разозлилась.

В фильмах-боевиках девушка смело бросается в бой против здоровенных амбалов и побивает их руками и ногами, в «драке в танце». Ну как же — нужно ж показать, что женщины ничем не уступают мужчинам. Бесовка же, которой никому ничего не надо было доказывать, в рукопашную и не пошла.

Она выбросила вперед руку и выкрикнула Слово.

Эть!

Нет, это не Слово. Это — звук. Звук, с которым меня впечатало в стену ударом какой-то воздушной подушки. Воздушное Слово, очевидно же.

Пока я сползал вниз, а в моей голове затихали колокола, Бесовка — имени-то ее я до сих пор не знаю — развернулась к Насте… А Настя уже заканчивала произносить Огненное Слово.

Я даже испугаться не успел, и представить последствия взрыва огромного огненного шара в большом, но все-таки замкнутом помещении — Настя!!! — как Бесовка спасла себявсех нас.

Просто бросив в мою природную ведьму какое-то мелкое Слово, просто-напросто сбив ей каст. И тут же заговорила свое Слово…

И качнулась, получив в ухо моим Воздушным Словом, слабым, дохлым, только и способным, что разве что дверь закрыть. Но и перебивающим Слово — тоже.

Права была в свое время Роулинг, заявившая, что волшебная палочка не пляшет против шотгана. Палочка выигрывает в целом, за счет своей универсальности, но там, где счет идет на секунды, произнести «Авада кедавра!» ты попросту не успеешь.

Бесовка взмахнула рукой в мою сторону… И получила в лицо горсть порошка от Насти. Не чертополоха, попросту запорошивший ей глаза и заставивший чихнуть, но тоже неплохо. По крайней мере, я не отправился снова в полет.

Эть!

Отправился.

Бесовка тоже оказалась шустрой и, бросив в Настю какой-то тряпкой и сбив ее внимание, она запечатала ее Молчаливым Словом. Ближайшее время моя ведьмочка может только раскрывать рот, не произнося ни слова. Ни слова и ни Слова. Обычно от такой напасти есть простенькие амулеты, поэтому Молчаливое Слово практически никем и не используется. Отчего амулеты частенько забывают надеть.

А тут оп-па — сюрприз!

Настя выведена из строя, и Бесовка разворачивается ко мне, медленно, кряхтением поднимающемуся с пола. Содержимое доброй половины кармашков жилета рассыпалось по полу.

— Мальчик, выпусти меня. Я могу помочь…

Чем, интересно, может помочь мне дряхлая развалина? Ну, если только ты и впрямь не Кощей Бессмертный, но тогда выпускать тебя и вовсе глупо…

Бесовка двинулась было ко мне, начиная произносить какое-то очередное Слово. Судя по довольному лицу — она не видела в нас серьезных противников.

Только развлечение.

А у меня, с собой ни пистолета с серебряными пулями, ни… Ничего. И ни одного Слова, которое могло бы выручить в данном случае. Мой арсенал заточен на выслеживание и расследование, а не на то, чтобы остановить разбушевавшуюся бесовку!

Эть!

Удар ногой в лицо, несильный, даже можно сказать — ленивый. Она не собирается нас убивать. И не собиралась. Бесовка хочет взять нас в плен, чтобы узнать, кто мы вообще такие и зачем сюда пробрались.

И уверена в том, что победит. Вон, стоит, ухмыляется.

Я посмотрел на нее снизу — на секунду мелькнула совершенно абсурдная мысль, что если бы на ней была короткая юбка, а не сарафан, можно было бы под нее подсмотреть — провел тыльной стороной ладони по губам.

Саднит.

Кровь.

Еще один ленивый тычок сапогом…

И Бесовка взлетает вверх и шлепается на спину. А нечего думать, что ты круче всех, потому что больше Слов знаешь! Банальная бойцовская ухватка, из тех, которым учили в Приказе — и ты, девочка, уже на спинке.

Она подпрыгнула, как резиновая, стоило только ее лопаткам коснуться пола, но я уже навалился сверху, заламывая руки… Заламывая не по-женски сильные руки… Заламывая ру…

Эть!

Я опять отлетел к уже знакомой стене. Развернувшаяся, как тугая пружина, Бесовка, вскочила на ноги…

И получила тычок в лицо от Насти.

А не надо, не надо недооценивать природную ведьму. Она даже и без языка способна на многое! Например…

А что это она сделала?

Показавшийся поначалу каким-то глупым и женским шлепок ладонью, практически — пощечина, на самом деле оказался серьезным и весомым. Не в плане силы удара — тут Настя рекордов не показала, да и не пыталась — а в том плане что моя ведьмочка успела смешать травы и порошки из СВОЕГО арсенала в какую-то мазь, каковую и влепила прямо в ангельски-белое лицо Бесовки.

Та зашипела, пытаясь стряхнуть черный отпечаток ладони со своей гладкой кожи, но ничего не получалось, краска как будто впиталась в лицо, вроде бы дискомфорта и не причиняя, но явственно мешая…

Да она же лишилась Слов!

Ай да Настя, ай да… хорошая девочка! Сейчас мы ее…

Эть!

Да сколько можно-то!

Как оказалось — нечеловеческая сила Бесовки никуда не делась и та снова отбросила меня, как мешок с… мусором, стоило мне попытаться снова ее заломать. Явно разозлившаяся Бесовка прыгнула к Насте, та чуть отшатнулась — и проклятая тварь рванулась к двери!

Ну, правильно, как в том фильме «Мужики, мы с вами драть не будем, мы полицию вызвали». Это нас ее нужно непременно убить или же как-то нейтрализовать, чтобы выиграть эту схватку. Бесовке достаточно же просто поднять тревогу. Вот она, когда поняла, что быстро с нами справиться не получается — двинула за подмогой.

Двинула — и кубарем покатилась по полу. Настя, только сделавшая вид, что испугалась, бросилась ей под ноги и теперь цеплялась, не давая встать и уйти.

Кстати, кубарь — это такая местная игрушка, типа волчка. Только крутить его нужно не рукой, а специальным кнутиком. Местные дети так частенько играются, а вот у меня ни разу не получалось…

С этой неизвестно откуда забредшей в голову мыслью, я прыгнул на Бесовку сверху, сбил с ног, и начала выкручивать руки. Она билась подо мной, вырывалась, мне никак не удавалось ни заломать ей руки, чтобы связать, ни хоть как-то остановить — рыча, Бесовка упорно ползла к дверям, вместе со мной.

— Выпустите меня! — хрипел старик Тувалкаин из-за решетки, — Меня выпустите!

Да как, как мы тебя выпус…

— Настя! Разрыв-трава! Старик!

Ведьмочка, ничего не говоря, прыгнула к решетке, возле которой золотилась, среди прочих рассыпавшихся вещей, соломинка разрыв-травы. Подхватила, одним движением впечатала в замок…

Ба-бах!

Как будто гранату взорвали: в ушах зазвенело, осколки замка разлетелись в стороны, рикошетя о стены. Тувалкаин рванулся в раскрывшуюся дверь, я успел было подумать, что его сейчас остановят цепи…

Звякнуло — и цепи лопнули у самой стены, освобождая старого мастера. То ли от старости перержавели, то ли Тувалкаин нашел способ их тихонечко подпиливать.

Он вышел на свободу — и упал на колени. Упал — и принялся, что-то шепча, собирать с пола пыль и обломки.

Старый маразматик, блин!

Эть!

Острое колено ударило меня в пах — хорошо, хоть не в самое яблочко, иначе род Осетровских на мне бы и прервался — и Бесовка оказалась верхом на мне. Взлохмаченная, грязная, сарафан разорван, обнажая белое плечо до самой груди — левой, если вам интересно — и я бы не удивился, обнаружив на нем клеймо в виде лилии.

Но клейма не было, а вот злости в Бесовке хватило бы на десяток Миледи. Она, не задерживаясь, вцепилась мне пальцами в горло — и я понял, что воздух в моих легких внезапно закончился. Напрочь.

— Шшш!!! — хватка Бесовки ослабла, ее горло захлестнула ее же собственная золотистая коса, которой Настя теперь душила уже ее.

— Шшшш!!! — я сипел, пытаясь отодрать от своего горла стальные пальцы. Получалось плохо.

— Шшшш!!! — хрипела Настя, все еще под Молчаливым Словом.

Ситуация складывалась патовая… И тут пришел Тувалкаин.

Старик скользнул откуда-то сбоку и набросил на шею Бесовки ошейник, в котором я с удивлением узнал кусок собственной веревки, с нанизанными на нее железными осколками замка, парой травинок из моих припасов, выпавших из кармана, несколькими палочками, а также чем-то еще малоопознаваемым.

Бесовка застыла, как выключенная. Вот буквально — замерла в той же позе, в какой только что душила меня. Я медленно и осторожно отогнул ее пальцы от своего горла и с наслаждением задышал полной грудью. Воздух — это такое блаженство, если бы вы только знали… Но вас ведь никто не душил.

— Нужно быстрее действовать… — проговорил Тувалкаин, — Ожерелье подчинения будет действовать всего несколько минут. К сожалению, доступные материалы и спешка… Не позволили мне собрать действительно надежный амулет…

Однако. На коленке, буквально — из пыли и палок собрать ошейник, остановивший Бесовку… Старик — действительно Мастер. Я не знаю, чего от него хотели Морозовы, но уверен — он МОГ это сделать. Что бы это ни было.

— Уходим! Ой, я заговорила!

— Не успеем… Тащите ее в мою темницу…

— Зхачем? — просипел я, ощущая, что кадык как-то неправильно встал на место.

— Мои цепи… Если их снять и надеть на нее… На них — надежные удерживающие Слова… Я уверен, несколько часов они ее продержат… Решетка тоже непроста…

Настя задумчиво посмотрела на лежащую у ее ног Бесовку. Потом молча достала из-за пояса узкий нож:

— Есть способ вернее.

— Нет! — чуть не крикнул я, — Ее нельзя убивать!

Глава 12

Я на секунду завис. А правда — как объяснить, что это тело я пообещал отдать Дите? Что характерно — целым и непокоцанным, и уж точно без ножевых ранений. Тем более, рядом стоит Тувалкаин и неизвестно, как он отнесется к тому факту, что его спасители якшаются с бесами.

Забавно, но именно Тувалкаин и пришел мне на помощь:

— Беса в человеческом теле убивать нельзя… Тело погибнет, а бес в бестелесную форму перейдет…

Настя, надо сказать, врубилась в проблему мгновенно. Она общалась с Дитой и могла представить, что может натворить невидимая бесовка, особенно, если она не доброжелательная, как Дита, а злобная, как… как вот эта вот. Навряд ли после того, как мы лиши ее тела, она будет лучиться добром и всепрощением. Вреда она нам, может, и не причинит, здесь же все засыпано чертополохом, от которого ее просто-напросто выбросит из помещения. Так ей для этого и не надо нам причинять вреда САМОЙ — достаточно сквозануть через стены и перекрытия к своей хозяйке — а я не сомневался, что бесовку сюда притащила именно старая боярыня, для остальных, даже для ее сыночка, не тот уровень — сквозануть и настучать, мол, хозяйка, там ироды старика из камеры спасают.

В общем, Бесовку затащили в камеру и обмотали цепями. Успели вовремя, надо сказать, буквально за несколько секунд до того, как кустарный ошейник Тувалкаина рассыпался на части. Бесовка рванулась и злобно замычала, сверкая глазами: Настя, раз уж ей не дали зарезать эту б… блондинку… отыгралась тем, что заткнула ей рот и завязала куском ткани. Ткани, которую она тем самым ножом щедро отпластала от бесовкиного платья, так что та теперь щеголяла откровенным мини.

Надо признать, подумал я, разглядывая длинные ноги, у Диты губа не дура, такое тельце себе присмотреть. Жаль только, что вот прям сейчас мы его к ней доставить не сможем — Бесовка явно будет против. И как ее изгнать не просто из тела, а нахрен за Грань — я не знаю… О!

— Тувалкаин, а ты умеешь бесов из человеческого тела изгонять?

— Умею… — кивнул старик.

Так. Отличненько. Сейчас мы ее быстренько изгоним, а тело, так и быть, я на себе утащу. Ну, по крайней мере — попытаюсь.

— А что для этого нужно?

— Нужно отвести это тело отцам-экзорцистам…

Тьфу ты. Так и я изгонять умею.

Ладно. Не прокатило, вычеркиваем. Тем более что знакомых отцов-экзорцистов у меня нет… разве что отец Азарий. С ним, правда, неясно, но вдруг он все же изгонит беса из этой блондинки. Так сказать, кустарным способом…

— Ладно, — сказал я, — уходим.

* * *

Разумеется, рано или поздно бесовку найдут, и она расскажет, кто на нее напал и зачем.

Кто? Два молодых парня. Потому что в мешковатой одежде, шапочках и гриме на лице — фиг поймешь, кто мы по половой принадлежности. Только по голосу, а голос она слышала только мой — Насте она его почти сразу обрубила Молчаливым Словом, вон, только недавно заговорила, да и то тогда, когда Бесовка уже под Ожерельем подчинения была. А Тувалкаин заверил, что в нем она ничего не видела и не слышала. Потому что, хотя амулет и назывался Ожерелье ПОДЧИНЕНИЯ, но именно подчинять он не мог. Ну а что вы хотели от сляпанного дендрофекальным способом поделия?

Зачем? Ну так понятно — зачем. Тувалкаина освободить. Или украсть для, так сказать, собственного употребления (зачем-то ж он Морозовым нужен, верно?). А про Источник мы ни слова не упоминали. Старик нам в этом плане удачно подвернулся, иначе у Морозовых могла бы закрасться мыслишка — а что эти загадочные воры тут искали?

Думаете, если бы нам не повезло и мы не наткнулись на Бесовку, там мы бы тихонечко скрылись? А вы не подумали — КАК бы мы это сделали? Это въехали мы в Дом зайцами, вернее — гномами, в бочке. А выехать отсюда — как? Днем — заметят какую-то странную парочку, ночью — тем более заметят, охрана тут не зря свой хлеб ест. Так что выбраться из Дома — сложновато.

Загибайте пальцы: пройти из подвалов на кухню — раз. Причем это — самое простое, потому что подвалы не охраняются. А вот кухня — возможно, да. Какое-нибудь ночное хлебопечение, ранний завтрак, поздний ужин, в общем — кто-нибудь может отираться. Потом — из кухни во двор, это два. Уже сложнее — возле черного входа может стоять охрана и в любом случае по двору бегают собаки и медведи. Три — перебраться через стену. Самое сложное, потому что ворота точно заперты и точно охраняются, а по стене, как мы совершенно точно знаем — бродит стража. Думаете, всё? Ага, щас. А про поле с волчьими ямами забыли? Через него перейти — это четыре. Ну и второй заборчик — пять, это вообще плевое дело. Перебрался через него — считай, все, скрылся.

В общем, мы оказались в роли вора из одного видосика с Ютуба. Который пролез в супермаркет через люк в потолке, набрал, что хотел — и внезапно осознал, что до люка ему теперь не добраться, слишком высоко.

Но это тот незадачливый воришка, а мы пойдем другим путем.

* * *

Я осторожно выглянул через небольшое кухонное окошко во двор. С кухней нам, кстати, повезло — никого не было. Видимо, горячий хлеб в семье Морозовых не очень популярен.

Выглянул — и отшатнулся. Через толстое стекло на меня смотрела счастливая медвежья морда. И чего это он такой довольный? Это ведь не тот мишка, которого мы прикормили пирожками — да, я докатился до того, что начал различать медведей — с чего бы это ему радоваться? Тому, что ужин скоро сам придет?

Плохо. По нашему плану, из окна нужно было высунуться, а тут — высунешься, а обратно засунешься уже без головы.

Придется подниматься на этаж выше… И увеличивается риск наткнуться на какую-нибудь зевающую горняшку, которую хозяйка послала… ну, не знаю… За новой подушкой, например.

Но риск, как известно, дело благородное. Кто не рискует, тот не пьет шампанское… и того не закапывают потом в лесу в четырех пакетах… Блин, не самая мотивирующая мысль…

Тувалкаина мы оставили у черного хода. Старик уж точно не смог бы достаточно бесшумно пробраться наверх и достаточно быстро сбежать вниз, когда начнется. Пусть лучше в углу сидит, кучу старого тряпья изображает. Тем более что ему для этого ничего не нужно, просто будь собой.

Старик остался внизу, а мы с Настей двинулись к выходу из кухни. С удовольствием и ее бы оставил, но, к сожалению, именно она и нужна наверху. Наш план бегства без мня бы сработал, а вот без Насти не получится.

Осторожно приоткрыли дверь, ведущую с лестницы, и выглянули в щелку.

Коридор. Резные деревянные стены, на них горят тусклые плошки, только что света хватает, чтобы не споткнуться. Из коридора ведут двери. И если прикинуть, то нужная нам…

Вон та, слева, почти перед тем местом, где проход резко изгибается и уходит вправо.

Мы осторожно и бесшумно — в шерстяных носках, помните? — двинулись по коридору.

Шаг, еще шаг, еще… нужно дверь уже почти рядом, вот она, руку протяни…

И тут на меня налетает какая-то девчонка, вылетевшая из-за угла, и что-то бормочущая.

— Ааа…п, — ее глаза расширились, при виде меня, размалеванного черными полосами, но я вовремя зажал ей рот, а Настя успел подхватить у самого пола глиняный горшочек, который девчонка с перепугу выронила из рук.

Не раздумывая — кто знает, кто там еще из-за угла может выскочить — я толкнул плечом ближайшую дверь — правую, к сожалению — и затащил служанку внутрь, следом юркнула Настя.

Небольшое помещение, без окон, по краям лавки, на стенах висят какие-то тряпки, пахнет сыростью и еще чем-то знакомым, что я не сразу опознал.

Настя сунула мне в руки горшочек — вот на кой он мне? — заткнула девчонке рот ближайшим полотенцем — а, вот что это за тряпки… — и принялась сноровисто крутить ее с боку на бок, связыва…

А, нет, не связывая. Раздевая.

«Зачем?!» — поинтересовался я мимикой и жестами. Служанка-то в сознании, и, хотя глаза моя ведьмочка ей тоже завязала, но уши-то не затыкала. Та может услышать наши голоса и потом опознать. И все же — зачем ее раздевать.

Настя такой же пантомимой объяснила мне, что…

Блин, нифига не понятно.

«Зачем?».

«Чтобы…» — снова яростные жесты. Чтобы… потом… раздеться самой?! ЧТО?!

«Совсем дурак, что ли?!» — показала Настя, сообразив, что я подумал что-то совершенно не то. Плюнула и принялась расстегивать куртку. Распахнула ее… потом, резко покраснев, запахнула и показала, чтобы я отвернулся и не подглядывал… И на голую служанку тоже не пялился! А чего там пялиться — после настиного заматывания у нее из полотенеченого кокона видны только макушка и пятки.

— Ираидка! — выкрикнули из-за двери. Не той, через которую мы вошли, второй.

Мы замерли.

— Давай быстрее, а то конюхам отдам!

Голос женский, властный, и если служанка не подойдет — а она не подойдет, она сейчас только подползти может, как гусеница — то хозяйка голоса может и отправиться на поиски куда-то запропастившейся Ираидки.

Настя быстро одернула сарафан служанки — а, так вот зачем ей понадобилась ее одежда, разумно… — и показала мне, чтобы я отправился туда и нейтрализовал обладательницу голоса.

И в этот раз я эту пантомиму понял безошибочно.

Только — как?

А, ладно, главное, как говорил Суворов — это быстрота и натиск. Или это поручик Ржевский говорил? А, неважно.

Вперед.

Я, как был, с горшком какой-то приятно пахнущей мази в руках, шагнул вперед, резко раскрыл дверь и…

* * *

Бондарь — это мастер, который делает бочки. Однако не бочками едиными живет бондарь, емкостей, который, подобно бочке, изготавливаются из узких дощечек-клепок — достаточно много.

Если клепки сужаются к краям и получившаяся тара обладает выпуклыми боками — это собственно бочка, основная тара на Руси.

Если клепки прямые и тара выходит с прямыми стенками — это кадка.

Если у кадки две противоположные клепки торчат вверх, как уши — это ушат. Если в эти уши продета дужка — это уже ведро. Если ушат больших размеров — то это бадья. А если маленький и ухо только одно, зато длинное — ковш.

Если кадка маленькая — это кадушка. Если совсем маленькая, примерно на литр, с крышкой и ручкой — это жбан.

Если кадка большая, но плоская и сужается кверху — это лохань.

Если большая, плоская и расширяется кверху — это чан.

К чему бы этот экскурс в бондарное дело? Да просто мой мозг, несколько ошарашенный тем, что увидел, невольно попытался идентифицировать увиденную емкость, занимавшую почти всю комнату.

Чан. Это определенно чан.

Здоровенный, метра два, наверное, в поперечнике, высотой чуть выше колена.

Но не чан меня, разумеется, поразил — чанов я не видел! — а его содержимое.

Чан был наполнен горячей водой, исходившей паром, а в воде сидела боярыня Морозова.

Совершенно голая.

Глава 13

Мне повезло в одном. Мне ОЧЕНЬ повезло в одном.

Она меня не увидела.

Нет, сидела боярыня Морозова ко мне лицом — со спины я бы ее фиг опознал — в воде по самые плечи. Собственно, только плечи с головой и руками из воды и торчали… Но вода-то прозрачная! И мне прекрасно видно, что из одежды на боярыне только массивные сережки…

Что-то как-то мысли у меня путаются от такого зрелища…

Так вот — сидит она в чане ко мне лицом, руки вытянуты вдоль бортиков…Но глаза закрыты! Судя по запрокинутому лицу и жирному блеску — веки намазаны какой-то мазью. Оно и понятно — возраст, все такое… Блин, как же она неплохо сохранилась!

— Ираидка, — все так же не открывая глаз, произнесла боярыня, — Плечи мне помни.

С этими словами она сдвинулась вдоль чана, спиной ко мне. И теперь была буквально в двух шагах. Прям хоть бери ее за горло и окунай в этот самый чан…

И, хотя я подозреваю, что Морозова заслужила этого всей своей жизнью — по крайней мере, наверняка убийство семьи Осетровских без нее не обошлось — но… Да не могу я, вот так, хладнокровно, убить женщину! Которая лично мне, так уж получилось, ничего — пока — плохого не сделала.

А что тогда делать?

И я начал делать… массаж.

* * *

В свое время — в прошлой жизни — я учился делать массаж. Ну, чтобы так подкатывать к девушкам, мол, начать с массажа плеч, потом — ниже, потом — еще ниже… По крайней мере, задумка была такая, но ни одна девушка меня к себе не подпустила… Для массажа, для массажа, конечно, так-то у меня были девушки… две… Но, в общем, основы массажа я знаю. Не эротического, конечно, обычного, расслабляющего. Потому что тренировался я на своем знакомом — не знакомОЙ — а эротический массаж на парне, это не то, о чем я всю жизнь мечтал.

В общем, я намазал руки маслом из горшочка и приступил.

Зачем? Ну так вариантов у меня немного. Еще несколько секунд промедления — и Морозова смоет мазь с глаз, чтобы посмотреть, чего это ее служанка-массажистка трется у входа. Увидит меня и поднимет тревогу. А убивать женщин… Об этом я уже говорил. К тому же — не факт, что получится. Боярыня же, Слов наверняка знает немерено. Просто свалить по-английски? Я же типа англичанин, хех. Тоже не вариант — тогда Морозова вылезет и обнаружит замотанную в кокон служанку. И поднимет тревогу не сразу, а через пару минут.

Пусть лучше несколько минуточек она посидит расслабленной, а тем временем Настя…

Глаза Насти, заглянувшей в ванную, могли смело конкурировать с любой анимешной девочкой. Я мотнул головой и яростно зашевелил губами, надеясь, что она поймет, о чем речь. А речь о том, чтобы она, пока я тут массажистом подрабатываю, узнала, где наиболее подходящее место для наведения шороха.

Настя показала, что по ее мнению, я сумасшедший, ненормальный, псих… и, кажется, извращенец, хотя насчет этого я не уверен. После чего скрылась.

Отлично. Продолжаем…

Поглаживание… Разминание… Поглаживание…

Знаете, была еще одна причина, по которой я взялся за массаж… Честно вам признаюсь, вы же никому не скажете, верно?

Мне просто захотелось потрогать голую Морозову.

Да! Я знаю — это даже звучит глупо! Но это — не основная причина! Основные я вам назвал! А это… Это так — приятный бонус.

Поглаживание… Разминание…

Боярыня разнежилась и растаяла под моими руками. Кажется, даже тихонько мурлыкала.

— Молодец, Ираида, научилась, наконец-то… — прошептала она, — Не отдам конюхам, так и быть.

Спасибо тебе, матушка боярыня. Низкий поклон до земли. И хотя я понимаю, что под «конюхами» подразумевается порка на конюшне, а не сеанс группового изнасилования… Хотя… Да нет, не может быть. Порка. Точно — порка.

Мои пальцы тем временем скользили круговыми движениями от плечевого сустава к сосцевидным отросткам… что? Так выступ черепа за ухом называется и к сосцам он никакого отношения не имеет. У меня в методичке там эти движения описывались, я тут ни при чем.

Героическим — честно слово, мне это тяжело далось — усилием, я удержался от того, чтобы не наклониться и не посмотреть на… кхм… сосцы. Соберись! Ты тянешь время, просто тянешь время! Будь серьезнее!

На две вишенки похожи…

Соберись!

Так. Собрался.

Разобрался…

Интересно, а на ощупь…

А ну прекрати! Точно Настя про тебя… отжестикулировала — извращенец! Лучше к массажу рук переходи. Потому что плечи уже закончены, а Насти еще нет.

А нет, вот она. Что-то сказать хочет. Только теперь я эти жесты не понимаю. У меня мозг немного замедлил работу… почему-то. По неизвестной мне причине.

Да блин, что она изображает?!

Насте надоело играть в крокодила, она тихо скользнула ко мне и еле слышно прошептала мне на ухо… Горячее дыхание обжигает ухо, губы почти его касаются…

А что она сказала-то?

Судя по лицу Насти она была близка к тому, чтобы врезать мне по шее.

— Я нашла подходящее окно… — повторила она, чуть раздраженным тоном, — Бросай наглаживать старушку и пошли.

— Ираидка, что ты там бубнишь? — произнесла Морозова.

— Молитву, — ответил я.

И всё замерло.

Замер я, осознав, какую глупость допустил. Замерла Настя, с ладонью, прижатой к лицу. Замерла боярыня Морозова, которая, скорее всего в принципе не ожидала ответа от служанки — и уж тем более произнесенного мужским голосом.

И в этот момент застывшего времени я понял, что если не сделаю этого сейчас, то буду сожалеть об этом до конца жизни.

Я быстро протянул руки и потискал Морозову за груди.

* * *

Боярыня взвилась из чана, разворачиваясь в воздухе — так, что половина воды выплеснулась на стены — и лихорадочно промывая глаза.

И застыла, увидев меня — черную фигуру в непонятной одежде, с расчерченным лицом.

Явного мужчину.

Первым ее движением был вековой женский рефлекс — прикрыть двумя руками сразу всё. Поздно, конечно, я уже все рассмотрел.

— Отлично выглядите, — я показал большой палец и вылетел из ванной прежде, чем боярыня успела отреагировать.

Только и заметил, как у нее темнеют глаза.

Настя уже была в коридоре, я выскочил следом, и именно в этот момент нам в спину ударило, прокатываясь по всему Дому и сдергивая с постелей всех, кто успел заснуть, волна мощного боярского Повеления:

— ВЗЯТЬ ЕГО!!!

* * *

У меня в команде есть специалист по боярской магии. Клава, конечно. И она мне рассказала, то, что знала.

Боярин может Повелеть любому человеку. Но для того он должен видеть его. А человек — должен боярина слышать. То есть — боярин может ударить своим ментальным приказом даже по толпе, но для этого эта толпа должна слышать, что им там вообще приказывают. Как в том случае, с вором Заморским. Когда боярин убедил всех, кто пришел на казнь посмотреть, что вора таки казнили.

Но приказать человеку, который его не видит — боярин не может. То есть, мне в любом случае ничего не грозило, а вот успей Морозова приказать «Стоять!» и Настя могла застыть. К счастью, она успела сбежать…

О чем это я? А, точно.

Боярин не может приказать человеку, которого не видит, но есть одно условие — этот человек никакого отношения к боярину не имеет. Не родственник, не холоп, не слуга не держальник. Те боярское Повеление услышат на любом расстоянии… ну, если оно не слишком большое. Пара километров, если не ошибаюсь.

В общем — все, кто в Доме находился, услышали.

А подробностей Морозова донести не успела — не в том она была состоянии. Слишком злая и разгневанная. В итоге все население Дома вскочило, не понимая, что происходит, но чувствуя, что надо кого-то ловить. А кого и откуда она взялся — непонятно.

Началась суматоха и неразбериха. Собственно, нам, для успешного отхода, и нужна была суматоха и неразбериха, просто мы ее собирались своими силами устроить.

Но много — не мало, верно?

— Давай, Настя!

Моя ведьмочка высунулась в окно второго этажа, произнесла Огненное Слово — и в стену вокруг дома понесся пылающий огненный шар.

Взрыв! Щепки!

Паника закрутилась по полной.

Настя запустила еще несколько файерболов — четыре это ее предел — и мы рванули вниз, к черному выходу из Дома.

Паника, конечно, наведена знатная, но я могу поспорить, что ей поддались не все. Наверняка у стражи есть какие-то инструкции, или как там это у военных называется — вводные? — на случай любой атаки. И они сейчас, не особо задумываясь, бегут по своим местам, чтобы отразить нападение.

То есть — на стены. Примерно в ту сторону, в которой взорвались файерболы. Наверняка, часть выдвинулась и на противоположную сторону — вдруг это всего лишь отвлекающий маневр и супостат рвется не там, где чего-то рвануло?

Но, в любом случае — стража будет высматривать тех, кто движется К Дому. А те, кто бежит ОТ Дома… Да бог их знает, куда они, может, запаниковали, может, у них своя боевая задача. Пусть бегут.

Мы с Настей ссыпались по лестнице в кухню, подбежали к куче тряпок имени Тувалкаин, хлопнули старика по плечу, и, уже втроем, побежали…

Ну ладно — быстро пошли. Все-таки форма у деда уже не та, после стольких лет заточения-то.

В общем — пошли. Но — быстро.

Мимо нас кто-то пробегал, но особого внимания не обратили. Благо мы выглядели как жертвы ночного нападения — одеты не пойми во что, и лица перемазаны.

Итак, мы во внутреннем дворе. Медведи разбежались — они огонь как-то не очень любят — и осталась только одна проблема.

Выход отсюда только один — через ворота, а открывать их, в связи с нападением, никто не будет.

Засада.

Но! Предусмотрительный я учел это в своем плане побег… в смысле — тактического отступления.

* * *

Стена вокруг Дома строилась практически как крепостная. А что есть в каждой крепостной стене? Подсказка — она, стена, предназначена не для того, чтобы за ней сидеть, слушая, как враг в нее колотится. Она предназначена для обороны, а оборон предполагает, что вы будете отстреливаться. Для чего вам понадобятся такие вещи, как бойницы. Это такие щели в стене, через которые вы можете стрелять по агрессору, не опасаясь, что тот по вам попадет. И делятся эти бойницы на три разновидности: верхние, по краю крепостной стены — видели зубцы на стене Московского Кремля? Вот щели между ними и есть верхние бойницы — средние бойницы, в середине, значит, стены, и бойницы подошвенного боя. Нет, не для того, чтобы через них отбиваться ногами. Они идут по самому низу стены и нужны для того, чтобы отстреливать тех, кто чересчур близко к стене подошел.

В стене Дома такие тоже были. Нет, конечно, такие бойницы слишком узкие, чтобы сквозь них проскочил кто-то крупнее кошки, в конце концов, большие для того, чтобы просунуть ствол мушкета, и не нужны. Но! Есть еще и бойницы для пушек. Вот они чуть пошире, где-то так сантиметров сорок на сорок — пушка это вам не мушкет — и вот через них уже можно просочиться, если вы стройная девушка, худощавый юноша или отощавший на тюремных харчах старик.

И такие бойницы в стене вокруг Дома тоже были.

Нет, они, конечно, закрыты заглушками… Думаете, Настя палила файерболми по стене просто так, чтобы суету навести? Не-ет, одним из них она выбила такую заглушку и теперь нам открыт путь наружу.

Не дверь, конечно. Даже не окно. Так, форточка.

«Раз пошла на дело форточница Мурка…».

Мы с Настей вытолкали в дымящееся окошко Тувалкаина, потом выскользнула Настя, а потом…

А потом я застрял.

Шутка — прошел, конечно. Ну… слегка задержался и пришлось втягивать живот… Но прошел же!

А дальше все просто: мы пробежали вдоль стены — над нашими головами топотали сапогами по галереям стрельцы Морозовых — вышли к дороге, ведущей от ворот, шустрыми мышками метнулись до второй стены и, пройдя уже вдоль нее, к тому месту, где было поменьше шума, двинулись к лесу.

Ушли.

Серело — полярная ночь в сентябре все же коротковата — тяжело дышал Тувалкаин, Настя прижимала к груди тюк со своей одеждой — она так и бежала в сарафане служанки Ираидки — я выглядывал из-за толстого ствола сосны, глядя на Дом, похожий на растревоженный муравейник.

В этот раз добраться до Источника не получилось.

Ничего. Попробуем еще раз.

Глава 14

Ночь прошла весело, но без особого толка.

Источник так и не нашли, больше того — не нашли путей к нему, и вообще Настя сказала, что прохода к Источнику из Дома нет. Ну как это нет?! Осетровские что, каждый раз, когда им был нужен Источник, копали лопатами?

Бесовкино тело для Диты не добыли. Правда, и не собирались, но ведь могли бы!

Выручили, конечно, старого мастера-артефактора. И то бестолку — Тувалкаин вымыл свои кости в бане, попросил какую-никакую одежку вместо своих лохмотьев, и свалил. Нет, поблагодарил, конечно, но так, сухо, чисто из вежливости. Тетя Анфия попыталась его было пристыдить, но запас совести у Тувалкаина, похоже, был огромный и позволил ему уйти. Нет, я его, конечно, понимаю, после того, что с ним сделали Морозовы, доверие к людям в тебе еще долго не проснется… Но мог мы и помочь! Хоть в чем-нибудь!

В общем, одних прибытков — полапанные сиськи боярыни Морозовой. Согласитесь, ради этого не стоило затевать такую бучу. Хотя, конечно…

Утром мы с Настей притаились, и из дома не выходили. Потому что я подозревал, что люди Морозовых сейчас прочесывают город в поисках ночных злодеев, и кто его знает, насколько боярыня или там бесовка нас рассмотрели. Остальных же я разогнал на разведку.

Первой вернулась Аглашка. Сегодня всех приходящих слуг, явившихся с утра, выгнали взашей. Был, конечно, риск, что Морозовы сложат два и два и решат, что ночной визит как-то связан с новой посудомойкой, поэтому я дергался, отправляя ее в Дом. Но НЕ пойти — еще хуже. Сразу вызовет подозрения. Но, к счастью, пронесло. Не было у Морозовых толковых сыскарей. Оно и верно — откуда розыскные умения у тех, кто может получить любую информацию, просто спросив?

В этом месте своих размышлений, я облился холодным потом, сообразив, что Морозовы могли просто-напросто спросить с помощью боярской менталистики всех слуг о том, знают ли те что-нибудь о ночном происшествии. И Аглашка могла попасться… К счастью — им это в голову не пришло… Или пришло? Спросили, она под магией все рассказала, а потом приказали забыть и отправили домой, чтобы… Чтобы что? Следить за мной, вместо того, чтобы прислать отряд карателей в оранжевых кафтанах? Навряд ли. Так что, похоже, Морозовы действительно не сообразили. У старой боярыни от злости сорвало планку и поэтому рациональные поступки у нее получались плохо. Аглашка рассказала, что Морозова то ли приказала убить, то ли собственными руками убила ту несчастную девчонку-массажистку, Ираиду. Моя скоморошка видела, как выносили мертвое тело.

Сука, надо было ее все же утопить…

Потом пришла Клава, которая собирала сплетни по городу. И я понял, что боярыня, пожалуй, тоже предпочла бы утонутие.

Подробностей ночного происшествия в ванной никто не знал, но, знаете, как это бывает — кто-то краем уха услышал, краем мозга понял, рассказал, добавив подробности от себя, второй тоже, как понял, так и пересказал третьему, третий — четвертому…

В общем, как рассказала Клава, если утром говорили о том, что ночью кто-то проник в спальню к боярыне — в спальню! — причем подавалось это вроде как случайность, то чуть позднее Морозову уже пытались обесчестить. А ближе к обеду выяснилось, что не пытались. А таки обесчестили. Причем рассказывали такие подробности процесса обесчещивания, как будто полгорода стояло со свечками. Бедная Клава краснела как свекла, когда пыталась мне это пересказать. Я не стал ее мучить. И так понятно, что ей теперь долго доказывать, что не было никаких трех молодцов, которые привязали ее к кровати и позорили всю ночь всеми возможными способами.

Да, наверное, ей было бы проще, если бы я ее притопил…

Потом примчалась Дита. Узнав, что присмотренное ею тельце уже занято коллегой, моя бесовка не расстроилась, напротив, воодушевилась и почти по собственному почину отправилась смотреть, чем блондиночка занята. Я предполагал, что дома отсиживаться она не будет, и угадал. По словам Диты морозовская бесовка шарахается по городу, всматриваясь в людей. Оно и верно — кроме боярыни она единственная, кто видел ночных визитеров, причем дольше. К тому же она могла опознать нас не только по внешности, но и по каким-нибудь линиям души, я не знаю. Дита такого не умела, но это не означает, что не умела морозовская. Увидит нас на улице, проследит…

Какая-то мысль у меня зародилась…

— Дита, а ты знаешь, как изгнать бесовку из тела?

— Знаю, конечно.

Забрезжил и начал оформляться некий план…

— Как?

— Отцов-экзорцистов позвать, конечно.

План захрипел и сдох. А, хотя нет — только упал на бок. Где-то я недавно слышал о том, как изгоняют бесов… Только вот — где? От кого? Или читал?

Точно! Читал!

Я сорвался с места и бросился к сундуку — какого ляда тут нормальных шкафов нет?! — принялся рыться.

Где же она, где же… Ага!

«Повесть о бесноватой деве Соломонии»! Девушка, в которую вселились бесы и которых изгнали два святых отца. И процесс изгоняния… изгнания там был подробно описан. Конечно, изгонять бесов по этому эротическому триллеру — все равно, что удалять аппендицит по методике доктора Стрейнджа, но других пособий у меня нет. К тому же здешние писатели еще не научились выдумывать подробности из головы и если о ем-то писали — то со знанием дела. Саму историю Соломонии могли выдумать, а ритуал изгоняя… тьфу ты, изгнания — нет.

Так-так-так…

Ага… Угу… Понятно… Да ладно?! Кочергой?!

Ну, я не святой Прокоп, чтобы бесов кочергой изгонять, но сама суть методики понятна. Обездвижить и замучить.

Все понятно.

* * *

Посвистывая, я шагал по улице, стуча каблуками сапог по деревянной мостовой. Надо все ж таки проведать парнишку Александра, разузнать у него подробности исчезновения родни. Все ж таки погибельному старосте обещал.

Нет, я как бы обещал ему — «при случае», но все же идти к нему и выпрашивать помощи в проникновении в Дом лучше тогда, когда ты для него уже что-то сделал.

А помощь старосты мне определенно понадобится.

Правда, у меня уже зародился еще один план, но не будем складывать оба яйца в одну корзину… тьфу ты… Ну, вы поняли.

В любом случае, тем или другим способом а в Дом мне надо.

Поначалу я растерялся — Настя твердо уверила, что подземного прохода к помещению с Источником от Дома нет. Тогда, вроде бы, и поиски этого прохода теряют смысл. Но тут в наш разговор вмешалась специалистка по боярской жизни, сиречь — бывшая княжна Клавдия. И рассказала, что проход вполне может быть. Только до определенного момента он закрыт. И раскрывается этот проход при выполнении определенных условий, и выглядит это так, как будто земля сама собой расступается.

Правда, начало такого прохода обычно выглядит достаточно опознаваемо и Морозовы уж никак не могли его пропустить, но с другой стороны — чем дитины родственники не шутят, верно? Так что — нужно мне, нужно опять лезть в Дом, обыскивать подвалы, только в этот раз — в одиночку. В этот раз Венец мне без всякой надобности, как сказала Клава — такие проходы чаще всего зачаровывают на родную кровь. Так что, если такой проход есть — он откроется только для потомка Осетровских.

Для меня.

* * *

Александр был дома, но мне как-то не обрадовался.

— Понимаешь… — мялся он, — Я тут… это…

Он смущенно косился в сторону небольшой комнатки, в которой, сквозь приоткрытую дверь, я смог увидеть только овальное зеркало, и груду баночек и бутылочек перед ним.

— Нет, не понимаю, — с серьезной рожей съехидничал я.

— Я занят… Важным делом…

Ну, каким, интересно, важным делом можно быть занятым перед зеркалом? В девицу он там, что ли, наряжается? Вроде бы фембои тут еще не вошли в моду. Или все проще, и там, за дверью, прячется девушка, которую он тайком от собственных слуг и приказчиков привел домой? А тут я, хуже татарина.

Купеческими делами Александр как при живом — в смысле, еще не исчезнувшем — отце не занимался, так и сейчас не собирался этого делать. С одной стороны — и правильно, если ты в чем-то не разбираешься, то чем меньше ты будешь лезть со своими цэу, тем меньше вреда причинишь. С другой же — спихнув все дела на менеджеров, то есть, на приказчиков, рискуешь однажды проснуться без гроша в кармане. И что характерно — по бумагам все будет четко, концов не найдешь.

В общем, я не стал докучать, выбил из мальчишки обещание встретиться завтра, как штык — хотя никаких штыков на Руси еще не изобрели — и зашагал к дому.

Оп-па.

В толпе мелькнули белые одежды.

Морозовская бесовка. И вправду по городу бродит, в людей всматривается.

Одна.

Я отвел взгляд в сторону и двинулся по своим делам. Ну, то есть, так-то я к дому шел, но бесовке об этом знать необязательно. Пусть думает, что по делам.

Как я не передвигался, толкаясь с людьми, а мой противолодочный зигзаг — понятия не имею, что это такое, но звучит красиво — вывел меня аккурат к ней. Я бросил короткий взгляд на это прекрасное лицо — прекрасное, хотя и знаю, что за ним прячется бесовка — быстро отвел его, но краем глаза успел заметить, как блондинка насторожилась.

Вроде бы она затерялась в толпе, не обратив на меня внимания, но, когда я подошел к воротам нашего дома, за углом улицы мелькнул край белого сарафана.

Глава 15

Интересно… Это и вправду была морозовская бесовка? Или нет? Ошибся я, решив побродить по улицам или, опять-таки — нет?

Я обвел взглядом своих девчонок, напряженно на меня глядящих, и молча развел руками.

Увидим… Увидим…

Это что — дверь стукнула?

Я прошел через комнату, чувствуя, как сердце от нервного напряжения постукивает о ребра, как детеныш Чужого. Стук-стук… Стук-стук…

Сел за стол. Повернулся лицом к двери из сеней.

В дверях стояла бесовка.

Не в сарафане, конечно, сентябрь в МАнгазее — это не то время, когда можно рассекать в летней одежде. Но в белом. Белый меховой кафтан, с легкой голубой вышивкой и оторочкой из серебристого меха. Видимо, песец. То ли на мех пошел, то ли к нам пришел…

Бело-голубая шубка, белая меховая шапочка, золотистая коса, лежащая на плече. Прямо тебе не бесовка, пришелица из-за Грани, исчадие Ада, а самая настоящая Снегурочка к нам пришла.

Голубые глаза бесовки, искрясь довольной улыбкой, обвели моих девчонок, прижавшихся к стене в углах.

— И где твоя подружка? — весело и даже немножко дружелюбно спросила она.

Да, Насти здесь нет. А ты, значит, уже поняла, что я был в Доме с девушкой, а не с парнем… Плохо. Кто его знает, с кем ты этой информацией успела поделиться.

— Где. Твоя. Подружка?

А вот и ледяным холодком повеяло. И за алыми губками блеснули острые зубки-клычки. Таким легким намеком, мол, не станешь отвечать добром — я вырву ответ из твоей груди. Вместе с сердцем.

— Ты думал, я тебя не смогу…

С этими словами бесовка вышла на середину комнаты, прямо на лоскутные половички, которые мы там недавно расстелили.

И — началось.

* * *

Аглашка дернула веревку — и сверху на бесовку упала сетка. Прочная, да еще и сплетенная из крапивных волокон. Да, на Руси, оказывается, крапивные веревки не были чем-то необычным. Вот мы и купили моток, и за ночь сплели сетку.

Почему именно крапивные? Потому что именно крапиву не любят ведьмы, русалки и прочую нечисть. Крапивные веревки держат их надежнее, чем любые другие, святой Прокопий из книги про Соломонию не даст соврать.

Нет, может, бесовка их и смогла бы разорвать, только вместе с сеткой на нее высыпался мешок сушеного укропа. Лучше б, конечно, свежего, но где его найдешь. И так неплохо получилось — запах укропа рассеивает злые чары, так что он ослабил бесовку на какое-то время.

Бесовка, взревела уже знакомым мне жутким басом, рванулась, запутываясь в сети и пытаясь из нее вырваться. Только безуспешно — мы ведь тоже не стояли, разинув рты.

Навалились всей толпой, схватили ее за руки-ноги, растянули в позу морской звезды. Под половиками нашлись надежно вбитые в пол стальные кольца, к которым бесовские конечности и оказались привязаны.

Бесовка вырывалась, уже понимая, что попала в ловушку.

* * *

А вы, может, подумали, что я от собственной глупости взялся шляться по городу, по которому бродит бесовка, причем — в поисках именно меня? Не-ет, это я осваивал новую, незнакомую пока роль.

Роль живца.

Риск был, конечно. Вся эта задумка держалась даже не на волоске, а на свежих соплях.

Увидев и опознав меня, бесовка могла не рвануть карать самолично, а доложить по инстанции. И к нам в дом, вместо одной девицы, вломился бы целый отряд. Одна надежда была на то, что бесы — по своей сути эгоисты и… как там это слово… мизантропы? В общем — предпочитают быть действовать самостоятельно, не обращаясь за помощью.

Второе слабое место нашего плана — это собственно ловушка. Вдруг да в «Соломонии» все же приврали? Порвала б она нашу сетку, как шершень паутину — и устроила бы нам похохотать.

Да и дальше тоже пока все склизко, как теми же соплями измазано — план-то еще не закончился.

Взглянув на распятую бесовку, бьющуюся, как рыба на кукане, я достал нож. Девчонки слаженно выдернули из-под блондинки уже ненужные, отыгравшие свою роль, половички… да, мы тренировались. В роли пленной бесовки была Аглашка, как самая шебутная.

Итак, половики убраны и теперь бесовка привязана к голому полу. Вернее — в центре круга, начерченного на том самом полу. Круга изгнания, довольно подробно нарисованного на картинке в книге про «Соломонию», так что, будет надеяться, он сработает так же, как в книге, и изгонит бесовку обратно за Грань, как только она выйдет из тела.

Да, то, что она из него выйдет — еще одна слабая часть плана. Кто его знает, сработает ли метода, наполовину придуманная мною из головы…

Теперь главное — заставить бесовку выйти из тела. Бестелесную, ее быстро затянет круг изгнания. А как заставить ее выйти? Правильно — сделать так, чтобы ей в человеческом теле стало жуть как некомфортно.

Вот это «некомфортно» мы и будем ей сейчас устраивать…

Я расстенул шубку, распорол лезвием ножа ткань сарафана от шеи до пупка и, не отвлекаясь на пару небольших, аккуратных, белоснежных… не отвлекаясь, я сказал! Нарисовал на плоском животике еще один круг. Этого в «Соломонии» не было, тетя Анфия подсказала — такой узор на животе рожениц рисуют, чтобы бесы в ребенка не проникли. По идее — он должен поспособствовать исходу из тела…

Подслушивай кто из-за двери — решил бы, что здесь происходит сеанс группового изнасилования в извращенной форме.

— За ноги, за ноги ее держи!

— Суй в рот!

— Чулки снимай!

— Не бойся, не укусит!

— В ноздри, в ноздри пихай!

Бесовка недовольно выла. Прекрасно тебя понимаю, бесовка — полынный настой это самая горькая вещь из тех, что мне приходилось пробовать. Красный перец — не то, он не горький, он жгучий, а полынь — именно что горькая. А кому захочется находиться в теле, которое насильно поят этой горькой дрянью? А если еще учесть, что полынью отгоняют нечисть… Правда, не настоем, а дымом, но мы решили, что настой тоже пойдет. Дымом, во-первых, можно было ее отпугнуть раньше времени — почует неладное и ищи ее — а во-вторых, по рассказам знающих людей, обдышавшись полынным дымом можно было увидеть несколько больше бесов, чем фактически находилось поблизости…

В ноздри ей мы влили лавандового масла. Тоже плюс один к уровню дискомфорта — вон как чихает — и тоже средство, отгоняющее нечисть. Поэтому, кстати, Насти тут и нет — на ведьм оно тоже действует, аллергию вызывает.

Ну как? Готова уйти?

Похоже, еще нет…

Святые, когда из Соломонии бесов изгоняли, дискомфорт причиняли очень просто — молитвой и раскаленной кочергой. Но я не святой, по моему Слову ожоги не затянутся, и поломанные кости не срастутся, а тельце это мне нужно целым и непокоцанным.

У меня на него планы.

— Думаешь… апчхи!… что ты сможешь заставить меня уй…пчхи!…ти? Ничего у тебя не получится! Глупость ты какую-то придумал.

— Ага, конечно… — задумчиво произнес я, не глядя на бесовку.

Нет большей глупости, чем поверить на слово бесу. Здесь мамы с детства ребят учат: «Не суй пальчики в огонь. Не ешь холодный снег. Не верь бесам». Так что слушать, как бесовка мои действия критикует — я не стал. Особенно если учесть, что мне и без нее кажется, что я хрень какую-то придумал.

Но тут главное — не задумываться.

Я наклонился над ней, держа в руке…

— Что это? — хихикнула бесовка, — Перышко? Ой, не могу, ой, уморил! Ты меня пером напугать хотел? Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Ах-ха-ха!

Хохочет бесовка. А остановиться не может. Потому что этим самым перышком я щекочу ее босые пятки. Перышко хорошее, мягкое, от рыжего петуха. Может, и от черной курицы подошло бы, но петух — это птица, которую нечисть ненавидит, а рыжий цвет — об огне напоминает. К которому нечисть тоже без любви относится.

Я вот только оказавшись в здешней Руси узнал, что в аду, оказывается, вовсе нет света. Адский огонь — он черный, жжет, но совершенно не освещает.

— Ах-ха-ха-ха! Ах-ха-ха-ха!

И девочки мои тоже подключились. Я — левую ногу щекочу, Аглашка — правую. Тетя Анфия подмышки перышками обрабатывает, Клава, хотя и немного боится, вдоль ребер проходит.

— Ах-ха-ха-ха! Ах-ха-ха-ха!

Это только кажется, что щекотка — что-то смешное и безобидное. Но если человека слишком долго щекотать — у него и сердце остановиться может. До такого мы, конечно, не доведем, но уж сделать так, чтобы бесовка в буквальном смысле с ума сошла от хохота — это мы можем.

— Ах-ха-ха… ха! Ах-ах-ха-ха!

Уже задыхается, бедолага, заикается от смеха.

Из-за двери на нашу экзекуцию глядят Дита и Настя, с распухшим носом. Неосторожно нюхнула лавандовое масло. А как мы, по вашему, узнали, что у ведьм на него аллергия?

— Ах-ха-ах-ха-ах-ха!

Даже пальцы на ногах у бесовки подгибаются, до чего мы ее довели.

— А-ха-хааааааааа!

ЕСТЬ!

Сработало!

Изо рта бесовки, вернее — тела девушки, которое заняла бесовка, вылетела темная фигура, немного похожая на вытянутую женскую, закрутилась темным смерчиком — и втянулась в центр нарисованного на полу круга.

Тело обмякло и закатило глаза.

— Дита, бегом!

Я быстро затер сапогом часть круга изгнания — чужую бесовку мы изгнали, но свою-то не хотим. А медлить нельзя — бесовка в этом теле не подселенкой была, бывшую хозяйку тела она убила, так что без новой души оно быстро умрет. Сердце уже останавливается.

— Наконец-то!

Дита вылетела из стены и ласточкой нырнула в освободившееся жилище. Нырнула и как будто растворилась.

Тело выгнулось и обмякло.

Вздохнуло и задышало.

Открыло голубые глаза.

— Получилось… — прошептало тело. Вернее — уже Дита.

Я потер ладони. Потом вытер их о штаны — что-то они вспотели.

Отлично. До последнего не верил, что все выйдет… в смысле — все прошло, как планировалось.

И теперь открываются оч-чень перспективные перспективы.

Сомневаюсь, что кто-то из Морозовых сможет понять, что в теле блондинки поменялась хозяйка. Так что теперь у меня внутри Дома будет внедренный агент…

Глава 16

Э… Дита? Стоп! Дита! Стоп-стоп-стоп!

Поздно.

Смазливое личико блондинки-бесовки — ну или той невезучей девчонки, у которой она это тело оттягала — дернулось, пошло легкой рябью, после чего начало…

Меняться.

Нет, ничего такого жуткого, что могли бы представить любители фильмов ужасов — никаких рогов, шипов, бугров и волдырей не выросло. Просто… Слегка изменилась форма носа, оставшегося таким же точеным, но — другим. Сдвинулись уголки глаз, изменив разрез. Шевельнулись и приняли новое местоположение скулы. Чуть заострился подбородок. Задвигались розовые ушки. Волосы чуть потемнели, из ярко-золотых став цвета благородного старого золота.

Каждое изменение было незначительным, но все вместе они, оставив Диту в новом теле такой же красавицей, какой была прежняя, безымянная бесовка, сделали новую внешность совершенно непохожей на прежнюю.

Да, блин ты блин…

Мой коварный план, в котором Дита в облике морозовской бесовки проникает в Дом и творит там, все, что захочет — рухнул с грохотом и пылью. Издалека и для человека, незнакомого с прежней бесовкой — пойдет, но любой, кто знал недобровольно отправившуюся за Грань, сразу увидит, что перед ним — не та.

— Что-то не так? — испуганно произнесла блондинка, так до сих пор и привязанная к полу в позе распластанной лягушки, — Я… я некрасивая?!

— Красивая, — буркнула Аглашка, обнаружив, что число конкуренток только что увеличилось на одну единицу, — Как кобыла сивая.

— Как — кобыла?! — испуганная Дита забилась в веревках, — Это как?!

— Да успокойся ты, — вздохнул я, перерезая ножом веревки, — Красивая ты, красивая.

— Правда?

— Правда.

— Как кобыла?

— Как Аглашка, — мстительно зыркнул я в сторону скоморошки.

— Как Аглашка?!!! А можно лучше кобылу?!

Дита знакомо хихикнула и ловко увернулась от острого носа сапожка, которым Аглашка попыталась пнуть ее в бок. Перекатилась, одним ловким движением встала на ноги, и принялась отряхивать слегка запылившийся сарафан. Даже не подумав его запахнуть, отчего мне стало несколько некомфортно. И даже немножко жарко. Разрез-то, тот, что до пупка был, никуда не делся.

Дита наклонилась и принялась отряхивать коленки… да что ж ты будешь делать-то?!

— Уф, — наконец, выпрямилась моя мучительница, — Надо же, как в телесном облике… хорошо. Непривычно, но мне определенно нравится.

— У человеческого тела много недостатков, — усмехнулась Настя.

— Зато можно все-все-все попробовать! — не осталась в долгу Дита, — Например…

Она задумчиво посмотрела на меня и неожиданно покраснела. До самых… ключиц. Может, и дальше, но дальше я не смотрел. Потому что бесовка наконец-то запахнула сарафан.

— Например, — но в ее голосе все равно чувствовалось желание показать язык — пирожки тети Анфии.

— Ой, девочка, — ожила тетя, — Ты же, наверное, голодная?

Дита задумалась.

— Страшно голодная, — наконец, решила она, — В животике совершенно пусто.

— Идем тогда на кухню.

— Ага, — Дита размашисто кивнула головой и шагнула в сторону кухни.

Тут же врезавшись в стену.

— Ой, — не смутилась она, — Забыла.

Она развернулась к двери…

И врезалась уже в нее.

— Ой. Опять забыла.

* * *

— Мммм! Как хорошо! Ммммм! Еще!

Дита стонала так самозабвенно, как будто вовсе не пирожки с рыбой ела. Я такие красочные стоны раньше только в порнухе слышал… ну, и еще от своих девушек, да. У меня же были девушки.

— Мммм!

— Хватит, — не выдержал я, и зашел на кухню, — Пора!

— Куда это ты Кристину гонишь? — уперла руки в боки тетя.

— Кого?!

— Меня, — довольнопроизнесла Дита и тихонечко потащила с миски еще один пирожок.

— Тебя же Дита зовут.

— Такого имени, — назидательно сказала тетя Анфия, — в святцах нет. Надо же ее как-то называть тем, кто спросит, что за девушка у нас поселилась.

— У нас их и так целая толпа, одной больше, одной меньше… А почему Кристина?

— В честь святой мученицы Кристины Персидской.

Я открыл рот — и закрыл его. Железная логика ржавеет. Женская не поддается никакому воздействии. Кристина — так Кристина. Не Перепетуя — и ладно.

— Так куда она должна идти?

— Да куда угодно. Лишь подальше отсюда.

Глаза Диты-Кристины округлились, а потом начали наливаться слезами.

— За… За что?!

— Не «за что», а «зачем», — быстро сказал я. Не люблю женские слезы…

— Зачем? — Дита явно заинтересовалась.

— Затем, чтобы, когда Морозовы пойдут искать свою потеряшку — наш дом не оказался тем местом, где ее видели последний раз… Положи пирожок!

— Я поняла! — Дита радостно распахнула глаза. Да, рот тоже распахнула. А вот забросить в него пирожок уже не успела, я его отобрал и нагло съел на глазах у голодной девочки. Во-первых, мне тетины пирожки тоже нравились, маленькие, тесто тоненькое и нежное, а начинки много, и она сочная. А во-вторых — бесовка и так смолотила два десятка!

— А я нет, — пожаловалась тетя.

— Эта, прежняя, по городу ходила туда-сюда, в дома заходила, — охотно пояснила Дита, — Мне надо тоже походить, заходить, уходить… Путать след, в общем.

Молодец. Возьми с полки… хотя нет, пирожками ты и так уже облопалась. Но все равно — моя бесовка права. Исчезнувшую явно станут искать. Перероют весь город, и если выяснят, что как она заходила к нам — видели, а как выходила от нас — нет, то нас возьмут за шкурку. А так, если Дита пошарахается по городу еще часок, в белой шубке, то мы будем всего лишь одними из.

— Не получится, — задумчиво произнесла тетя.

— Почему? — не понял ее мысли я.

— Ну, так сам смотри, — тетя взмахнула пирожком, который держала в руках, — Кристина походит по домам, ее увидят. Потом по домам пройдут морозовские. Им скажут — да, была, светленькая и в белом. Морозовские уйдут. А потом люди, которых морозовские спрашивали — увидят ее у нас.

Всё понял. Лопух, сам не догадался. Чуть было не подставил всех. Что же тогда делать? Сказать ей, чтобы к людям слишком близко не подходила? Сразу вопрос — к нам тогда почему подошла? Подозрительно. Тогда…

Я не успел озвучить свою мысль. Тетя Анфия меня опередила:

— Краска!

* * *

— Уф! — довольная, но счастливая Дита проскользнула в дверь и привалилась к косяку, — Я все сделала!

Знаю. Я некоторое время следил за ней, чисто для подстраховки, издалека, чтобы даже мысли ни у кого не возникло, что мы — вместе.

Тетя Анфия и все остальные девчонки накинулись на блондинку с кисточками и баночками краски: румяна, белила, тени, тушь… или как там называются все эти женские штучки, которыми он рисуют на себе новое лицо? Я и в прошлой жизни этого не знал, а уж на Руси — тем более.

Новое лицо не было копией прежней бесовки, но было ближе к нему, чем нынешнее лицо Диты. Теперь тот, кто увидит Диту — даже не подумает, что видел ее раньше. Максимум — подумает, что они обе, «Кристина» и та, другая, что ходила по домам, обе красивые. Но однозначно не скажет, что они похожи.

Женщины… Сам видел на Ютубе ролик, где одна, довольно страшненькая девица, с толстыми щечками и маленькими глазками, с помощью косметики превращается в большеглазую и стройную красотку.

Дита-Кристина, очень похоже подражая поведению прежней бесовки, прошла по десятку домов, в каждом ведя себя по-разному — где коротко спрашивала где заводила долгие разговоры, а в одном доме просто постояла и вышла — прошла насквозь несколько улиц, потом двинулась в сторону Дома…

И по пути в одном из переулков скользнула в щель между домами. В этой щели навсегда исчезла «снегурочка» в белой шубке, а вышла — закутанная в темный мешковатый сарафан… неизвестно кто.

Этот сарафан Дита носила под шубкой, а в укромном местечке просто достала и накинула поверх него. И вернулась к нам. На это точно никто не обратил внимание — мои девчонки в похожих сарафанах частенько выскакивали из дома, а за время похода Диты по Мангазее, по моей просьбе, проскочили туда-сюда раз пять.

След потерян. Осталось только одно.

— Что мне теперь делать? –деловито спросила Дита.

— Раздевайся, — сказал я.

— К-как? — запнулась она.

— Целиком.

Да, одежду бесовки, прежнюю одежду — нужно сжечь целиком. Не дай бог, хоть один белый лоскуток обнаружат у нас дома — всем хана. Морозовы явно озвереют — после унижения боярыни еще один щелчок по носу. Да какой там щелчок — исчезновение бесовки это…

Даже сравнения для такого не подобрать.

И…

И что это с Дитой?

Бесовка, абсолютно голая, прикрылась руками и смущенно посмотрела на меня сквозь упавшую на глаза прядь волос:

— Только, Викешенька, пожалуйста… понежнее со мной…

Я непонимающе заморгал глазами. О чем это она?

И тут до меня, наконец, дошло — О ЧЕМ.

А что она еще могла подумать? Она ведь обещала меня отблагодарить, если я найду ей тело. Я нашел. И теперь деловым голосом приказал раздеться. Вот она и… Готова благодарить.

— Дита… — мягко сказал я, — Я не ЭТО имел в виду. Нам нужно сжечь одежду.

— Я тебе не нравлюсь?!

Да как они это делают?!

За дверью в комнату зашуршало, послышалось придушенное «Пустите меня!» и в помещение влетела слегка растрепанная Аглашка.

— Что это вы тут делаете? — возопила она, обжигая злобным взглядом совсем сжавшуюся Диту.

— Ничего! — хором сказали мы с бесовкой.

— А что собирались делать?

— НИЧЕГО!

— Это правильно, — Аглашка успокоилась, — А то нечестно получится, она не в свою очередь хотела пролезть.

Уф. Вроде все в порядке…

Так. Стоп.

Какую еще очередь?!

Глава 17

Исчезновение блондинистой бесовки взбаламутило Мангазею похлеще, чем петарда в оливье — новогодний стол. Не само по себе — кто б там из горожан отслеживал, живет в Доме такая девушка, не живет — а реакция Морозовых. Которые не умели ни оставлять сор в избе, ни учиться на своих же ошибках. Стрельцы в оранжевых кафтанах прочесывали весь город, порт и окрестности так «аккуратно», что к вечеру следующего дня о пропавшей девушке не знали только лесные барсуки. И то только потому, что не водились они здесь.

Во второй половине дня, когда, видимо, морозовским уже примерно стало понятно, что произошло — вернее, где побывала блондинка-бесовка — в ход пошла тяжелая артиллерия. Вернее, полулегкая, в лице среднего сына — тяжелая, то бишь, сама боярыня, до сих пор не показывалась людям на глаза.

Морозов-средний прошелся по всем домам, где видели бесовку, и спросил каждого, что он знает о произошедшем. Тем самым, особым, боярским, способом, когда соврать в ответ на вопрос категорически невозможно.

Ну, если ты не сын боярского рода, конечно.

* * *

— В твой дом вчера приходила девушка, светлые волосы, голубые глаза?

— Приходила, — кивнул я, стараясь одновременно выглядеть достаточно убедительно-открытым и не скатываться при этом в монотонную пародию на загипнотизированного. Благо, у меня есть специалистка, которая знает, как себя ведут попавшие под боярское Повеление отвечать на вопросы.

— Что спрашивала?

Вот в этом отличие боярской менталистики от зомбирования. Зазомбированный в ответ на такой невнятный вопрос мог бы начать уточнять, кто спрашивал, у кого спрашивал, да когда спрашивал или, наоборот, удариться в словесный понос. По крайней мере — в фильмах так. Попавший под Повеление ощущал себя так, как будто ведет незначащий разговор с каким-то хорошим знакомым, и отвечал соответственно.

— Был ли я в доме бояр Морозовых.

— А ты… — глаза Морозова-среднего потемнели еще больше, как у гримма из сериала, — Был там?

— Нет, не был.

Или я убедителен во вранье или — что вероятнее — Морозов, как и любой боярин, слишком полагался на свои способности и попросту не отслеживал невербальные сигналы (вон я какие умные слова знаю. Правда, не уверен, что правильно их употребляю — но знаю же!).

— Что потом?

— Потом она ушла.

— Кто еще в доме живет?

— Прислуга.

— Мужчины?

— Женщина с дочерьми.

Судя по лицу — а вот я умею отслеживать невербальные сигналы! — Морозов потерял ко мне интерес. Оно и неудивительно — мы наверняка были не первыми, к кому она заглянул. Плохой из тебя сыскарь, мальчик Леша. Попробовал бы ты потерять концентрацию во время домовых обходов с опросами свидетелей, будучи подьячим Разбойного Приказа. Розог бы получил, не меньше. У меня такого не было, конечно, но розги — штука неприятная. И спина потом долг заживает.

Глаза Морозова чуть посветлели:

— Я выйду, и ты забудешь, о чем я тебя спрашивал, — монотонно произнес он, уже не раз повторенную сегодня фразу.

Я чуть не кивнул в ответ. Навряд ли бы спалился, но — получившие Повеление его никак не комментируют. Его исполняют. Кто его знает, этого Морозова, может и обратил бы внимание на неестественную реакцию, может — потом бы вспомнил. В общем — внимательнее надо быть, Викентий, аккуратнее.

Морозов вышел, вслед за ним затопали стрельцы. Надо же, пять штук. Боится господин боярич простых людей. С другой стороны — его тоже можно понять. Приехали, значит, в тихий и спокойный городок на краю света. Не прошло и недели: маму фигурально — а по мнению всего города и реально — поимели, бесовка пропала, как корова языком слизнула, а кто против тебя работает и что вообще происходит — мрак, темнота и неизвестность. Пожалуй, начнешь стрематься…

* * *

Помимо новой почвы для слухов и сплетен — обитатели Дома для мангазейцев уже стали чем-то вроде героев захватывающего сериала, «Боярство Даунтон», так сказать — исчезновение бесовки и ее поиски получили неожиданное развитие.

Морозовские прочесывали город так мелко, что вычесали кое-что из недавних событий, которые могли иметь отношение к происходящему.

Смотрите за руками: бесовка бесследно исчезла. В городе. В том самом городе, в котором — тадам! — уже исчезли бесследно несколько человек! Тут не нужно имеет, как говорят на Руси, семь пядей во лбу, чтобы связать эти события и решить, что блондиночка тоже стала жертвой этого самого мангазейского Джека-Исчезновителя. Правда, к семье купца Давыда, прозванием Колокол, она абсолютно точно никакого отношения не имела, но когда такие мелкие подробности останавливали доморощенных шерлоков холмсов. Морозов отправился к погибельному старосте и устроил безобразную истерику, требуя, чтобы тот поднял задницу и нашел, кто это тут такой за всякими исчезновениями стоит. На попытки старосты пояснить, что эти события между собой не связаны ну никак — был дан ответ в стиле, пойди туда, не зная куда, найди того, не зная кого. Причем завтра. А еще лучше — сегодня. Нет, лучше бы, конечно, вчера, но владеющие хрономагией на Руси не водятся. К сожалению.

Откуда я все это знаю? Ну так назавтра, прямо с раннего утра, меня вызвал к себе Иван Васильевич, тот самый староста. Ну, «вызвал» — это очень громкое слово, я ему не сват, не брат, не холоп и не подчиненный. Скажем так — попросил прийти. Нет, можно было бы эту просьбу проигнорить, но — зачем? Правда, у меня появилось подозрение, что это какая-то ловушка, но, поразмыслив пару минут, я так и не смог придумать причину, по которой меня нужно ловить таким извращенным образом. Что мешает меня попросту из дома вытащить или на улице скрутить? Поэтому я преспокойно отправился в Кремль, в губную избу. И вот там-то, за чаем, староста мне все и рассказал.

* * *

— Мед бери. Он с чаем очень полезен, особенно наш, сибирский, с кедровым орехом.

Мед я попробовал. С орешками. Необычно, но вкусно. Как и чай, тоже явно с травяными добавками. Самовара, правда, на столе не было, но их на Руси вообще еще не изобрели.

— Вкусно, — кивнул головой я, — Только, Иван Васильевич, ты ведь не медом меня кормить позвал, верно?

Староста еле заметно поморщился. Он, как и здешние русские вообще, не любил быстрых переходов к делу. Здесь это — проявление невежливости. Но я дань вежливости уже отдал, так что, хотя и на грани приличий, но могу переходить к делу.

— Подьячий Федор, ты ведь еще своего Леньку еще не нашел?

Я чуть было не спросил, какого еще Леньку, но вовремя вспомнил придуманную легенду про то, что я, якобы, разыскиваю предположительно скрывающегося в Мангазее главаря разбойников, предположительно укравшего из царской казны что-то крайне ценное. Предположительно.

— Пока нет. Уже и подумывать начинаю, что нет его здесь… Но — начальство сказало.

— Начальство, оно конечно… Начальство — это да… Только ты ж, вроде, все что мог сделал, никто тебя в лености не упрекнет? А если и упрекнет — так я и засвидетельствовать могу, что поиски ты вел, как должно…

Продолжение «…а могу и не засвидетельствовать» не прозвучала, но явственно повисла в воздухе.

— Иван Васильевич, ты меня из города гонишь, что ли?

Насчет «из города» я пошутил, но причин, по которой понадобился старосте, я все же не понимал. Вернее, была одна мыслишка…

— Наоборот! — замахал тот руками, — Мне, подьячий Федор, помощь нужна. Помнишь, про пропажу людей я тебе говорил? Я знаю, — он поднял широкую ладонь, — ты к моим словам не как к пустым отнесся, даже с Алексашкой разговаривал, но для тебя эти поиски главным не были…

Староста перегнулся через стол, пересеченный шрамом глаз прищурился:

— Пусть теперь они главным станут. Найди мне, куда Давыд с Игнатом делись. Я тогда того, кто их убил, Морозовым отдам, пусть они у него выпытывают, куда их воспитанница делась.

Воспитанница, ишь ты…

— Ты, подьячий Федор, не думай, что я на тебя одного эти поиски хочу спихнуть. Просто ты, да я, да Морозовы еще — одна собака со следа собьется, две, но три — никогда.

Староста задумчиво посмотрел на меня, как будто хотел что-то сказать, но все же промолчал. Нет уж, не пойдет.

— Как вы с купцом и его братом связаны? — напрямую рубанул я.

Иван Васильевич сверкнул глазами, но, хотя и нехотя, ответил:

— Дружили мы. В молодости.

Хмурый взгляд подсказывал, что любой вопрос типа «А не было ли у местного бизнесмена и местного начальника РОВД каких-то взаимных личных интересов СЕЙЧАС?» может привести к тому, что на меня обидятся. А обида губного старосты — хуже радиации. Сам не заметишь, как погибнешь. И отчего — не поймешь.

Но один вопросик я все же припас. Так, мелькнула мыслишка, навеянная прочитанными книгами, если честно.

— А у вас тогда, в молодости, не случилось ли чего такого, что могло бы сейчас всплыть?

— Нет, — сказал староста.

«Да», сказало его лицо.

Да ладно? Я таки угадал? Книжные сюжеты в кои-то веки воплотились в реальной жизни? Попадалась мне в книгах такая завязка: живет человек, не тужит, безупречной репутацией обладает, но есть у него за душой некий темный секрет, что-то он натворил в прошлом, по молодости. И вот — это самое прошлое возвращается и хватает за глотку. Неважно, как именно — появляется ли мститель, который полвека жил спокойно, а тут вдруг проснулся, выросли ли дети, всплыли ли некие, казалось бы, порванные, сожженные и смытые в унитаз документы, случайно ли встретился кто-то, считавший этого человека давно умершим, или знавший его под другим именем, званием и гражданством…

Тут уже неважно — вправду ли пропажа купца связана с давним прошлым или нет. Главное — что староста так думает. И уточнять подробности — чревато. Уточню — узнавать у него.

Есть ведь Александр, который может и не знать, что там творили по молодости будущий купец и будущий староста… Но ведь может и знать.

* * *

— Добрый день, Варфоломей!

— Добрый день, тетушка Фронтина.

Одно из достоинств небольшого города — тебя все знают. Один из недостатков небольшого города — тебя все знают. Пока с утра со всеми поперездороваешься — можно назад домой идти, ужинать и спать.

— Добрый день, Барти.

— Добрый день, Джозеф.

Ну, что я говорил?

Раскланявшись с Фоксом — после того, как тот случайно дал понять, что имеет некоторое отношение к английской Звездной Палате, наше общение как-то увяло — я свернул к дому купца Давыда-Колокола.

— Добрый день, Александр.

— Э… добрый день… Варфоломей Кравуч… У вас есть новости об отце?

— Пока нет, но поиски ведутся. Есть у меня к тебе еще несколько вопросов?

В приоткрытую дверь я снова увидел зеркало с кучей баночек перед ним. И в руке парнишка крутил какую-то кисточку… Но, вроде бы, ни следа каких-то красок на лице у него нет?

— Александр, — решил я спросить прямо, чтобы не думать о человеке всякие нехорошести, — Что ты там, у зеркала, делаешь?

Тот так засмущался, что прямо-таки напрашивались неправильные выводы.

— Александр…

— Ну, к моему отцу это отношения не имеет… Хотя он и ругался…

Так. Саша, ты меня пугаешь.

— А поподробнее?

— Ну… — он мялся и краснел так, что даже мне стало неловко. С другой стороны — это личное дело каждого…

— Я… Это… В общем… — он закрыл глаза и как будто в ледяную воду нырнул, — Я из зеркала амулет делаю!

— Ну, я тебя не осужда… Что? Амулет?

— Да.

— Какой амулет?

— Как в сказке.

— Наливное яблочко и золотое блюдечко? — пошутил я, успокаиваясь. Саня — нормальный парень, а не то, что я там себе напридумывал.

— Да.

А, нет, не пошутил.

Глава 18

Попервой я вообще решил, что Александр — пришелец из нашего мира, вроде меня, который теперь пытается построить айфон, из зеркала и яблочного огрызка. Нет, вполне себе местный житель, воспитанный на сказках и былинах, и решивший воплотить часть из них в жизни.

А яблоко ему для этого целое было нужно. Это жмот Джобс огрызок взял.

Отец как-то рассказывал, что в детстве, выпавшем на времена СССР, он обожал читать фантастику, про Алису Селезневу и Максима Каммерера. И даже, наивно, по-детски, пытался изобрести что-нибудь из тех гаджетов — хотя тогда и слова-то такого не знали — которые были описаны в этих книгах. Так вот — мой отец читал фантастику, а Александр слушал сказки. Но итог был тот же — попытка изобрести то, чего в нашем мире нет, а в сказках — есть.

Серебряное блюдечко и наливное яблочко.

Катится яблочко по блюдечку, и видно в нем, в блюдечке, все, что в мире делается. Это нам, избалованным телевидением и интернетом, в которых как раз все, что в мире делается, и видно, непонятно, в чем интерес. А вот мне, уже больше года живущего без интернета — очень даже понятно. Живешь ты, живешь, слушаешь рассказы про то, как в других городах и странах дела обстоят — и понимаешь, что фиг когда все эти чудеса увидишь. И это я еще в Москве жил, а Александр — мангазейский, в буквальном смысле слова на краю света живущий, откуда не то, что до чего интересного — до ближайшего города три дня на собачьих упряжках по медвежьим какашкам. Неудивительно, что мысль создать амулет, который позволит видеть все, что захочешь, вошла в голову купеческого сына, как копье в голову гоплиту.

Купец Давыд отнесся к этой блажи… ну, как к блажи. Побесится и передумает. Ничего ж не получится. Где это видано — сказочные амулеты делать? А может купец втайне думал, что, если у сына все же получится — это ж такое подспорье в купеческих делах будет! В общем, я не знаю, только Александр год ковырялся со своим изобретением.

Причем, к делу он подошел основательно — изучил все книги, что нашлись в Мангазее на тему создания амулетов. Каких-то тайн не открыл — до научных исследований этот мир еще не дорос, а мастера-амулетчики свои секреты предпочитали из уст в уста передавать а не в книгах расписывать. Но общее представление получил. Потом пообщался с теми самыми мастерами, узнал еще больше. После чего перешел к исследованиям. Бессистемным, конечно — типа, что получится, если взять зеркало квадратной форы, обмазать его вишневым вареньем, да вот такое Слово произнести? А если зеркало будет овальное? А варенье — яблочное? И Слово возьмем другое?

Самое интересное — у него ж получилось.

Уж не знаю, каким там вареньем он зеркало обмазывал — блюдечко как форм-фактор он отверг почти сразу, слишком неудобно показалось — только однажды в зеркале, которое до этого в лучшем случае шло голубыми волнами да зелеными полосами, мигнуло и на короткий миг появилось изображение девушки.

В бане.

Дальше Александр смущался и краснел, но, как я понял, он — не сказочный персонаж, чтобы влюбиться без памяти в ту, что увидел. Подозреваю, ту голую девчонку он и увидел то, потому что заказал зеркалу показать «как моются прекрасные девы». Прекрасно его понимаю — возраст, гиперсексуальность, интернета нет… К портовым девушкам он сходить боится… вот насколько неуверенным в себе надо быть, чтобы их бояться? В общем — понимаю.

— Так, а теперь покажи, что получается.

Юноша с горящими глазами — как и любой одержимый какой-то идеей — чуть ли не за руку потащил меня к своему зеркалу. Баночки перед ним, которые меня так смущали, оказались экспериментальными образцами, составы из них нужно было смешать в определенных пропорциях и провести перед зеркалом черту.

— Зеркало, зеркало, покажи мне… соседнюю спальню.

Толково. Помню, читал, как американцы решили проверить какого-то экстрасенса. Он сидел в комнате и угадывал, какую карточку сейчас достали из конверта на подводной лодке в Тихом океане. Угадывал, угадывал… А потом до американцев дошло, что с тем же успехом он должен угадать — или не угадать — карточку в соседней комнате и нечего огород с подлодками городить.

Кисточка коснулась узкой полочки перед зеркалом…

Ох ты ж…

Стеклянная гладь, в которой до этого отражались только два парня, мигнула и вспыхнула. Да еще и зашипела. Ну, вот подносили когда-нибудь ракушку к уху? Вот, точно такое же полушипение-полугудение.

Впрочем, больше толку не было никакого. Так, мельтешение каких-то разводов.

Александр повел кисточкой дальше, оставляя длинный темный след. Шипение чуть изменилось, вроде бы даже какие-то отдельные звуки стало можно уловить. Примерно так выглядит настройка канала на радио. Мельтешня изображения тоже изменилась, но разборчивее не стала.

— А если еще дальше провести? — меня тоже захватил азарт Александра.

— А дальше край зеркала будет и ничего не изменится.

— От края до края нужно вести?

— Ага.

— А если зеркало пошире…

— То же самое. Только черта будет длиннее.

Ну да, пришел тут знаток… Нет, но что-то же наверняка можно придумать! У меня крутилась в голове ощущение, что Александр чего-то не учитывает… Как будто чего-то не хватает в этой конструкции… Ведь по сути это зеркало — экран видеонаблюдения, на котором должно быть видно…

Так. Стоп.

Александр заказал зеркалу показать «соседнюю спальню». Но! Из какой точки спальня будет показана? Ведь по сути зеркало — экран видеонаблюдения, а экран показывает не откуда попало, а оттуда, где камера стоит…

Камера!

Так вот чего не хватает!

Должно быть что-то, к чему зеркало привяжется, чтобы показать изображение, что-то типа камеры… или второго зеркала! Да, на то, что в сказке было — амулет, с помощью которого можно увидеть любой уголок мира — не очень похоже. Но, с другой стороны — и фиг бы с ним. Это ж готовый видеозвонок! Сам недавно думал, что связь здесь медленная, в лучшем случае — со скоростью летящего голубя. А тут — золотое дно! Да даже если не устраивать видеотелефонную связь «Би-Русь», а пользоваться самому — жизнь станет гораздо проще. Хотя бы чтобы с девчонками связаться, узнать, как дела. Достал из кармана зеркальце, как в мультфильме про Ивана Царевича и Серого Волка — и разговаривай. Хотя такое, как в мульте, с ручкой, неудобно будет, проще складное, вроде пудреницы… тоже, вроде бы, в каком-то фильме видел…

Хотя, прежде чем наполеоновские планы строить — надо специалиста спросить.

— Александр, а что, если второе зеркало поставить, от которого все будет видно?

— Кто ж разрешит повесить его в ба… — он остановился. Посмотрел на меня ошалелым взглядом.

— Второе зеркало!!!

* * *

Что означает — инерция мышления. Если в сказке блюдечко все просто так показывало — значит, и в жизни так же должно получиться. Простейшая система «зеркало — зеркало», «передатчик — приемник» никому в голову не приходила. А стоило мысль подать — мозг Александра тут же заработал.

Он, торопясь и глотая слова, начал выплескивать свои размышления, потоком рванувшие в его голову.

Он предположил, что, возможно, зеркало пытается показать то, что видно в других зеркалах — или даже просто в отражающих поверхностях, типа воды в ведре — причем одновременно во всех, вот такая каша и получается.

Он предположил, что нужно указывать конкретное зеркало, из которого ты хочешь смотреть.

Он предположил, что, раз это зеркало зачарованное особым образом, то и второе зеркало должно быть тоже зачарованным, иначе ничего не получится.

Он собрался проверить свои предположения, причем все одновременно, отчего попытался пойти в три разные стороны одновременно.

В общем — потеряли человека.

* * *

Кстати, если кто-то думает, что забыл о цели своего визита — то дудки. Нет ничего проще, чем вытянуть нужную информацию у захваченного интересной идеей человека, рассказывающего о своем увлечении.

Жил да был охотник Александр Григорьев, прозванием Бодряк. Давно жил, аж сто лет назад, когда еще и Мангазеи никакой не существовало. Собственно, в каком-то смысле с него Мангазея и началась — охотник Александр был в составе того отряда, что первым сюда пришел и город основал. Здесь же охотник и поселился. Поселился, жену завел, дети родились, два сына, Филипп да Василий, у детей свои дети пошли… Василий своего Иваном назвал, а Филипп своих — Давыдом да Игнатом.

Ага, правильно поняли — охотник этот был моему Александру прадедом — в честь него и назвали — а пропавший купец и нынешний губной староста друг другу двоюродными братьями приходились.

Соврал староста насчет дружбы, соврал…

Три брата-акробата пошли по стопам своих отцов, а те — по стопам деда Александра. То бишь — охотниками были. Но, как и любые молодые парни, наверняка мечтали о большем, поэтому не просто белку с соболем били, да шкурки продавали.

Три брата мечтали разбогатеть.

Причем не так, чтобы сорок лет копеечку к копеечке откладывать. А так, как мечтают разбогатеть в молодости — чтоб сразу и много. Клад огромадный найти, золотую россыпь или там изумрудную шахту — вот так, никак не меньше. Бродили братья в поисках богатства по окрестной тайге, в походы вдоль океанского берега ходили, моржей бить, да проход в Китай искать…

Не получалось разбогатеть.

А потом — получилось.

Три брата куда-то исчезли из Мангазеи, чтобы через несколько лет вернуться. Один — купцом, второй — помощником брата, третий — старостой.

У Александра в голове ничего не щелкнуло, он-то о собственном отце рассказывает, а тот всегда самый лучший, а вот моя сыскная чуйка сразу насторожилась.

Как говорят на Руси: трудом праведным не наживешь палат каменных. Или, как говорили в двадцать первом веке: большие деньги можно только украсть, а заработать — только геморрой. А если учесть, что Мангазея — город торговый…

Нет, мысль о том, что три брата взяли на абордаж какой-то купеческий корабль — пираты Заполярья, блин — мне приходила, но показалась несколько абсурдной. А вот ограбить кого-то… Ограбить и прикопать в тайге. Чтобы потом, через двадцать лет, всплыло какое-нибудь фамильное кольцо одного из ограбленных, и по этому следу пришли мстить…

Вариант.

Я поспрашивал у Александра, не происходило ли чего-то интересного в Мангазее незадолго до того, как три брата сделали ноги. Но это, во-первых, было двадцать лет назад, парнишка тогда еще и не родился, а во-вторых — в Мангазее много чего интересного происходило. Вон, разгром Осетровских через несколько лет. Интересная версия, что три брата как-то продали боярский род другому боярскому роду, но малореальная — на момент резни братаны уже года два как свалили из города.

Да и кроме этого…

Кражи были, нападения на корабли и караваны, несколько кораблей вообще пропали без вести, даже английский один, ограбления тоже случались, со стрельбой и погонями. Блин, прям не Мангазея, а Чикаго двадцатых…

Ладно. С этим мы еще разберемся. Главное — это СЛЕД.

Я чувствую.

Глава 19

Зачем, думаете, мне нужно ковыряться в этих старых историях? Только из сыскного азарта? Ага, щас. Следите за рукой — я нахожу того, кто стоит за пропажами людей… и тащу его Морозовым. А там они из него пусть пытаются выбить, что он сделал с их дрессированной бесовкой. Он, разумеется, не признается — и Морозовы продолжают его пытать, удивляясь его стойкости. А я, в этом время, под маркой «Я же вам нашел супостата!» смогу провести какое-то время в Доме, остаться с ночевкой — и тихонечко обыскать его на предмет тайного скрытого прохода.

Да, признаю, дыр в этом плане больше, чем в решете, но другого у меня пока нет. Да и это еще не план — рисунок плана, так сказать. В общем — война план покажет.

Сейчас мне нужен Мангазейский Летописец.

Нет, это не человек такой, который сидит и пишет. «Летописец» — это здоровенная книга, которая ведется при воеводе специально обученными людьми и в которую записывают всё происходящее в городе и окрестностях. Хроника событий, в общем. Ведется она давно, с момента основания Мангазеи и ведется довольно подробно. Так что достаточно отлистать ее на двадцать лет назад — и прочитать подробно, что же тогда происходило, во что влезли три братца, что им аукнулось аж через два десятилетия.

Конечно, кого попало к «Летописцу» не подпускают, но, как это заведено на Руси — если нельзя, но очень надо, то можно. И занедорого.

Хотя…

Я остановился и посмотрел на клонящееся к горизонту красное солнце. Поздно уже. Завтра схожу. Домой хочу. Есть хочу. К девчонкам своим.

* * *

— А вот и наш Викешенька! — заверещала Аглашка, когда я вошел в комнату.

Причем «заверещала» — в буквальном смысле. Голос моей скоморошки изменился, стал похож на голос Дональда Дака. И еще что-то напоминал…

— Давайте его попрриветствуем!

С этими словами она развернулась… А, точно — в руках Аглашка держала красную носатую куклу-перчатку. Петрушка! Вон кого ее голос напомнил — это Петрушка так верещит на скоморошьих выступлениях, когда лупит дубинками или розгами всех, кто ему не по нраву.

— Как ты так голос коверкаешь? — поморщился я. Что-то я устал, наверное, но это верещание прямо мозги сверлит… Бесит. А срываться на девчонку я не хочу.

— А вот, — Аглашка выплюнула тряпочный рулончик… а, нет, металлические пластинки, обмотанные красной шелковой ленточкой, — Пищик. Кладешь в рот, языком к горлу прижимаешь, и петрушечьим голосом говоришь. Вот, попробуй.

Я машинально взял эту приспособу… Языком к горлу, говорите…

Пищик оказался слюнявым и теплым, но к нёбу прижался, как будто всегда там находился:

— Пррямо-таки косвенный поцеллуй поллучиллся! — запищал-заверещал я. Девчонки рассмеялись, Аглашка покраснела:

— Какой еще поцелуй?!

— Ну как же, — я выплюнул пищик и вспомнил просмотренные анимешки, — Ты трогала его губами, теперь его трогаю губами я. Получается, что наши губы косвенно соприкоснулись. Как при поцелуе.

— Дурак! — запунцовела Аглашка, — Вовсе это не поцелуй никакой!

— А еще говорят, — коварно улыбнулся я, — что через косвенный поцелуй можно узнать чужие тайные мысли…

— Дурак! Нет у меня никаких тайных мыслей!

— Это потому что, — тихо произнесла Настя, — что ты их сразу озвучиваешь. Все твои мысли мы уж знаем, и тайные и не очень.

— А я… а я… А я твои мысли тоже знаю!

Настя к этому заявлению отнеслась вполне индифферентно, зато неожиданно покраснели пухлые щечки Клавы. Видимо, у нее тоже были тайные мысли…

— А я вот не знаю. Надо проверить… — я сделал вид, что подношу пищик ко рту.

— Отдай! — Аглашка подпрыгнула, но не достала. Я спрятал пищалку в карман кафтана.

— Я потом проверю, — подмигнул я, — Вдруг узнаю, что это за очередь у вас там организована.

Тут уже покраснели сразу все. Даже… тетя Анфия?! Тетя! Ну уж от тебя-то не ожидал!

Единственный, кто остался спокойным — это свеженареченная Кристина, она же получившая, наконец, вожделенное тело бесовка Дита. Получив это самое тело она теперь отрывалась по полной, ударившись в телесные удовольствия… эй-эй-эй, вы о чем подумали, извращенцы?! Бедная девочка впервые в своей бесовской жизни получила тело, ей доставляло удовольствие буквально всё, от капель дождя, стекающих за шиворот, до запаха горящих в печи дров. Вот боль ей сразу не понравилась, так что мазохисткой она не стала. Больше всего ей понравилась еда, наслаждение пищей, оттенками вкуса… Впрочем, Дита быстро поняла, что ее новый животик не безразмерный и много в него не поместится, поэтому ела аккуратно, маленькими кусочками. Главное ведь — вкус, помните?

Кстати, входить в стены и запертые двери она перестала. Ну… с третьей-пятой попытки. Боль ей не нравится, помните?

Сейчас Дита-Кристина наслаждалась вишневым вареньем — наложила его в мисочку и аккуратно макала в него сухарные палочки. Ее собственное изобретение — похожие на обычные сухарики… ну, обычные для двадцать первого века, только какие-нибудь «кириешки» это короткие палочки в несколько сантиметров, а тетя Анфия, по просьбе Диты, нарезала хлеб длинными полосками чуть ли не в двадцать сантиметров. И вот этот супер-сухарик она макает в варенье… а потом… тщательно облизывает… розовым язычком… и алыми губками…

— А Кристина жульничает, она хочет в очереди первой стать, — противным голосом сказала Аглашка. Уже не петрушечье-противным, а своим собственным противным.

— А кто-то в кости жульничает, чтобы первой в очереди стать, — Дита задумчиво оглядела сухарик и медленно… медленно… слизнула с него капельку варенья..

Ну, кто жульничает, это и так поня…

Так. Стоп.

— В какие еще кости?!

Вы когда-нибудь видели сразу пять пар совершенно невинных глаз? А я видел.

* * *

— Вот, на тридцатое августа. Подойдет?

— Вполне.

Старик-писец обмакнул перо в чернила, склонился над массивным фолиантом, в который вписывались все прибывающие в город — и теперь в этой книге красовалась надпись, что в год 7174-ый, тридцатого августа, прибыла в Мангазею девица Кристина Гаврилова.

Всё. Теперь, если кто-то вдруг заподозрит, что моя блондинистая бесовка имеет какое-то отношение к исчезновению бесовки морозовской — то фиг. Официально она здесь уже почти неделю, прибыла с очередным караваном. А вовсе не появилась ниоткуда аккурат в тот день, когда исчезла боярская бесовка. А что ее до этого никто не видел… Ну так люди невнимательны, я что, виноват, что ли? По бумагам она приехала тридцатого августа. А что написано пером — не вырубишь топором. Причем, в данном случае — буквально. Старик-писец — обычный человек, ограниченный пятью Словами, но те Слова, что он знает, достаточны для того, чтобы никто не мог из этой книги ничего стереть и ничего постороннего в нее вписать. Только он сам. Впрочем, за небольшую плату он согласится это сделать.

Я задумчиво посмотрел на исписанные четкой аккуратной вязью листы.

— Макар, — обратился я к писцу, — Могу ли я теперь взглянуть на «Летописец»?

— Ничего в нем менять не буду!

— Ничего в нем менять и не надо. Мне только записи посмотреть. За пятидесятые годы.

— Охти ж мне… Это ж искать надо… Дела-то давние…

На стол перед писцом Макаром лег аккуратный мешочек, приятно звякнувший серебром. Уж поверьте подьячему — опознавать сумму, не заглядывая внутрь мешка, учишься очень быстро.

— Охти ж мне… Ну идем…

«Мангазейский Летописец», который представлялся мне огромной книжищей, был, на самом деле несколькими томами. Оно и верно — ведут его уже сто лет, даже если на одну страницу умешать события десяти дней — а Летописец ведется очень подробно — то это четыре тысячи страниц. Так что сейчас ведется седьмой том, а нужные мне сведения…

Блин. Что-то я как-то не подумал. Это ж мне минимум триста-четыреста страниц перелистать придется. Вернее — перечитать. Внимательно, ничего не пропуская.

Это хорошо, что я в Кремль с утра пришел. Похоже, я тут на весь день… Ладно. Начнем.

Глаза боятся, а руки делают.

«В год семь тысяч сто пятидесятый…».

Глава 20

Мда… Я выпрямил спину, покрутил шеей, потер глаза, переносицу… Снова посмотрел на толстенный том. Нет, он, к сожалению, от этих манипуляций тоньше не стал. Похоже, я переоценил свои способности…

Да, я говорил, что записи в «Летописце» велись подробные. Но, блин через блин, я и не думал, что настолько подробные!

Кстати, что-то блинов захотелось…

Вот, например: «Января семнадцатого числа в Мангазее ничего не было. Родился один ребенок, у семьи плотника Ильи Данилова, прозванием Колодец, мальчик. Умерли два человека, грузчик Дмитрий Кириллов, прозванием Родник, по причине старости, и английский моряк, прозвание неизвестно, убит в драке в английской корчме. В торговых рядах появился целебная трава из Китая, именуемая «чай», стоимостью один рубль за десять лян, что тянет на одну русскую гривну…».

Я попытался перевести эти ляны и гривны в граммы, запутался. Понял только, что дорого чаек стоил.

В общем, вот таких вот «Ничего не было…» — каждый день. Триста шестьдесят пять дней в году, на протяжении пяти лет! Ох-хо-хо-хо-хо…

Ладно, продолжим…

Я потер глаза и перевернул прочитанную страницу.

* * *

Удача улыбнулась мне через час. Или через три месяца, смотря как считать, по времени или по прочитанным страницам. Хотя у меня ощущение, что я здесь сижу уже больше трех месяцев…

«В феврале двадцать восьмого числа дошли слухи об исчезновении английского торгового корабля «Счастливый случай». Этот корабль вышел из Мангазеи одиннадцатого числа января, с тем, чтобы пройти до Дудина зимовья, откуда собирался отправиться далее вдоль берегов с целью исследования пути в Китай. Однако коч купца Воронина, тогда же вышедший из зимовья в Мангазею, англичан не встретил, никаких следов их по пути не обнаружил. Воеводой направлен стрелецкий отряд, чтобы берега обследовать и следы английского корабля обнаружить…».

Сделав поначалу стойку — упоминания об этом корабле я уже встречал в записях, в которых были и слухи, что в трюмах этого самого кораблика едут в адрес китайского императора дорогие подарки — я тут же, впрочем, откинул этот случай, как неинтересный. Ну не могли три братца, при всем желании, взять на абордаж корабль с пятью десятками моряков.

Подумал — и тут же мой глаз зацепился за знакомую фамилию.

«Воеводой Диодором Дмитриевичем Осетровским направлено в Москву письмо царю Федору Васильевичу о том, что надо известить английского короля о предполагаемой гибели командира корабля, капитана-женерала Гуго Дженкинса…».

Нет, знакомой мне показалась не моя собственная фамилия — упоминание об Осетровских частенько встречалось в «Летописце» — а имя этого самого «женерала». Вернее, фамилия. Обычная, английская — Томкинс, Дженкинс… — но мне отчего-то казалось, что я ее уже слышал. Причем уже здесь, на Руси, и даже, скорее всего — в Мангазее. Но где? И от кого?

Дженкинс, Дженкинс… Дженкинс, Дженкинс, где ты был? В экспедицию ходил…

Стоп. Почему — «в экспедицию»? Нет, иначе эту авантюру с поиском пути в Китай через Северный Ледовитый Океан и не назовешь — ну, если не употреблять слова вроде «полный бред» — но в записях этого слова нет. Отчего оно пришло на ум?

Экспедиция Дженкинса.

И тут я вспомнил.

«Барти, то что ты разыскиваешь — связано с экспедицией Дженкинса?».

Джозеф Фокс. Старый ты лис… Ты ищешь следы вот этой самой экспедиции, провалившейся сквозь землю двадцать лет назад. Видимо, Звездная Палата — или кто там в Англии за тайные операции вне страны отвечает? — хочет выяснить, не объясняется ли это самое исчезновение тем, что русские варвары решили не плодить конкурентов в торговле с Китаем и тихонечко… исчезнули экспедицию женерала Дженинса.

Ну, это не мое дело. Я в политику не лезу и не собираюсь.

Я перелистал страницу…

А потом перелистал ее обратно.

Что-то не так… Вот своим сыскарским чутьем чую — что-то с этой историей не так. А это самое чуть есть у каждого настоящего сыскаря и игнорировать его — глупо. И нет, про «настоящего сыскаря» — это не мое чувство собственного величия, это мнение моего покойного учителя, дьяка Алексея, царствие ему небесное. Он так и говорил, мол, стать подьячим в Разбойном Приказе любой может, а вот остаться подьячим — с перспективой дорасти до дьяка — может только тот, у кого есть чутье. А есть оно или нет — будет видно уже после третьего дела. Первые два еще можно на везение списать.

В общем — чутье у меня есть, и оно орет сиреной, требуя посмотреть на экспедицию Дженкинса внимательнее.

Я уставился на страницу с описанием этой истории. Двадцать лет назад исчезли англичане — двадцать лет назад три братца исчезли из города, чтобы потом вернуться с неизвестно где добытыми средствами. Совпадение? Возможно. Двадцать лет спустя в Мангазею прибывает сотрудник Звездной Палаты, чтобы найти следы этой давней истории…

Вот оно.

Не стали бы англичане ждать двадцать лет. Могу поспорить — здесь еще тогда было не протолкнуться от агентов Звездной Палаты, тайных и явных, и если я перелистаю «Летописец» чуть дальше, я об этом прочитаю. Внимание, вопрос — что здесь делает Джозеф?

Тут два варианта — либо недавно всплыли какие-то новые подробности и папочку со старым делом достали из сундука и сдули пыль, либо…

Сколько лет Джозефу? Тридцать? Сколько лет ему было, когда пропала экспедиция? Десять? Меньше? К этой экспедиции он мог иметь только одно отношение — если в ней участвовал его отец. Участвовал — и исчез. Пропал. Остался сынок сиротой. Жил, рос, поступил на службу в Звездную Палату — а потом приехал в Мангазею, расследовать ту давнюю историю… Для него это — личное дело.

В моей голове всплыло слово, очень подходящее к ситуации.

Месть.

Блин. Блин-блин-блин! В город приехал человек, предположительно имеющий личный интерес в давнем деле — и в городе начали исчезать люди, предположительно, имеющие отношение к давнему делу. Все эти предположения шатки и клеены даже не соплями, слюнями, но мое чутье орет сиреной, крича, что это — не просто совпадение.

Фокс имеет отношение к исчезновению купца, его брата и…

Меня пробил пот.

Сын купца Колокола, как там его… Сергей… старший брат Александра, зеркального маньяка-изобретателя — он ведь точно не имел никакого отношения к тем событиям. И все равно пропал. Значит, что? Значит, Джозеф не имеет к этим исчезновениям отношения? Или… Или его месть распространяется и на детей?

Блин!!!

Все время размышлений какая-то мыслищка царапала мне мозг, как ботиночек, попавший в камень… в смысле, камушек, попавший в ботинок. Царапала, царапала — и вот, наконец, выкатилась.

Джозеф! Он недавно попался мне на глаза, буквально случайно, буквально на улице. А попался он мне на глаза — ГДЕ? Возле дома Александра!

Я закрыл глаза, вспоминая то, что тогда промелькнуло перед моими глазами, но не было проанализировано мозгом. Лучше поздно, чем никогда.

Так. Улица. Обычная улица русского города — дощатая мостовая, деревянные заборы, деревянные ворота, за которыми поднимаются бревенчатые срубы домов, украшенные деревянной резьбой наличников, ставен, полотенец, тесовые крыши. По улице ходят люди, стуча каблуками сапог по мостовой: мужчины, женщины, девушки. Кто-то идет бодрой походкой, явно куда-то по делу спешит, кто-то вальяжно прогуливается, не торопясь, туда-сюда, туда-сюда…

Вот оно.

Пока я подходил к нужному дому, Джозеф именно что прогуливался, туда-сюда. Но люди так не гуляют. Они не челночат по улице, доходя до ее конца и тут же возвращаясь обратно. Так делают только если следят за домом, и то если нет возможности засесть на стационарной точке, в корчме у окна, например.

Джозеф следил за домом Александра. Джозеф явно имеет отношение к исчезновениям остальных членов этой семьи. А это означает…

Александр в опасности!

* * *

Нет, я не рванулся к его дому тут же, с низкого старта. Я потратил несколько минут, чтобы снова выцарапать у старика-писца книгу записи прибывших. Ну вдруг Джозеф приехал в Мангазею уже после того, как исчез купец Давыд — и все мои построения развалятся, как карточный домик.

Дудки. За месяц до исчезновения!

И вот сейчас я шагал по улице, еле сдерживаясь от того, чтобы не перейти на бег. На Руси не бегают. Если человек бежит — значит, тать, украл что-то. Того и гляди, попытаются тебя поймать, из лучших побуждений.

Вот эта улица. Вот этот дом.

Рядом Джозефа нет.

Значит, или он закончил слежку… Или он уже внутри!

Я не выдержал и сорвался на бег. Распахнул калитку, взлетел по ступенькам высокого крыльца и ворвался в дом.

Остро жалея, что так и не купил пистолет. С ним было бы безопаснее.

И эпичнее.

Глава 21

— Что-то случилось? — недоуменно поднял брови Александр, когда я, тяжело дыша, ввалился к нему в комнату. Мальчишка опять занялся опытами с зеркалом, видимо, пробуя поданную мною идею.

А Фокса здесь не было.

Я растерянно огляделся, как будто Джозеф был любовницей, а я — ревнивой женой и Александр мог спрятать его в шкаф. Которого здесь, кстати, и не было. И не только в комнате, а вообще на Руси. Не вошли еще в моду.

— С тобой все в порядке? — растерялся парнишка, увидев, что я на полном серьезе заглядываю в места, в которых мог спрятаться человек. Я просто подумал, что Фокс мог навешать Александру на уши лапшу — тоже, кстати, здесь не существующую — и уговорить спрятать его от меня.

Нет, Фокса здесь не было.

— Варфоломей…

Кто…? А, да. Это я — Варфоломей. Что-то я как-то не в себе… Ну, наверное, я просто убедил себя в том, что Джозеф Фокс — главгад, стоящий за исчезновениями родственников Александра, поэтому разочарование в собственных построениях несколько выбило меня из колеи.

А, хотя… Кто сказал, что Джозеф — не виноват? Я мог его просто-напросто опередить. Это в фильмах герой всегда врывается в последний момент, а я-то не в фильме.

— Варфо…

— Так. Александр. Собирай свое зеркало, чашечки, баночки, соленья, варенья — и поехали ко мне.

— Зачем?

— Жить со мной будешь… в смысле, у меня, — поправился я, увидев, что Александр сделал от меня шаг назад.

— Зачем?

— Со мной живут пять девушек… в смысле, у меня, — снова исправился я, в этот раз увидев неприкрытую зависть, — И кроме меня, больше никого нет. Они будут помогать тебе в исследованиях.

Давай, соображай быстрее. Александр, конечно, двинутый на своей идее ботан, но еще он — молодой парень. А я не знаю ни одного восемнадцатилетнего парня, который отказался бы жить в окружении пятерки девушек. А за своих девчонок я уверен, они на него не клюнут…

— Я согласен!

Кто молодец? Я молодец.

Ведь не клюнут же?

* * *

— Почти пришли, — указал я на дом напротив, — Только улицу перейти.

Блин, до чего же неудобно это зеркало тащить. Я думал, что все баночки будут неудобнее, поэтому благородно спихнул их на Александра, а коварный тот просто сложил их в специальный сундучок и нес его, перекидывая с руки в руку. А зеркало, завернутое в сукно, и так тащишь двумя руками!

Александр мечтательно посмотрел на резные ворота… из которых в этот же момент вышли три здоровенных бородатых мужика, в меховых кафтанах, с бородами лопатой и меховых же колпаках. Мужики с интересом уставились на нас.

На обиженном лице мальчишки прямо-таки было написано: «Ладно… С тем, что кроме девушек никого не будет, уже обманули… Но хоть девушки-то будут?».

— Это не мой дом, — хмыкнул я, — Мой левее.

Мужики — печники, судя по всему — двинулись по улице, больше не обращая на нас внимания.

— Шевелись, Плотва, — буркнул я, толкая Александра локтем. Это зеркало меня достало.

* * *

Зато встреча в моем доме его не разочаровала. Судя по буквально светящемуся лицу, мальчишка не часто общался с девушками вообще, а тут — сразу четыре, плюс моя тетя, тоже очень даже ничего себе, и всем он интересен, и все с ним хотят пообщаться.

Интереснее всего им, конечно, было узнать, зачем я припер к нам домой Александра, но прямо при нем спрашивать это было бы невежливо. Зато потом, когда Настя с тетей повела его в его комнату, показывать, где можно разместиться для проведения экспериментов, Дита и Аглашка приперли меня к стенке.

— Зачем? — в прозвучавших в унисон голосах не было возмущения, только искреннее любопытство. Клава за их спинами молчала, но в ее больших глазах горел тот же интерес.

Зачем, зачем… если б я знал. Жалко как-то его стало. Да и зеркало его может быть полезно… если он его, конечно, сделает…

— Ну… — начал я, — Слышали сказку про серебряное блюдечко и наливное яблочко?

* * *

Выслушав мой рассказ, девчонки восхитились моей предприимчивостью, тут же, впрочем, раскритиковав мою идею сделать на основе зеркал нечто вроде телефонной сети. Мол, такую вещь нужно прятать от всех и никому не показывать! Только внутри рода пользоваться! Это ж какое преимущество в сравнении со всеми остальными!

Вот, что значит — стратегическое мышление. Я-то привык, что я — сам по себе и никому особо неинтересен. А ведь девчонки правы — когда у меня будет свой боярский род, возможность быстрого получения информации из самых дальних краев может стать весомым козырем в противостоянии с другими родами. А оно будет — к бабке не ходи.

— А Александру, — деловито произнесла Клава, — нужно предложить холопом стать. Чтобы тайна никому другому не ушла.

Блин. Все ж таки, хотя я здесь и больше года — все равно еще не привык к здешним реалиям. Для меня нормально — это предложить человеку хорошую зарплату. А для местных — похолопить его, да и все тут. И даже не знаешь, что лучше — не лезть в чужой монастырь со своим уставом или же принести сюда прогресс и права человека…

Скрипнула входная дверь.

Продолжая обдумывать мысль насчет необходимости — и разумности — прогрессорства, я повернулся к входу.

— Добрый день, Барти, — сказал Фокс, и в мое лицо полетела печать.

Судя по всему — такая же парализующая, как и моя печать Разбойного Приказа. Медная, в центре — многолучевая звезда, а по кругу — надпись: «Camera Stella…».

А дальше я дочитать не успел.

Глава 22

Нет, вырубить меня печатью Фокс не смог. Она не достала до моего лица буквально пару сантиметров. Вот только, отшатнувшись, я споткнулся о сапоги, брошенные посреди комнаты — выпорю, когда узнаю, чьи! — и плашмя рухнул на пол.

Нет, напрасно я на русские колпаки гнал. Будь у меня на голове английская широкополая шляпа — отбил бы затылок, к бабке не ходи. А так — меховая опушка смягчила удар и голова не пострадала. Правда, пострадал весь я — я грянулся об пол так сильно, что дух вышибло напрочь, несколько секунд не то, что пошевелиться, вздохнуть не мог.

Джозеф, не обращая на меня больше внимания — то ли решил, что я парализован печатью, то ли изначально не видя во мне серьезного противника — шагнул вперед…

Рядом со мной упала на пол оцепеневшая Аглашка — смелая девчонка прыгнула на англичанина, но в отличие от меня, от печати не убереглась.

Ох-хо-хо…

Кривясь от боли в спине и стараясь не стонать, я медленно поднялся на ноги за спиной Фокса. Дита, прищурившись, глядела на него, что-то прикидывая, Клава подняла руки в оборонительном жесте, но, судя по растерянному лицу, понимала, что бить в помещении Огненным Словом — опасно, а других атакующих заклинаний она не знала.

И пистолет я так и не купил!

Достав нож — как и любой русский, я без ножа на улице не появлялся — я бесшумно шагнул за спину Джозефа…

— Где Александр Давыдов, девушки? — весело спросил он.

— Замри, — сказал я, приставив к горлу Фокса нож. Я, правда, не знаю, что буду делать, если он не послушается. Не резать же ему глотку, в самом-то деле. Не, дело не в гуманизме, просто он мне живым нужен…

Хэк!

Фокс не послушался.

Я даже не понял, как он это сделал, вроде бы только что стоял, с моим ножом у горла — и вот его уже передо мной нет, а я лечу, подхваченный за одежду и с каким-то хрустом врезаюсь в стену. Спиной и головой. А колпак еще в прошлый раз упал…

Джозеф выкрикивает Воздушное Слово, мне слышен звук падений. Похоже, его кунг-фу, в смысле — Слово, сильнее моего и раскидало девчонок, как кегли.

Господи, как же больно-то…

Я шевельнул руками, чувствуя себе тараканом, которого шлепнули тапкой — только и можешь, что лежать и шевелить лапками. Нет, на активные действия я в ближайшие минуты не способен. А лежать и отдыхать некогда — нужно защищать девчонок и парнишку-зеркальщика. Хорошо, что мы — на Руси и здесь есть Слова, которые можно произнести, не вставая…

Плохо, что у Джозефа тоже есть Слова.

* * *

Помните, я как-то говорил, что местные неспособны увидеть элементарный выход из ситуации из-за инерции мышления? Не помню, правда, по какому поводу я это говорил — вот вас бы так об стенку! — но, так уж получилось, что теперь я сам пострадал из-за этой инерции. Вместе с девчонками.

Аниме, да и местные традиции приучили нас к тому, что каждое Слово обязательно должно быть выкрикнуто в полный голос, да еще и с рукой, вытянутой в направлении цели. «ГИГА-ВЗРЫВ!», да вот это вот всё. А ведь на Руси никаких требований на этот счет нет, кроме того, что Слово нужно произнести вслух. Насчет громкости — никаких уточнений.

На этом Джозеф нас и поймал.

* * *

Я, все так же лежа у стены, слышал, как мои девчонки кастуют что-то неопределенное — Настя точно произносила Огненное Слово, ее разрушения не беспокоили — и на фоне этого Джозеф, просто стоя и заложив руки за пояс, что-то бормотал вполголоса.

Пока не закончил Немое Слово.

Кажется, что-то подобное было в «Гарри Поттере» — заклинание, делающее противника безмолвным, чтобы он не мог колдовать. Для того чтобы это контрить, и требовалось уметь применять невербальные заклинания. На Руси такое Слово тоже было, вот только использовалось редко — оно было длинным и пока его произнесешь, противник точно успеет сбить тебе каст. Если, конечно, ты не схитришь так, как это сделал Фокс.

Я почувствовал, как по комнате пронеслось Слово — и понял, что не могу произнести ничего. Даже звука какого-то издать, и то не получается.

Какого ляда я не купил пистолет?!

Перекатившись со стоном на живот, я медленно пополз в сторону Джозефа. Тот мельком глянул на меня, но никак не отреагировал.

Судя по звукам, которые я слышал, среди девчонок нарастала паника — они слишком привыкли полагаться на силу Слов и теперь, лишившись их, просто растерялись.

— Не-не-не, дорогуша, опусти сковородку, — усмехнулся Фокс, а потом я услышал скрежет взводимого пистолета. А вот он про пистолеты не забыл…

Я продолжил ползти. Еще немного… Еще чуть-чуть…

— Александр, хватит прятаться. Выходи. Ты не сможешь вечно скрываться за спинами этих шлюшек.

Кто-то яростно фыркнул, то ли девчонка, то ли Александр, которого тоже накрыло Немым Словом. Это уже неважно — я дополз.

Моя рука дотронулась до сапога Фокса.

Смешок:

— Барти, неужели ты хочешь поцеловать мою ногу?

Ага, поцеловать.

Я дернул его за штанину и приложил к ноге Джозефа печать Разбойного Приказа.

Ты арестован, мать твою.

* * *

Через несколько минут Фокс оказался увязан веревками плотнее, чем колбаса. А еще через несколько минут я отдышался, смог встать на ноги — и перевязал его правильным образом. Сами понимаете, смысл связывания не в том, чтобы накрутить побольше, мы тут не в шибари играем, а в том, чтобы арестованный не мог развязаться. Руки, например, нужно не к телу примотать, а связать около локтей. И пальцы привязать друг к другу, чтобы не мог ими пошевелить. А ноги, наоборот, связать так, чтобы идти мог, но мелкими шажками. На себе его в острог тащить, что ли?

Потом я тщательно обыскал Фокса, вытащив и убрав все вещи, которые могли оказаться замаскированными амулетами. То есть вообще все — я не собирался давать мерзавцу шанс только потому, что какое-нибудь рыжее перышко показалось безобидным. Да и иголка тоже могла быть намазана ядом без всяких заклинаний.

Действие печати прошло, и Джозеф недовольно замычал. Рот ему, естественно, тоже завязали, но перед этим я не побрезговал обыскать и его. Нас в Приказе учили, что во рту можно спрятать множество интересных вещей…

Я показал Фоксу тонкую острую пластинку, которую он прятал за щекой — Джозеф дернулся и замычал — а потом пнул его в живот. Раз и другой.

Да, я знаю, бить лежачего и связанного — это некрасиво.

Я пнул его еще раз. И еще.

А называть моих девочек шлюхами — красиво?!

Глава 23

Иван Васильевич, мангазейский губной староста, смотрел на меня взглядом своего царственного тезки. Недовольно так, как будто он был не погибельным старостой, а американским шерифом Джоном Бэзилсоном из маленького городка Армпито, который поставил на уши приезжий борец за справедливость. Как будто так и хотел сказать: «До чего ж без тебя здесь спокойно было!».

Но не сказал, естественно. Во-первых, в Мангазее и до меня спокойствия особого не наблюдалось, лишь самую чуточку потише было, чем в Чикаго тридцатых или Ростове девяностых. И то только потому, что не было здесь ни «томпсонов» ни «калашниковых». А во-вторых — я все-таки ощутимо ему помог. Не как губному старосте, а как человеку, за которым охотился убийца.

Связанного Джозефа Фокса мы с девчонками откатили к стенке и Аглашка, как самая шустрая, рванула к старосте сообщать о злодейском нападении. Нет, все ж таки надо хоть как-то организовывать быструю связь, трясти Александра, пусть со своими зеркалами шустрее разбирается. Не дело это, когда пакеты информации передаются со скоростью бегущей скоморошки.

К тому моменту, когда из губной избы прибыли несколько крепких ярыг, чтобы доставить арестованного до нужного места, стало ясно, что крыша у Фокса протекла окончательно. Знаете, как в фильмах, когда выясняется, что вон тот милый обаятельный парень на самом деле — маньяк, и он перестает притворяться милым обаятельным парнем. Вот, так же и Фокс — не милое, конечно, но нормальное лицо, лицо обыкновенного мордатого мужика, дергалось в каких-то судорогах, а из-под кляпа рвалось совершенно безумное хихиканье.

В подвалах губной избы его даже не пришлось допрашивать: стоило вынуть кляп, как Джозеф сам, без всякого принуждения отвечал на любой вопрос, который ему задавали, хихикая и корча гримасы.

В-общем, я оказался прав. В пересказе Ивана Васильевича допрос Фокса показал следующее.

Он действительно оказался сыном одного из участников пропавшей экспедиции Дженкинса. Сыном, который всю свою жизнь был твердо уверен, что его отца сгубили подлые русские. Всю жизнь мечтавший найти и отомстить. На этой мысли, собственно, и свихнувшийся.

Как любой маньяк, Фокс одновременно умело притворялся нормальным человеком и был способен к чрезвычайно продуктивной деятельности. Просто потому, что, в отличие от нормального человека, который не может круглые сутки думать об оном и том же, мозг маньяка может погружаться в решение задачи на сто процентов. Нет, это не я сам придумал, в каком-то фильме про маньяков рассказывали. Рвение молодого Джозефа заметили и оценили и позвали его в Звездную палату. А ему только того и надо было — одновременно и получение печати и с ней дополнительных прав и возможностей, и получение доступа в архивы, в которых скрывались бумаги об экспедиции Дженкинса…

А потом в Англии обнаружилась вещичка, принадлежащая одному из англичан, пропавших без вести в русском Заполярье.

Нет, Звездная палата об этом ничего не узнала. Об этом узнал Фокс. И встал на след.

Я уже говорил, что маньяки могут быть высокоэффективны там, где этого требует их безумие? Пройти по цепочке продавцов-покупателей этой фигнюшки и вычислить, что концы тянутся в русский город на далеком ледяном Востоке, в Mangazea — это вам не баран чихнул. А так, как в такую далекую командировку его бы никто не отпустил — Джозеф попросту сбежал. Прихватив с собой печать Палаты на долгую память. Да и вообще — такую полезную штуку выкидывать — дураком надо быть. Я подтверждаю.

В Мангазее Джозеф довольно быстро вышел на купца Колокола и… И узнал, что сей купец имеет непосредственное отношение к экспедиции Дженкинса и ее безвременному исчезновению. Какое именно — староста мне не рассказал, потому что имел э тому то же самое отношение. Но эта давняя история ко мне уже не имела никакого отношения, поэтому я подробностей знать и не хотел. Разве что чисто профессиональный интерес — как эти три братца умудрились захватить целый корабль с сотней человек?

Кстати, некоторое отношение ко мне эта история все же имела — первоначально у Джозефа была версия, что за исчезновением корабля стоят… Осетровские. Мол, именно они хотят сохранить за собой монополию по торговле с Китаем через Северный путь — вот и… того. Исчезнули экспедицию. Именно копаю эту версию, он познакомился с священником старой родовой церкви. Но быстро узнал, что Осетровские тут ни при чем.

Я мысленно поежился — да, я умею мысленно ежится — подумав, что вот так можно встрять на ровном месте. Живешь себе, живешь — а потом выясняется, что двадцать лет назад твои предки кого-то обидели, наступили на мозоль, на спину плюнули, и теперь обиженный возвращается пылая, жаждой мести.

Надо будет, прежде чем объявлять о возрождении рода, тихонечко разузнать — у кого могут быть претензии к Осетровским, старые обиды, кровные мсти, вот это вот все. А то, может, проще новый род основать, чистый от всего этого…

В общем, Джозеф вышел на братьев Филипповых — и братья начали исчезать. Довольно просто исчезать — в отличие от печати Разбойного Приказа, печать Звездной Палаты не только парализовала, но и, буквально на несколько минут, практически зомбировала человека, он замирал и подчинялся любым командам владельца печати. Подошел на улице, хлопнул печатью по шее, приказал «Иди вон туда» — и спокойно уходи в сторону, а потом подходи в то укромное место, где лежит припечатанный. Главное — не слишком далеко отправляй. Под этой печатью человек от обычного зомби не слишком отличается: говорить не может, сложного приказа не поймет… А если слишком далеко отправишь — то еще и не дойдет. После окончания периода зомбирования человек просто падал парализованный. Дальше…

Дальше все немножко неприятнее.

В укромном месте Джозеф допрашивал Филиппова, выясняя, кто еще причастен к исчезновению экспедиции. Допрашивал, используя весь богатый накопленный арсенал Звездной Палаты. Нет, дыбу он, конечно, с собой в кармане не носил. А вот клещи, пилки, сверла, тиски для пальцев, иглы для ногтей… В общем, признание наступало быстро. А потом…

Не только я думал о том, что должны быть свидетели того, как кто-то выносит объемистый тюк. Ведь тело нужно куда-то спрятать, а для этого его нужно транспортировать. Староста тоже таких свидетелей искал, и больше всего его угнетало то, что он их не находил. А знаете почему? Потому что Джозеф тела не прятал. Он оставлял их в том заулке, где допрашивал. Просто Джозеф, помимо всего прочего, владел особым Огненным Словом. Которое ненужное больше тело мгновенно испепеляло. А пепел сдувало ветром и смывало дождем…

Бррр.

В общем, староста мог бы мне спасибо сказать за то, что я притащил ему такую неприятную личность. Которая, между прочим, вместо того, чтобы охотиться за сыновьями братьев Филипповых — которые к экспедиции никакого отношения не имели — могла однажды прийти и к самому старосте. Нет, за поимку Фокса староста был благодарен. Где-то в глубине души. А вот из-за того, что я претендовал на Джозефа — был страшно недоволен.

Вы же еще помните, что ловить таинственного маньяка я стал не просто так, а потому, что он был моим способом попасть в Дом? Потому что Морозовы уверены, что тот, кто похищал купцов в Мангазее — тот и к исчезновению их бесовки причастен. И тот, кто Джозефа в Дом притащит, тот от Морозовых получит большое уважение и огромное спасибо. И возможность в этот самый Дом проходить и подвалы обыскать. Те самые подвалы, где до сих пор прячется тайный проход в подземелья, который откроется только крови Осетровских. То есть — мне. Проход в подземелья, в которых стоит и сияет золотой мой родовой Источник. Моя прелесть…

Вот только староста, Иван, мать его, Васильевич, тоже хочет получить огромное уважение и большое спасибо! А делиться ими не хочет совершенно! Особенно если учесть, что к спасибе прилагается денежная премия. Вы же помните, что служащие Разбойного Приказа живут не только на зарплате, но и на оплате своей работы, получаемой от людей… кто сказал — взятка?! Не взятка, а благодарность! Мы за эти деньги преступников ищем, а не от тюрьмы отмазываем. В общем — премия от Морозовых за пойманного Фокса обещает быть весомой. И староста ее уже мысленно потратил. А тут какой-то подьячий Федор, который тоже претендует на деньги, которые староста уже считает своими. Кто такой этот подьячий? Блин, он — посланник от Разбойного Приказа, который может, по возвращению в Москву, пожаловаться начальству. Может, будет лучше для всех, если этот самый подьячий по дороге в столицу, исчезнет, как экспедиция Дженкинса?

Прежде, чем эта замечательная идея придет в голову старосте, я предложил ему компромиссный вариант, который всех устроит:

— Давай так: мы пойдем к Морозовым вместе. Ты отдашь им англичанина, а меня представишь, как знатока в сыске.

Иван Васильевич подозрительно прищурился:

— Тебе это зачем?

— Помнишь, недавно говорили, что в дом Морозовых проникли разбойники?

Судя по тщательно скрытой ухмылке, погибельный староста не только это помнил, но и знал все слухи, которые разошлись о судьбе боярыни Морозовой.

— Я предложу им отыскать способ, которым они проникли в дом. И, если найду — меня вознаградят. А если, — сразу объяснил я сомнение, возникшее в глазах старосты — я приду просто так, сам от себя, меня и слушать не станут. Только с твоей рекомендацией.

Глава 24

— Это кто? — кивнул на меня Морозов-средний, когда Джозефа увели стрельцы в оранжевых кафтанах. Надеюсь, тебе понравятся боярские пыточные…

Сначала я не понимал, почему подданного английской королевы так запросто хватают, тащат в тюрьму и собираются пытать. Потом я не понимал, почему я не понимаю предыдущий пункт. А потом до меня дошло, что во мне столкнулись опыт здешний и опыт прошлой жизни. В том мире англичанина — да и в принципе любого иностранца — попавшегося на преступлении в чужой стране, должны были бы выдать в страну постоянного проживания, чтобы его там уже наказали (ну или, будем реалистами — чтобы там его не наказала). Иначе твою страну ждут требования вернуть несчастного и, скорее всего, н ив чем не виноватого подданного… тьфу, ты, гражданина. Здесь же у нас на дворе семнадцатый век. И всем похрен, чей ты там подданный — совершил преступление? Готовься отвечать.

Так что Джозефа Фокса Англия если и затребует себе, то только ради удовольствия отправить его на галеры — или в Австралию… а, ее же еще не открыли… — за дезертирство из Звездной Палаты.

Кстати, тут мною интересуются, а я опять в свои мысли погрузился.

— Это ж тоже англичанин?

— Нет, — Иван Васильевич поклонился. Не очень низко, в конце концов, он сын боярский, а не какой-нибудь холоп. С другой — он все–таки сын боярский, а не боярин, так что по положению все же пониже будет. Да, тут с поклонами — как в Японии…

— Так кто это?

— Подьячий Разбойного Приказа это, Федор Тихонов, по розыскному делу здесь.

Я поклонился, коснувшись рукой земли. Я-то — даже не сын боярский, невелика пташка.

— Зачем англичанином притворился? — задал Морозов логичный, в общем-то, вопрос, глядя на меня как-то подозрительно недружелюбно.

— Чтобы преступника раньше срока не спугнуть, Алексей Антонович.

— Этого? — Морозов-средний кивнул головой куда-то в сторону, подразумевая Фокса.

— Нет, другого, на Москве покража была, по слухам, в Мангазее скрывается…

— Понятно… — боярич перевел взгляд на погибельного старосту, — А сюда ты его, Ивашка, зачем привел?

— Он, Алексей Антонович, в сыскном деле очень остер. Помогал мне того английского злодея изловить…

— Из своей доли отблагодари, — отмахнулся Морозов. Да, приятно звякнувший мешочек староста уже получил.

— Он хочет свою долю заслужить, Алексей Антонович.

— Это чем же?

— Татя сыскать, который на днях в ваш терем пробрался.

— Знаешь, кто он?! — боярич резко повернулся ко мне и сощурился. Казалось, еще немного и крикнет «Эй, палача!».

— Нет, — поклонился я, — Но по следам оставшимся надеюсь сыскать.

— Да какие там следы… — отмахнулся Морозов, — Давно все простыли. Или ты про КАКИЕ следы говоришь?

Что это он какой-то неадекватный? То вроде спокойный, то вдруг, такое ощущение, зубами меня грызть готов. Какие еще следы могут быть? Где вор дотронулся… ах ты ж…

До меня дошло, что вор — то есть, я — дотронулся не только до всяких разных поверхностей, но и до, кхм, тела его матушки. И Морозов, похоже, решил, что я на это намекаю.

— Нас в Приказе разным способам учили, — спокойно — по крайней мере, надеюсь, что я выглядел спокойно — поклонился я, — Не мог тать все их стереть да спрятать, хоть один, да найду. А там, как за ниточку, потяну, да весь клубок и размотаю.

— Точно найдешь?

— Врать не буду, — еще один поклон, — могу и не найти. Тогда от вашей милости ничего и не получу. Сам, значит, виноват буду.

Боярич помолчал, размышляя.

— Как искать будешь?

— Из дома моего нужно будет инструменты и амулеты принести, — осторожно произнес я, — Потом все обследовать, дня два-три…

Ну же, пойми намек… Ну!

— За своим снаряжением иди и возвращайся. Здесь будешь жить, пока след не найдешь… ну или пока не скажешь, что не можешь того.

Алилуйя!

* * *

Как вы помните — вы же помните, да? — мы с Настей проникли в Дом, спрятавшись в бочонок с рыбой. Я-подьячий, естественно, знать этого не мог, поэтому я, рассказывая, как буду искать след, упомянул про необходимость обследовать подвалы, чтобы иметь легальную возможность искать в них тайный проход. Думал, что Морозов меня сейчас поправит, скажет, мол, КАК злодеи в дом проникли, уже известно, ищи КТО это. Тогда я попрошу провести меня туда, где их видели — и все равно получу возможность обследовать подвалы.

Не поверите! Морозовы до сих пор не поняли, как мы попали в Дом!

Видимо, после пережитого стресса, боярыне было не до рыбы, бочонок так и не открывали и потайной отсек в нем не обнаружили. Поэтому мне дали карт-бланш на обследование подвалов, мол, нет ли в них каких тайных проходов. Джек-пот! То, что мне нужно — то мне и поручают сделать.

Я поклонился Морозову-среднему, обещая, что начну поиски вот прям сейчас, как вдруг…

— Подьячий, — произнес женский голос. Я резко выпрямился.

Морозов-средний сидел в деревянном кресле, и мгновение назад он был один. А сейчас рядом с ним стояла…

Боярыня Морозова.

— Да, Марфа Васильевна.

Ну зовут ее так, что я могу поделать?

— Выпрямись.

Я вышел из поклона.

— Посмотри на меня.

Посмотрел, что мне трудно, что ли. В узкое, не такое уж и старое лицо, в стремительно темнеющие глаза.

Блин. Блин-блин-блин!

Сейчас пойдет боярское Повеление. И нужно очень-очень внимательно следить за словами, чтобы она не поняла, что на меня ее менталистика не действует. Похоже, сейчас пойдет допрос на тему того, как был пойман Фокс…

Того, что сейчас англичанина допросят под Повелением и поймут, что исчезновению бесовки он категорически непричастен, я не боялся.

На сумасшедших Повеление не действует.

Вернее, действует, но допрашивать их под Повелением смысла нет. Каждый псих живет в своем собственном мире и то, что он будет утверждать под боярской магией — вовсе не обязательно будет истиной в нашем, реальном, мире.

Так что Фокса ждут самые обычные пытки, ну и невольное уважение палачей, когда он так и не признается в том, что прикончил бесовку. Или признается, кто его знает.

Псих же.

Тем временем боярыня заговорила. И первый же вопрос оказался для меня неожиданностью.

— Тебя послал Дашков?

Отвечай. Быстро отвечай.

— Да.

Дурак ты, Викентий, а еще в бояре рвешься. Сожрут тебя и косточки выплюнут. Ведь…

— Следить за Морозовыми?

— Нет.

…бояре постоянно живут внутри интриг, среди интриг, в атмосфере интриг. А, значит…

— Зачем ты послан в Мангазею?

— Розыск Леонтия-Любимца, разбойничьего главаря.

Боярыня посмотрела на сына. Тот еле заметно пожал плечами.

…а, значит, первая мысль, когда в боярский дом хочет попасть подьячий Разбойного Приказа — вовсе не о том, что он хочет помочь в розыске преступника, а о том, что…

— Кто такой?

— Леонтий-Любимец, разбойничий главарь, подозревается, что он в Мангазее скрывается.

…этот подьячий — человек князя Дашкова. Который, между прочим, на ножах с Морозовыми. То есть…

— Ты знал, что мы с сыном приедем в Мангазею?

— Не знал.

…во мне подозревают подсыла. И спасает от плаванья под поверхностью реки Таза только то, что…

— Какие-нибудь поручения, связанные с нами, от Дашкова получал?

— Нет.

…здесь есть боярыня, которая может вызнать всю правду обо мне (ну, как она думает), да еще то, что это слишком глупый ход — назваться подьячим Разбойного Приказа в доме Морозовых. Только…

— Никогда?

— Никогда.

…такой дурак как я, забывший напрочь о боярских терках, мог это сделать.

Морозова явственно перевела дух. Похоже, закончила…

— Зачем ты к нам в дом пришел?

А, нет, не закончила.

— Слышал о том, что в дом к вам влезли тати. Хотел их найти, награду от вас получить.

— Что ты об этом слышал?

— Мама!

— Выйди из покоев!

Морозов-средний покорно вышел. Боярыня подошла ко мне, вглядываясь мне в лицо. Я безмятежно посмотрел на нее:

— Слышал, что тати в дом пролезли, поймать их не смогли.

— Что ЕЩЕ ты слышал?

— Слухи разные были.

Боярыня потерла пальцами виски:

— Хорошо. Что ты слышал о том, что тати со мной сделали?

Вот зачем ей это знать? Лишний раз себя помучить, как будто отдирая корку с ранки? Мне даже на секунду стало жалко ее… пока я не вспомнил про убитую ею холопку Ираидку. Вот теперь придумай ответ, да побыстрее. Под Повелением отвечают честно и чувств спрашивающего не жалеют. А мне всё услышанное пересказывать нельзя…

— Слышал, что опозорили вас эти тати самым позорным образом.

Лицо Морозовой вспыхнуло краской:

— Веришь в это? — глаза-то, глаза прямо черным залиты…

— Нет.

Прямо отшатнулась от меня:

— Почему?

— Я в Разбойном Приказе служу, нас учили верные слухи от выдумок отличать. Ложь — все, что про вас говорят. Только про татей — правда.

Да ладно? Лицо боярыни расслабилось, она даже взглянула на меня с какой-то симпатией. Наверное, многих уже вот так спросила — и все сказали, что верят в ее позор. В глубине души — но верят. И мои слова ей — как бальзам на душу.

— Забудь обо всем, что я тебя спрашивала.

Чуть было не спалился, кивнув. Не реагируют так под Повелением. Спасибо Клаве, просветила. Куплю ей что-нибудь вкусное. Или поцелую. Или куплю и поцелую.

Глаза Морозовой вернулись к прежнему цвету, светло-серому, стальному. Я поклонился:

— Марфа Васильевна.

— Услышала я, — и голос-то изменился, чуть ли не ласковым стал, — что готов ты злодеев, что в мой дом проникли сыскать.

— Готов, Марфа Васильевна.

— Коли найдешь — что в уплату хотел бы?

— Чем изволите, тем и наградите. Только…

Вспомнил я об одной интересной вещи.

— У англичанина при себе вещь одна была, печать Звездной Палаты. Если можно — кроме того, чем от своей милости наградите, ее бы получить.

— Зачем тебе?

— Она лучше наших. Хочу разобраться, как она работает, и похожую сделать.

Опять вовремя поймал себя за язык, не сказав «Князь доволен мною будет». Нет, из образа это не выбивалось, но произносить имя князя Дашкова в доме его противников — не самая умная идея.

— Ты и в амулетах разбираешься?

— Нет, Марфа Васильевна, не разбираюсь. Есть у меня один знакомый, кто в них понимает.

— Кто таков?

— Сын купца, что от рук англичанина погиб. Правда…

Блин, только что дошло.

— …он самоучка, да и только по зеркалам работает. Может и не разобраться…

Ну и нахрена мне тогда эта печать? В чужих руках она все равно работать не будет. А жаль — полезная была бы штука.

— Будет тебе печать. Только сыщи татей.

И в тот момент, когда Морозова повернулась ко мне спиной, давая понять, что разговор окончен, я вдруг понял, по какой тоненькой ниточке только что прошел. Когда боярыня спросила меня, кто таков тот мастер, ее голос чуть заметно изменился. Потому что она ЗНАЕТ мастера-артефактора, который мог бы разобраться в английской печати. Мастера, которого она недавно потеряла. Мастера, про которого я сам, за событиями прошедших дней, прочно забыл.

Тувалкаина.

И если бы я про него вспомнил, и замялся хоть на секунду…

Хорошо, что память у меня дырявая.

Глава 25

— Что здесь?

— Стена.

— Что за ней?

— Склад.

Я подозреваю, что приставленные ко мне стрельцы, оба-два, уже готовы меня убить. Мы с ними второй час бродим по подвалу и примерно каждые десять минут они слышат от меня один и тот же вопрос. Возле каждой подозрительной стены я выполняю ритуал из рассыпания порошка, прикосновения набором деревянных палочек с хитрыми узорами, звонком маленького серебряного колокольчика… впрочем, им я звонил всего-то пару раз. У купленного в мангазейских торговых рядах колокольчика был настолько противный звон, скорее, не звон, а лязг, что бесил даже меня. Если бы я звякал им поминутно — меня точно прибили бы еще полчаса назад.

Несмотря на проведенный боярыней опрос-допрос мне не поверили настолько уж сильно чтобы пустить шляться по подвалам в одиночку. Я подозреваю, у бояр были свои хитрушки, которые не раскрывались банальным допросом под Повелением. Какие-нибудь ментальные закладки, вторые личности, слои сознания… Как в городском фэнтези, в общем. Так что мне дали в сопровождение двух стрельцов, в оранжевых кафтанах, с короткими аккуратными бородами, только что без колпаков и мушкетов. Даже саблей и пистолетов не было, вместо них на поясах стрельцов висели те самые здоровенные ножи «типа мачете», которыми меня еще на Москве пугали разбойники Красавчика. В принципе — логично. Стрелять в коротких коридорах подземелья особо некуда, проще рукой добросить, а саблей здесь рубить неудобно, да что там рубить, из ножен вытащить — та еще задачка.

— Что здесь?

— Стена.

— Что за ней?

— Ничего. Это внешняя стена.

Интересно, скрип зубов мне послышался? Нет, я постоянно повторяю эти вопросы не из вредности или там желания подразнить своих сопровождающих. Вернее — немножко все же позлить, но не для развлечения. Для того, чтобы им надоело и они от меня отвязались. Понимаю, что навряд ли — все ж таки боярский приказ, но вдруг? К тому же это — не основная цель этих бесконечных вопросов.

Как вы, наверное, уже догадались, все мои шаманские ритуалы — просто туфта, пыль в глаза. На самом деле, для того, чтобы открыть вход в скрытое подземелье, мне нужно просто приложить руку в правильном месте. Причем — именно мне, как человеку, в чьих жилах течет кровь Осетровских. А для того, чтобы это самое правильное место увидеть — нужно просто дотронуться до стены. Практически — мне достаточно было просто пройти по подвалу, проводя рукой по стенам и ждать, пока вспыхнет видимое только мне указание на скрытый проход. Но, во-первых, это будет выглядеть странно и подозрительно, а во-вторых… Во-вторых, это будет выглядеть подозрительно и странно! Вот и приходится шаманить.

Мы завернули за угол. Короткий отрезок коридора, в конце — запертая дверь, слева — две двери, тоже, естественно, запертые. Я приложил руку к стене справа, постучал палочкой…

— Что здесь?

— Стена.

— Что за ней?

— Ничего. Это внешняя стена.

Ладно. Идем дальше.

Знали бы вы, чего мне стоило удержаться, не вздрогнуть, никак не отреагировать, спокойно продолжить «обследование».

Обследование, которое уже закончено.

Стоило мне дотронуться до отрезка стены, внешне ничем не примечательного, но, стоит заметить, незаметного из-за поворота, как стена вспыхнула. Видели когда-нибудь светящиеся в темноте игрушки? Не те, что с батарейками и лампочками, конечно, те, что сами светятся. Люминофоры… или люминофоры — это водоросли такие? Не суть, которые светят таким тусклым зеленым светом. Здесь, на Руси, такой свет называют «гнилушечьим», но я никогда не видел светящихся гнилушек, а игрушки видел.

Вот такой вот свет нарисовал на стене узор. Узор, видимый только мне. Если тайные ходы в секретные подземелья боярского рода будут видны всем, кому попало — то это не тайный ход, а фигня какая-то. Ничего особо интересного в этом узоре не было — два концентрических круга, типа кольцо, по ободу кольца — какие-то неизвестные мне знаки, а сверху, внутри этого кольца, почти касаясь обода изнутри — еще одна окружность, а в ней — силуэт пятерни.

Если ЭТО — не проход в тайное подземелье Осетровских, то я уже не знаю…

Теперь нужно закончить «обследование», уйти в выделенную мне комнатку «отдохнуть перед завтрашним обследованием», а вот ночью…

До моего Источника осталось буквально несколько часов.

* * *

Видел я как-то в интернете картинку: котик грустно смотрит на цветочный горшок, вся земля в котором утыкана острыми зубочистками и печально думает: «А ты, Наташа, как я вижу, подлый человек…». Не дает Наташа бедному котику разрыть земельку. Вот и я сейчас, сижу в своей комнате и чувствую себя этим котиком. «А ты, Марфа Васильевна, подлый человек…». Нет, комнатка-то вполне приличная — кровать, мягкий матрас, одеяло, тугая подушка, стол для моих инструментов, дверь…

И на эту самую дверь наложены Слова, которые не дают ее открыть. Вернее — дают, но сразу предупреждают об этом открытии всех, кого нужно боярыне и кого не нужно мне.

С другой стороны — мне в дверь выходить и не нужно вовсе. Мы ее даже открывать не станем. Более того — мы к ней еще и сундук придвинем. Если я не пройду через эту дверь — то никто не пройдет через нее!

Мне нужно окно.

Одно дело — брести вниз по темным коридорам Дома на два этажа вниз, ежесекундно рискую напороться на вопрос из-за угла: «А что это ты здесь делаешь?». И совсем другое — вылезти в окно, проползти вниз по стене Человеком-Пауком — у меня есть Липкое Слово — и влезть в другое окно, которое я присмотрел во время дневных блужданий. От этого второго окна — два шага до двери в подвал. А в подвале по ночам, скорее всего, никого нет. А если есть… Например, если после предыдущего наглого проникновения в подвале ввели ночные обходы… Тогда…

Тогда и подумаю.

Сейчас мне пора отправляться в поход к Источнику.

И вот, сижу я, смотрю на окно… А ты, Марфа Васильевна, как я вижу, подлый человек…

На окне тоже наложены Слова.

Радует только одно. Вернее, два. Во-первых, судя по тому, что это — довольно-таки слабенькие охранные Слова, наложены они здесь не ради меня, а в рамках общего усиления бдительности. А во-вторых — я умею такие Слова снимать. Нам в Приказе объясняли, как воры это делают. Очень подробно. С примерами и тренировками.

Однако есть и минус.

Если Слова наложены на все окна — то и на том, которое внизу, они тоже есть.

* * *

Вы когда-нибудь пробовали снять Охранное Слово, вися вниз головой аки граф Дракула, в темноте, рискуя выронить инструмент и слыша, как внизу по двору бродят медведи?

А я пробовал.

Нет, у меня все получилось — иначе эту историю вам бы сейчас рассказывала груда обглоданных костей — но это не тот опыт, который мне хотелось бы повторять.

Просочившись внутрь и аккуратно закрыв окно, я шагнул к двери в подвал. Пара капель масла в петли, пара щепоток порошка — уже не для имитации, а по необходимости — убедиться, что Слов на этой двери нет…

Входим внутрь…

Ха! В подвале никого!

Ну а теперь — быстрым кабанчиком на второй уровень, пока кто-нибудь, по закону подлости, не появился!

Направо, налево, налево, направо… Ага!

Вот он, тот самый отрезок коридора!

Прикосновение к стене — и вновь засияли радиоактивно-зеленым цветов окружности тайного прохода. Я набрал воздуха в грудь, постоял секунду… ладно, секунд пять! Я нервничаю!

Резко выдохнул и приложил ладонь к рисунку на стене.

Чавкнуло, пахнуло сырой землей, и передо мной открылся круглый проем в темное помещение.

Глава 26

Блин, до чего же медленно-то, а!!! Я уже готов был нырнуть в открывшееся круглое отверстие ласточкой, но, то ли так и было задумано изначально, то ли что-то в механизме открывания прохода разладилось за двадцать лет, но он открывался медленно-медленно, как сайт на 2G. Если он так же медленно и закрывается, то есть неиллюзорный шанс попасться кому-нибудь на глаза…

Наконец-то!

Я перешагнул проем, похожий на дверь в жилище хоббита.

Наконец-то!

Источник будет моим!

Ну… в смысле… технически он и так мой… ай, блин, не получилась у меня пафосная фраза, как у героя аниме.

Уже не выделываясь, я прошел в центр помещения и огляделся.

Ничего. Ноль. Зеро. Пусто.

Комната с низким потолком, точно такая же, как и во всех остальных подвалах Дома. Пол, потолок, четыре стены. Больше — ничего. Ну, кроме круглой дыры в одной из стенок, через которую я сюда проник. И всё. Это как это? А где… Где Источник?! Где хоть что-нибудь?! Спрятать за тайным проходом — пустое, как барабан, помещение? Это кем надо быть? Осетровские, что, пошутили так?!!!

Я чувствовал себя, как будто играя в компьютерную игру, убил кучу нервов и времени, чтобы пролезть в секретку, а там, вместо чего-то полезного — "веселая шутка" от разработчиков. Типа надписи на стене "Здесь нет пасхалок".

Кстати, о стенах…

Я оглянулся, втайне опасаясь и вправду обнаружить какую-нибудь издевательскую надпись…

И в этот момент ночное зрение моргнуло и отключилось.

На меня упала абсолютная темнота. Такой неприятный откат у Кошачьего Слова — несколько минут слепоты. Бррр.

Я посидел в темноте несколько минут. Потом еще посидел… Потом еще… А потом, прямо перед тем, как мне начало казаться, что я ослеп навсегда и пора паниковать, до меня дошло, что без ночного зрения тут и так темно, как у негра под мышкой.

Кошачье Слово!

Окружающее меня пространство залило сероватым светом и первое, что я увидел — до сих пор открытый круглый проем. Блин! Неосторожно! Кто-нибудь попрется ночью в подвал — а тут нате-здрасьте, незнакомая дырка на всю стену.

Обшарив стену возле проема, я обнаружил место для ладони и, недолго думая, шлепнул по нему. Потом еще раз. Потом еще.

Потом поднял глаза к потолку, тихо обругал себя нехорошими, но подходящими к ситуации словами и снял перчатки. Те самые, которые не оставляли отпечатки ауры и, видимо, блокировали идентификацию. Когда я дверь открывал, я перчатку машинально снял, а вот сейчас — не подумал.

Шлеп.

Дверь начала медленно закрываться, я облился холодным потом, потому что гарантии, что ее можно открыть ИЗНУТРИ, мне никто не давал. И найдут мой иссохший труп археологи двадцать седьмого века, через тысячу лет… Я успел задуматься о том, смогут ли археологи вообще открыть тайный проход, если единственный обладатель крови Осетровских помрет внутри — я, когда нервничаю, всегда о какой-то ерунде думаю — но тут светящийся зеленым силуэт ладони переполз с внешней стороны окружности прохода на внутреннюю и занял то же место, где находился снаружи.

Фух.

Так. Тылы обезопасили — а это очень важно, обезопасить тылы, чтобы никто сзади не подкрался, и тылы не пострадали — теперь можно продолжить исследования. И эти исследования показали… Показали, что я очень рано начал паниковать. На стенах помещения находились двери, которые я сразу не заметил. Три слева и три справа. И в них должно что-то быть. Проход к Источнику, как минимум.

Вперед!

Я потянул за ручку одной из двери, она отворилась со скрипом…

* * *

Теперь можно паниковать? Я осмотрел все — ВСЕ! — комнаты, в которые был выход из центрального помещения. Знаете, что я там нашёл? Ни за что не догадаетесь.

Ничего!

Все шесть комнат — абсолютно пусты!

Так, Викентий, не нервничай. И ты, Макс, не нервничай тоже. Этому должно быть объяснение. Например, у Осетровских был телепорт… Стоп. Этому должно быть ЛОГИЧЕСКОЕ объяснение.

Я сел на пол… а куда, куда еще можно сесть в совершенно, блин его блином, пустом помещении?!! Викентий, спокойно, спокойно… Не нервничаем. Думаем.

Самое логическое — есть еще один тайный проход. Мимо. Я вчера обшарил все ярусы подвалов — да, меня даже на третий пустили — но нигде не обнаружилось никаких следов другого тайного прохода. А я не пропустил ни одной стены, ни одного помещения. Стоп. Ни одной, кроме…

Да стен вот этих вот пустых комнат! Это тайник в тайнике, секретка в секретке! Осетворские… тьфу, Осетровские спрятали тайный проход внутри тайного прохода! А эти якобы пустые комнаты — просто для отвлечения внимания!

* * *

Не просто. Я обшарил все эти гребаные стены, исползал полы, даже попрыгал, пытаясь достать до потолка, пока не понял, что это глупо — не ходил же Осетровский каждый раз к тайнику со стремянкой под мышкой? И…

Нет здесь никакого тайного прохода! Это просто шесть тупых пустых комнат! Семь. Комнат. Да хоть десять! Где проход к МОЕМУ ИСТОЧНИКУ?!!!

У меня кончились идеи. Опустились руки. Иссяк запал. И запал иссяк. Сдаюсь.

Чувствуя тяжесть поражения — причем в отличие от предыдущего раза, у меня не было мыслей, что можно сделать, и вообще никаких больше мыслей не было — я побрел к двери.

Шлепнул по силуэту ладони. Еще раз шлепнул. Еще раз.

Перчатки сними, тупень.

Стянул перчатку, приложил ладонь и, не глядя на медленно расползающийся в стороны дверной проем, уставился в пол.

Погодите-ка…Куда уставился? В пол? В тот самый пол, ниже которого находится мой Источник, который уже начинает превращаться в навязчивую идею? В тот самый пол, в котором тоже может быть тайный проход? В тот самый пол, который я не догадался исследовать вчера, обшаривая только и исключительно стены?

Поздравляю тебя, Викентий, ты болван.

Чувствуя, как меня отпускает депрессняк и охватывает жажда деятельности, я шагнул в проем, обернулся, приложил ладонь к закрывающей отметке.

Хорошо, что я сразу сказал Морозовым, что мне понадобится минимум два дня. Так-то я планировал сегодня обыскать подвалы, ночью добраться до источника, а завтра просто имитировать бурную деятельность, мол, провожу дополнительную проверку. А теперь мне и имитировать ничего не надо — я могу на полном серьезе исследовать полы, пока не найду…

Скрипнула дверь, открываясь.

И я, болван, даже не отреагировал. И только через несколько секунд, когда дверь в торце коридора уже приоткрылась, до меня дошло.

Кто-то сюда идет! А тайный проход закрылся еле-еле наполовину! И я торчу возле него, как… как…

Как придурок!

Резко развернувшись, я бросился за угол, прямо чувствуя, как шорох моей одежды отдается грохотом в ночной тишине подвала. Не мог я взять полноценный наряд ниндзя, в котором мы в прошлый раз с Настей здесь шарили. Мои вещи могли обыскать Морозовы, и получилось бы палево. Приходится в обычном кафтане здесь бродить, а он не такой удобный и не такой бесшумный…

И проход еще не закрылся!

— Стоять! — услышал я окрик.

Конец. Это не просто стрелец или там повар.

Это сама боярыня.

Да, прямо сейчас и остановлюсь. На что она рассчитывала… ах, да, на Повеление…

До следующего поворота я добежать не успел. Не успел до того момента, как услышал вскрик и приглушенные ругательства.

Материлась, несомненно, сама боярыня, почему-то тихо и не выходя из-за угла. Не успела в дверь тайного прохода войти, что ли? Или…

Успела?

Какой бы мерзавкой не была Морозова, но желать ей смерти от голода и жажды — а не факт, что без меня проход смогут открыть — я не хотел. Придется приложить ладонь для открытия проема и бежать как можно быстрее… Авось не успеет выскочить…

Я осторожно выглянул из-за угла…

И чуть не рассмеялся, обнаружив и причину ругательств и причину того, почему Марфа Васильевна меня не преследовала.

Выйдя из двери в коридор, он увидела закрывающийся проем и услышала шорох моей одежды и звуки шагов. Но, второпях, не сообразила, куда я скрылся, решила, что супостат пытается сбежать через открывшийся тайный проход — и рванула следом. Она же не знала, что там ничего и никого нет, кроме пустых помещений. В общем, боярыня попыталась проскочить в проем — и не успела.

Закрывшийся проход зажал ее ровно посередине, не причиняя боли и повреждений, но и не давая вылезти.

Так что с моей стороны находилась та половина боярыни, что ниже пояса. А вторая половина ругалась внутри.

* * *

Интересная ситуация…

Я осторожно подошел и посмотрел на… скажем так, на марфины тылы. Тылы были… ничего такие, симпатичные, круглые, аккуратные. В длинном сарафане, который скрывал и тылы и ноги, обутые в сапожки с…

Уй.

С острыми, блин, каблуками!

Боярыня то ли услышала мои шаги, то ли просто лягнула ногами от злости, пытаясь вырваться — и угодила мне прямо в…

Нет, не туда, а в бедро! Но всё равно больно!

— Кто здесь?! Освободи меня! Немедленн… А, это ты!!!

В крике прямо слышалось понимание, что любой другой проходящий по коридору, не молчал бы, а отреагировал и уж точно сделал бы хоть что-то, чтобы вызволить хозяйку. А раз этот кто-то молчит и ничего не делает — значит, это тот самый злодей, что в прошлый раз проник в дом и полапал ее за сиськи.

Хм.

Я задумчиво посмотрел на "тылы". Нет. Я не буду их лапать. Нет.

— Освободи меня! — голос изменился, наверняка боярыня пустила в ход Повеление. А нам на ваше Повеление "всё равно и наплевать", как пели в одной песенке на Ютубе.

Я протиснулся мимо торчащей из стены Морозовой, увернулся от очередного пинка, потянулся к значку ладони…

Начать открытие прохода и рвануть к окну. По стене — к себе, закрыть окно, наложить обратно Слова — я их не разорвал, а просто снял — и прикинуться, что не выходил из комнаты, когда поднимется суматоха. А она поднимется сразу же, как только вырвется на свободу разъяренная боярыня. Вон, кричит чего-то… Ничего интересного — рассказывает, что сделает со мной, когда поймает:

— Шкуру сдеру! Псам скормлю! Сожгу дотла! Кнутами забью! На кол посажу!

Может. Она — может. Бояре с теми, кто их гнев вызвал, вообще не очень церемонятся. Но мне всё перечисленное и так грозит, я и так не одному боярскому роду на любимую мозоль наступил, так что…

Я снова посмотрел на боярыню. Семь бед — один ответ, а?

Вы о чем думаете?! Совсем с ума сошли! Я не ЭТО собираюсь с ней сделать! Но, согласитесь, как-то наказать ее надо. Хотя бы за ту девочку, Ираидку. Которую Морозова и впрямь убила Словом, просто потому, что та ей под горячую руку попалась. Как капризный ребенок, который разбивает кружку, потому что злится.

А как воспитывают капризных избалованных детей?

Я достал из кармана нож.

Глава 27

Боярыня взвыла, лягнула меня ногой, но я уже привычно увернулся, поймал ногу и сдернул с нее сапог. Последний. Ну, то есть — второй, она же боярыня, а не сороконожка.

Дело сделано, как говорил слепой Пью. Теперь из стены торчала только сама Морозова, как таковая. Всю одежду с нее я срезал, сапоги снял. Можно приступать к воспитательным процедурам. Сама идея пришла в голову, когда я вспомнил об услышанной здесь, на Руси, сказке.

* * *

Ничего волшебного в той сказке не было, ну, кроме обычного для Руси использования Слов — ну так "сказками" здесь называют историю, которая явно выдумана. У нас такую назвали бы анекдотом или байкой. В общем, дворянин, проезжая по дороге, приказал выпороть помешавшего ему крестьянина. Крестьянин, понятное дело, обиделся — считать крестьян, как минимум, здешних, тупым и покорным быдлом, всегда было очень, очень большой ошибкой — и затаил. И в течение нескольких следующих дней дворянин оказался выпорот тем самым крестьянином аж три раза: один раз мужик обманом привязал его к дереву к лесу, второй — к полку в бане и третий — к лавке в доме. Вот и я подумал, что оздоровительная порка может пойти боярыне на пользу…

* * *

Я осмотрел "место воспитания". Ничего такое, белое, симпатичное. Не удержался и всё-таки потискал упругие полушария…

Уй.

В этот раз боярыня всё же попала… куда надо… вернее, куда не надо… пусть и босой пяткой… и не совсем в точку.. уфффф… но все равно приятного мало…

Уффф….

Я отдышался и выпрямился. Пора заканчивать. Боярыня в любой момент может вспомнить о том, что она — боярыня, и призвать сюда своих людей. Я вообще удивлен, что она до сих пор этого не сделала, то ли растерялась от злости, то ли стены тайного помещения Осетровских как-то глушат ее Повеление. Я, хотя и мониторю краем уха ситуацию и шаги кого-нибудь приближающегося услышу и сбегу, но затягивать не стоит. Чем дольше здесь торчим — хотя торчит только Морозова, хе-хе — тем больше шансов нарваться. Жаль, что нет возможности объяснить боярыне, в чем ее вина — она может узнать голос, а в изменении голосов я не силён. Не на попе же ей надпись оставлять… Хотя, стоп. Нет, я не про надпись. У меня же есть возможность изменить голос — фиг кто опознает!

Я пошарил по карманам — одежда-то обычная — и достал отобранный у Аглашки скомороший пищик. Забросил его в рот и шевельнул языком, прижимая к небу. Боярыня, по тишине за своей, кхм, спиной почувствовавшая, что готовится что-то недоброе, замерла, а потом глухо спросила сквозь стену:

— Что тебе надо? Кто ты?

Начнем.

— Я, — проверещал я кукольным голоском, аж уши резануло, — Петрушка, деревянная игрушка! По свету брожу, за порядком слежу!

Боярыня задергалась совсем уже сумасшедшим образом, я чуть было не испугался, что она сумеет вырваться. Не, не получилось. Значит, продолжим. Интересно, чего это она так на петрушечий голосок отреагировала?

— Сплетня до меня дошла, одна боярыня с ума сошла! Холопку убила, а вины за той не находила! Злость свою потешила, как ребенок всё решила! Кто плохо себя ведет, тому ум в задние ворота войдет!

С этими словами я с силой шлепнул боярыню по ягодицам. Та взвыла. И еще раз. И еще.

— Холопы — тоже люди, а не муха на блюде! — приговаривал верещащим голоском я, продолжая экзекуцию, — За вину накажи, за пустяк не блажи! Убивать не смей, береги людей! Кто зазря холопа прибьет, к тому Петрушка опять придет! Кто зазря прибьет холопа, того опять ждет битая… попа!

Я пришлепнул напоследок уже не белые, а розовые "тылы". В процессе воспитания боярыня крутилась, рычала, ругалась страшными словами, но раскаиваться не спешила. Видимо, правду говорят — воспитывать нужно, пока поперек лавки умещается. А потом всё — поздно. И хотя лавки здесь широкие, но положить Марфу Васильевну поперек них не получится. Так что я со своими воспитательными мероприятиями сильно запоздал.

— Будешь плохо себя вести, по всему городу придется разнести! Как боярыня попалась, да до слез наказалась!

— Нет у меня никаких слез!

— И поверят не ей, а рассказчику сплетней! Разнесут по городу как сор, наведут на ее седины позор!

— Нет у меня никаких седин!

Это взбесило боярыню чуть ли не больше, чем порка. Нет, здесь воспитание не поможет… Да и фантазия на петрушечьи речевки у меня начала заканчиваться.

Пора валить. Да не боярыню! А отсюда! Ее валить я ни в одном смысле этого слова не хочу.

Я выплюнул пищик в ладонь и, шлепнув по силуэту ладони, рванул по коридору. К тому моменту, когда разъяренный ураган по имени Марфа вырвется на волю, мне уже нужно быть в своей комнатке.

* * *

Всё же Морозова сделала выводы из прошлой истории. И вместо того, чтобы голышом орать "Все ко мне!" — она добралась до своих покоев, переоделась и только потом Дом шатнуло от ее крика. Откуда я это знаю? Ну, крик, положим, слышали все. А про ее ночное путешествие по коридорам в сарафане а-ля топик — от ее самой. Клава, в бытность свою дочкой князя, частенько подслушивала разговоры отца с помощью Длинного Слова. И меня ему научила. Правда, покои боярыни от меня все же далеко, и слышно плохо, но основную суть их разговора с сыном я уловил.

* * *

— …если хоть одна сплетня из терема в город опять уйдет — всем языки поотрезаю!

— Мама, ты сама так закричала, что все проснулись!

— Когда тебя выпорют с издевательскими приговорочками — я посмотрю, как ты будешь кричать! Хорошо хоть, одумалась, никому не сказала, что в дом опять проникли. А то снова понеслось бы: "Боярыню опять опозорили! Морозовы ничего сделать не могут!" Не дай бог до других родов дойдет!

— Да кто это такой?! Впрямь, что ли, кто-то деревянную куклу оживил?

— Сказок наслушался?! Говорил он как Петрушка, но за задницу меня лапали вполне человеческие руки! Это тот самый черномазый, что в прошлый раз…

Боярыня осеклась, не став уточнять, за что ее лапали в прошлый раз.

— Бес? — судя по всему, Морозов-средний ходил из угла в угол, как тигр в клетке.

— Лора говорила — человек. И пропала потом… Кто это такой?! Кто против нас?! Кто?! Не Милославский, не Дашков, не Телятевский, не Ромодановский, не Одевские… Старый Татев что-то задумал? Шеины опять мутят воду? Волчары Курицыных? Кто?

Больше всего, судя по всему Марфу бесило полнейшее непонимание происходящего. Ей же и в голову не могло прийти, что это не хитрозакрученная интрига, а метания одного-единственного меня.

— Может, кто-то Источник нашел? Только поумнее Осетровских оказался, — продолжала ломать голову Марфа. Так-то ее, как боярыню, по имени-отчеству надо бы, да и по возрасту она старше меня в три раза, но, после всего, что между нами было…

Я хихикнул. И тут же посерьезнел.

— Источник Осетровских до сих пор не найден, — сказал средний сын, — Может…

— Не может. Не может, я сказала! Всех тогда перебили, весь этот проклятый род, до последнего младенца! Под корень извели! Не могут это они быть!

Уф. Сынок почти угадал, хорошо, если Марфа его убедит не копать в этом направлении. Хотя, судя по ее истерике — о чем-то подобном она и сама задумывалась, но отгоняла мысли.

— Иди. Матрешку позови, пусть… ох… еще раз намажет. Как он меня отходил, сволочь… Да, и подьчего этого гони с утра в три шеи. Все подвалы обшарил, ничего не нашел.

Эй! Эй-эй-эй! Я не могу в три шеи! Я еще полы не обследовал!

— Мажь осторожнее! А то я тебя… — Марфа зарычала, — Такое сделаю, не обрадуешься!

Глава 28

Выгнали меня из Дома с утра. В три шеи, как и приказали. Причем, я надеялся, что мне хотя бы выдвинут претензии, мол, что ж ты, специалист по поиску хренов — "хренов" здесь прилагательное, а не название объекта поисков — весь подвал обыскал, а проход не нашел? Приведут, ткнут носом, я начну доказывать, что вчера здесь что-то почувствоваь и сегодня собирался перепроверить, вон, и стрельцы подтвердят… Фиг там был. "Больше ничего искать не нужно, добро пожаловать отсюда". Про деньги и обещанную мне печать Фокса я даже и не заикался. Понятное дело — не дадут. А ведь в том, что они сами обнаружили тайный проход, я не виноват. Ну… вернее, помог в его обнаружении именно я… Но это я — как я. А я, как подьячий, которому обещали печать — не виноват!

Ладно. Как говорят на Руси — отольются кошке мышкины слезки. Сначала вы повозитесь, этот проход, вскрывая. Более чем уверен в двух вещах. В том, что рано или поздно они его взломают — то, что сделал один человек, всегда сможет сломать другой (даже титановый шарик). И в том, что произойдет это, скорее, "поздно" — тайный проход боярского рода, без родной крови… Повозиться им придется. Не представляю даже, сколько они сил и средств потратят. Зато с превеликим удовольствием представляю их разочарование, когда они вломятся в тайник Осетровских, а там… Пустота, а-ха-ха-ха-ха!!!

Я чуть было не расхохотался прямо посреди улицы, по которой ранним серым утром, тащил домой тюк с вещами. Но потом желание смеяться пропало.

Полы так и не исследованы, нужно придумывать еще один способ пролезть в Дом. То есть, туда, где бдительность сейчас поднимется до уровня "паранойя". Не шутки: два — два! — раза в охраняемый терем, окруженный заборами, ловушками и дрессированными медведями проникает какой-то человек, лапает за выпуклые места саму боярыню, и преспокойно исчезает. А что он с ней сделает на следующем заходе? Да там теперь на каждом углу будет стоять по стрельцу! А ночами — по два. И вот в такое место мне нужно будет пролезть ТРЕТИЙ раз. Если получится — я просто обязан войти в легенды здешних воров и взломщиков.

Вот только, к сожалению, мыслей на этот счет пока нет…

* * *

— Как — нет?

Это сообщение меня выбило из колеи окончательно.

Клава, печально округлив свои ясные глазки, развела руками.

Как она только что мне объяснила, Знак хода — то самое радиоактивно-гнилушечное сияние — реагирует на ауру человека. И ему совершенно неважно, чем ты коснулся места, где скрывается проход: рукой, ногой, головой… Знак всё равно себя покажет. Это Замок хода — тот силуэт ладони — нужно коснуться именно ладонью, а не чем попало.

Что всё это означает? То, что следы своей ауры человек оставляет всем телом. Ногами — в том числе. И если бы тайный проход был в полу подвала, то, наступив на него, он бы вспыхнул. А, раз этого не было…

Других тайных ходов, кроме того, который оставил несколько неприятных минут Марфе — нет.

В Дом можно больше не лезть. Это бессмысленно.

Всё бессмысленно.

Всё.

Всё…

Наверное, моя безнадежность во всей красе отразилась на моем лице, потому что окружившие меня мои девочки тут же отреагировали. Каждая по своему: если Клава, кажется, собралась заплакать, то у Диты появилось желание треснуть меня по голове. Чтобы не раскисал.

Все смотрели на меня. Никто не знал, что теперь делать.

* * *

— Я знаю, что надо делать, — тетя Анфия хлопнула себя по коленям и встала. Все воззрились на нее, как на явление пророка. Что она придум…

— Вам всем надо поесть. А то вы голодные, вот ничего на ум и не идет.

Я собрался было возмутиться — так обнадежить и так обломать! — но мой живот успел возмутиться первым. При слове "поесть" он взвыл так, что я сразу вспомнил, что последний раз ел почти сутки назад.

* * *

Тетя Анфия сегодня решила расстараться и приготовила щи. До того, как сказала, что надо поесть, конечно, иначе, пока она их готовила, мы бы точно упали в корчах.

Как она сказала — любимое блюдо моей мамы. Не ее мамы, а моей. Не именно моей, а мамы Викентия. Ай, да неважно! Есть хочуууу!

Щи тетя сделала в горшочках, закрытых этакими крышечками из теста. Куски обжаренного мяса… Утушенная до нежности квашеная капуста… Упругие комочки сушеных боровиков… Хрустящее тесто… Ум-ням-ням! Нафиг мне эти Источники… пока не наемся!

На запах щей явилось совершенно неожиданное лицо. Из своей комнаты выполз Александр. А я, за последними событиями, успел и забыть, что пригласил его к себе… кстати, а что он здесь делает? Вроде бы Фокса изловили, кукует он сейчас в подвалах Дома, в одной из тех камер, где годами тосковал старик Тувалкаин. Я Джозефа, правда, не видел, на время обследования стен камер его куда-то выводили, но он точно там. Если не сбежал, а сбежать из подвалов Дома, наверное, непросто. Нет, у меня-то два раза получалось, но я за решеткой заперт не был.

В общем, опасность миновала и чего парнишка домой не возвращается? Нет, не то, чтобы мне было жалко щей или там он занимал место — просто интересно.

— Александр, как твои опыты с зеркалами? — спросил я, работая деревянной ложкой. Не знаю почему, но щи деревянной ложкой вкуснее.

Парень поднял на меня остановившийся взгляд сквозь очки. Понятно. Клиент не здесь. Здесь только тело, механически потребляющее пищу — и замени ему сейчас щи клейстером он и не заметит — а разум витает где-то далеко… Хотя почему далеко? В соседней комнате его разум, над связью двух зеркал думает.

— Александр!

— А? — наконец очнулся наш изобретатель.

— Как дела с зеркалами?

— Не те это зеркала… — задумчиво произнес Александр, — Совсем не те…

А? Что значит — не те? Он что, решил бросить свою идею со связью двух зеркал — мою! Мою идею! — и переключился на что-то еще?! У меня планы! Если я не доберусь до Источника и не стану боярином зеркальная связь мне очень пригодится! А если доберусь и стану — тем более!

— Что значит "не те"? — стараясь быть спокойным переспросил я, попутно отгоняя от своего горшочка Аглашку, нацелившуюся на мой кусочек мяса из щей. Скоморошка пыталась подцепить его ложкой, я отбивал ее своею, закончилось тем, что мы устроили короткий поединок на ложках. Закончившийся вничью, потому что мы оба получили от тети Анфии ложкой по лбу за шум за столом. А мясо под шумок унесла Дита.

Пока мы отвлеклись на ерунду, Александр задумчиво начал объяснять, в чем проблема и теперь, попав на середину объяснений, я вообще не понимал, о чем он.

— …узор идет вправо, а порошок из хвоща, тогда свеча вообще не нужна. Но и стекло не идет, совсем. А со свечой — идет, но узор начинает мешать…

Не, боюсь, я бы это и с самого начала не понял…

Под неторопливый технотреп Александра — тот уже забыл, кто его спрашивал и о чем, и начал просто размышлять вслух — мы доели щи. Мозг сыто икнул и сообщил мне, что теперь ему вообще ни о чем думать не хочется. Судя по осоловелым лицам всех остальных — их мозги сообщили то же самое. Преступный сговор, не иначе. Я широко зевнул — вообще-то я не спал всю ночь — и решил, что несколько часов большой роли не сыграют.

Придумаю что-нибудь потом. Когда высплюсь. Сейчас только, пока еще в памяти…

— Аглашенька, ты в городе кому-нибудь показывала скоромошьи трюки?

— Неа.

— Точно?

— Точно-точно. Делать мне больше нечего.

В том-то и дело, что нечего. А скучающая Аглашка страшнее атомной бомбы.

— А скоморохи в Мангазее есть?

— Неа, нету. Далеко сюда добираться. Хотя место, конечно, хлебное… Надо будет…

— Потом, — остановил я ее бизнес-план, — Тут некоторое время скоморохам будут не рады.

Морозовы не сейчас, так через час, но сообразят связать петрушечий голос сл скоморохами. И те сразу подпадут под подозрение. Хорошо, что их в городе нет, а к нам этот след не приведет. Ладно. Пора вздремнуть…

Я начал подниматься и тут Настя, до этого момента внимательно слушавшая Александра и, похоже, единственная кто его понимал, повернулась ко мне:

— Я тут подумала про твой… ну, про твой.

Аглашка и Дита дружно захихикали, чем вогнали в краску Клаву. Настя и бровью не повела:

— А что если к нему через подземелья пройти?

К-какие подземелья?!

Глава 29

— Какие подземелья? — тихо спросил я. С трудом удержавшись от вопроса: «С драконами или без?».

Настя чуть отступила, почувствовал себя провинившейся, но еще не понявшей, в чем именно она провинилась. Зловредная Аглашка заухмылялась:

— Кого-то ждет Наказание, — тихо хихикнула она, — Не только мне…

Быстрее всех соображавшая Дита подхватила под локоть Александра:

— Пойдем.

— Куда? — очнулся тот, успев погрузиться в размышления. Я смотрю, ему тут вообще хорошо! Никто не отвлекает, никто не нудит «Ты теперь глава семьи!», можно целиком и полностью отдаться своей единственной страсти…

— Покажешь мне свое зеркало, я тоже тебе что-нибудь покажу.

…а, нет, кроме зеркал страстью Александра были девушки. Ради обещаний которых он, как и любой девственник, был готов на что угодно. Чем и пользовалась Дита, нагло его френдзоня и постоянно обламывая. Хорошо, что я не такой… Совершенно точно не такой. И никогда не был таким. Никогда…

О чем это мы? А, да.

— Теперь, когда этого надоедалу сплавили… — цитата из какого-то сериала, не помню какого, — Настя, давай, рассказывай — что еще за подземелья?

— Ну, те… — осторожно произнесла она, — Под церковью которые. Там может быть проход к дому Осетровских.

Тьфу ты. Я уж раскатил губу. Решил, что во время нашего обследования окрестностей Дома она заметила какой-то тайный ход, через который можно прокрасться внутрь, туда, где скрыт Источник. А от церкви до Дома — почти километр.

— Не помню я в крипте никаких проходов…

— Не в крипте, — перебила меня Настя, — в подземельях ПОД ней.

Где? ГДЕ?!

— Настя… — прошептал я, — ОТКУДА ты знаешь про подземелья под криптой?

Она растерянно оглянулась. Клава испуганно округлила глаза, Аглашка хихикала и жестами показывала, как кого-то шлепают ладошкой по чему-то округлому. Тетя Анфия с умилением смотрела на нас всех.

— Ну, помнишь, когда мы к церкви ночью ходили?

— Помню.

— Я попыталась посмотреть сквозь стены церкви, помнишь?

— Ну?

— И ничего не увидела. А вот подземелья под церковью увидела. Крипту и еще под ней помещения… я же тебе сказала об этом!

Я честно попытался вспомнить. Неа. Никаких проблеском. Убей меня Бог, если я что-то такое помню!

Бог не стал швырять в меня молнией или чем он там обычно глушит клятвопреступников. Вот! Значит, правда, не помню.

— Не помню, — покачал я головой.

— Сам не помнишь, а на меня смотришь грозными глазами.

— Так. Не уходим в сторону. Что ты там видела?

* * *

В общем, в земле под церковью Настя, кроме крипты увидела еще полости. Слишком аккуратные для каких-нибудь природных пещер. Скорее, похожие на… ну да, на подземелья. Центральный зал и от него, как лепестки у цветка, отходит несколько помещений. Очень, очень похоже на какое-то секретное хранилище рода Осетровских. Вполне логично спрятать что-то ценное в церкви — под церковью, если быть точным — церковь принадлежит тебе и твоему роду, чужие здесь не ходят, зато никто не удивится, что ты решил сходить, помолиться. Или там навестить могилы родных. Спускаешься в крипту… правда, никаких проходов из нее я не видел… Но! Я ведь стены руками не трогал! Потому что на тот момент еще не знал о такой фишке, как тайные ходы, открывающиеся только по условию, например, родной крови. Вернее, знал, в конце концов, именно так открывался тайник Заморского — не кровью, а условием — но не знал, что бывают тайные проходы, настроенные на конкретные родственные связи. Так что где-то в уголке крипты, если коснуться ладонью, может вспыхнуть такая же призрачно-радиоактивная зелень, как в подвалах Дома…

Правда, есть две смутные вещи:

— если это такой замечательный тайник, почему Источник не спрятать именно в нем?

— и кто сказал, что подземелья под церковью и подземелья под Домом как-то связаны?

Кто сказал, кто сказал… Настя, конечно. Она не была уверена, потому что в тот раз присматривалась невнимательно — ее больше интересовало, есть ли поблизости Источник — но, как ей сейчас сдается, из одного подземного помещения отходил небольшой ход куда-то в сторону от церкви.

Не представляю, сколько нужно потратить сил, чтобы выкопать подземный ход почти километровой длины, но, с другой стороны — куда Осетровским было торопиться? Они-то считали, что обосновались здесь прочно и надолго, могли копать его хоть год, хоть два. Да хоть три с половиной! Хотелось бы только надеяться, что где-нибудь под досками пола этого гипотетического хода не лежат косточки тех, кто его копал… Нет, это, конечно, надежно сохранит тайну — мертвые неболтливы — и вообще, в духе нынешнего столетия, но как-то не хотелось бы, чтобы мои предки были настолько… прагматичными.

Но если ход есть — все складывается. Источник под родовым теремом, никакого риска, что его случайно откопает случайный рудознатец или просто наткнется какой-нибудь охотник. А в случае нападения на Дом — враг никогда не найдет Источник, просто потому, что из Дома путей к нему нет. Ну и если тебе нужен Источник — просто идешь в церковь.

Логичный расклад. Правда, «логичный», не значит — «существующий в действительности». Нужно проверить эту версию. Тем более что других у меня больше нет.

Я посмотрел на настороженно косящуюся на меня Настю. Нет, косяк, конечно, мой, мог бы и прислушаться к ее словам… Но, с другой стороны — могла бы как-то… понастойчивее мне рассказывать. Привыкли тут, что я вечно самый главный!

— Пошли, пороть буду, — я взял ее за руку и повел в свою комнату. Настя не сопротивлялся, опустила голову в кокошнике и шагала следом.

В комнате я закрыл дверь и повернулся к девушке.

— Ложиться? — тихо спросила Настя.

Я тяжело вздохнул. Ну чего я от нее хочу? Девчонка же еще. Да, успевшая послужить в Приказе, да, повидавшая там некоторое дерьмо, лишившаяся матери… Но девчонка же. Девочка. Которая, может, не хочет ничего решать, а хочет новое платьишко… сарафанчик.

Я обнял Настю и прижал к себе. Погладил ее по спине.

— Не буду, — прошептал я ей на ухо. Я пошутил. По-дурацки получилось. Прости.

— Эй!!! — дверь распахнулась и в комнату влетел вихрь возмущения и негодования по имени Аглашка, — А чего это меня тут, на кровати…! А ее — нет!

Настя подняла глаза и посмотрела на меня:

— Можно я ее придушу?

— Если сможешь поймать, — улыбнулся я.

И следующие полчаса в нашем сумасшедшем доме были наполнены суматохой, беготней и счастливыми визгами.

Аглашку, естественно, не догнали.

* * *

Аку, извините, еть!

А других, цензурных слов для описания ситуации у меня нет.

Той же ночью, мы с Настей, надевшее Изумрудный венец, отправились к родовой церкви Осетровских, чтобы моя ведьмочка пронзила взглядом земную толщу — чего это меня на пафос пробило? — и сказала точно, идет ли от церкви подземный ход.

Знаете что? Подземный ход — не идет. Один ход. Их от церкви отходит семь, СЕМЬ! Это точно род Осетровских, а не Кротовских тут обитал? Как они умудрились столько нарыть?!

Что характерно — в сторону Дома не шел ни один.

Ну и что делать?

Впрочем, над этим вопросом мы долго не думали — Настя сразу предложила пройти вдоль каждого хода по поверхности. Она же с помощью Венца увидит куда он идет. Возможно, один из ходов просто, пройдя немного в другую сторону, потом поворачивает к Дому.

И вот мы зашагали.

Все семь ходом расходились этаким веером, как растопыренные пальцы, если конечно, можно представить руку с семью пальцами длиной в несколько сотен метров каждый. Малый пальцевый кошмар, так сказать.

И вот, идем мы, идем… Настя почти согнувшись, всматривается сквозь землю, я оглядываю окрестности, потому что дело все же происходит ночью, можно наткнуть на какую-нибудь кочку или яму. Или на запоздалого прохожего.

В общем — оглядываюсь я, а первым опасность разглядела Настя. Кажется, я куда-то не туда смотрел…

— Стой, Викешенька, — она резко выпрямилась, так что я чуть не налетел на нее сзади. Я поднял взгляд на ее спину, потом еще выше — и через плечо девушки увидел человека. Темный силуэт, который стоял у забора и смотрел в нашу сторону. Нет, глаза у него, конечно, не светились, но я прямо-таки почувствовал этот взгляд.

А потом я узнал его.

Кондратий.

А потом Кондратий поднял обе руки, расставил их в стороны, как будто собирался нас обнять…

А потом Настя запустила в него Огненным Словом.

Клуб огня полыхнул в ее руках, скользнул вдоль улицы, пролетел над тем местом, где мгновенье назад стоял черный человек — и ударил в стену одного из домов.

Зазвенело, разбиваясь, стекло, что-то затрещало, ломаясь и падая, заголосили женские голоса невпопад, заревел, заглушая все, мужской бас, кляня всех сразу, без разбора — тот, кто по ночам бросается огнем, не был даже в первой десятке — а потом…

Потом мы с Настей не дослушали. Сбежали.

— Зачем ты огнем запустила? Только людей потревожила. Лег ты поспать у себя дома, все тихо и спокойно и тут вам здрасьте, подарочек, незван-неждан-негадан.

— Это же… это же Кондратий, — перевела дух Настя.

— Ну так и что? Постоял бы, посмотрел. Что бы он нам сделал? В прошлый раз он вообще сбежал.

— А в этот раз, — фыркнула Настя, — Он начал читать Мертвое Слово. Если бы я не сбила его…

У меня по спине холодок пробежал. Мертвое Слово — это неприятно. Это очень, мать его, неприятно! Это убивающее заклятье и, что самое поганое, защиты от него нет. В чей адрес это слово произнесли — тот, считай, покойник. Если бы не Настя…

И пусть для большинства людей Мертвые Слова проходят по разряду сказок и страшных историй — Настя клялась, что они существуют. И есть люди, которые их знают, страшные люди, могущие убить любого.

И одного такого человека мы только что встретили.

Вот только…

Человека ли?

Да, поначалу мне показалось, что Кондратий просто исчез за мгновенье до того, как до него долетел настин файербол. Но теперь, вспоминая произошедшее, я твердо уверен.

Он не исчез. Он провалился сквозь землю. Буквально.

Глава 30

— Вот здесь… кажется… Нет, вот тут.

Настя чуть поправила красный шнурок, который, извиваясь на столе, символизировал тот самый подземный ход, который она видела сегодня ночью. Шнурок, извиваясь, тянулся от перевернутой кружки, которая изображала церковь, в сторону нескольких прямоугольников, вырезанных из ненужных кусочков ткани. Прямоугольники изображали дома, под которыми прятался тот самый ход.

Если вы думаете, что составить план окрестностей, в которых мы встретили Кондратия, это прям плевое дело — то вы еще никогда так не ошибались. Думаете, так все просто? Берешь бумагу… Ага. Нет здесь бумаги! Вернее, есть, конечно, но на всякие глупости, типа рисования планов моими кривыми лапками, она не расходуется — слишком дорога. Что берем? Доску? Узкая. Прямо на столе? Получишь по шее от тети Анфии — рисовать на столе на Руси, все равно, что в двадцать первом веке… хм, даже так навскидку не придумаешь сравнения, в моем бывшем мире нет вещей, которыми были бы неприемлемы для всех, обязательно найдется кто-нибудь, кто заявит, что вот в этом ничего плохого не видит, и лично он регулярно так делает и всех остальных призывает. А на Руси такие вещи есть, и одна из них — стол. Не рисуют на столе, и ножом его не режут. Потому что это — неправильно. Неправильно — и никому в голову не придет выяснять, почему это неправильно или специально нарушать «этот глупый запрет».

Ну, как я выкрутился — вы уже поняли. Так даже и проще: чем перерисовывать неправильно обозначенный дом, проще сдвинуть на нужное место квадрат из ткани. Правда, тут всплыла другая сложность, которая мне и в голову не приходила. Никто здесь, и мои девчонки в частности, не могут понять, почему вот этот прямоугольник изображает именно этот дом. А я не понимаю, почему они этого не понимают! Потом до меня, наконец, дошло — когда ты изображаешь дом прямоугольником, фактически, ты изображаешь этот дом сверху, с высоты птичьего полета. А кто здесь летал над домами? Никто. Мои девчонки — точно нет. Даже Настя, хоть и ведьма, на метле летать не умеет. Поэтому для них дом должен быть обозначен либо кубиком, то есть, не плоской фигуркой, а имеющей еще и высоту, либо изображением фасада. И это не их личная бестолковость — здесь даже официальные карты городов рисуют таким образом, каждый дом нарисован так, как он выглядит, с окнами и дверями. Потому что, как я уже говорил, сверху эти дом никто не видит и, чтобы можно было связать дом на карте и дом в реале нужно изобразить его так, как его видит человек, стоящий на земле. А что видит такой человек? Правильно, фасад. Вот фасады и рисуют.

Но мои девчонки в конце концов уловили концепцию, мы выложили на столе схему города и начали вычислять, где и куда идут подземные ходы.

Мда. Столько возни — а толку, по сути, и нет. Ни один из ходов не идет к Дому, и даже не отклоняется в его сторону. Возможно, потому, что мы с Настей до явления злобного Кондрата успели рассмотреть буквально самое их начало. А, возможно, потому что мы исходили из неверных предпосылок — это что, я такую умную фразу завернул? — и ходы, идущие из церкви, никак с Домом не связаны. Но последнее — маловероятно. Я подозреваю, эти кротовые норы — осетровые норы, да — идут под всем городом. И к фамильному особняку не подходят? Вряд ли, вряд ли.

Нужно продолжить исследование, увидеть, куда идут ходы дальше. А с этим — затык.

Днем бродить с Венцом на голове… Даже не знаю, с чем сравнить. Учитывая его ценность — это все равно, что гулять по ночному Бутово, подсвечивая дорогу четырнадцатым айфоном, и помахивая прозрачным пакетом, набитым пачками с деньгами. А ночью… Ночью-то как раз безопаснее, в темноте никто Изумрудный Венец опознать не сможет, а от любого банального грабителя мы отобьемся. Было бы безопаснее. Если бы не явление Кондрата.

Мне теперь вообще как-то страшновато выходить ночью на улицу. Вдруг там — Кондратий со своим Мертвым Словом. В прошлый раз Настя успела сбить ему каст, но кто его знает, вдруг Кондратий умеет делать выводы из собственных ошибок, и в следующий раз Мертвое Слово прилетит мне в спину, раньше, чем я вообще этого Кондрата увижу.

В прошлый раз несказанно повезло. Настя, конечно, не смогла бы опознать Мертвое Слово, даже если бы услышала его, она это Слово попросту не знает. Но она, солнышко мое, успела буквально за секунду вспомнить и сложить несколько фактов:

— все знают, что Кондрат убивает людей, но никто не знает — как;

— говорят «Кондратий обнял». Не «ударил», не «придавил». Обнял;

— по слухам, чтобы активировать Мертвое Слово, нужно расставить руки. Как будто кого-то обнимаешь;

— этот ночной тип в черном кафтане, глядя на нас, начал расставлять руки.

Все это Настя сложила в «Кондратий произносит Мертвое Слово» и успела первой. Но не факт, что нам повезет и в следующий раз.

Нет, ночью на улицу больше ни ногой.

Что вообще этому Кондрату надо, чего он к нам прицепился? Тут люди годами живут, с ним не встречаются, а мы уже второй раз. Что бы делаем не так?

Я еще раз посмотрел на план.

— Настя, а ты не помнишь, где Кондратий стоял?

Настя взяла в руки маленькую бисеринку из шкатулки, покрутила ее между пальцами и положила ее на стол, рядом с углом тряпичного «дома»:

— Вот здесь.

У меня ёкнуло:

— Точно вот здесь?

— Ну, если совсем точно — то вот тут. Но здесь шнурок лежит, скатится.

Вот так вот. Помните, я упоминал, что Кондратий провалился сквозь землю, в буквальном смысле этого слова? А сейчас выясняется, что он «провалился» не где попало, а именно над тайным подземным проходом.

Кондратий знает про эти ходы.

Более того — он ими активно пользуется. Поэтому он такой неуловимый — он может пройти в любую точку Мангазеи под землей, вынырнуть, прикончить, кого захочет — и нырнуть обратно, под землю. И ищи его.

Как только понял, что мы эти ходы ищем…

— Так! — я хлопнул по столу ладонью, сдвинув воздушным движением «дома», — Девочки мои!

«Мои девочки» вскочили и вытянулись в струнку. Хотя в стрелецких войсках такое и не принято, но поведешься со мной — чему попало научишься.

Забавно смотрятся — пять девчонок в сарафанах, почти по стойке смирно и почти выстроившись в шеренгу.

— Апчхи! — чихнула Аглашка, тут же нарушив строй и сдув со стола остатки плана.

— Вот, — ткнул я в нее пальцем, — Правду сказал!

— Так ты ж ничего и не сказал, — уличила меня Аглашка.

— Как не сказал? Сказал! Я сказал, что вы — девочки и что вы — мои. Чистая правда! Итак: слушайте задание на день…

Я заложил руки за спину и прошелся взад-вперед. Потом кашлянул и перестал придуриваться. В таком виде я сам себе напоминал не мудрого генерала, а нашего учителя истории. Который именно так прохаживался по классу во время урока, отчего имел кличку «Заключенный».

— Я сейчас отправляюсь в город по делам, а вы… Настя и Клава, вы, как самые знающие — помогите, блин, Александру с его зеркалами! Что-то он застыл.

— А я, значит, слишком глупая, — Аглашка демонстративно скрестила руки на груди.

— Аглашка и Дита, — проигнорировал я этот демарш, — вы, как самые хитрые — придумайте способ, как спрятать Венец от глаз. Так, чтобы его можно было носить днем.

Потому что ночью я на улицу ни ногой. Уже говорил? И еще раз скажу! Мне страшно!

— А я? — хихикнула тетя. Вот вроде бы взрослая женщина, а, пообщавшись с этой шантрапой, ведет себя как девчонка.

— Тетушка, — я взял ее за руку и поцеловал пальцы. За спиной послышались четыре возмущенных фырка, — Приготовь, пожалуйста, еще раз те самые щи. Очень уж они на работу мозга влияют.

* * *

— Кондратий? — недоуменно поднял брови губной староста. Даже шрам на лице изогнулся вопросительным знаком.

— Ну да.

— Подьячий Федор… А ты своего разбойника нашел?

Како… ах, да. Я же тут, по легенде, главаря банды ищу.

— Нет, не нашел пока.

— Подвалы дома Морозовых проверил?

— Проверил.

— Остальные места, где он мог бы скрываться, проверил?

— Проверил.

— Может, уедешь уже из моего города, а? Так до тебя спокойно было…

Я хмыкнул. Спокойной жизнь погибельного старосты являлась только в том случае, если он — единственный жить города и окрестностей.

— Ну да, — понял мой скептицизм Иван Васильевич, — Были тут у нас и кражи, и грабежи, и убийства… Но они — обычные были! А стоило тебе в город приехать — Марфу Васильевну чуть не снасильничали…

— Это не я!

— …вчера опять к ним в дом пробрались…

— Это тоже не я!

— …англичанин этот сумасшедший…

— Это опять не я… ну, то есть, поймал его я, но к остальному я отношения не имею!

— Вот если бы не поймал — я б с тобой не разговаривал. А так — ты помог мне, я помогу тебе. Но все равно — ты как будто несчастье городу приносишь. А теперь еще Кондрат тебе понадобился! Вот зачем?!

— За меня боитесь? — усмехнулся я.

— Боюсь, что ты его вправду поймаешь и притащишь! Что мне тогда с ним делать?!

Глава 31

Кондратий, Кондратий, куда ж ты подевался…

Вообще-то, наметки на ответ на этот вопрос у меня есть. Я, в конце концов, не кто попало, а подьячий Разбойного Приказа, сыскарь, и пусть сыскной стаж у меня — всего год с небольшим, совсем крошечным хвостиком, но за этот год меня многому научили. Многому из того, что просто не может знать погибельный староста из города на краю света. Поэтому то, что для него — загадочная загадка, то для меня — легкая разминка… Надеюсь.

Я сделал то, что всегда делают в фильмах про маньяков… нет, не вырезал напрочь группу подростков, оставив в живых одну девственницу. Я имел в виду не ЭТИ фильмы о маньяках, а те, где их ищут. Помните? Там всегда наносят места убийств на карту, внимательно смотрят на нее и говорят: «Если соединить эти точки, то получится изображение лица Джека Воробья, только без серьги в ухе. Значит, следующее убийство произойдет вот здесь, на мочке уха!». Ну или как-то так. Я, если честно, такие фильмы не особо-то внимательно смотрел. Но поступил примерно так же — собрал всех жертв Кондрата, выписал места их нахождения — и дома, по новой разложив квадратики-домики, отметил эти места бусинками.

Нет, лицо Джека Воробья не получилось. А получилось… что-то вроде толстой гусеницы, полукругом охватывающей… Родовую церковь Осетровских. И ко мне он прицепился когда? Тогда, когда мы с Настей от этой самой церкви отходили. Что это может означать? Что Кондратий защищает и оберегает церковь. Или то, что спрятано в церкви. Например, потайные ходы рода Осетровских. А это, в свою очередь, означает, что Кондратий связан с моей погибшей семьей. Человек, который одновременно связан с Осетровскими и их церковью… никто на ум не приходит?

Отец Азарий!

Если он и не сам Кондратий, то явно его знает… а то, что не он сам — это вероятнее всего. Дело даже не в том, что у священника борода, как у старейшины гномов, а у ночного Кондратия я вовсе никакой бороды не заметил. Рост. Отец Азарий — роста среднего, сложения плотного, а Кондратий, насколько я смог рассмотреть — выше среднего и сложения стройного. Разные это люди, разные. Но то, что связаны друг с другом — очевидно.

Что мне теперь нужно делать? Идти к отцу Азарию и брать его за бороду, мол, где проход в Дом? Ага, щас. Даже если не брать в расчет то, что он знаком с убийцей, который может прикончить меня, просто посмотрев в спину и прошептав Мертвое Слово. Ну пришел я, ну взял за бороду… И что? Отец Азарий скажет, что никаких тайных проходов не знает и поэтому грядеши себе, молодой человек, камо хотите. И что я с ним сделаю? Соли на хвост насыплю? Нет, тут нужно договариваться по-хорошему. А как именно — я еще не придумал. И думать надо быстрее — вот-вот досюда дойдет информация о том, что я — самозванец. Придут суровые люди с суровыми лицами и сурово скажут…

— Подьячий?

Да, вот именно это и… Что?!

Пока я шагал по улице, размышляя над тем, что делать, пред моими глазами возникло серо-зеленое сукно кафтана. Я медленно-медленно поднял взгляд. Сверху вниз, с высоты своего роста, на меня смотрел царский сокольник. Тот самый, который в кабаке раз закусился с Морозовым-средним.

Человек, с которым не ссориться категорически нельзя.

* * *

Вы никогда не задумывались, чем царь отличается от боярина? Почему вот именно этот чувак носит корону и ему все подчиняются, а не, скажем, Морозов или Телятевский? У царя Источник — так и у бояр Источник, у царя Повеление — так и у бояр Повеление. Так-то оно так, да не так. У царя Повеление не простое, а Царское. Знаете, чем оно от боярского отличается? Тем, что Царского Повеления слушаются ВСЕ. Ага, вы правильно поняли. Даже бояре. Может, это особенность царского Источника, не знаю, только династия Рюриковичей не сходит с трона уже семьсот лет. Потому что стоит какому-то боярину зазнаться не по чину — царь может ему приказать, к примеру, отдать Источник. И боярин — отдаст. И станет… да, собственно, никем. Вернее, сначала никем, а потом — покойником. Мало ли найдется желающих отомстить тому, кто уже не ответит? И пусть за семьсот лет такого не произошло ни разу — сама возможность неплохо охлаждает горячие боярские головы.

Какое отношение все это имеет ко мне? Самое прямое. Я, если вы не забыли, собираюсь объявить себя преемником рода Осетровских и вернуть род на политическую арену. Не то, чтобы мне этого прям хотелось, но так уж звезды сложились. И вот — получаю я Источник, прихожу к царю, говорю, так, мол, и так, царь-батюшка, я — последний из рода, хочу его возродить… И тут подходит к царю этот сокольник и тихонечко шепчет: «Не нравится мне этот тип, твое величество. Подозрительный он какой-то наглый и непочтительный». И последнее, что я увижу в роли боярина — темнеющие глаза царя.

Нет, с сокольниками ссориться не стоит…

Так. Стоп.

КАК он меня назвал?!

Глава 32

— Подьячий Федор, — холодным голосом произнес сокольник и меня отпустило. Слава богу, он не знает, кто я на самом деле, всего лишь одну из моих личин, под которой я тут в Мангазее действую… звучит, как признание какого-то суперзлодея.

Видимо, староста проболтался.

— Да, это я, — постарался я ответить так же холодно. Нифига не получилось. Если мой голос тянул максимум на ноябрьский вечерний ветерок, то от сокольника сквозило холодом Арктики… более северной Арктики, учитывая, что мы и так за полярным кругом.

Сокольник… как там его… а, Петр Алексеев… посмотрел на меня сверху, как на вошь.

— Покажи печать, — потребовал он.

Чтоб тебе пусто было.

Я предъявил требуемое — и меня тут же схватили за плечо и затащили в переулок. Честное слово, не знай я точно, что телепортации здесь нет — решил бы, что без нее не обошлось.

— Что тебе здесь нужно? — прошипел сокольник, впившись в мое лицо взглядом своих круглых кошачьих глаз.

— Ничего. Это ты меня сюда притащил.

— В Мангазее. Что тебе нужно в Мангазее? Зачем ты притворяешься англичанином?

Упс. Моя легенда… та из моих легенд, которую знает губной староста… похоже, затрещала. Сокольник, как доверенное лицо царя, может точно знать, что никто ничего из царской казны не похищал, а если бы и похищали, то искал бы покражу не Разбойный Приказ, а Приказ Тайных Дел.

А, ладно. Наглость — второе счастье.

И я, спокойно глядя прямо в глаза сокольника, повторил ему то, что рассказывал старосте: послан князем Дашковым, ищу разбойника, похитившего некую ценность из царской казны и прячущегося здесь, в Мангазее. А может и не здесь.

— Ложь, — спокойно произнес сокольник, — Ничего из царской казны не крали. Я бы знал.

— Князь сказал, — спокойно ответил я. Ведь правда: подьячий, отправленный в Заполярье главой Разбойного Приказа, может не знать, похитили что-то из казны или нет. Он задание получил и знает только то, что ему рассказал Дашков. А вот тот мог и солгать. В конце концов, Суворов еще не родился и своих слов о том, что каждый солдат должен знать свой маневр — что? У меня по истории четверка была — еще не произнес.

Естественно, сокольник сделал из моих слов совершенно логичный вывод: подьячим, то есть — мною, играют втемную. А в том, что вывод этот — совершенно неверный, сокольник не виноват.

— Князь человека ищет, — подытожил свои размышления сокольник, — Он связан с Морозовыми?

Я не сразу понял, кто с кем связан.

— Не знаю. Мне сказали, я ищу…

— Почему ты к Морозовым влез? — перебили меня.

— Подвалы осмотреть, — я практически и не соврал. Более того — эти мои слова должен был подтвердить староста, доведись сокольнику его опросить. Мол, да, подьячий спрашивал о тайных местах города, да, я сказал ему, что одним из таких мест являются подвалы дома Морозовых…

— Что искал?

— Разбойника.

Сокольник Петр опять вперил в меня свой взгляд, но читать мысли он явно не умел. Постоял, придерживая меня за рукав на плече, подумал. Чего он вообще ко мне прицепился?

— Ты мне поможешь, — наконец заявил он. Причем так безапелляционно, как будто он мне начальник.

— С каких таких щей? — не выдержал я. Да, ссориться с сокольниками царя — не самый умный поступок, но, в конце концов, у меня своя гордость есть! Какой-то пацан, мой ровесник, ведет себя, как будто он царский сын!

— Потому что…

— Петрушка! — выкрикнул сбоку знакомый голос.

Мы с сокольником повернулись и посмотрели, кто это тут такой громкий.

— Алешка, — хмыкнул «Петрушка».

Да, отношения у них далеки от дружеских…

— Это ты на мою мать напал! — обвиняющим жестом ткнул в сторону сокольника Морозов-средний. За его спиной маячили несколько оранжевых кафтанов, — Петрушечьим голосом говорил, думал, никто не догадается?!

Ой, блин… Я как-то не подумал… Да, блин, я в тот момент и не думал о сокольнике, а имя его и вовсе не помнил. Но получилось так, что его невольно подставил — Морозовы решили, что тот, кто ночью «напал» — хех, назовем это так — на боярыню, изобразив Петрушку, намекнул на свое настоящее имя. Хотя мы — не в мультике про команду Скуби-Ду и злодеи не обязаны оставлять намеки, чтобы их можно было вычислить.

— Каким еще голосом?! — брови сокольника взлетели вверх. Он-то, в отличие от меня, искренне не понимал, о чем речь.

И тут Морозов увидел меня.

Блин. Блин-блин-блин! Целая стопка блинов, высотой до самого солнца, а до него, между прочим — сто пятьдесят миллионов километров! Теперь понимаете, как сильно я влип?

Не знаю, из-за чего именно сцепились сокольник и Морозов, но царский посланник бояричу — точно не друг. Недруг. И о чем должен подумать тот самый Морозов, когда видит своего недруга, мирно беседующего в тайном месте с мутным типом, который совсем недавно бродил по его дому? Он же не в курсе, что мы друг с другом никак не связаны, просто сокольнику наперло провести экспресс-допрос.

— Подьячий… — боярич нехорошо прищурился. Потом перевел взгляд на сокольника. Тот улыбнулся, или, правильнее сказать — ощерился.

— Привел друзей?

— Это не друзья, а люди мои! — возмущенно взвился Морозов, которого сокольник одним словом приравнял к каким-то стрельцам.

— А у самого сил не хватает?

— Ты вон, тоже своего прихвостня притащил.

Это кто тут прихвостень?!

— А я его отпущу, — пообещал сокольник, — Ты да я. Как и в прошлый раз. И с тем же итогом. Как и все прошлые разы.

Он отпустил мой рукав и подтолкнул меня к выходу из переулка:

— Иди.

Не знаю, какой бес дернул меня за язык…

— Петр… — тихо сказал я, — Тебе помощь нужна?

Не знаю, чем я смогу помочь там, где сойдутся в драке сын боярина и царский сокольник — то есть, люди, по определению владеющие мощными Словами и достаточной Силой, чтобы их применять — но вот так просто уйти, показалось мне как-то…

Сокольник посмотрел на меня сверху своим фирменным взглядом «как на плесень»:

— Не надо, подьячий… Федор. Не надо, Федор. Я сам справлюсь. Иди.

Я осторожно отлип от стены и двинулся к выходу из переулка, который перегораживал Морозов-средний. Тот покосился на меня многообещающим взглядом — и ни одного хорошего обещания в этом взгляде не было — но не стал меня трогать, и вообще дальше обращать внимания, перевел взгляд на сокольника.

Морозовские стрельцы и вовсе не посмотрели на меня. Они дружно смотрели через плечо своего хозяина, сжимая в руках мушкеты. Интересно, а сокольник не боится, что, когда единственный свидетель удалится — его просто-напросто пристрелят? Один залп — и ни один некромант не поможет. Потому что нет их на Руси, некромантов…

Я оглянулся. Теперь фирменный взгляд сокольника был обращен на Морозова и в этом взгляде явственно читалось, что если стрельцы вдруг решат выстрелить, то это будет проблемой стрельцов. В будущем. В очень быстром и очень неприятном будущем.

Ладно. Надеюсь, он уверен в своих силах, а не просто самоуверен.

Я зашагал к дому, быстро так, почти бегом. Но все же не бегом, нет.

Хорошо, думал я на бе… на ходу, что обитать в городе мне предстоит буквально несколько дней. Найти подход к священнику, потом — проход к Источнику, а потом можно — и нужно — отсюда валить. Останься я здесь чуть подольше — и Морозов явно решил бы отомстить своему недругу, сделав мне какую-нибудь пакость.

Интересно все же, что они не поделили…

* * *

— Так, а это кто?

— Это кот, — с охотой пояснила мне Аглашка.

— Я и сам вижу, что это кот.

Предмет обсуждения допил молоко из плошки на полу и гордо задрал хвост, демонстрируя, что да, он — кот, а не кошка.

— Тогда зачем спрашиваешь?

И правда, зачем я это спросил… тьфу ты.

— Я имел в виду — что этот кот делает у нас дома?

— Он здесь живет.

Кот, обычный серый дворовый кошак, полосатый, как окунь и плоский… как окунь, вспрыгнул на подоконник и лениво улегся, свесив хвост. Мол, да, я здесь живу, а ты вообще кто такой?

— И давно он здесь живет?

Мои девчонки переглянулись.

— Час, — наконец сказала Настя.

— Да, точно, целый час, — кивнула Дита.

Я вздохнул:

— Мало нам сумасшедшего зеркальщика, так еще и кота завели.

— Он сам завелся.

— Это как? Коты — не тараканы, сами не заводятся.

— Ну, мы пришли с рынка, а он зашел в дом…

— И сказал: «Здрасьте, я здесь живу»?

— Нуу, примерно да.

— Что, прям так и сказал?

— Не так, конечно, но… Да он тебе что, мешает?

Кот притворялся ветошью, мол, не мешаю, не мешаю я. Я подошел к этому хитрому приблуде:

— Тапок у нас нет, обоев нет… Вроде бы и вреда от тебя особого не будет… Мышей будешь ловить?

— Мяу, — сказал кот с интонацией, в которой явственно слышалось: «Ты сначала разведи мышей, чтоб было, что ловить».

Дожили. Впрочем, денек меня несколько вымотал и никаких сил уже не осталось. Тем более — и вправду, чего я к этому коту привязался? Пусть живет…

С этими мыслями я лег в кровать и положил голову на подушку…

* * *

Я поднял голову.

Подвал. Очень знакомый, между прочим, подвал. Тот самый, на третьем уровне, под Домом.

Я вису… вишу… повис на цепях, прикованный за руки и за ноги к косому кресту. И из одежды на мне только те самые цепи. Проще говоря — я голый, как сокол. Так говорят, почему — не знаю, никогда голых соколов не видел.

— Ну что, попался? — произносит голос, который я не хотел бы услышать при таких обстоятельствах.

Откуда-то сбоку выходит боярыня Морозова. С плеткой в руках.

— Значит, это ты меня лапал? — произносит она.

Я молчу, но ответ ей, кажется и не требуется.

— Теперь ты за это заплатишь.

Бесшумно разворачиваются хвосты плети.

Глава 33

Я вскочил на кровати, мокрый… от пота мокрый, а не от того, что вы подумали! Господи, приснится же такое… Я размашисто перекрестился. Никогда такие яркие сны не приходили… не считая того раза, с Машкой Епифанцевой… и еще нескольких… Но этот на них непохож. Хотелось бы надеяться, что это — просто сон, а не видение будущего… Блин, вот зачем я подумал, что это — вещий сон? Ведь теперь не засну! Буду нервничать и переживать, пытаясь понять, как подобное могло произойти и как этого избежать.

С этими мыслями я и заснул.

Больше ничего не снилось, и все равно, проснулся я утром невыспавшийся и разбитый. Сидел, мрачно ковырял ложкой в каше, вылавливая куски мяса и раскладывая их по краю.

Вот мои девчонки грустными мыслями не страдали. Аглашка с Дитой шептали что-то друг другу на ухо и хихикали, смотрясь со стороны как коварные заговорщики. Тетя Анфия счастливо наблюдала, как мы хорошо кушаем, прямо как воспитательница в детском садике… кстати, «детский сад» — очень хорошее определение для команды, которую я собрал. Какой тут гарем, о чем вы? В нормальном гареме девушки должны драться за внимание главного героя. А у меня? Они меня в карты разыгрывают! Это нормально вообще!

Спокойно, Викентий, спокойно… Ты просто не выспался…

Я перевел взгляд с хитрющих заговорщиц — интересно, что они задумали? — и посмотрел на Настю. Та, вообще не обращая внимания ни на что, обсуждала с Александром проблему зеркальной связи. Вернее, то, что эта самая связь нифига не получается. От слова «вообще». Я честно попытался прислушаться к их обсуждению, вдруг какая-то умная мысль промелькнет, но быстро уловил, что единственные понятные слова в их разговоре — это «зеркало» и предлоги. Все равно, что разговор двух программеров слушать. Интересно, как это в книгах у прогрессоров так ловко получается этот самый прогресс двигать? Услышал о каком-то техническом затруднении, тут же вспомнил, как оно разрешается, нарисовал схемку на салфетке — вуаля, ты красавчик. А здесь же… Эх…

Я еще раз посмотрел на Настю. А ведь ей с Александром — интересно. Они на одной волне. Чувствую, мой гарем-негарем скоро лишится одного человека…

Сердце неприятно сжалось. Вроде бы, и отношения у нас с Настей — не как у влюбленных, а, скорее, как у хороших друзей, но все равно — думать о том, что она может уйти к другому… Это больно. А ведь есть еще тетя Анфия, которая тоже может присмотреть себе крепкого мужика, Аглашка, Дита, Клава…

Я печально посмотрел влево, туда, где сидела Клава — и наткнулся на печальный взгляд круглых голубых глаз. Взгляд, который, как только Клава увидела, что я смотрю на нее, засиял так, что мне стало попросту стыдно за свои депрессивные мысли. Разве можно унывать, когда на тебя с восторгом смотрят такие ясные глазки! И эти миленькие щечки, такие хорошенькие!

Я приобнял Клаву за плечики, отчего та чуть не замурлыкала, и встал, охваченный жаждой деятельности.

— Девочки, сегодня я иду на разведку! А ночью мы отправляемся к Источнику. В этот раз у нас точно все получится!

По-любому! Два раза мы промахнулись — на третий все получится! В русских сказках три — волшебное число. А я же — на Руси и практически в сказке.

Все получится!

* * *

И все же — что мне делать с девчонками?

Когда я бодро вышагивал в сторону церкви, депрессивные мысли вернулись обратно. Я ведь не герой гаремника, у меня не получится жить с ними со всеми по очереди… ага, в понедельник — Аглашка, во вторник — Дита… в субботу и воскресенье — выходной… Все ж таки нужно выбрать одну… а кого? Они мне все нравятся совершенно одинаково, и влюблены они в меня совершенно одинаково, выбрать одну — огорчить и расстроить других. А я не хочу огорчать ни одну из них. Что делать? Кого выбрать?

Шебутную и непоседливую скоморошку Аглашку?

Проказливую и ехидную бесовку Диту?

Серьезную и надежную ведьмочку Настю?

Послушную и тихую княжну Клаву?

Опытную и домашнюю тетю Анфию?

Кого? Кого?

Кто?!

Кто это сделал?!

Я замер, как вкопанный, как будто кто-то, владеющий Земляным Словом, разжижил землю у меня под ногами, и я погрузился в нее, как в зыбучие пески.

Передо мной был дом священника церкви Осетровских, отца Азария. Мы к нему ходили вдвоем с Джозефом, земля ему овсянкой, и дом тогда уже был потемневший, отец Азарий забил на наложение Слов, предохраняющих от гниения и пожара. А сейчас от этого самого дома только и осталось, что почерневший сруб и обугленная — хорошо хоть не провалившаяся — крыша. Воняет горелым. Внутрь можно даже и не заглядывать — пустая коробка с обожженными стенами. Что-то не помню я рассказов про пожар, а ведь Мангазея — городок маленький, про пожар наверняка бы судачили… Хотя, судя по всему — это и не пожар вовсе. Похоже, в дом запустили Огненное Слово, вроде того, которым владеет Клава, а то и не одно.

Я вспомнил, как к священнику приходили громилы. Те самые, которых он потом закопал на заднем дворе церкви. Похоже, от батюшки так и не отстали… Он хоть жив?

Входная дверь, и так висевшая на одной петле, заскрипела и отвалилась окончательно.

* * *

— Жив отец Азарий, жив, — успокоила меня соседка священника. Ну как — соседка, жил-то он на отшибе. Скажем так — из ближайшего к жилищу священника дома.

— Как три дня назад полыхнуло у него, так он из дома вышел. Постоял, посмотрел, как горит, как огонь гаснет — да и пошел себе.

— Куда пошел?

— Так в церковь же. Он теперь в ней живет. Где-то ж надо ему жить.

Я посмотрел на церковь, возвышавшуюся на холме — и опять по высоте превышавшую церковь городскую — подумал…

И пошел к ней.

Похоже на то, что кто-то еще узнал о подземных переходах под городом. И хочет получить к ним доступ. И не гнушается угрозами. Самому-то священнику ничего не грозит — ну, пока он не расскажет о том, как попасть в подземелья — а вот дом ему спалили. И самого избить пытались.

Плохо.

Сами подумайте — человек отбивается от людей, которые хотят выпытать его тайну, и тут заявляюсь такой замечательный я и с порога прошу мне эту самую тайну выдать. Куда меня пошлют? Ага, правильно. Именно туда. И, что самое паршивое — отец Азарий теперь обитает в церкви, что до крайности осложняет проникновение в нее. Как-то не хочется причинять ему вред. Это даже если не вспоминать о том, что священник может быть связан с ночным убийцей Кондратием.

Но сначала поговорить все же стоит. Да, девяносто девять процентов на то, что он меня пошлет. Но поговорить все же стоит. Чтобы не получилось как в той сказке про богатыря и Змея Горыныча: «Так пил бы, кто тебе не давал?!»

Я перепрыгнул через ручей — починить мостик у отца так руки и не дошли — взобрался на холм, подошел к церкви и постучал в дверь.

Такое ощущение, как будто не в дверь, а в скалу. Вообще никакого отзвука, как если бы за ней не помещение, а сплошной монолит. Мда… Наверняка засовы изнутри, да еще и упрочняющие Слова наложены. Так запросто не вскроешь… Задачка становится все сложнее и сложнее…

Я постучал еще раз.

— Кто? — недружелюбно спросили изнутри.

Так. А кто я? В смысле — кем я представлялся священнику? Развел, блин, личин, как у шпиона… А, ну да.

— Бартоломью Крауч-младший.

В ответ меня — послали. Да, именно туда, куда я и предполагал.

— Мне нужно с вами поговорить.

Меня послали в другое место, тоже вполне ожидаемое.

— Отец Азарий, мне нужна ваша помощь.

За дверью помолчали. А потом все же послали. В третье место, в этот раз — довольно причудливое.

Я еле удержался от того, чтобы не пнуть дверь ногой — мне сюда еще возвращаться, а такое завершение разговора не способствует продолжению — и двинул в город. В следующий раз я приду сюда со своим секретным оружием. Со всеми своими девочками. Пусть он им попробует отказать. А если все же откажет — тогда будет планировать проникновение.

Хотя…

Начнем планировать его прямо сейчас.

* * *

Остаток дня я провел в беготне по городу. Фигуральной, понятное дело, беготне. На Руси серьезные люди не бегают. Потому что не торопятся. Потому что их, в случае чего, подождут менее серьезные люди.

В общем, именно поэтому я весь день и потратил.

Зашел на рынок, прикупил несколько нужных вещей, заглянул к знакомому юраку-кожевеннику, заказал у него еще одну пару перчаток из налимьей кожи, поговорил со знакомыми людьми о церкви Осетровских…

И уже в серых вечерних сумерках двинул домой.

Почти дошел.

— Добрый господин, добрый господин! — откуда-то из низкой двери, ведущей чуть ли не в полуподвал, выбежала девушка, — Помогите мне, помогите!

Она размахивала руками, как будто хотела схватить меня за рукав и потащить за собой, но боялась.

Так. Стоп. Это же не просто девушка. Это Ольга, моя знакомая портовая девка… ну, не в том смысле знакомая, что я ее постоянный клиент… просто знакомая. И меня она знает. А величает каким-то «господином»…

Я пристально посмотрел в лицо девки. Ольга поймала мой взгляд и еле заметно кивнула в сторону той двери, в которую она меня…

Заманивала.

Не люблю проституток, они, по большей части, с теми, кто не их клиент, наглы до отвращения. Считают, что, в случае чего, те, с кем они спят, за них заступятся. Но это не означает, что можно относиться к девушке, как к конскому навозу, только из-за выбранной ею профессии. Ольга, хоть и портовая девка — девчонка хорошая, и я к ней относился по-приятельски. И это отношение мне аукнулось, в хорошем смысле этого слова. Ольга намекнула, что за дверью меня ждет ловушка. Видимо, кто-то нанял ее, чтобы заманить меня, и, если бы не моя вежливость и дружелюбие — она преспокойно меня бы туда затащила.

Я шагнул вперед, следом за продолжавшей умолять помочь девкой. Тихо произнес Кошачье Слово. Темнота за дверью рассеялась.

Какое-то небольшое помещение. На полу лежит человек, видимо, это ему нужно «помочь». Больше никого не видно… Ага!

Ольга невольно стрельнула взглядом в сторону, уже не предупреждая меня, она же не знает, что я сейчас вижу в темноте. Как минимум — еще один за дверью. Простенькая ловушка — я наклоняюсь над тем, что лежит, и получаю удар по голове сзади.

Ну что ж, посмотрим, что получится…

Я достал нож и прижал его лезвием к предплечью.

Шаг, еще один, еще…

— Вот, мой муж, он упал, помогите! — продолжала причитать Ольга, сразу же прижавшись к стене.

Я наклонился к «мужу», напряженный как струна… Успел заметить краем глаза, как девка испуганно зажала рот ладонями…

Шорох за спиной!

Влево!

Я прянул в сторону — мимо плеча просвистела дубинка — мой нож вошел в грудь нападавшего сзади.

Лежащий подскочил — и отлетел, получив удар сапогом в грудь.

Напавший сзади захрипел и рухнул мешком.

Бывший лежащий качнулся, отлепляясь от стены и бросая руку за ножом. Не успел. Я ударил первый.

Еще один хрип, черный от крови нож выходит из груди моего противника. Еще одно падение.

— Варфоломеюшка… Уф… — перевела дух Ольга, — Я ж не знала, что они тебя хотят пристукнуть. Так перепугалась, когда тебя увидела, думала, не поймешь, что я тебе показываю…

Ольга нервно хихикнула. Ну да, портовая девка может многое показать.

— Кто это такие? — я ткнул ногой труп первого напавшего. Обычный, ничем не примечательный мужик, в Мангазее таких дюжина на десяток.

— Гришка да Федька Олдамовы, — махнула она рукой, — С купцами плавают. А можно я их деньги себе заберу?

— Можно, — махнул я рукой.

Ольга сноровисто облутала трупы.

— А чего они от меня хотели, не знаешь?

— Мне не сказали. Кто с портовой девкой говорить захочет? Только ты, Варфоломеюшка…

Не-не-не, вакансии в гареме закрыты!

Ольга, впрочем, на место в гареме и не покушалась, она меня так подкалывала, по-дружески.

— Вроде бы их с людьми Морозовых видели, — безразлично произнесла она, подкинув на ладони увесистый кошель.

Морозовых? Неужели, средний сын таки нанес ответный удар? Интересно, с чего он взялся засады устраивать, ведь проще…

Я похолодел.

Проще напасть на дом.

— Варфоломеюшка! — кричала мне в спину Ольга, но я уже бежал, не слушая.

Домой! Срочно домой!

Глава 34

Бежать. Домой. Бежать. Домой.

Честно говоря, я уже немного начала запыхаться, все ж таки к пробежкам я не особо склонен. К долгим, я имею в виду, не марафонец чай. Вот дыхалка и начала сбиваться. Нет, можно было бы, конечно, воспользоваться и Быстрым Словом и Бодрым Словом… Можно. Но не нужно. Лучше их приберечь под самый конец, чтобы не оказаться без поддержки в самый разгар боя. Или хуже того — словить откат. Я и так чуть в забор не вошел, когда посреди бега поймал откат от Кошачьего Слова. Несколько секунд темноты — это и так неприятно, а во время движения — особенно, любой водитель, которому на ночной трассе дальним светом в лобовуху светанули, не даст соврать.

Бежать. Домой. Бежать. Домой.

Может, конечно, я и зря сорвался. Может, дома все в порядке и мои девочки сидят за столом, пьют чай из самовара — кстати, самоваров здесь нет, давно собираюсь их отпрогрессорствовать, да все как-то не до них — кушают пирожки с вареньем фирмы «Тетя Анфия», и мирно рассуждают о перспективах на урожай брюквы. Может быть, да. Но я как-то уже понял, что хорошие расклады — это не ко мне. И дома меня ждет, скорее всего, какой-то треш и апокалипсис, крездец и пизис.

Бежать. Домой. Бежать. Домой.

Я уже настроился на то, что, на подлете к дому, увижу картину, напоминающую ту, что встретил в ночь, когда познакомился с Клавой — дом окружен, вокруг стрельцы, Настя кидается файерболами, ее мама гибнет…

На моменте, когда я вспомнил об этой смерти, я взвыл и прибавил ходу. Хотя только что мне казалось, что упаду на мостовую и так и буду лежать, прижавшись щекой к гладким доскам. Смерть, даже потенциальная и не твоя — хорошо мотивирует…

Я вылетел из-за поворота улицы на свою, бросил взгляд на дом и…

* * *

Честно говоря — и ничего. Дом. Улица. Фонари, правда, не горят, и аптека не работает, но это только потому, что нет их на нашей улице, ни фонарей, ни аптек. А так — все тихо и мирно. Светят желтым светом окошки в бревенчатых домах, и в нашем, кстати, тоже. Такая мирная, умиротворяющая картинка, хоть сейчас ее на открытку.

Я постоял посреди улицы, тяжело дыша и чувствуя себя… не самым умным человеком. Мало ли, что напавших на меня Петьку с Гришкой — или как там их звали — Ольга видела с кем-то из морозовских. Может, они бухали вместе. А на меня эта братва налетела, потому что прослышали откуда-то, что у «англичашки» денежки водятся. А я уже насочинял…

Переведя дыхание, я уже более спокойно зашагал к дому. Открыл калитку, поднялся на крыльцо…

И еле успел отпрыгнуть в сторону, когда дверь вылетела, выбитая мощным водяным потоком.

Что за… там творится?!

Я выхватил нож — когда ты уже пистолет заведешь, придурок?! — и, взметая брызги, бросился по залитому водой крыльцу внутрь. Уже понимая, что я — все-таки не самый умный человек. «Идиотизм» и «самоуспокоение» — слова-синонимы.

Проскользив по мокрому полу, я затормозил, единым взглядом охватывая и оцениваю обстановку.

Все-таки напали…

Противно воняет горелым, и скорчившийся обугленный труп в углу подсказывает, что это он — источник запаха. Только красные сапоги с серебряными подковками остались нетронутыми.

Два стрельца в темно-оранжевых кафтанах медленно сползают по стенам. Морозовские. Все же морозовские.

Настя лежит в проходе, но жива, просто сбита с ног и, возможно, оглушена.

Тети Анфии и Александра не видно.

Клава, мокрая, как мышь, прижалась спиной к стене, затравленно озираясь по сторонам.

Аглашка злобно шипит, прижимая ладонь ко лбу, стирая выступившую кровь.

Дита, которая вообще-то — бесовка и это она должна злобно шипеть… а, нет, тоже зашипела, неразборчиво, но явно нецензурно. Ей, похоже тоже досталось от…

От того, что стоит посреди комнаты.

Знаете, есть такие пауки, которые живут под водой и там, под водой они себе воздушные купола строят. Такие серебристые. Вот. Вот примерно такой вот серебряный купол, только в рост человека и возвышался. Вернее, возвышался водяной бугор, под ним уже — купол, а сквозь водяные стенки того, что получилось, просвечивало что-то темное, что внутри находится.

На этом месте вода схлынула, залив пол по новой, и под водяным куполом обнаружился человек. Мне незнакомый, да со спины я мало кого опознаю, но пришел он сюда явно не с дружескими намерениями.

Почему? Ну, во-первых, потому что явно этот Повелитель Стихий выломал мне дверь и все намочил. Во-вторых — судя по всему, он же и раскидал людей по сторонам, причем не только стрельцов, но и моих девочек, за которых я этому Аватару стрелу на лысину натяну. И в-третьих — взгляды, которыми мои девчонки на него смотрят, яснее ясного подсказывают, что это — не супергерой Гидромен, который вдруг явился всех спасти и все починить.

Исходя из таких раскладов — которые пронеслись у меня в голове за доли секунды — я прыгнул вперед и перерезал ему горло.

Не ожидавший такого здрасьте Гидромен захрипел, выбросив кровь широким фонтаном — и умер.

Стрельцы — их, кстати, не два, а три было, одного я не заметил — вскинули пистолеты и нажали на курки.

Пиф-паф.

Ага, щас.

Нет, все же не стоит, наверное, пистолет покупать. Вон, стоит пороху намокнуть — и вместо выстрела, только щелчки и обидный девичий смех. Плавно перетекший в зловеще-маньяческий.

Аглашка и Дита синхронно, как будто тренировались — а, может, и тренировались — наклонились и вынули ножи из сапожков. А потом не менее синхронно улыбнулись маньяческо-зловещими улыбками.

Нет, стрельцы, если и растерялись, то совсем ненадолго. Те, кто в критической ситуации теряется… нет, такие, может, в стрельцы и приходят, но надолго не задерживаются. Не выживают.

Стрельцы медленно достали свои ножи. Те самые здоровенные тесаки, которыми здесь вооружаются те, кому сабли и прочие шашки по чину не положены, а вооружится здоровенным рубилом хочется. Ну и еще те, кому предстоит бой в помещениях. Потому что не в каждом здешнем тереме и палате можно рубить саблей, не в каждой саблю и из ножен достанешь — потолок помешает.

Расклад, конечно, не из самых лучших. У них — три стрельца, обученных и тренированных убийцы, у каждого из которых нож, длиной больше, чем наши ножи вместе взятые.

А у нас — Клава.

Я так понимаю, Морозовы нас вычислили и притащили покойного Гидромена, чтобы сразу глушить Огненные Слова моих девочек, а потом брать их тепленькими. Настю он смог оглушить водяным потоком. Но потом что-то пошло не по плану. А потом Гидромена я прирезал. А Клава — осталась.

Эх…

Только толку от нее немного. Девочка, которая могла одним Словом сжечь всю троицу, растерялась. Может, она побоялась, что дом загорится — я всегда знал, что излишние умствования только вредят — может, ее слишком сильно приложило об стену, но она стояла, застыв и не делая ничего.

Зато с пола, медленно, как недобитый маньяк в триллере, поднялась Настя. И вот она размышлять не стала.

Еле придя в себя и увидев ножи стрельцов, она не стала долго размышлять и сразу шарахнула в них Огненным Словом.

Один отпрыгнул, двое — не успели.

Две обугленные тушки рухнули на пол и зашипели, угасая в разлитой воде, третий стрелец вскинул руку и, наверное, хотел воспользоваться каким-то Словом.

А Натся, истратив последние силы, качнулась и начала падать.

Ба-бах!

Грудь стрельца разлетелась кровавыми брызгами — вы видели здешние пули? Ими без пистолета убить можно, просто кинув! — и Настя упала на руки вовремя появившегося Александра.

Блин, ну почему у меня так не получается?! Я, блин, ворвался, прикончил главного — и стою, как лопух на огороде. А Александр — в длинном кафтане, одна рука вытянута вперед с дымящимся пистолетом, второй держит обмершую девушку. Картинка — хоть сейчас на обложку книги.

Я выпрямился и солидно кашлянул:

— Мне кажется, нам пора сменить дом.

* * *

Морозовы нас вычислили. Не знаю, как они поняли, что это мы стоим за проникновениями в Дом, но они смогли это сделать. Морозовы все рассчитали правильно. Только ошиблись. С их точки зрения расклад был такой — есть группа людей, молодые парни и девушки, плюс взрослая женщина. Кто из них главный? Кто-то из мужчин? Один из них — местный, прекрасно всем известных, второй — англичанин, который сам бегает по всем делам, подставляя голову. Не-ет, главные так себя не ведут. А раз мужчины — не главные, значит, все просто.

Главной в нашей, предположительно, вражеской группе Морозовы посчитали тетю Анфию.

Исходя из таких вот раскладов решение было принято правильно — того, что по городу носится, заманить в ловушку и взять в плен. С этим несерьезным типом и случайные наемники справятся. А вот для того, чтобы взять главную — послали стрельцов и Гидромена. Который должен был нейтрализовать возможные Огненные Слова, в случае, если группа захвата будет атакована именно ими. Но он был подстраховкой на всякий случай, так-то планировали скрутить моих девочек силами одних стрельцов.

Каковые и вломились к нам в дом.

И вот тут всплыла самая фатальная ошибка их стратегии.

В доме была Настя. Которая на оранжевые морозовские кафтаны реагирует мгновенно. Вообще не задумываясь о последствиях, типа возможного разрушения дома или там, а вдруг эти ребята зашли спросить соли по-соседски. Морозовские? Убить!

Первый же стрелец… кончился, и Настя собралась было продолжать, но тут вступил в действие Гидромен. А потом уже и я нарисовался.

Кстати, был это, естественно, не Гидромен, а морозовский чародейный холоп, с огромной Силой и владением Водяным Словом. Водой он не управлял, но мог призывать ее из откуда-то в любых потребных количествах. Полезная способность была. Была, ага.

Все это мне рассказали мои девочки, пока мы бодрой трусцой рысили в сторону церкви. Весь мой боевой гарем: Клава, Настя, Аглашка, Дита, тетя Анфия, Александр… Так. Стоп. Александр в гарем точно не входит. Но, в то же время — уже и не чужой как бы. Ну и как тогда нашу группу назвать? Отряд? Хм. Семья? Хм. Кто мы тогда? Да и если вычеркнуть Александра…

Гарем ли у меня?

С одной стороны — я ведь ни с одной из них не сплю. Больше того… Я даже не знаю, как предложить любой из моих девочек постель. Это будет как-то… Неправильно. Оскорбительно. Унизительно для любой из них.

С другой — они меня вроде как бы любят. И я их — тоже вроде как бы люблю. Вон, когда Настя на руки Александра — мне было… неприятно. Ревность. Это точно была ревность. И любую из них представить в объятиях другого — такая же реакция. Они — МОИ. Но… Все пять? Можно ли любить сразу пятерых? А если выбрать одну — то кого? Кого я люблю больше, чем других? Кто бы знал, как ответить на эти вопросы…

Как же сложно-то, а… С Морозовыми справиться проще, ей-богу…

* * *

А вот и наша цель. Церковь. Родовая церковь рода Осетровских. Именно от нее идут подземные ходы, которые должны привести меня к скрытому под Домом родовому Источнику. Достижение которого превратилось из несколько добровольной задачи — в вопрос собственного выживания. Сомневаюсь, что Морозовы так запросто спустят мне уничтожение своих людей, не говоря уж про, кхм, оскорбление боярыни. Дважды. А без доступа к Источнику — меня разотрут в порошок. Нет, если я по-мушкетерски вызову Морозовых на дуэль — меня и так в порошок сотрут и даже не вспотеют. Но с Источником ситуации вроде сегодняшней будут разрешаться гораздо проще. Я надеюсь.

Церковь высилась над нами, темная и мрачная.

Я осторожно постучал в дверь. Глухо. Как будто в скалу долбишься.

Я постучал сильнее. Потом еще сильнее. Потом пнул дверь ногой.

— Огненное Слово ее не возьмет, — авторитетно сказал Клава, присмотревшись, — На этой двери столько защитных Слов наложено, что проще каменную скалу сжечь, чем ее.

Я попинал дверь ногой, чувствуя некоторую неловкость — все же церковь — но ответа так и не дождался. Ну и куда батюшка подевался? Домой ушел? Ага, на родное пепелище. Морозовы его все же достали? Ну, навряд ли они после этого заперли бы дверь? Спит? Хм. Кстати — вариант. На дворе как бы уже и ночь. Вполне может и спать и не слышать стука (назовем грохот, который я поднял, этим деликатным словом).

Развернуться и уйти — не вариант. Ждать до утра — тоже. Если мы не сможем войти в церковь и убедить священника пустить нас в подземелья (или хотя бы просто приютить) — нам хана.

— Аглаша, сходи посмотри заднюю дверь. Может, она открыта. Или ее проще взломать.

Скоморошка поскакала за угол. Вслед за ней потянулись все остальные, нагруженные кто чем. Уже как бы понятно, что конкретно эту дверь нам никто не откроет, чего под ней толпиться? Нет — так хотя бы в прицерковных сараях до утра разместимся.

Я спустился с крыльца последним. Машинально оглянулся.

Дверь в церковь была открыта.

Она не просто бесшумно открылась — в ней стоял отец Азарий. Молча смотревший на меня, замершего у подножия крыльца.

Молча?

До меня доносились слова, которые быстро шептал священник. Слова неизвестные, незнакомые, но, каким-то шестым, седьмым, десятым чувством, я понял, что это такое.

Отец Азарий произносил Мертвое Слово. Слово, которое меня сейчас убьет, стоит ему развести руки. Я сейчас умру. Потому что от Мертвого Слова нельзя увернуться, спрятаться, укрыться, убежать. Можно только его перебить, но чем? Я не знаю, что нужно успеть сказать в те несколько секунд, которые остались мне, чтобы отец Азарий не стал меня убивать.

Что тут можно сказать? Что? ЧТО?

Священник начал разводить руки…

Глава 35

— Я — Осетровский, — произнес я.

И, видимо, угадал. Не со словами, кто в такой ситуации к словам будет прислушиваться, понятно, что тот, кому до смерти секунда осталась, что угодно тебе скажет. Я угадал с интонацией. Не истеричный вскрик испуганного, не шепот смертельно испуганного, не презрительное бросание через губу, мол, я боярин, а ты, быдло, кто. Спокойный, ровный тон человека, который вот уже сотый раз проходит через проходную принадлежащего ему предприятия, а охранник по прежнему спрашивает фамилию. Не потому что такой тупой, а потому что так положено. Молодец, службу блюдет.

Видимо, эта поощрительная нотка тоже проскользнула в моем голосе.

Отец Азарий запнулся и Слово развеялось.

— Осетровские мертвы, — сказал он, но я отчетливо уловил неуверенность.

— Не все. Я — жив. Я — Викентий Осетровский.

— Он же младенцем был… — растерянность все еще ощущалась.

— Ну так восемнадцать лет прошло. Ты что ж, думал, что я все это время младенцем ползать буду?

Из-за угла послышались голоса девчонок, видимо, отец Азарий надежно забаррикадировался, и через черный ход тоже пройти не удалось.

— Пропусти нас, не на крыльце же стоять.

Не знаю, получилось ли в этот раз изобразить спокойное распоряжение хозяина слуге — а то, что священник был личный осетровский, это бесспорно — или вышла простая вежливая просьба, но отец Азарий, секунду поколебавшись, отошел в сторону:

— Входите.

Девчонки высыпали из-за угла и застыли, переводя взгляд с меня на священника и обратно. Видимо, мы не выглядели как два друга, скорее, наши стойки походили на дуэльные.

— Девочки, отец Азарий любезно согласился предоставить нам убежище.

— Дяденька, дайте водички попить… — пробурчал священник, возвращаясь к своему обычному поведению сварливого старика.

— Так уж получилось, — развел руками я, — Нам от Морозовых надо скрыться.

Глаза Азария яростно сверкнули из-под бровей. И, судя по этому блеску в моей команде только что прибавился еще один человек. Человек, который не просто даст нам убежище, но и сдохнет за род Осетровских, сжав клыки на кадыке кого-то из Морозовых.

* * *

Хотя, нет, верность отца Азария я несколько переоценил. Вернее, не его верность Осетровским, она сомнений не вызывала, а его верность лично мне. Вернее, не его верность лично мне, а его веру в то, что я и есть Осетровский.

Когда мы кое-как разместились в подсобных помещениях — церкви все же не предназначены для того, чтобы в них жила целая толпа — я поймал на себе задумчивый взгляд отца Азария.

— Что?

— Викентий…

Викентий, значит. Без отчества, значит.

— Викентий, — спокойно кивнул я, — Викентий Георгиевич.

Хорошо, хоть вовремя вспомнил, как моего отца зовут. Не того, что во Пскове, тот, получается, приемный, а настоящего, Осетровского.

— Это чей же ты? Ольгин?

Проверить он меня решил, ага.

— Иринин. Ирина Борисовна мою мать звали. Говорят, я на нее похож. Разве не заметно?

Я и вправду на мать похож. Забавно, но это мне и в том мире говорили и в этом.

— Так я ее и не помню совсем… — чуть растерялся отец Азарий.

Он, похоже, все не мог выбрать линию поведения со мной. С одной стороны — вроде как бы и последний из рода, то есть, считай, хозяин. А с другой — хрен меня знает, не самозванец ли я. Вот его и колыхало, от ворчливости до некой подобострастности.

— Отец Азарий, я тебя прекрасно понимаю…

Мы с ним стояли у одного из узких церковных окон. Слева на стене висела икона… какого-то святого… а справа — икона… еще какого-то святого… А, нет, это Георгий Победоносец, вон он, змея колет.

— Пришел какой-то тип, до этого англичанином назывался, сейчас и вовсе последним из рода Осетровских представился. Девок кучу привел, просит убежища и вообще…

Про то, что мне нужен вход в подземелья, я пока не говорил. Сначала нужно все же добиться доверия, убедить его в том, что я и вправду — Осетровский. Правда, как это сделать, я пока не знаю.

— Но я не поверю, что у Осетровских не было какого-то способа узнавать своих.

А вдруг и вправду не было, обожгла внезапная мысль. Род-то — молодой, ему лет сто от силы, вполне может быть, что никто в роду не пропадал и не находился, необходимости определять бастардов и прижитых не от мужа тоже могло не возникнуть.

Отец Азарий задумался. Проводил взглядом прошедшую мимо нас Диту, непривычно тихую и бледную. Оно и понятно — бесовка в церкви. И пусть в человеческом теле она сюда может войти, но ощущает себя, наверное, как кошка на выставке собак.

Священник посмотрел как она прошла мимо нас, мимо двери в крипту…

— Есть, — повернулся он ко мне, — Есть один такой способ!

* * *

Забавно. Я не знал, как намекнуть Азарию, что мне нужен вход в подземелья — а он сам привел меня к нему.

Он провел меня в крипту, мы прошли мимо захоронений предков и вообще родни — гробик с моим именем вновь вызвал неприятные мурашки на спине — и подошли к торцовой стене.

— Вот здесь, — с забавной смесью предвкушаемой радости и настороженности произнес священник, — тайный ход в родовые подземелья Осетровских. Чтобы его открыть…

Мог бы и не продолжать. Точно так же, как и тот, что в подвалах Дома — завязан на кровь, а, значит, я смогу его открыть. Надо же, от второй неудачной попытки проникнуть к Источнику оказывается, есть своя польза. Так бы я сейчас люто боялся, что ход меня не опознает. Но — бояться нечего, уже проверено.

Не слушая, что там священник скажет дальше, я приложил руку к стене — и на ней, на стене, понятно, не на руке, вспыхнул зеленым радиоактивным светом круг тайного прохода. Ага, вот и он, силуэт ладони, сюда нужно ее приложить…

Чмокнуло, и в стене возник круглый проход в темноту. За моей спиной лязгнуло.

— Викентий Георгиевич!

Я оглянулся. Отец Азарий упал на колени, рядом лежал пистолет — и где только прятал? — в глазах старика-священника горел огонь неописуемого счастья. Счастья человека, который наконец-то нашел своего хозяина… нет-нет, не хозяина, не было в нем ничего холуйского, холопского… впрочем, сейчас на Руси ни в том, ни в другом слове не было негативного значения. Как в современном «сотрудник, работник» — просто обозначение человека, который на тебя работает. Но я не представляю работника, который так бы радовался возвращению начальника, скорее, это была радость от обретения давно пропавшего родственника… От обретения семьи.

А ведь он уже давным-давно живет один. Без семьи, без родни. Один.

Я наклонился и поднял пистолет. Хорошая штука, качественная. Изогнутая ручка, набалдашник на рукояти, кремневый замок. Никакой резьбы и узоров, простая, функциональная вещь. Порох на полке, курок взведен — только стреляй.

— Это что ж ты, Азарка, в своего хозяина стрелять собирался?

— Ни в коем случае, Викентий Георгиевич, — старик посмотрел на меня снизу вверх, спокойно, как будто отчитывался на совещании, — Однако ж, если б вы самозванцем были — не выпустил бы живым. Нельзя, чтобы кто-то знал, где проход в подземелья начинается. А Слово долго читать.

Я посмотрел на пистолет, переложил его в правую руку — удобный, однако, чего я раньше себе похожий не завел — посмотрел на отца Азария.

— Так уж получилось, что именно в подземелья мне и надо, — сказал я, — К Источнику мне нужно пройти.

— Так я проведу! Я знаю!

— Это хорошо, что ты знаешь, где мой Источник. Вот только я не знаю…

Я протянул левую руку и дернул священника за бороду. Тот дернулся и поморщился, глядя на меня недоуменно. Но глубоко-глубоко за этим недоумением появлялось Понимание.

— Я не знаю, кто ты такой. Ты — не отец Азарий.

Глава 36

В принципе, я мог бы больше ничего и не говорить — все было понятно по лицу лжесвященника. Нет, оно не исказилось злобой, нет, его глаза не забегали, нет, оно не приобрело вид оскорбленной невинности. С него просто исчезло всяческое выражение.

— Как вы… Викентий Георгиевич…

— Это было нетрудно, — слегка приврал я, все же это было больше интуицией, чем логическими выводами, — Наша первая встреча. Мы идем к церкви — и старик-священник ловко перепрыгивает ручей, через который и я-то с трудом перескочил. Вывод? Он не старик вовсе. Это первое. Второе — сегодня ты сказал, что никогда не видел мою мать. Родовой священник моего рода не мог не встречаться с ней. Ты — не старик вовсе, ты гораздо моложе, чем выглядишь…

Это не грим, конечно, борода настоящая. Только это ничего не означает. Здесь, на Руси, где существует волшебство и множество волшебных Слов, есть и Личные Слова. Не от слова «личность», а от слова «личина». Уж кому, как не подьячему Разбойного Приказа о них знать. Правда, сам я с такими замаскированными не сталкивался, да и никто из моих сослуживцев — тоже, однако в Приказе даже есть даже способы распознать того, кто спрятал лицо под Личным Словом. Правда, сейчас у меня нет необходимых принадлежностей — все же такие Слова встречаются крайне редко.

Однако «редко» не означает «никогда».

— …моложе, чем выглядишь. Но отец Азарий служит в церкви уже давным-давно. Вывод? Ты не отец Азарий. Кто ты?

С вероятностью процентов в семьдесят, передо мной — Кондратий. Тот самый, ночной ужас улиц Мангазеи. И то — до ста эта вероятность не дотягивает только потому, что Кондратий ощутимо выше низкорослого священника. А про Личные Слова, которые изменяют рост, я никогда даже не слышал.

Старик поднялся с коленей, вздохнул, что-то тихо пробормотал. Я вскинул было пистолет, на случай, если меня сейчас попытаются накрыть Мертвым Словом, но, как выяснилось, это было другое Слово.

Плечи отца Азария раздались в стороны, он начал расти, вздымаясь к потолку — оказывается, Личные Слова, изменяющие рост, все же есть — огромная борода начала темнеть и уменьшаться, как будто втягиваясь в подбородок, поплыло и изменилось лицо… Всего несколько секунд — и передо мной стоял высокий, широкоплечий парень с добродушным лицом.

Господи, да он же чуть ли не моложе меня!

— Я не отец Азарий. Я его сын. Мурин Кондратьев.

Ага, тот самый сын, который якобы умер… Так. Стоп. Не Азарьев?!

* * *

В общем, от того подземного прохода в крипте мы не отошли, пока я все у новообретенного слуги неузнал. Слуги… блин, как-то не нравится мне это слово. Нет, не потому, что я испытываю какие-то предубеждения, мол, мне неловко, когда мне служат. Просто в моем представлении «слуга» — это такой шнырь в раззолоченной ливрее, который только и способен, что протирать стекла в особняке или расставлять посуду на столе. Во! «Человек»! Мурин — блин, что за имя вообще?! — не мой слуга, он — мой человек. А человек, как кто-то сказал, это звучит гордо. И мою личную самооценку поднимает: одно дело — «Боярин Викентий со своими слугами» и совсем другое — «Боярин Викентий со своими людьми». Звучит!

В общем, мой новообретенный человек рассказал мне следующее.

Его отец, тот самый Азарий-Кондратий, был чародейным холопом Осетровских. И, помимо огромной Силы, он владел еще и набором очень редких и ценных Слов. Во-первых — Земляным Словом, которое позволяло ему управлять землей похлеще любого экскаватора. Собственно, все эти подземелья под городом — это его единоличная заслуга. Азарий просто шел под землей, и она расступалась перед ним стенами туннеля.

— Погоди-ка, — перебил я Мурина, — а ты от отца это Слово не получил ли, случайно? Это не твоя ли заслуга, что моя родовая церковь…

Ха. Моя. Родовая. Никак не привыкнуть.

— …моя родовая церковь всегда выше городской? Холм Земляным Словом поднимаешь?

— Нет, — Кондратьевич искренне огорчился, — Это отец мог своим Словом его поднять, а у меня Земляное Слово пожиже будет. Я только сам сквозь землю, как сквозь воду пройти могу, а землей управлять не получается.

Я вспомнил таинственное исчезновение Кондрата. Мне еще показалось, что он сквозь землю провалился. Оказывается, действительно провалился — нырнул вниз и оказался в туннеле, муриново Земляное Слово выскочить из-под земли не позволяло, только нырнуть вниз, поэтому место для «нырка» нужно выбирать осторожно. А то можно и не вынырнуть…

Надо же, из-за этих исчезновений я уже начал считать Кондратия каким-то нечеловеческим существом, мстительным духом. А это — всего лишь мальчишка, пусть и с хорошими и редкими умениями.

Вторым Словом отца Азария было Мертвое Слово. Слово которое позволяло убить любого, с любого расстояния — при условии, что жертва находится в поле зрения — сквозь любую защиту. От стрел, пуль, клинков защищали броня и артефакты, от Мертвого Слова не защищало ничего. Благодаря владению этим Словом отец Азарий стал личным киллером и палачом Островских. И вот это Слово он смог передать своему сыну в полном объеме.

Однако сделать такую карьеру в боярскому роду отец Азарий не смог бы, если бы у него не было еще и третьего Слова. Да, вы правильно догадались — Личного Слова. Никто не будет бояться невысокого священника, да и неправильно это как-то — священник-убийца. Поэтому отец Азарий выучил Личное Слово, какими-то путями раздобытое главой рода, и, когда ему было необходимо применить свое убивающее умение — менял свой облик на облик крупного мрачного громилы. И вот его и звали Кондратием. И вот у этого облика и родился сын, которого потом назвали Мурином. Да, я тоже не очень понимаю, как это у него получилось, но вот так так-то вышло.

После уничтожения род отец Азарий вернулся к своей роли скромного священника, растя маленького сына и люто ненавидя Морозовых… да и вообще всех, кто заявлялся в Мангазею в поисках бесхозного Источника. Ночами он превращался в Кондрата и охотился за такими «кладоискателями». Все это он и передал сыну: свои Слова, свою ненависть к Морозовым, свое стремление защитить Источник — и свое желание служить Осетровским.

Блин.

Как-то мне вот это вот… Не в тему… Нет, это очень хорошо, что Кондратий оказался не каким-то там маньяком или злобным духом и теперь у меня, кроме гарема есть свой личный преданный убийца. Убийца — это такой человек, который всегда пригодится, когда ты ухитрился оттоптать мозоли половине боярских родов Руси. Вот только проблема в том, что он предан не лично мне, а роду. Род Осетровских. А я, как бы это сказать… Вовсе не собирался этот самый род возрождать. Мне Источник нужен для того, чтобы получить Силу боярина и решить СВОИ проблемы. А не вешать на себя еще и проблемы давно вымершего рода, который мне, строго говоря, никто. Если бы я не вляпался в историю с Венцом и противостоянием Дашкова и Морозовых — ни за какие коврижки н поперся бы за тридесять земель, в заполярное царство, добывать из-под земли нафиг мне не нужный Источник. Я — подьячий Разбойного Приказа, мне интереснее воров с разбойниками ловить! Но вот — вляпался. И пытаюсь выляпаться обратно. А вот теперь, с появлением Мурина-Кондратия эти мои планы несколько осложняются.

Ладно. По ходу дела разберемся.

Я еще и до Источника-то добрался.

Кстати!

Я дослушал окончание истории Мурина. После смерти отца он решил, что его могут просто-напросто выгнать из церкви и охранять могилы рода и вход в подземелья больше не получится, поменял свой облик на облик отца — и продолжил дело своего родителя. Охранять церковь и отпугивать тех, кто лезет к ней слишком близко.

— Так. Погоди-ка. Ты же не священник, верно?

— Ну… Да.

— А службы ты вел. И таинства проводил.

— Таинства не проводил. Только требы исполнял.

— Не будучи священником…

— Ну…

Понятно. Службы мертвому роду главнее, чем такие мелочи. То, что Азарий — несколько нетипичный священник, можно было понять уже о тому, как он глушил кадилом бандюков прямо в церкви.

— Кстати, отец твой мертв, а церковь по-прежнему поднимается выше городской. А ты говоришь, что Словом не владеешь…

— Так это амулет. Еще при Осетровских заказан был, отец его своей Силой напитал. Очень мощный знаток делал.

Хм. Знаю я одного очень мощного мастера-артефакторщика…

— Его, случайно, не Тувалкаин звали?

Мурин посмотрел на меня, как на… С сомнением посмотрел:

— Викентий Георгиевич… Тувалкаин же в Библии…

Понятно. Не знает.

— А того знатока Авксентий Максимов звали, прозванием Венечник.

А такого уже я не знаю… Ладно, вернемся к нашим баранам (так говорят, при чем тут бараны — я не знаю:

— Ты можешь меня до Источника провести?

Мурин замялся. Мне чуть не поплохело — я уже решил, что все преграды пройдены, обретен новый союзник и мы сейчас парадным шагом двинемся к моему личному могуществу. И тут вдруг возникают какие-то препятствия…

— Я не знаю, где он.

Тьфу ты. Напугал. Как оказалось — Источник просто спрятан за тайным ходом в одной из стен подземелья. А где именно этот ход — Мурин не в курсе. Но для нас это не проблема — Изумрудный венец с нами, природная ведьмочка Настя с нами, она просто покажет, за какой стеной скрывается Источник и мне не придется лапать руками все стены многокилометровой рукотворной пещеры.

Ну, тогда, как говорят татары — алга.

* * *

Пройти полкилометра по поверхности земли и пройти полкилометра по подземному туннелю — это, знаете ли, совершенно разные полкилометра. Света здесь нет, факелы через каждые два шага, как в фэнтези-фильмах, не висят, всего и света, что от фонаря в твоих руках, и очень быстро развивается фобия, что он сейчас погаснет, и ты останешься в полной темноте.

Хорошо хоть, что не в полном одиночестве.

В поход к Источнику мы выдвинулись… Все.

Я — потому что без меня он смысла не имеет.

Мурин — потому что без него бы заблудимся к блинным блинами.

Настя — потому что без нее мы не найдем место, где скрывается Источник.

Александр — потому что он переживает за Настю.

Аглашка — потому что попробуйте отказать ей, если ей уперлось.

Дита — за компанию с Ангашкой.

Клава — потому что ей одной в церкви страшно.

И тетя Анфия — потому что чего ей оставаться одной, если все ушли?

— Викентий Георгиевич, — Мурин ошалелым взглядом проводил весь этот девчоночий батальон, деловито проходящий в открытый проход, — Как ты с ними со всеми справляешься?

Я промолчал. Во-первых, вопрос был риторический, во-вторых, секрет был прост — нифига я с ними не справляюсь! Что хотят, то и делают!

Кто-то, возможно, осудил бы меня, но, внезапно — да, даже для меня — оказалось, что от каждого члена моей команды — будем честными, какой это, нафиг, гарем? — есть своя польза.

Настя указала направление на Источник, я нашел место тайного прохода, он открылся — и Дита ухватила меня за воротник кафтана, когда я уже собирался шагнуть в темноту.

— Подожди. Не ходи пока туда. Там — чёрт.

Глава 37

В туннеле послышался громкий хлопок ладонью. Это я пробил фейспалм. Нет, ну правда! Как будто издевка какая-то, с этим Источником! У меня такое ощущение, что я никогда до него не доберусь! Вот он, рядом, рукой подать, в соседнем помещении — и вот тебе фиг!

Как будто от моего хлопка одной ладонью — может, тот китайский мудрец имел в виду именно фейспалм? — в помещении вспыхнули факелы. Надо же, какие качественные артефакты были у Осетровских, даже через почти двадцать лет работают.

— Откуда ей знать, что там чёрт? — тихо спросил Мурин, потирая глаза, в которых, после полутьмы подземелья явно скакали зайчики.

Черти, как известно, нечто вроде бесов. Вернее — бесенят, пришельцы из-за Грани, которые, в отличие от полноценных бесов, таких, как Дита или морозовская бесовка, разумом не обладают, зато горазды строить пакости и прочие неприятности. Только черти — они несколько неприятнее… Если бесенята специализируются на подстраивании типа несчастных случаев, то черти могут устроить и что-то вроде полтергейста, с летающими предметами и «случайными» возгораниями, и заморочить голову галлюцинациями… В общем, через помещение, в котором сидит чёрт, пройти, конечно, можно… Но есть риск и не пройти.

А еще черта обычной молитвой изгонишь далеко не сразу, как бесенка.

Я посмотрел на Мурина… Нет, он все же не настоящий священник, не получится. А он-то чего на меня уставился? А, он же вопрос задал…

— Она его видит.

— Люди не могут видеть бесов.

— Так она сама бесовка.

Я увидел расширяющиеся глаза Мурина и подумал — не сболтнул ли я лишнего. Люди как-то не очень любят бесов.

— Она… — палец бывшего «священника» указал на Диту — бесовка?

— Ну да, — раздраженно ответил я.

Мурин посмотрел на Диту. Та скрестила руки на груди, мол, и что? Да, бесовка, имеешь что-то против?

— Э… — потерявший дар речи Мурин обвел руками остальных моих девочек, — Зачем?

«Пожалел», чуть было не ляпнул я, но спохватился. Нет, конечно, в моем согласии взять с собой Диту присутствовала жалость… Но еще и чувство благодарности за помощь, и любопытство и вообще — какой девушке понравится, если про нее скажут, что приняли ч компанию чисто из жалости?

— Люблю необычных девушек.

Судя по лицу Мурина, он пытался рассмотреть, что такого необычного в остальных моих девочках. Ну а что — девчонки и девчонки, сарафаны-кокошники, косы-ресницы.

Про черта вообще все уже забыли, не удивлюсь, если он сейчас обиженно выглядывает из-за двери, мол, э, а я? Но тут уж ничего не поделаешь — надо сразу разъяснить возможные недомолвки, чтобы двинуться дальше со спокойной душой. Наверное, стоило рассказать о моей команде на берегу, в смысле — до того, как мы выдвинулись в подземелье. Но тогда мы как-то заторопились, я просто представил всех Мурину — и посчитал, что этого достаточно.

Оказывается, нет. Ладно…

— Что ж, будем знакомы. Это Мурин, вы его знаете… — да, рассказать о том, кто этот парнишка и куда делся отец Азарий, это я не забыл… — это — природная ведьма, княжна, скоморошка и мастер-артефакторщик.

— Ведьма… Княжна… — растерянно переводил взгляд Мурин с одной девчонки на другую. Потом остановился на тете Анфии.

— А это…?

— Это тетя Анфия. Она — моя тетя. По отцу. Ну… по второму мужу матери. Я долгое время думал, что он и есть мой отец.

— А она…?

Судя по лицу и жестам, которые пытался изобразить Мурин, он имел в виду — а кто моя тетя? Бесовка есть, ведьма есть, аристократка, скоморошка — кто тогда тетя Анфия? Ангел с неба? Царица инкогнито? Хозяйка Медной горы?

— Она печет очень вкусные пирожки, — усмехнулся я.

— Викентий Георгиевич… — похоже, Мурин окончательно перестал понимать, что происходит, но проникся ко мне неподдельным уважением, — Ну, Викентий Георгиевич…

Надеюсь, он не решил, что я просто-напросто рехнулся наглухо. Я сам так иногда думаю.

— Ну, может, все-таки пойдем дальше? — Дита прислонилась плечом к стене и демонстративно зевнула.

Горящие глаза Мурина говорили о том, что теперь он готов за своим хозяином в огонь и в воду. Да хоть за Грань, судя по всему, этот новый хозяин вернется оттуда целым и невредимым, с очередной бесовкой подмышкой.

— Так что с чертом-то будем делать? — я заглянул в теперь освещенное, но по-прежнему пустое помещение. Бесы — всегда невидимы. Может, если читать молитвы всем, хором…

— Может, за святой водой вернуться? В церкви есть, — предложил Мурин.

— А ты ее сам освящал?

— Э…

— Тогда не надо.

— Что бы вы делали без тети Диты…

С этими словами бесовка смело шагнула внутрь помещения.

Большой, круглый зал. На стенах горят факелы, сами стены, пол и потолок — из утрамбованной до твердокаменного состояния земли. Явно работа отца Мурина, отца Азария… хм, какой-то каламбур получился… В центре — круглые стены, отделяющие еще одно помещение, как очень толстый стол или как ось у колеса. Внутри явно и спрятан Источник. Все это в целом напоминает локацию из какого-то шутера, вот честно. Жаль, что у меня сейчас нет какого-нибудь гаусс-гана…

Я поймал себя на том, что наблюдаю за передвижениями Диты, одновременно размышляя о том, помог бы BFG-9000 против беса или нет. Тряхнул головой, выгоняя лишние мысли…

— Спрятался где-то, — констатировала Дита, выйдя из-за центрального «столба».

— Ну, тогда чего мы ждем? — Аглашка смело перешагнула порог…

— Стой!

Выкрик Диты не успел — скоморошка вошла в помещение. И, насколько я понял постфактум — черт, прятавшийся под потолком прямо за дверью, рухнул ей на голову.

Рраз! — по спине Аглашки пролегли три параллельных разрыва, не только располосовавшие сарафан от плеч до пояса, но и рассекшие кожу. Брызнула кровь.

Два! — от упавшей девчонки полетели в стороны клочья ткани и капли крови.

Три!

А всё — больше черт ничего сделать не успел: подскочившая Дита схватила его и оттащила от Аглашки. Забавное, наверное, зрелище — девушка, которая сжимает в руках огромный ком… ничего. Пустоты. Наверное это было бы забавно. Но никто не смеялся. Мы все бросились к Аглашке. Небольшой повод для гордости, но я успел первым.

А, хотя нет, я приврал. Один человек все же засмеялся. Сама Аглашка:

— Выгляжу, наверное, как будто на мне черти ездили? — слабо хихикнула она, искоса глянув на меня.

— Лежи… — я осторожно прижал ее, оставляя так, как лежала, лицом вниз. Спина, конечно, выглядела жутко — мешанина из лоскутов непонятно чего, пропитанных кровью. Я быстро срезал ножом ткань, пока она не присохла. Понятнее не стало. Рядом со мной опустилась на колени Настя, шепчущая какое-то Слово. Судя по результату — Кровоостанавливающее, хотя такие длинные названия на Руси не в чести. Я взял от кого-то деревянную фляжку, откупорил ее зубами, принюхался — не хватало еще полить свежие раны водкой — нет, вода, и осторожно полил на спину Аглашки, смывая кровь.

— Холодно, — пискнула она.

— Терпи, коза…

Уф. Не все так страшно. Первый удар черта был самым мощным, оставил три глубоких разреза через всю спину, они, собственно, и были источником всей вылившейся крови. Дальше черт успел только раскромсать сарафан и рубашки под ним, оставив царапины, множество, но совершенно несерьезных.

— Ткань, — надо же промокнуть воду.

— Я… теперь очень некрасивая? — голос Аглашки дрогнул.

— Это же спина, кому ты собираешься ее показывать? — Настя протянула мне плоскую берестяную баночку с желтоватой мазью, пахнущей цветами, и теперь я легкими движениями смазывал пострадавшую спину. Разрезы уже закрылись, но Слов, чтобы они мгновенно зажили, Настя не знала.

Аглашка что-то тихо прошептала. Я наклонился пониже и она шепнула мне в самое ухо:

— Тебе…

— Ты прекрасна, — прошептал я в ответ и тихонько поцеловал розовое ушко. Ушко тут же стало чуточку розовее.

— Эй, дайте мне кто-нибудь что-нибудь! — воззвала Дита, — Я его долго не удержу! Мне надоест!

Клава подскочила к ней и протянула опустившую фляжку. Дита сделала движение, как будто вталкивала внутрь емкости с ладони что-то упругое и извивающееся. Это она что, пойманного черта смяла до размера сливы?

Дита убрала фляжку:

— Пригодится…

* * *

Итак, черт схвачен и законопачен, пострадавшая перебинтована и щеголяет первым в мире сарафаном с открытой спиной, отчего ежится и мерзнет. В общем, некогда тянуть — пора к Источнику!

Я обошел центральный столб вокруг… пока не вернулся в исходную точку. Параноики-Осетровские и его закрыли тайным ходом. Где же он?

Наудачу коснулся стены столба в первом попавшемся месте… Оп-па. Столб засиял зеленым призрачным светом. Весь. А потом — исчез.

В середине круглого зала остался только невысокий постамент. На котором стоял мой долгожданный Источник.

Источник был похож на…

Девушку?

Действительно — статуя в виде девушки. Обнаженная, очень качественно сделанная, можно было бы принять за живую, если бы не то, что статуя целиком из золота. Насчет обнаженности — это мое предположение, так-то она накрыта белой тканью, как будто одета в тунику. Хотя стройные босые ножки, сияющие золотом снизу все же выглядывают из-под подола.

— Источник… — прошептал кто-то.

Я осторожно шагнул вперед. Единственный мой специалист по Источникам, Клава, не знала точно что нужно делать, чтобы получить доступ к Источнику рода — ну, кроме того, что принадлежать к этому самому роду — но, скорее всего, достаточно просто коснуться его…

Ее.

Я посмотрел на золотое лицо, удивленно-испуганное, протянул руку и осторожно дотронулся до холодной металлической щеки.

Сначала ничего не случилось.

А потом перед моими глазами развернулась табличка: «Добро пожаловать в Систему!».

Ладно, шучу — не было никакой таблички. Было другое.

Глава 38

Вернее, поначалу — не было ничего. Я дотронулся до щеки золотой статуи, постоял немного… Погладил ее. Снова дотронулся. Ничего не случилось. Вот вообще ничего. Я, конечно, не знаю, что должно происходить, когда боярин получает доступ к Источнику, навряд ли заиграют фанфары и вспыхнет фейерверк, но, наверное, хоть что-то должно быть! А тут — совершенно ниче…

Так. Стоп.

Я внезапно осознал, что изменился. Нет, у меня не отрос хвост с кисточкой — да и без кисточки не отрос тоже — я не поменял цвет кожи, не вырос в трехметрового громилу, не закрутился в хеншине под задорную мелодию. Вообще ничего. И при этом — у меня появилась связь с Источником.

Даже не знаю, как описать свое новое ощущение… Ну, примерно так: представьте, что у вас никогда не было смартфона. Вот вообще никогда. И вы без него спокойно жили, не тужили, и как-то и не нужен он вам был вовсе. А потом вы получили смартфон, с кучей установленных приложений и одновременно — понимание, как всем этим богатством пользоваться. Теперь вы точно знаете, что в любой момент, когда вам это понадобится — вы можете сосчитать что-нибудь на калькуляторе, позвонить любому человеку, получить или перевести деньги, сфотографировать заинтересовавший вас момент или снять видео, запросить в интернете ответ на любой вопрос… Ваши способности расширились. Вот примерно такую способность я обнаружил в себе. Только фотографировать и выйти в интернет не получится.

Во-первых, я осознал, что моя Сила — практически бесконечна. Примерно как безлимитный интернет. Любые Слова, в любом количестве, в любое время — и никакого исчерпания. Нет, наверное, если я выучу какое-нибудь мощное Слово и начну им пользоваться без остановки — то ресурс Источника рано или поздно исчерпается. Но таких слов я пока не знаю.

Во-вторых — этой Силой я могу поделиться. Раздать вайфай, так сказать. Разве что — не абы кому, а только членам моей семьи, моего рода и моим дворянам. Кстати, я теперь могу точно сказать, где эти самые члены находятся…

Мда. Нигде. Нет у меня семьи. Один я, как перст… кстати, почему перст, то бишь палец — один? Их же пять… о чем я думаю… По ощущениям — как будто открываете в смартфоне телефонную книгу, а там — ничего. Пусто. Никакой книги или даже списка у меня перед глазами, конечно, не появляется, это внутреннее ощущение, но то, что у меня никого нет, состояние одиночества — чувствуется отчетливо.

Так, что там еще добавилось? Ну, разумеется — боярская способность к Повелению. Опять-таки — теперь я просто знаю, КАК отдать приказ ТАК, чтобы его послушались. Беспрекословно. А вот понять — послушались его или нет, хе-хе, не смогу. Даже не смогу понять — не относится ли человек к тем, кто в принципе не подчиняется моим приказам, то бишь к ведьмам или боярам. Но это не моя неполноценность — это никто из бояр так не сможет. Иначе давно б уже меня вычислили и… И всё.

Ну и еще я, к примеру, всегда знаю, где мой Источник находится. Как отметка на карте. Будь у меня члены семьи, возможно, я бы и их видел, что-то, кажется Клава такое упоминала… Но не вижу. Нет у меня семьи.

Ничего. Будет. Все у меня будет. Я наконец-то достиг Источника, я получил всю его мощь, я стал боярином!

Ах-ха-ха-ха-ха!!!

— Викеша, — сказала Аглашка, — не делай так. Пожалуйста.

Я оборвал смех. Моя команда смотрела на меня, как на… кхм. Как на придурка, который хохочет маньяческим смехом, стоя посреди зала и касаясь золотой статуи в районе… Я смущенно убрал руку, которая, за время моего осознания своих возможностей сползла со щеки Источника. И сильно сползла…

— Простите.

Команда — в ней уже два парня, какой, нафиг гарем?! — переглянулась. Мурин сделал два шага вперед и опустился на колени:

— Боярин Викентий Георгиевич, прошу вас принять мою службу вашему роду, как ваш род принял на службу моего отца.

Он склонил голову.

Я ничего и ответить не успел, как вперед шагнул Александр.

— Боярин Викентий Георгиевич, прошу вас принять мою службу вашему роду, — произнес он, становясь на колени.

Я растерянно обвел глазами девчонок. Те дружно показали мне языки, мол, фиг тебе. Я посмотрел на парней, все также стоявших на коленях, склонив головы.

— Я не знаю, что нужно делать… — прошипел я тихонько. В моих новых способностях, появившихся после контакта с Источником, ничего не говорилось о том, как принимать на службу роду. Возложить руки на голову? Коснуться мечом плеча? Или как вообще?

Мурин поднял голову:

— Я тоже не знаю.

Вот спасибо, блин! И что мы — так и будем стоять, как три придурка?

Клава, видимо, отчаялась обратить мое внимание незаметным способом и теперь только что не подпрыгивала, размахивая руками:

— Просто скажи, что принимаешь их службу, — прошептала она громким шепотом, — Это просто твое согласие, договор с печатями потом заключается.

Тьфу ты. Я думал — надо прямо сейчас нужно что-то сделать, чтобы волшебным образом принять их на службу. Оказывается, должен быть письменный договор, скрепленный печатью, типа того, что я составлял, когда площадного подьячего изображал. Магия, волшебство, Слова — а волшебную силу бюрократии никто не отменял.

— Я принимаю твою службу… Муришка, — вовремя вспомнил, что они теперь мне как бы не ровня… блин, никогда не привыкну к этим заморочкам, — Я принимаю твою службу, Алексашка. Вы будете приняты окончательно, когда я… когда я узнаю, как это делается. А теперь поднимайтесь! Надо что-то делать!

На меня внезапной бетонной плитой упало осознание, что я — понятия не имею, что делать теперь. Как-то у меня все планы строились ровно до момента получения Источника. И вот он у меня. И? Что дальше-то? Вообще пустота.

Что делать-то?

Девчонки, тем временем, подошли поближе и окружили статую золотой девушки.

— Красивая… — вздохнула Клава.

Настя осторожно потрогала пальцы статуи:

— А мы ее тут оставим?

— Нет, — решительно ответил я, — С собой заберем.

— Может, не надо, Викентий Георгиевич? — вмешался Мурин, — Место надежное, двадцать лет никто найти не мог.

Ага, не мог. Если бы не я, влезший в планы бояр, как камешек в шестеренки, в Мангазею прибыл бы кто-то с ведьмой и Изумрудным венцом и нашел бы Источник на раз-два. И, я подозреваю, Венец — не единственный способ его найти. Так что — не Венцом, так Короной, не сегодня, так через месяц, но мой Источник был бы найден. Вопрос времени. Лучше забрать его и увезти туда, где никто не найдет, просто потому, что никто не догадается в этом месте искать. Русь большая, всю с Венцом не обойдешь.

— Э, — подпрыгнула Аглашка, — Как это заберем? Она ж наверняка тяжеленная!

Ну да. Источник, как я теперь знаю — целиком состоит из золота. Плотность человеческого тела примерно равна плотности воды, то есть — килограмм на литр, плотность золота же… мы это проходили по физике… примерно двадцать килограмм на литр. То есть, золотая статуя будет в двадцать раз тяжелее, чем человек такого же размера. Девушка, послужившая моделью статуи Источника, на глаз весила килограмм пятьдесят, значит Источник… ого! Целая тонна!

— Ну, — развел я руками, — так и понесем: осторожно и не торопясь.

Я хихикнул, представив эту картину: мы все толпой, облепив статую, как муравьи, тащим ее по подземному ходу, пыхтя и матерясь. Я бы точно матерился.

А теперь — внимание, фокус!

— Смотрите, как надо!

Ага, подержите мое пиво.

Я подошел к Источнику, коснулся плеча статуи, сделал движение, как будто хотел раскрутить ее, как волчок…

Все ахнули. Статуя исчезла.

Ну, на самом деле, конечно, не исчезла. Просто я теперь знаю, что Источник можно переносить, уменьшив его размеры примерно до статуэтки Оскара. Правда, у такого транспортного положения есть несколько недостатков (иначе кто бы оставлял Источник в виде большой и тяжелой статуи): во время этого транспортного положения доступ к Силе Источника невозможен и, во-вторых — долго он в таком состоянии находиться не будет, несколько дней — и развернется обратно в статую. Но мне сейчас достаточно просто переместить его, так что — сворачиваем в статуэтку…

Я смущен хмыкнул и поднял ее, тяжеленькую, но посильную: одежда, которая прикрывала Источник, явно не была его частью и просто опала, когда статуя уменьшилась. И теперь у меня в руках была золотая фигурка голенькой девушки. Я завернул ее в ткань: оставлять Источник на всеобщее обозрение почему-то казалось неправильным.

— Идем.

* * *

— Вот здесь — проход к родовой казне… Вот здесь — к сокровищнице… Тут — к оружейной… Там — к архивам… Здесь — к либерее…

По мере этого перечисления — на обратно пути Мурин решил устроить этакую обзорную экскурсию по подземельям Осетровских — я мрачнел все больше и больше. До меня медленно начало доходить, что быть боярином — это не так легко и просто, как казалось. Одного доступа к Источнику для этого мало. Это все равно как если бы в наше время я нашел огромную кучу денег — предположим, они каким-то образом оказались ничейными — и объявил себя банкиром. Что произойдет? Правильно — очень быстро у него не станет этих денег. Для того чтобы быть банкиром — мало только денег. Нужно… да много чего нужно. Нужна государственная регистрация (в моих условиях это добраться до царя и объявить себя наследником рода), нужно заплатить пошлины и налоги, нужно здание банка, нужно хранилище для тех самых денег, охранники, бухгалтера, инкассаторы, банкоматы, служба безопасности, юристы, кадровики, айтишники, экономисты, менеджеры, эти… девочки, которые сидят в зале, с бейджиками и такими забавными разноцветными галстуками… Да дофига всего нужно! И теперь мне, как боярину — нужно не меньше.

Боярин — он ведь не просто так, сам по себе боярин, свой собственный. Он должен служить царю. Как минимум — выставлять войско в случае войны. То есть — минимум один отряд стрельцов, обученных, одетых и вооруженных. Думаете, их достаточно нанять? Загибаем пальцы — для того, чтобы их нанять, одеть и вооружить, нужных деньги. То есть, нужен постоянный источник доходов. В условиях Руси — это земля с крестьянами, минимум. Земли у меня тоже нет. И Мангазею мне не вернут — она в собственности государства. Куда ни кинь — всюду клин.

Думаете, у меня ведь есть сокровищница, оружейная, казна и все остальное прочее, что Мурин перечислил? Мол, достаточно взять деньги из родовой казны, оружие — из оружейной и все трудности исчерпаны. Ага, если бы все было так просто. Сокровищница и казна у меня есть. В них сокровищ и денег нет. Осетровские тайные помещения оборудовать успели, а перенести в них имущество — уже нет. Есть только либерея, то есть — библиотека, и часть родового архива. А остальное, увы, разграбили, когда громили род.

Я — боярин-нищеброд.

Так еще немного подумаешь — и придешь к выводу, что, стоит мне объявиться на Москве и прийти к царю — и Источник у меня просто отнимут. Чтобы отдать более достойному.

Проблема на проблеме и проблемой погоняет.

Что все это означает? Что надо сдаться? Да хрен вам на рыло, тертый, из горшочка! Проблемы надо решать, значит, будем их решать. Постепенно и не торопясь, пока не решим. Как говорили в одной анимешке: «Улитка ползла медленно, но взобралась на самую вершину горы Фудзи».

* * *

Разместить нас всех в церкви Мурин не мог. Просто потому, что церкви несколько не предназначены для ночевки людей. Нет, можно, конечно, улечься всем на пол, накрыться ризами… Но зачем, если в подземельях оборудованы специальные помещения для укрытия семьи во время всяких неприятностей? Жаль, только, что нападение восемнадцать лет назад было слишком внезапным. Укрыться успела только моя мама со мной… ну, в смысле, мама Викентия с младенцем Викентием. Из дома, оказывается, есть потайной подземный ход в церковь, только открывается он не из подвалов, а из помещения в сеновале, в которое ведет коридор из дома… Вот этим коридором мама Викентия и успела пробежать. А потом дошла до церкви, где ее встретил отец Азарий. Рванувшийся было карать и убивать… но не успевший. В итоге Ирина Осетровская прожила в подземельях под церковью несколько месяцев, пока не прибыла комиссия по расследованию, в составе которой был один молодой пскович…

Я перевернулся с боку на бок и посмотрел в потолок. Комнатки укрытия были небольшие, на двух человек максимум, но по количеству рассчитаны на проживание всего рода, поэтому мест хватило всем. Кто захотел вдвоем, как Аглашка с Дитой — те вдвоем, кто один — тот один. Вот как я. Но заснуть я не могу не из-за одиночества. Мне нужно разобраться с одной мучающей меня проблемой. Я сам не смогу, нужен опытный человек.

Нужна женщина.

— Викеша? — удивленно посмотрела на меня тетя Анфия. Она открыла дверь своей комнаты, сонная, в ночной рубашке, которая, впрочем, закрывала ее не хуже сарафана. Разве что волосы распущены, отчего тетя, кажется, смущается.

— Тетя Анфия, — я сел на ее кровать, — Я не знаю, к кому мне еще обратиться. Не к девушкам, они еще молодые, неопытные, да и вообще… А ты взрослая, ты точно сможешь…

Я запутался и замолчал. Тетя Анфия, севшая было рядом со мной на кровать, чуть отодвинулась и густо покраснела:

— Викеша… Нет, я очень рада, что ты выбрал меня… И мы с тобой, хотя и родственники, но очень дальние, так что с этой стороны препятствий вроде бы нет. Но не будет ли это неправильным по отношению к девушкам?

Я задумался. Что-то я не понимаю…

— Что именно?

— Ну… то, что я стану твоей первой женщиной.

Глава 39

Что? Нет!!!

— Нет!!! — вскрикнул я и даже чуточку отпрыгнул от тети.

— Нет? — искренне удивилась она.

— Нет, в смысле — да, что нет! У меня уже были девушки. Две!

— Во Пскове? — заинтересовалась тетя.

— Да… там.

Тетя задумчиво посмотрела на меня, но, к счастью, других подробностей выяснять не стала. Уф.

— Тогда с чем я тебе должна помочь?

Я набрал воздуха в грудь… и выдохнул. У меня была заготовлена длинная речь с описанием моего затруднения… но я ее забыл. Напрочь.

— Сейчас… Погоди…

Собрался… Собрался… Разобрался.

— Сейчас…

Тетя с интересом смотрела на меня и совершенно не помогала. А мне, между прочим, было трудно!

Так. Попытка номер три.

— Тетя, понимаешь… Вот есть девушки. Четыре. Аглашка, Настя, Клава, Аглашка и Дита.

Я озадаченно посмотрел на сжатый кулак. Как у меня пять получилось? Аглашка, Настя, Клава и Дита. Четыре же, ну! Мистика.

— Четыре, в общем. И они все — очень хорошие. И меня они любят. Все. Четыре. И я их люблю. Всех. Четырех. Вот.

Я посмотрел на тетю. Щеки горели. У меня, конечно, не у тети Анфии же! Ей-то что, смотрит на меня, улы… хотя нет, не улыбается. Просто смотрит, хорошим таким взглядом. Теплым. Я даже немного успокоился. Чуть-чуть.

— Я люблю их, всех четверых, но ведь не может же быть так, чтобы четверых сразу любить, верно? Значит, одну я люблю, а остальных просто… не знаю что. Просто нравятся? Нет, я же их определенно люблю. Но при этом всех одинаково. Но ведь такого же не может быть.

— Ты хочешь, чтобы я помогла тебе разобраться с твоими чувствами?

— Да.

Да, мне стыдно, мне очень стыдно, но, елки-палки, мне ведь рано или поздно придется выбирать! А я не могу! Они все хорошие! А гарем я не хочу! Здесь, на Руси, это не модно!

Тетя немного подумала, почесала кончик носа.

— Викеша, — спросила она, — а у тебя правда были женщины?

Я говорил, что у меня горели щеки? Так это было так, легкое потепление. А сейчас начались австралийское пожары.

Ладно, я вам признаюсь. Вы, конечно, не поняли, но я… у меня… ни разу… В общем, у меня не было девушек. Вообще. Ни разу. А те две, о которых я говорил… Ну, они были… С одной мы даже встречались… в десятом классе. А со второй… ну… типа дружили на первом курсе. Но так уж получилось, что дальше поцелуев дело не заходило. Ни с одной. Вот. Признался.

Тетя Анфия посмотрела на меня своим добрым и понимающим взглядом.

— Знаешь, Викеша, ты на самом деле не любишь этих девочек… Стой-постой, — она прижала пальчик мне к губам — помолчи, послушай свою тетушку. Ты просто сейчас в таком возрасте, когда каждая красивая девушка вызывает у юноши вполне определенные чувства. Но как правильно к ней подойти — ты еще не знаешь. Это не твоя вина, многие мужчины этого и до конца жизни не узнают. Поэтому смотришь на эту девушку издалека, боясь приблизиться. И если она каким-то образом позволяет тебе приблизиться к себе, не отталкивая и давая понять, что ты ее привлекаешь — то ты, не в голове, а в глубине души, начинаешь считать, что ты ей небезразличен и проникаешься неким чувством благодарности. Вот эту смесь, смесь вожделения и благодарности, ты и путаешь с любовью. А потом, когда вы столько прошли вместе, защищали друг друга, узнали многое друг о друге — ваши чувства только окрепли. Но еще не стали любовью.

Тетя Анфия снова задумчиво почесала кончик носа.

— Один мудрец говорил… Говорил, что каждый человек состоит из души, тела и разума. Когда твое тело влечет к телу другого человека — это вожделение. Когда твой разум влечет к разуму другого человека — это уважение. Когда твою душу влечет к душе другого человека — это дружба.

Я задумался. Эти древние мудрости — они всегда непонятные от слова «вообще»…

— А любовь где?

— А слияние этих трех влечений и есть любовь.

Ага… Кажется, начинаю понимать…

— То есть, если я хочу человека… в смысле — девушку, уважаю ее и дружу с ней — это любовь?

— Необязательно.

Перестал понимать.

— Если вожделение, уважение и дружба не слились вместе — любви не будет, — пояснила тетя.

Теперь понял. Понял, что любовь и логика — слова, которые вместе не употребляются. Видели ролик «Сурок орет в горах»? Как я его понимаю, этого сурка… Как же мне, блин, разобраться во всем этом вот? Выбрать одну? А остальные?

— Они ведь все меня любят…

Тетя взъерошила мои волосы:

— Викеша, Викешенька… А ты думаешь, что у девочек нет такой же трудности, как и у тебя? Они ведь тоже не знакомы с мужчинами и тоже боятся сделать первый шаг и тоже путают смесь вожделения и благодарности с любовью.

— Так они меня на самом деле не любят?

Как-то обидно для меня получилось.

— Они точно так же, как и ты, не знают этого. А я, Викешенька, тоже не ясновидящая и не могу им в сердце заглянуть. Могу только сказать тебе: дружба — не любовь. Жалость — не любовь. Веселое общение — не любовь. Благодарность — не любовь. Уважение — не любовь.

— А что тогда любовь, что?!

— Любовь — это когда не возникает вопросов, любовь ли это. Если ты задумался над этим — значит, ты не любишь.

Я задумался. Глубоко, мать его задумался! Получается — я ни одну из своих девочек не люблю? Просто дружу с ними, уважаю и, не буду врать сам себе, немного хочу. Или все же люблю? Мне ведь не хочется их расстраивать. Ни одну из них.

Аглашка. Первая девушка, которая обратила на меня внимание здесь, в этом мире. Веселая, озорная, пройдошливая и вредная, как пачка чипсов. Если я выберу другую — она расстроится. Определенно расстроится.

Настя. Вторая девушка. Мы вместе работали, мы вместе ввязались в эту историю, в каком-то смысле из-за меня погибла ее мама… Это, случайно, не та самая жалость, о которой тетя сказала, что это не любовь? Мы дружим, еще со времен Приказа, есливыберу другую… Блин, она тоже расстроится.

Клава. Третья. Ради меня бросила семью, статус княжны и теперь — какая-то приблуда при непойми каком боярине. Выбрать другую — просто предать ее жертву. Вот это — точно жалость. Сам себя подонком будешь чувствовать…

Дита. Четвертая. Бесовка. С ней проще всего — она просто развлекается. И навряд ли ко мне у нее любовь, скорее — та самая благодарность, за подаренное тело, за возможность наслаждаться жизнью. И все равно — она расстроится, если я выберу не ее.

А не выбрать никого — я сам расстроюсь.

Блин!

Я вцепился руками в волосы и замычал:

— Что делать? Что мне делать?

Все проблемы меня, как будущего боярина, кажутся сейчас такими мелкими и незначительными, по сравнению с огромной проблемой — КОГО ВЫБРАТЬ?

— Я знаю, что тебе делать, — тетя обняла меня за плечи, — Тебе нужно лечь поспать. Отдохнуть, может быть — пару дней. Здесь, в этих подземельях нас никто не найдет. А потом, на свежую голову — просто поговорить с девочками. Иди, ложись…

Тетя прижала меня к себе и тихонько шепнула на ухо:

— Но, если ты захочешь, чтобы любящая тетя тебя научила…

Она хихикнула, совершенно по-девчоночьи. Вот… вредная тетка!

Я вышел из ее комнатки и побрел по туннелю к себе, в свой отсек. И остановился у одной из дверей.

За которой кто-то плакал.

Глава 40

Кто там жил из моей команды, в этой маленькой комнатке, в подземельях рода Осетровских -я не помнил. Но зато я четко помнил одно: это МОЯ команда. И если что-то случилось — то неважно с кем.

Коротко постучав, я открыл дверь.

Аглашка подняла на меня свои заплаканные глаза…

А потом произошло чудо. Без всяких Слов и без всякой магии, одно из тех чудес, на которые способны только женщины.

Быстрые движения руками, раз-раз-раз — слезы стерты — и на меня смотрит безмятежное улыбающееся лицо. Как будто здесь никто и не плакал только что и вообще — счастливее человека и не найдешь. Меня кольнуло неприятная мысль — может, Аглашка уже давно вот так плачет втихую? А я, слепой балбес, этого не замечаю? Может, моя команда вообще — страдает? Может, они хотят тихой спокойной жизни, любви, семьи и верности, мужа и детей, а не вот это вот всё, не вот эти вот приключения со всякими подьячими?

Нет, наверное, все же нет. Я, может, и не самый внимательный мужч… юноша, но я, в конце концов, не самый плохой подьячий. Нас учили, нас хорошо учили и если бы я не замечал ранее признаков вот такого психологического надлома — мой покойный учитель, дьяк Алексей, об меня бы не одну палку изломал… и не две, как было.

С Аглашкой что-то случилось вот буквально только что.

— Викешенька, ты чего пришел? — веселый голос, широкая улыбка, глаза… А глаза настороженные. Как будто я должен принести ей плохую новость. Какую-то.

— Услышал, как ты плачешь, — не стал ходить кругами я. Я не белая акула и не торпеда.

— Я?! Да тебе, наверное, послышалось!

— Аглаша…

В глазах скоморошки промелькнула обида.

— Аглашенька…

Обида усилилась. Да что не так-то?! Я сначала решил, что ее обидело неласковое обращение, не как к любимой девушке, а как к другу. Но сейчас-то в чем дело?

— Чего? — фыркнула она.

— Аглашенька, ты плакала.

— Я…

— Не ври мне.

— А ты не приказывай не! Я тебе не холопка! Я тебе…

И тут она упала мне на грудь и разрыдалась. Я гладил ее по спине, по коротко стриженным волосам… у нее же вроде коса была… а, ну да, вон она, на подушке лежит, мы же ей ее специально прицепили, чтобы в глаза не бросалась… о чем я думаю, боже…

Моя ладонь продолжала скользить по острым лопаткам, Аглашка свернулась как котенок, прижалась и уже не рыдала в голос, а тихонько и горько всхлипывала.

— Ну-ну, — я прижал ее к себе и чмокнул в макушку, — Все будет хорошо, Аглашенька…

Ну вот, опять рыдания. Но теперь хоть понятно, из-за чего — Аглашка как раз и не уверена, что все будет хорошо. Вернее, она уверена, что все будет плохо. Осталось выяснить, что именно «всё» и почему — плохо.

— Не плачь, я тебе гарантирую, что все будет хорошо.

— Чего ты мне делаешь? — хлюпнули носом у меня из-под мышки.

Хех. Понятное дело, что слова «гарантирую» она не знает. Не потому что глупая, просто на Руси сейчас не очень распространены слова с европейскими корнями. До Петра Первого с его «Питербурхами» и прочими ассамблеями здесь еще… ах, да, его здесь и не будет. И поэтому я специально это словцо ввернул, чтобы Аглашка задумалась над его значением и чуть отвлеклась от своего горя.

Да-да, специально, я его не случайно ляпнул, забыв, что его здесь никто не поймет. Правда.

— Гарантирую. Так немцы твердое обещание называют.

— А чего это ты по-немецки заговорил?

— Так я ж англичанин. Барти Крауч-младший.

Острый кулачок ткнул меня под ребра:

— Дурачок ты, Викешенька. Младший.

Я погладил ее по голове:

— Может, теперь расскажешь, что случилось?

Снизу на меня посмотрели красные, припухшие глаза:

— Викешенька, а когда ты меня бросишь?

Что? Нет, не так — что?! Нет, снова не то — ЧТОА?!

— С чего ты взяла, что я собираюсь тебя бросать?

Скоморошка села, шумно высморкалась в носовой платок и посмотрела на меня. Взъерошенная, остроносая, чернявая — галка, да и только. Грустная и осунувшаяся.

— Ты теперь — боярин. А я… А я — просто девчонка. Дурочка-скоморошка, у которой ничего нет. Клава вон — дочка князя, Настька — целая ведьма, Дита и вовсе бесовка. Когда ты себе жену будешь выбирать — ты одну из них возьмешь. А меня… А меня прогонишь, наверное. Даже в любовницы не предложишь. Я страшная. У меня даже косы нет!

— Коса дело наживное, отрастет.

— Да не хочу я никакую косу! — по-девичьи логично заявила Аглашка, — Нос у меня тоже — во! Я тощая! Ни спереди, ни сзади! А на спине еще и шрамы! Да кто на меня такую посмотрит?!

— Ты кому это собралась свои шрамы на спине показывать? — прищурился я.

Хм, а ведь верно. Это я, из двадцать первого века, там худенькие девчонки уродинами не считаются, наоборот, многие такие и нравятся. А здесь, на Руси, предпочитают девиц в теле. Не толстых одышливых жирух, нет, именно — в теле, плотных сбитых, широкобедрых, грудастых. Такие как Настя, к примеру, хотя даже она до здешнего идеала чуть не дотягивает, или такие как Клава — щекастая пухляшка с огромными глазами. Понятное дело, что худая, как кобра, Аглашка на их фоне чувствует себя страшненькой. А тут еще рядом с ней постоянно находится Дита, которая, в своем новом теле, и в двадцать первом веке многих бы довела до комплекса неполноценности. Впрочем, я подозреваю, Аглашке на свою внешность было бы наплевать. Если бы она не решила, что из-за этой внешности я ее брошу.

— Дурак! — мне опять досталось кулачком, в этот раз в грудь, — Никому я ничего не собираюсь показывать.

— Тогда чего из-за них переживаешь?

— Потому что ты скажешь, что из-за них я страшная!

— Я тебе уже, по моему, сказал, что ты прекрасна. Несмотря ни на какие шрамы.

— Ага. Тощая и черная, как лучина, да еще и вся спина исполосована. Красотка — отворотясь не насмотришься!

Я провел обеими руками по голове моей скоморошки, приглаживая волосы, и поднял ее лицо так, чтобы она посмотрела мне в глаза. Своими яркими серыми глазами. Да, я не знаю, как это получилось, но ее глаза были яркими, как солнечный свет…

— Аглашенька, ты прекрасна. И я тебя не брошу. Никогда. И…

Я наклонился и тихонько прошептал ей на ушко:

— Мне нравятся худенькие девушки. Мне нравишься — ты.

«Жалость — это не любовь» — всплыли у меня в голове слова тети Анфии. Я говорю это Аглашке из жалости? Нет. Мне просто хочется, чтобы она перестала расстраиваться. Мне хочется, чтобы она была… счастлива? Без всяких других мыслей, без желания затащить ее в койку — тем более, мы и так на койке — просто так.

Погодите, это что — и есть любовь?

Как там? Влечение чего-то к чему-то… плюс еще одно влечение… и, кажется, дружба… и все это в смеси… Не помню…

Моя скоморошка прервала мои попытки анализа. Она обхватила меня за шею и впилась в губы долгим жарким поцелуем. Я не сопротивлялся… вначале. И потом я тоже сопротивляться не стал. Просто потом я взял в свои руки инициативу и острые плечи.

Когда мы оторвались друг от друга, тяжело дыша, я с удивлением обнаружил, что за время поцелуя мы слегка поменяли положение. Совсем чуть-чуть. Теперь Аглашка лежала на спине, а я нависал над ней сверху. И ворот рубашки на ней был развязан и чуть сполз вниз, обнажив белое плечико. На котором розовел след поцелуя… это что, я? Когда успел…?

— Я боюсь, — тихо прошептала Аглашка, глядя на меня снизу и не делая попыток ни подтянуть рубашку, ни поправить сползшую лямку сарафана.

— Я тоже.

— Я ничего не умею.

— Я тоже.

— Это неважно.

— Это неважно.

Тонкие пальцы скользнули по моей груди и осторожно расстегнули верхнюю пуговицу кафтана. А потом вторую. А потом проникли под одежду и коснулись моей груди. Прохладные. Приятные.

Я замер на секунду. Глубоко вздохнул. Склонился и осторожно коснулся губами тонкой шеи. А потом поправил рубашку моей скоморошки и натянул назад лямку сарафана.

— Почему? — чуть не застонала она.

Аглашенька, да я сам чуть не застонал.

— Потом.

— Потому что я тебя не привлекаю?

— Потому что все остальные стоят под дверью и подслушивают.

Глава 41

— Мы не подслушиваем! — сказали из-за двери. Потом помолчали, видимо, осознавая свои слова, и ойкнули.

— Я их убью, — прошипела Аглашка, натягивая одежду на плечи, — Всех.

Я был готов присоединиться к ней. Нет, ну в самом деле! В такой момент мне меньше всего были нужны зрители. И слушатели — тоже.

— Вы закончили? — спросили из-за двери. Я как-то все не мог понять, чей же это голос. Слово «мы» подсказывало, что их там минимум двое. А по факту могло быть от двух до пяти.

— Мы и не начинали! — зарычала моя скоморошка, выбираясь из-под меня и поправляя задравшийся подол сарафана. Хм. Когда она успел так задраться?

— Тогда мы заходим!

Всем хороши эти убежища Осетровских. Вот только внутренних засовов или каких других запоров в них не предусмотрено. Поэтому вся толпа беспрепятственно сломилась к нам в комнату.

— Эй, мне кто-то что-то обещал! — уперла руки в боки Дита.

— А мне кто-то обещал возможность отыграться, — хихикнула Настя, весело сверкнув стеклышками очков.

Клава по своему обыкновению промолчала, но смотрела на меня очень счастливыми глазами.

Я понял, что я здесь чего-то не понимаю. Такое ощущение, что они все искренне рады за Аглашку.

«Толпа» состояла из трех человек, моих девочек, Диты, Насти и Клавы. И они выглядели совершенно не похожими на чем-то расстроенных людей. Скорее, наоборот: они выглядели как люди, совершенно чем-то довольные. Как будто…

Я с сомнением посмотрел на Аглашку, но та была озадачена не меньше моего. Если тут и был коварный девчоночий заговор, с целью свести меня с ней — она в этом не участвовала… эй!

— Эй! — возмущенно заверещала Аглашка, когда на меня, отпихнув ее в сторону, налетел девичий вихрь и принялся расцеловывать во всех месте, из тех, что выше шеи… ай! В ухо-то зачем?! Кто-то умудрился так смачно чмокнуть меня в ухо, что в нем теперь звенело, как в старом механическом будильнике.

Так. Стоп.

Я вырвался и встал:

— А теперь — объяснения! — и нахмурился еще.

— Настоящий боярин, — всплеснула руками Настя.

— Прямо как мой папа, — пискнула Клава. По моему, именно она и попыталась сделать меня на одно ухо глухим.

— Грозен, — кивнула Дита. И тут же получила шлепок по попе от Аглашка.

— Это не объяснения! — я нахмурился еще сильнее и в результате просто зажмурился. Да, над грозным взглядом надо еще поработать…

— Тогда садись! — меня усадили к Аглашке, уже успевшей взобраться на кровать с ногами и прижавшейся ко мне.

Девчонки, плюхнувшиеся на кровать Диты, выглядели чересчур веселыми и довольными. Чересчур веселыми и довольными для тех, кто имел на меня кое-какие виды, а сейчас застал с одной из своих подруг. Насколько я знаю, девушки не очень любят обнаруживать своих подруг в постели своих парней.

Заговорщицкая троица переглянулась, и слово взяла Настя, как самая смелая и самая серьезная:

— В общем, так. Викешенька, ты очень хороший, и мы все тебя очень любим. И я, и Аглаша, и Клава, и Дита. Но мы понимаем — в конце концов тебе нужно будет выбрать одну. Потому что у нас на Руси не магометанство и четыре жены — это слишком много. Вот.

Логично. Не поспоришь. И про магометанство и вообще.

— Сначала мы решили, что выберем тебе одну из нас. Только мы не знали, какую. Мы даже в кости играли, чтобы выбор сделать…

Так вот они на что играли… А я решил — на, так сказать, первую ночь… ОФигеть, они мне супругу выбирали, играя в кости! Хоть бы в шахматы, что ли!

— И все время выигрывала Аглаша. Мы еще думали, что она плутует. А потом мы подумали еще раз. Ты ведь всех нас тоже любишь. Но любить сразу четырех — нельзя. Значит, кого-то из нас ты любишь по-настоящему, а остальных — как друзей. И тогда мы подумали: может, мы тоже любим тебя, как друга? Мы обсудили, кто из нас хочет быть твоей женой — и поняли, что не хотим…

В этом месте я обиделся. Совершенно по-дурацки. Вроде бы, мои сомнения, насчет того, как мне выбрать из моего гарема кого-то одну и не огорчить остальных, разрешились сами собой, но все равно как-то… Меня отвергли, даже не спрашивая. Не то, чтобы это был новый опыт в моей жизни… Но в этой жизни такого со мной точно не было.

— Эй! Я такого не говорила! — возмутилась из-за моего плеча Аглашка, — И обсуждения такого я что-то не помню!

— А мы без тебя поговорили. Когда поняли, что ты — единственная из нас, кто любит Викешеньку по-настоящему. Ни за что. Просто так.

Не понял… А остальные меня что, как-то корыстно любили?

— Вот я, например, — Настя указала себе на грудь, — Мы вместе служили, общались, ты молодой, красивый, умный, с тобой любопытно…

Понятно. Служебный роман, в общем. Когда на работе проводишь больше времени, чем где бы то ни было — волей-неволей коллеги становятся тебе, как родные. А то и ближе, если на работе ты целый день, а домой приходишь только чтобы поужинать и лечь спать. А от такого сближения до сближения тел — рукой подать. Вот Настенька в эту ловушку и влипла.

— …если бы разговор был только… ну… — Настя покраснела и опустила глаза, — ну, про это — то я с тобой… ну…

— Я понял, — не стал мучить зардевшуюся девушку я. У самого уже уши гореть начинают.

— А замуж за боярина — не хочу. Прости, Викешенька — не хочу. Останься ты подьячим — да, а за боярина — нет.

— А я, — подхватила Клава, — вообще замуж не хочу. Ни за тебя, Викешенька, ни за кого. Я в своей семье этого насмотрелась, как боярские жены живут. Как птички в клетке. Золотой, но клетке. Я сама, как дочка князя, в такой жила. Я только когда с тобой сбежала — свободной себя почувствовала! И назад, в клетку, даже с тобой, Викешенька — не хочу. Хотя и очень люблю тебя…

Щечки Клавы заалели, как яблочки.

Ну, тут, оказывается, тоже все понятно. Я-то переживал, что сорвал девочку из семьи, что она мучается — а она, оказывается, именно такой жизни и хотела. Свободной. Без мужа, который станет указывать, что ей делать.

— Ну а я, — Дита закинула ногу за ногу, — на свадьбу и не рассчитывала. Сам ведь понимаешь — на бесовках не женятся. Конечно, я бы хотела первый свой раз почувствовать именно с тобой… Но вон мне Аглаша кулаком грозится, да и нечестно это было бы — ради развлечения совращать того, кого моя подруга любит больше жизни.

— Поэтому, — вновь вступила Настя, — мы посовещались, втроем, и решили, что вы с Аглашей друг другу больше всего подходите. Хотели вас тихонечко вместе свести, но вы уже и без нас сошлись.

Коварные девчонки. И, самое главное — все это они решили, нас не спрашивая. Могли бы у подружки хотя бы ради приличия поинтересоваться, хочет ли она стать боярской женой. Вроде бы амбиций у Аглашки не наблюдалось…

Я повернулся к моей скоморошке — и наткнулся на взгляд сияющих глаз. Глаз той, которой все равно — за боярина ли замуж, за разбойника ли, в палаты ли с ним, или на каторгу. Лишь бы вместе.

По моему телу прошла теплая волна, сердце забилось, дыхание перехватило.

— Но, — продолжила Настя, — от нас избавиться и не надейся. Мы не твои любовницы — но все еще твои друзья. Всё понятно!

И на нас с Аглашкой упало цунами писка, визга и объятий.

* * *

Я лежал на кровати и блаженно смотрел в потолок. И если кто-то думает, что рядом со мной лежала обнаженная девушка с короткими волосами — то фиг вам. Мне мой отец всегда говорил: «Никогда не хвастайся тем, что мог затащить в постель девушку. Твои друзья позавидуют тебе минут пять — и забудут. А девушка узнает — а она обязательно узнает — что ты трепал языком, и обидится навсегда».

Нет, Аглашки со мной рядом нет. Она вообще осталась в своей комнате. Потому что, хотя подружки нас, когда все непонятности разрешились, благородно оставили наедине, мы выяснили, что не имеем никакого желания делать ничего, когда кто-то точно знает, что именно сейчас, в этот момент, мы это самое что-то и делаем. Поэтому мы ограничились всего лишь поцелуями. Зато о-чень горячими. Почему меня раньше так никто не целовал? Может, потому что я сам ТАК раньше никого не целовал?

Тогда почему я такой счастливый? Не знаю. Наверное потому что у меня все хорошо.

Источник найден, свернут и завернут, лежит золотой статуэткой обнаженной девушки — и тут девушка! — в моих вещах. Осталось только убраться из Мангазеи. Город хороший, люди замечательные, но уж слишком тут холодно. А никакого пиетета перед «родным домом и «фамильными землями» я не чувствую. Не мое это все, не мое.

Убраться из Мангазеи и спрятать Источник где-нибудь в глухих лесах, где его не найдет никто и никогда. В горах… этих, где группа Дятлова погибла… мм, не помню… в Горе Мертвецов, в общем. По одной из легенд, Дятлов сотоварищи на святилище Золотой Бабы наткнулись, вот их за это и убили. А у меня как раз Источник в виде Золотой Бабы, значит, там ему и самое место. Шучу, конечно, чем дальше боярин от своего Источника, тем она слабее.

Насчет «убраться из Мангазеи» — проблем нет. Нет, если, конечно, поступить так, как мы сюда приехали, то есть — взять лошадку и тихонечко трюхать по тракту… То ну его нафиг. Несколько месяцев по зимней тайге? Нет, спасибо, я знаю более быстрые способы самоубийства. Особенно если учесть, что за нами могу выдвинуться морозовские стрельцы. Сейчас-то мы их стряхнули с хвоста — хотя боярыня наверняка требует «Хоть из-под земли их достаньте!», но искать нас в буквальном смысле слова под землей никто не догадается. Так что на лошади — не вариант. Есть другой способ, попроще и побыстрее. Мангазея, если вы не забыли — порт. Пусть и речной, зато через него много кораблей проходит. Договориться с хозяином одного из них — и уплыть отсюда в Архангельск. А там или перезимовать, или уже не торопясь и не боясь погони двинуть в Москву. Мурин, в облике отца Азария, сейчас как раз тихонечко пробивает эту тему. Вскоре вернется — и тогда двинем на корабль. Ну или через пару дней. Торопиться нам некуда.

Морозовские наш след точно потеряли. Уж не знаю, как они на него вообще вышли, скорее всего, боярыня решила, что выскочивший невесть откуда подьячий все же связан с Дашковым и, возможно, по его приказу пакости ей и строил. Но, после нашего исчезновения из дома, Морозовы наверняка решат, что мы скрылись из города. Отправят погоню по тракту, будут шерстить уходящие корабли, но — неофициально. Они здесь имеют влияние, но городу все же не хозяева. А царю наверняка не понравится, если на его земле бояре начнут наглеть. Между собой — хоть загрызитесь, но царский бизнес портить не сметь!

Так что мое будущее на ближайшее время известно и расписано. Убыть из Мангазеи, приплыть в Архангельск, доехать до Москвы… Там прийти к царю и объявить себя наследником рода Осетровских. Остаются еще, конечно, проблемы со службой царю… с доходами… с землями… с людьми… Но это всё — решаемо. Пока до Архангельска доберемся — успею придумать какой-никакой план. А до Москвы — и какой-нибудь очень хороший план.

Есть у меня наметки, но о них пока говорить не хочу, чтобы не сглазить. Намекну только — землю, деньги и людей можно получить от царя за службу. А как я могу послужить царю так, чтобы он мне все это вынес на блюдечке? Можно без каемочки. Правильно — организовать что-то такое, что будет очень важным для государства. Смекаете?

Все хорошо. Жизнь налаживается!

Глава 42

Почувствовав, что на этой позитивной волне меня охватывает жажда деятельности, я бодро вскочил с кровати и двинулся к комнате Аглашки. Моя скоморошка, конечно, прогнала меня из комнаты к жареным блинам, сказав, что ей нужно переварить произошедшие с ней изменения. Ну да: еще с утра она была несчастная девчонка, которой ничего не светило с красивым, умным, смелым и знатным мною — и очень скромным, да — а сейчас она светится от счастья, осознав, что будет вместе с любимым. Так вот: она меня, конечно, прогнала, но ведь прошло уже не меньше получаса! Странно, правда? До сего момента я спокойно расставался со своими девочками на любой промежуток времени и совершенно не переживал по этому поводу. И с Аглашкой тоже, да. А тут прошло всего полчаса — а я уже скучаю…

В комнате моей скоморошки ожидаемо сидели все остальные члены моей команды. Кроме Александра, которого на девичьи посиделки не пригласили. И Мурина, который, как вы помните, отправился разузнать насчет места на корабле. В общем — типичная девчоночья компания. И то, что дело происходит на Руси семьдесят первого века… тьфу, семнадцатого, привык от сотворения мира считать… ничего не меняет — девчонки есть девчонки. И все свои чувства они переживают в компании лучших подруг. Иначе не умеют.

Впрочем, Аглашка не рассказывала о том, что мы с ней делали и как ей это понравилось. Судя по деланно обиженному виду Диты — и до моего появления не рассказывала тоже. Видимо, девчонки просто решили поддержать мою скоморошку, поздравить и все такое.

— Ой, Викешенька!

Вт что порадовало лично меня — они все прям засветились от радости при моем появлении. Значит, все же никто за мой выбор камня за пазухой не держит. Хотя у некоторых — не будем показывать пальцем, хотя это Клава — за пазухой два таких увесистых камня… Я перевел взгляд на Аглашку и все остальные «камни» тут же вылетели у меня из головы.

Аглашка… Аглашенька…

Мне в голову как будто шампанское ударило. Знаете, вроде бы какая разница, чем напиваться, алкоголь и есть алкоголь, ан нет. Водка, например, мрачнит и тяготит, выпив ее, чувствуешь, себя хмурым и настороженным, как будто вокруг враги. Пиво ленит и расслабляет, после пары-тройки литров пива ты — веселый лентяй, которому лишь бы никуда не вставать. Здешняя медовуха кружит голову и развязывает язык, поболтать в компании под нее — самое оно. А шампанское веселит и игрит, его пузырьки в голове определенно тянут на веселые подвиги. Вот и у меня сейчас ровно такое же состояние — хватит сидеть в подземелье, айда гулять! И пофиг, что нас, возможно, ищут по всему городу морозовские собаки — как четвероногие, так и двуногие — гулять!

Нет, на самом деле меня все же не до такой степени накрыло, чтобы прям на все забить. Но и сидеть в подземелье мне уже не хотелось. Хотелось выйти на свежий воздух, посмотреть на солнце, взглянуть на город с высоты холма — может, уже снег выпал, а мы не в курсе? — размяться, в общем.

Хотя нет, тут же обломала меня не отключавшаяся рациональная часть мозга, солнце нам тоже не светит. В фигуральном смысле, разумеется — кто-то может увидеть непонятную толпу, бродящую у полузаброшенной церкви, сложить два и два и доложить Морозовым.

Ладно. Хотя бы в церковь выйти. Подняться выше уровня земли! Кстати, можно поднятья еще повыше — зайти на хоры и выглянуть в окошки. Они, правда, на запад выходят и из них можно рассмотреть только тайгу, но все равно — открытое пространство.

Я осознал, что стою с блаженной улыбкой и рассматриваю Аглашку, которая откровенно светится от счастья. А остальные девчонки с восторгом переводят взгляд с меня на нее и обратно.

— Аглашенька. Девочки. Пойдемте гулять! Хотя бы по церкви пройдемся.

— Ура!!!

Видимо, сидение под землей надоело не только мне. Не кроты все же.

Из церкви мы выходить не будем. Даже из двери выглядывать. Тем более, что у Мурина она закрыта такими Словами, что для того, чтобы взломать ее — нужно подогнать танк, не меньше.

Так что от небольшой вылазки на поверхность ничего не случится.

* * *

Тайный проход, чмокнув, закрылся.

— Ну что, девочки, гуляем!

Насчет «девочек» я погорячился — Настя вытащила наружу даже Александра, который что-то бормотал про зеркала и про «еще чуть-чуть, еще подождите». И сейчас они вдвоем, поблескивая двумя парами очков, шагали рядом. И, хотя никаких сближений друг к другу я за ними не замечал — моя чуйка подсказывала, что в моей команде образовывается еще одна пара, помимо отца-командира в моем лице и моей милой скоморошки. Все же девочки падки на героев, а торжественный выход Александра с пистолетом во время нападения на наш дом и последующее вынесение Насти на руках — были героическими, без дураков. Не зря же Настя невзначай его опекает и даже начала носить очки, которые последнее время снимала.

Я на секунду задумался, но никаких отрицательных эмоций у меня это не вызывало. Никакой ревности, мол, как же так, моя девушка, которая раньше обращала внимание только на меня — положила глаз еще на кого-то?! Вот вообще ничего. Только тихая радость за Настеньку.

Счастья им.

— Ура, гуляем! — тихо закричали все, и мы двинулись к выходу из крипты. Тихо — потому что, хотя маловероятно, что кто-то из людей Морозовых стоит под дверями, прислушиваясь, не доносятся ли из «пустой» церкви веселые крики, но такая вероятность все же существует. Лучше все же не шуметь… слишком громко.

— Пойдемте на хоры, — предложил я, выйдя на середину церкви и обернувшись.

В церкви не горели свечи, да и огромное колесо паникадила (не путать с кадилом, которое — небольшой сосудик на цепочках, чтобы окуривать ладаном, а паникадило — здоровенный светильник, величиной с тележное колесо от не самой маленькой телеги) никто не возжигал, чай, не воскресенье. Так что свет падал только из окон, а какой там свет пасмурным осенним днем за Полярным кругом? Так, серое марево. Отчего внутреннее пространство церкви разбито на светлые полосы и серые тени, колыхающиеся и к углам сгущающиеся до полной темноты.

— Пойдем, — Аглашка скользнула ко мне, взяла за руку, ласково посмотрела в глаза. А потом в ее глазах что-то дрогнуло. Как будто что-то было не так. Что-то неправильное было вокруг нас.

Я успел улыбнуться ей, сделать шаг вперед… А потом тоже понял, что что-то не так. И даже успел понять, что именно.

Тени.

С чего бы им дрожать, если огня в помещении нет?

Я начал разворачиваться, но тени меня опередили.

Темнота в углах сгустилась, превратившись в людей. В оранжевых кафтанах, с пистолетами и саблями в руках.

Стрельцы Морозовых.

— Усните, — произнес холодный женский голос. Аглашка обмякла и опустилась на пол. За моей спиной послышался шорох одежд остальных, падающих на пол.

Я крутанулся вокруг своей оси. Везде видя только направленные на меня стволы пистолетов. А свой я забыл внизу, в подземелье. Вот как-то не думал я, что он мне здесь понадобится в абсолютно безопасной церкви. Не зря говорят самураи: «Чтобы оружие спасло тебе жизнь один раз — нужно носить его каждый день. Всю жизнь»…

Откуда-то из-за спин стрельцов вышла тонкая фигурка в расстегнутой шубке.

Боярыня Морозова.

В полной тишине слышался только легкий цокот ее каблучков.

Боярыня подошла ко мне посмотрела мне в лицо снизу вверх… Поморщилась.

Удар в затылок!

Я упал на колени, меня схватили за плечи, заломили руки за спину и туго связали. Все это было проделано спокойно и деловито, как будто я попал в руки роботов-терминаторов. Хорошо Морозовы вышколили своих песиков…

Возможно, эту фразу стоило произнести вслух, чтобы показать, мол, вы меня не сломили. Но лишний пафос мне сейчас не нужен. Раз не убили сразу, и даже моих девочек только усыпили, а не застрелили — значит, мы им нужны живыми. И, значит, стоит потянуть время до более удачного момента.

Во-первых — скоро вернется Мурин. А ведь никто не знает, что под личиной старика-священника скрывается киллер рода Осетровских, который одним Слово может умертвить всех здесь находящихся.

Во-вторых — после Повеления боярыни на пол упали все. Все. В том числе — и Клава, которая, как княжеская дочка, Повелениям не подчиняется. Что это означает? Моя Клавочка успела сообразить, что происходит и притворилась уснувшей. А в ее арсенале, если вы помните — Огненное Слово. Которое может разнести большую часть морозовских бойцов в клочья. В общем, Клаву можно сравнить с танком в засаде. С танком, о котором никто не знает.

Я поднял голову. Морозова холодно смотрела на меня.

— Ну что, подьячий? — наконец произнесла она, — Или правильнее сказать — Осетровский?

Глава 43

Меня похлопали по щеке:

— Викешка.

Морозова удовлетворенно глянула на мое ошарашенное лицо. А я был не на шутку ошарашен, потому что… КАК?! Я бы понял, если бы она вычислила, что это именно я устроил ей пакости, но — Викентий Осетровский? Как она это поняла?

Щелкнули тонкие пальцы и стрельцы поднесли боярыне деревянный стул, даже не стул, а прям резное кресло с подлокотниками. На который она с видимым удовольствием и опустилась. Она что — всегда его с собой таскает? Это же… глупо…

Боярыня подперла голову рукой, закинула ногу на ногу и задумчиво посмотрела свысока на коленопреклоненного меня, покачивая острым носком сапожка. Наверное, предполагалось, что я должен занервничать, ожидая решения своей судьбы. Но вся эта композиция чересчур напоминала арт с Королевой гоблинов, за авторством Флика, который я один раз, совершенно случайно, видел в интернете. А, помня, что случилось в том арте ПОТОМ — быть серьезным у меня никак не получалось.

И тут я увидел своих девочек…

И сразу получилось стать серьезным. Очень серьезным.

Стрельцы методично и спокойно — их что, чаем из валерианы поят? — брали моих усыпленных девочек за руки, за ноги, и стаскивали в сторону, к одной из стен, укладывая в ряд.

Будь я здесь один — можно было бы не нервничать. Попал — выкручивайся, отвечаешь только за себя. Получилось — выжил. Убили — не жалуйся. А вот с девочками… Ну и Александр, конечно. С ними все становится намного сложнее. Во-первых, они — мои люди, и, как моих людей их могут прикончить просто из нежелания получить однажды нож под ребро от неизвестного мстителя. История по сорок семь ронинов тут, возможно, неизвестна — и не факт, что вообще уже произошла[1] — но кто сказал, что слуга, мстящий за хозяина, возможен только в Японии? Вон, Кондратий двадцать лет ждал удобного момента, при каждом удобном случае нанося удар по Морозовым. Ну и во-вторых — какой самый надежный способ заставить человека страдать? Естественно, убить или пытать на его глазах тех, кто ему дорог. И то, что их именно усыпили, а не убили сразу, к сожалению, эту версию подтверждает.

Я тихонько скрипнул зубами и поклялся страшной клятвой, что, если с моей скоморошкой, с моими девочками, с моими людьми что-то случится — я из могилы вылезу, но отомщу. Впрочем, пока рано задумываться о карьере Калеба из древней компьютерной игрушки. У меня ведь есть пара-тройка запасных вариантов.

Морозова лениво оглянулась:

— Вон ту пухленькую свяжите. Она, кажись, одна из дочек Телятевского, а, значит, не уснула, а притворяется.

У стены завозились, послышался писк. Так. Кажется, мой засадный танк только что повязали…

Почему я такой спокойный? Вроде бы — пришел полярный лис, ко мне и к моим девочкам, а я хладнокровный, как удав. Или это называется эмоциональная инерция, и я еще просто не переключился с режима «Все отлично!» в режим «Все кончено»?

Боярыне тоже, по-видимому, не понравилось мое спокойствие. Он кивнула головой, и мне откуда-то сбоку прилетел удар в лицо. Из рассеченной губы капнула на пол темная капля крови.

— В храме кровь проливать нельзя… — прохрипел я. Просто чтобы что-то сказать.

— Этому храму, — поморщилась Морозова, — недолго осталось. Я прикажу разобрать его по бревнам, а потом сжечь их. А это место разровнять и засыпать солью.

Она чуть приподнялась на стуле и лениво ткнула меня сапогом в лицо:

— Знаешь, почему ты еще жив?

Нет, но вопрос, наверное, риторический? Боярыня хочет, по примеру всех киношных злодеев, произнести долгую эмоциональную речь, чтобы я понял, как именно она меня переиграла, и осознал, какое незавидное будущее меня теперь ждет. Штамп, конечно, но, во-первых, кино здесь еще не изобрели, в Голливуде еще даже глинобитную хижину не построили, так что Морозова не знает, что ее злодейское глумление — это штамп. А во-вторых — этот штамп имеет под собой психологическое обоснование. Есть люди, которым просто нравится власть. И им неинтересно просто убить человека, который им чем-то насолил. Таким людям нужно прочувствовать свою власть, увидеть страх в глазах человека, отчаяние, безысходность. Вот тогда они насладятся по полной. А без этого злодейского глумления — скучно и неинтересно.

Я понял, почему я такой спокойный. Мой мозг, воспитанный десятками просмотренных фильмов, аниме, сериалов, просто-напросто видит, что мы с ним находимся в классической киношной ситуации — главный злодей связал главного героя, толкает злодейскую речь, а это означает, что скоро нагрянет кавалерия, и героя спасут. Или он внезапно обнаружит способ выкрутиться из этой ситуации. Вот поэтому мой мозг спокоен.

Особенно, если учесть, что кавалерия и вправду может нагрянуть. Мурин-то так еще и не пришел. И если боярыня Морозова будет говорить достаточно долго — то он, вместе со своим Мертвым Словом, положит всех здесь находящихся, раньше, чем они успеют сказать «мяу».

Так что, давай, боярыня, болтай. Болтай.

— …влезли туда, куда вам лезть не след, протянули свои грязные лапы к тому, что другие заслужили сотнями лет! За это твоя семья была уничтожена, вся, до единого человека! — распалившаяся боярыня осеклась, поняв, что несколько преувеличила. Чуть-чуть.

— И вот, — продолжила она, — когда мы уже думали, что с вами покончено, оказалось, что Источник не найден. Вы спрятали его, вы ловко его спрятали, так, что мы искали его двадцать лет, но так и не нашли…

Я не выдержал и расхохотался. И не прекращал хохотать, даже когда меня повалили на бок и начали бить ногами. Это было больно, блин возьми, это было очень больно, но мой смех не прекращался. Согласитесь — это смешно. Морозовы двадцать лет, двадцать гребаных лет искали Источник… который все это время находился под их домом.

— Заставьте его замолчать! Заставьте!

Похоже, вскочившая боярыня от злости включила Повеление. Потому что пинавшие меня стрельцы заткнули меня самым просты способом. Попросту затолкав мне в рот какую-то тряпку. Надеюсь, это была не портянка…

Чувствуя, как опять накатывает приступ дурацкого истерического смеха, я затрясся. После чего получил пинок в лицо. Лично от боярыни.

— Ничего, — произнесла она, — Ничего… Теперь ты расскажешь, где ваш Источник. Ты всё расскажешь.

Она наклонилась надо мной, нависая, как огромная кобра:

— Тебе переломают все кости, вытянут все жили, сдерут с тебя кожу — но ты расскажешь всё, всёооо! А потом… — она задохнулась от предвкушения, — у тебя на глазах всех твоих родных и друзей разрежут на куски, а тебя… тебя я посажу на кол! Нет, нет — я посажу тебя туда, откуда ты выпустил Тувалкаина! И ты будешь гнить в моем подвале годами, годами!

Глаза Морозовой горели такой злобой, что я сразу понял — все вышеперечисленное грозит мне не только и не столько потому, что я — Осетровский. А за то, что я осмелился… как там она выразилась «протянуть свои грязные руки». Нет, не к Источнику, не к боярскому званию. К ней лично.

Я выплюнул тряпку:

— Неужели, — хрипло произнес ей в ответ и криво усмехнулся, — не понравилось?

Под купол церкви взлетел разъяренный вой и меня опять начали бить.

* * *

Больно-то как, ёкэлэмэнэ… Я перекатился на бок, скривившись — не пострадавшего места у меня на теле не осталось — и посмотрел на Морозову, стоявшую надо мной. Плохо было видно, надо признать — один глаз заплыл, а во второй затекала кровь из рассеченной брови.

Боярыня наклонилась ко мне и зашептала. Какое-то Слово, очевидно…

Целебное?!

Я почувствовал, как боль уходит, с тихим щелчком встало на место сломанное ребро, спала опухоль с века… Я потер лицо о плечо, стирая кровь.

— Я поняла. Ты нарочно меня злишь. Легкой смерти хочешь. Не выйдет.

Ну, теперь уже, наверное, точно не выйдет — Морозова сбросила часть своего гнева и успокоилась. Теперь, наверное, мне придется долго ее выводить, чтобы меня все же убил ив приступе бешенства. Тем более что легкая смерть мне и не нужна. И тяжелая не нужна тоже. Потому что после того как — и если — меня убьют, мои девочки станут уже не нужны. И они умрут следом…

Перед моим внутренним взглядом встало мертвое лицо Аглашки.

Вот уж нет. Я выживу, выжду подходящий момент… еще не знаю, зачем, и что я сделаю в этот самый момент, но я обязательно его дождусь. А потом — потом она пожалеет обо всем…

Мурин, где ты там ходишь…?

Я отогнал паникерскую мысль, что мою последнюю надежду пристукнули еще до входа в церковь. Нет, такого быть не может. Нет-нет-нет.

Интересно, почему мне рот опять не затыкают? Боярыня не боится, что я могу воспользоваться каким-нибудь Словом? Каким-нибудь Убивающим, Наказующим, Разрывающим на куски? У меня, правда, таких нет. Блин, у меня даже Огненного Слова нет! Вернее, есть, но обычное, дохлое, из тех, каким вместо спичек пользуются. А что у меня еще есть? Я мысленно перебрал свой арсенал… Да, похоже, нихрена у меня нет. Быстрое, Липкое, Кошачье, Бодрое да Собачье, Чистое еще… Хрень вы какую-то выучили, господин подьячий, ничего из этого не пригодится, когда ты связан да еще на коленях стоишь…

Я качнулся и завалился на бок.

— Поднимите его.

А, вон оно что — за моей спиной какой-то стрелец стоит, тот, что сейчас меня за ворот ухватил и на ноги — вернее, на колени — поставить пытается. Видимо, следит за тем, чтобы я не начал Слов произносить — один удар по затылку и любой каст собьется.

Я постоял на коленях и упал на бок снова.

— Подними его!

Вон оно что. Вон почему у меня рот свободен. Помните, я про любовь к власти говорил? Боярыне мало того, что я в ее руках, я должен стоять перед ней на коленях и умолять о пощаде. Умолять, а не бубнить что-то сквозь кляп.

Я упал еще раз.

— Подними и держи!

Стрелец ухватил меня за ворот и остался рядом, держа, чтоб я не рухнул снова.

Морозова удовлетворенно кивнула.

— Знаешь, как я поняла, кто ты есть? — спросила она меня, — Думал, самый хитрый, спрятался где-то со своей мамкой, Иринкой, этой…

Можно я не буду повторять, как она Викентьеву маму назвала? Здесь и сейчас, на Руси — это слово обычное, им гулящих женщин называют, проституток еще, но в двадцать первом веке — это уже мат.

— …а потом, через двадцать лет, будешь нам исподтишка палки в колеса вставлять? Я сразу поняла, что кто-то еще вмешивается. Есть, есть людишки, которые мне от Дашкова да его дружков доносили, я знала, что не они это. «Кто еще осмелится?» — передразнила она кого-то, — Да вон, не до конца сорную траву мы вытоптали, вон, ростки и пробились. Ты Венец украл, признавайся?

Меня тряхнули за ворот.

— Какой еще Венец? — прошептал я.

Странную мы, наверное, композицию представляли: посреди пустой церкви стоит деревянное кресло, в котором сидит невысокая женщина в боярской одежде. Перед ней, на коленях — какой-то избитый тип, которого держит за шиворот стрелец в оранжевом кафтане. У стены лежат в рядок несколько девушек, усыпленных Повелением, над ними стоит еще один стрелец. Остальные, в количестве штук десяти, разбрелись по церкви и находятся кто где — кто сидит прямо на полу, кто стоит у стены… Пахнет ладаном и слегка — паленым. Сюр.

— Изумрудный Венец, которым Источники ищут, — охотно пояснила мне боярыня.

— А не боитесь, что ваши люди такую тайную тайну узнают? — хмыкнул я.

— Не боюсь. Велю — они обо всем и забудут.

Удобно, чё… Стрельцы, может, поэтому и такие примороженные — если тебе каждый раз будут память чистить, то нормальным ты рано или поздно быть перестанешь. Вот, что значит — люди умеют своими возможностями пользоваться. Это не я, боярин недоделанный, даже не знаю, смогу ли я, к примеру, вот этому стрельцу, что меня за ворот держит, что-нибудь Повелеть или нет. И на эксперименты пока что-то не тянет. Ребра только-только ныть после лечения перестали.

Входная дверь открылась бесшумно. На пороге появился Мурин, в облике отца Азария. Он увидел происходящее в церкви и мгновенно понял, что здесь творится.

А больше ничего не успел.

Один из стрельцов, подпиравший стену возле двери — и, как я, тормоз, понял только что, ожидавший священника — скользнул к нему и ударил по голове короткой деревянной дубинкой.

Мурин вздрогнул, начал было поворачиваться — и упал плашмя на пол.

— Осторожнее, — поморщилась, выглянувшая из-за спинки своего стула боярыня, — Не убейте старика, он еще живым нужен.

— Я осторожно, — бодро отрапортовал стрелец, ухватил священника за ворот рясы и потащил его по полу к остальным членам моей команды.

[1] Не произошла. История с местью сорока семи ронинов — 1703 год

Глава 44

Мда. Похоже, мой спасительный канат только что превратился в тоненькую ниточку. Но не оборвался, нет…

Морозова снова повернулась ко мне.

— Сначала, — преспокойно продолжила она, как будто ничего не случилось, — я думала, что ты — человек Дашкова. Только его приказные могли так быстро выследить того татя, и перехватить Венец…

Ага, который вы у Телятевского перехватили. Вор у вора дубину украл, да…

— Да и видели возле дома, где тать скрывался, какого-то молодого подьячего. Ну, а понять — какого именно, Викентий, сын Тимофея, было уже нетрудно. Вас, приказных — не пуды, любого опознать можно. Я уже было нацелилась на Телятевского, думала, венец уже у него, да тут мои люди, которых я за тобой послала, с людьми Дашкова сцепились, как собаки за кость. Тут-то уж любой бы понял, что ты не на Дашкова, а на себя работаешь…

Речь боярыни лилась рекой, даже заслушаться можно. Голос приятный, а сама — такая… кхм… тварина… Ну, болтай, болтай. Пока.

— Муженек-то мой — тот клялся, что не может такого быть. Что Венец — он не для простого человека, он — чтобы боярский род усилить. Но у меня — чутье, — Морозова дотронулась кончиком пальца до своего острого носа, — Я сразу поняла, что ты Венец именно для себя украл, что ты — непростой подьячий, что есть в тебе что-то… такое…

Она задумчиво взглянула на меня. С некоторым… уважением, что ли… Или со злобой, я не очень понял.

— Потом мы хотели твою девку запытать, чтобы узнать, где ты прячешься, да кто ж знал, что с тобой — дочка Телятевского будет и всех наших людей пожжет? Муженек опять закричал, что ты на князя работаешь, да у меня… — она снова дотронулась до носика, — Выкрал ты княжну, головой заморочил и выкрал. Точно — из боярской семьи, простолюдину такое не по силам. А потом ты даже меня обманул, когда в Подоле о себе дал знать. Можешь радоваться — Венец, вместе с тобой, Морозовы ищут в Туле, хитроумный мальчик.

Я зыркнул исподлобья и опустил голову снова.

— Ну а я, с сыном, в Мангазею выехала. Понятно же, на чей Источник ты нацелился. На Осетровский, других-то свободных нет…

Боярыня кашлянула и, чуть повернувшись, щелкнула пальцами. Откуда-то сбоку ей принесли невысокий резной столик — деревянный, конечно, мы же на Руси — на который с поклоном выставили серебряный кувшин и узкий серебряный же кубок, немного похожий на фужер для шампанского. Из кувшина налили темно-красную жидкость, слишком пахнущую вином, чтобы быть кровью, хотя, окажись боярыня вампиршей, я бы не удивился. Интересно, а сундук со сменой одежды за ней сзади тоже таскают?

— И тут ты меня снова провел, гордись. Тех, кто обманул меня аж дважды, можно по пальцам одной руки пересчитать. А тех, кто после этого прожил долгую и счастливую жизнь — и считать не надо. Потому что нет их, не зажились они на белом свете.

Она аккуратно окунула губы в вино. Хотя я бы, наверное, предпочел бы все же вампиршу. Та была бы не такая… мерзкая…

— А ты… у тебя это получилось четыре, четыре раза! Третий — когда ты у меня Тувалкаина похитил. Не знаю, как про него узнал, но ты мне все расскажешь, и про это и про то, где сейчас старый змей прячется. Четвертый — когда Люту мою изгнал. Это ж ты, точно ты это сделал! Люта того, выслеживала, кто меня…

Боярыня пошла красными пятнами.

— Кто меня… кто меня… Да еще и всему городу об этом… наврал!

— Это не я, — буркнул я. Нет, честно, за сплетни о боярыне, хотя я к ним, вернее, к их распространению, не имел ни малейшего отношения, мне было стыдно. Немножко.

— Чтооо?! — Морозова зашипела, как будто у нее в роду были не бояре, а анаконды, — Не ты?! Это не ты… МЕНЯ?!

— Вас — я. По всему городу — не я.

Боярыня замолчала. Я даже снова поднял голову, чтобы посмотреть, чего она там притихла. Морозова, наклонив голову, внимательно меня рассматривала. Как какого-то редкостного гада, приползшего к ней в спальню.

— Ну хорошо, — неожиданно сказала она, — Тогда язык я тебе отрезать не буду. Только руки отрублю. Чтобы весь остаток жизни ты думал о том, кого не стоило трогать…

— И за какие места, — не удержался я.

— А, может, язык все же отрежу…

Она помолчала еще немного, пыхтя от возмущения, но постепенно успокаиваясь.

— Провел ты меня, да… — наконец продолжила она изливать накопившееся на душе, — Провел. Не подумала я, что ты можешь раньше меня прибыть, не подумала, что можешь англичашкой притвориться, не подумала, не подумала, не подумала…

Морозова, похоже, вошла в какой-то транс, потому что начала бормотать что-то совсем неразборчивое. Нет, не волшебный транс, а этот… как его… состояние аффекта, вот.

— Даже когда ты сам пришел ко мне и сам, САМ, подьячим назвался — и тогда не поняла! — взвизгнула она, я даже подпрыгнул, — Подумала только, что лицо знакомым кажется. В свой дом пустила, змея ползучего, гада подколодного! А ты… меня… ОПЯТЬ! Скоморох!!!

Она не выдержала, вскочила с кресла и пнула меня в грудь. Я чуть не завалился на спину. Эй, осторожнее, чуть все не испортила…

— Руки отрублю, — деловито принялась перечислять она, — язык вырежу и глаза выколю. Потому что ты меня больше никогда коснуться не сможешь и никогда, никогда, никогда не увидишь голой, голой, голой…

Ну вот, опять началось…

Залпом выхлестав бокал вина, боярыня чуть успокоилась и продолжила:

— Вот тут-то ты и ошибся, отродье Осетровских. Когда я… выбралась… потом, когда успокоилась… я поняла, поняла, поняла… Терем ведь раньше Осетровским принадлежал, и не все тайные ходы мы в нем нашли. А это был — родовой тайный ход, что только по крови открывается. Значит — Осетровский тут ходит, вокруг меня, да мерзости творит. Тут-то я про подьячего с Венцом и вспомнила. А потом вспомнила, где лицо того подьячего, что в дом ко мне обманом проник, видела. Со своей матерью, Иркой, ты же одно лицо! И я поняла, всё, всё, всё…

Снова бульканье наливаемого вина. Жадные глотки.

— Всё про тебя поняла, — наконец, чуть успокоившись и отдышавшись, произнесла она, — Корешок Осетровских, что затаился, да удобного момента выжидал. Где твой родовой Источник — ты знал, в Мангазее, а где именно его искать — не догадывался. Вот ты и выжидал, знал, что рано или поздно кто-то из бояр найдет способ. И дождался. Про Венец узнал, дьяка с татем зарезал, да и в Мангазею бросился…

Надо же, какой я продуманный оказывается. Сам от себя не ожидал. Я-то думал, я случайно в это дело влип.

— Но ничего, ничего, ничего… Я тебя поймала и ты теперь мне все расскажешь: и где Источник, и где Тувалкаин, и где Люта, кто еще тебе помогал. Расскажешь — жить будешь. В темнице моей подземной, но жить. Покалеченный — но жить. А не расскажешь — запытаю и на кол посажу.

Наверное, все дело в том, что у меня слишком богатая фантазия. Говорят, что людей с хорошее фантазией легко пугать пытками — они сразу же представляют все, что с ними сделают и их и, собственно, пытать-то и не надо. Но у меня она, видимо, чересчур хорошая — все те ужасы, что Морозова мне перечисляла, я сразу невольно представлял, но в виде какого-то фильма. А себя в главной роли этого фильма я не видел. Как будто это с кем-то другим произойдет. И нет — вовсе не потому, что я не знаю, как это выглядит. Видел я, как людей на кол сажают, я, в конце концов, в Разбойном Приказе работал. Неприятное зрелище…

— Ну? Что молчишь?

Меня встряхнули за воротник кафтана. Я поднял голову и широко улыбнулся.

Я ведь не молчал. Я Огненное Слово дочитывал.

* * *

Что может Огненное Слово, если оно вызывает совсем-совсем маленький огонек, похожий на огонек спички? А другого у меня и нет. Сжечь всех врагов оно, конечно, не сможет. А вот пережечь веревки, которыми я связан — запросто. Главное — быстро его произносит, чтобы успевать голову поднимать и никто не заподозрил, что я Слово какое-то произношу. И прикинуться неуклюжим кулем, чтобы стрелец не за спиной стоял — а то огонек может увидеть — а рядом со мной. Ну а запах паленой веревки в церкви, где всё ладаном пропахло, и так никто особо не почует.

Ну, по крайней мере, я на это надеялся. И мне повезло.

Сбросив веревки я… нет, не вскочил на ноги. Рано еще. Наоборот, я бросился в ноги тому стрельцу, что стоял подле меня, и, ухватив за сапог, перекинул стрельца через себя.

Кажется, тот налетел на боярыню — по крайней мере, за спиной что-то завизжало и загремело — но мне было не до того, чтобы оглядываться.

Быстрое Слово!

И я оказался у стены раньше, чем остальные стрельцы успели очнуться.

Липкое Слово!

И я побежал вверх по стене, как Человек-Паук.

— Не стрелять! — рявкнула боярыня Морозова, — Не стрелять!

Судя по лязгу, в запале она не просто крикнула, а Повелела, и стрельцы попросту побросали оружие на пол.

Некогда мне оглядываться, некогда…

Я взмыл по стене вверх, мимо узкого окна, перебрался на потолок, вернее, он здесь «небо» называется, пробежал по кругу, оттоптав ноги нарисованным ангелам — надеюсь, они не обиделись — и, почти в самой верхней точке, на уровне обруча огромного светильника-паникадила, наконец, остановился.

Посмотрел вниз.

Забавно смотрелось. Как будто, задрав голову, смотришь на потолок с пола, а по этому самому потолку бегают человечки. Вон те, что в углу рядком лежат — это мои… уф, слава богу, я все правильно рассчитал… Вот эти, оранжевые — морозовские стрельцы. Столпились кучкой прямо подо мной, как будто ловить собираются, если я вдруг спрыгну с неба. Я переполз на другую сторону паникадила — и стрельцы послушно перебрались в ту же сторону.

А вон та, темная фигурка внизу — это боярыня.

— Викентий, — вздохнула она, — Повеселил старушку — и слезай. Ты же не собираешься там всю жизнь сидеть?

Нет, конечно. Липкое Слово — оно не навечно. Вот сейчас кончится — и свалюсь вниз, как перезрелый фрукт. Нет, можно, конечно, за светильник ухватиться, но, боюсь, тогда мы с ним просто свалимся вместе.

Сейчас, только слабость отката от Быстрого Слова пройдет…

— Ну уж, старушку… — хмыкнул я наконец, вися вниз головой, — Для старушки ты слишком хорошо выглядишь. Уж я-то знаю.

Мое подмигивание Морозова наверняка не рассмотрела, но скрежет ее зубов был слышан даже мне. Он пнула несколько ближайших стрельцов и завизжала:

— Снимите его! Снимите!

Я поползал туда-сюда, чтобы все смотрели вверх, не отвлекаясь — мне-то сверху все происходящее было хорошо видно — стрельцы, как стадо баранов, поперемещалось следом…

И на этом Липкое Слово кончилось.

Быстрое Слово!

Я успел оттолкнуться от потолка, чтобы не приземлиться прямо на головы оранжевых ждунов, плавно пролетел над ними — под Быстрым Словом прыжок выглядел, как плаванье в воде — приземлился на пол, перекатился по полу, встал рядом с амвоном — все же вбитые правила «Нельзя мирянам на амвон» оказались сильны даже в такой момент — развернулся, как актер, завершивший удачный трюк…

Три Слова подряд… Главное, от отката не сдохнуть… а, хотя, у меня же доступ к Источнику…

Стрельцы ощетинились рядом сабель, медленно окружая меня полукругом. Они тоже знают, что на амвон и солею мирянам нельзя.

— Ну что, Викешка, добегался? — послышалось из-за стрелецких спин. Морозова была слишком мала ростом, а подпрыгивать, видимо, посчитала несолидным, — А ну, разойдитесь!

Ну да — зачем прыгать, если можно Повелеть?

— Ну, что? — сказала боярыня, подойдя ко мне, — Что теперь скажешь?

— Всех, кроме нее, — сказал я.

Брови Морозовой взлетели вверх. Она не поняла. А потом поняла. Поняла, что я обращаюсь не к ней.

А потом Мурин, поднявшийся у дальней стены церкви, развел руки.

Глава 45

В чем основная ошибка боярыни? Забыть о том, что из всех тех, кто сложен рядком у стены, усыплены Повелением далеко не все. Да, есть еще Клава, но она надежно скручена — я, когда на потолке висел, видел этот кокон — и тебе кажется, что мои люди за твоей спиной надежно обезврежены. А ведь там есть еще и священник. Которого твои люди просто вырубили ударом по голове. Причем ударом, рассчитанным на сухонького старика, а не на здоровенного молодого парня. Который то ли вообще не потерял сознание, а просто притворился, то ли очень быстро пришел в себя. И просто дождался удобного момента, чтобы прочитать Мертвое Слово.

А этот момент обеспечил я, бегая по стенам и потолку, как огромный таракан, и отвлекая внимание. Я-то, в отличие от боярыни, момент с Мурином просек. Иначе не кривлялся бы перед стрельцами, а рванул в подземный ход. Не бегство, а тактическое отступление!

Все это я обдумал, неторопливо приближаясь к оцепеневшей Морозовой.

Наверное, я ее точки зрения, выглядит происходящее жутко: только что ты была хозяйкой положения — и тут по обе стороны от тебя твои верные люди вдруг начинают падать на пол, а человек, не имеющий ни одной причины тебя любить — или хотя бы щадить — медленно шагает к тебе, как сама Смерть во плоти.

Со стороны ведь непонятно, что медленно я иду не для того, чтобы создать жуткое впечатление, а просто потому, что чувствую приближение отката — даже нескольких откатов — и с трудом сдерживаюсь от того, чтобы просто не рухнуть на пол.

Подошел и посмотрел на Морозову. Сверху вниз. Надо же, она невысокая…

Боярыня, глядевшая на меня огромными круглыми глазами, в которых плескался страх, медленно подняла руку и потеребила расшитый жемчугом ворот платья:

— Мне… как? Раздеваться?

Раздеваться? О чем это она?

«Ааа…» — пришла в тяжелую голову мысль. Обе наших встречи до этого заканчивались тем, что она оставалась голой и облапанной. Видимо, боярыня с перепугу решила, что и сейчас я с ней проделаю нечто подобное, ну и, чтобы не тянуть с неприятной процедурой…

Впрочем, страх в ее глазах начал быстро таять. Боярыня приходила в себя, успевала проанализировать ситуацию и продумать свои действия…

Не успевала.

Сзади за ее спиной бесшумно возник Мурин, как маньяк из фильма, и накинул на нее кожаную петлю.

Боярыня, Мурин… Мой взгляд скользнул дальше — стены с иконами, потолок, паникадило…

А потом пол сильно ударил меня в спину.

* * *

Ангелы смотрели на меня с небес… вы же помните, что «небеса — это название расписного потолка в церкви? Или подумали, что я совсем рехнулся?

Нарисованные ангелы окружали меня полукругом, как на постере к фильму Тарантино или как котики из мема про Наташу: «Викеша, ты лежишь? Вставай, мы там всё благословили. Вообще всё, Викеш, честно».

И рад бы, да не могу. Откат от Липкого Слова надежно прибил меня к полу, так что, ни рукой не двинуть, ни ногой, ни кыш сказать. Только и могу, что голову набок повернуть, чтобы взглянуть, что там за мычание слышится.

Голова была тяжелая, как будто ее до макушки залили ртутью — по крайней мере, ощущение, что в ней что-то плещется, было — да еще до кучи утопили в ней пару урановых ломов. Но я смог ее повернуть! Да! И я нешуточно горжусь этим достижением! А если вам это кажется смешным — сами попробуйте покрутить головой во время отката, а потом говорите!

Так.

Источником мычания была боярыня Морозова. Она лежала на полу, с завязанным ртом, и размахивала ногами, а на ней сидел Мурин, прижав ее руки над головой к полу и срывая с нее… да не одежду срывая, извращенцы, о чем вы только думаете! Он срывал с нее перстни, причем так быстро, как будто в одном из них пряталась бомба с таймером.

Викентий, ты придурок.

Хорошо еще, что твой перформанс выбил боярыню из колеи и она не успела отреагировать. Кроме Слов и Повелений — вот почему Мурин первым делом завязал ей рот — здесь были еще и артефакты. Любой перстень мог оказаться одним из них. И вправду оказаться бомбой.

Тем временем, Мурин грубо перевернул боярыню на живот, связал ей руки за спиной, выдернул из ушей длинные висячие серьги — ну, вынул, конечно, а не прям с мясом — а затем скрутил и ноги в красных расшитых сапожках.

— Викентий Георгиевич!

Я встал. Да, сам. Да на ноги. Пусть они и подкашивались — я стоял. И даже сделал шаг. А потом — еще один.

— Викентий Георгиевич!

Мурин, оставив боярыню, бросился ко мне и подхватил под руки.

— В… перед… — смог выговорить я, после чего мы двинулись к моим девочкам, по-прежнему лежавшим у стены. Без сознания.

* * *

Откат уже прошел, поэтому то, что я упал перед ними на колени — это не слабость. Это мои собственные чувства.

Александр… нет, к нему никаких чувств у меня нет! Но парнишку все же жалко…

Тетя Анфия…

Настя…

Аглашка…

Я осторожно коснулся рукой щеки моей скоморошки. Теплая… Мягкая… Аглашка сопела, как и все остальные, как человек, который просто спит.

Спит и не просыпается.

— М! Мммм!!!

Рядом извивалась Клава, обмотанная веревками, как батон колбасы «Вязанка» и явно этим обстоятельством недовольная. А может, тем, что рот ей заткнули какой-то тряпкой.

Я потянулся к поясу за ножом… а, его ж сразу отняли… Мурин протянул мне свой. Пара взмахов — и Клава свободна.

— А… тьфу… тьфу! Тьфу!!! — она яростно отплевалась, потом вскочила на ноги, явно настроенная мстить и карать… И остановилась. Обвела взглядом церковь, заваленную мертвыми телами. Мда, как-то нехорошо получилось… Навряд ли в церкви можно убивать… или только кровь проливать нельзя? Эти церковные правила — они такие… такие непонятные…

— Они все — мертвые? — Клава, наконец, окончательно отплевалась и сформулировала вопрос.

— Да.

— Жаль. Я б тому, что меня связал… — кровожадно оскалилась моя пухляшка. И тут ойкнула, взглянув на спящих, — Их же будить надо!

— Сейчас разбудим, — солидно ответил я, прямо как настоящий боярин. Наверное.

Клава повернулась ко мне огромными, чуть испуганными глазами:

— Викешенька, ты не понимаешь! Они же Повелением усыплены!

* * *

Повеление, по своей сути — приказ, который нельзя не выполнить. Как особый мамин голос в одной из прочитанных мною в интернете книжек, помеси Простоквашино и Лавкрафта: «Когда таким голосом говорят «иди спать» — то спать укладывается весь дом, низколетящие птицы и проходящий мимо милицейский патруль». Но, как и любой приказ — оно не навечно. Потому что нет в этом мире ничего вечного. И выполняться он будет ровно столько же, сколько выполнял бы тот же самый приказ, только без Повеления, замотивированный по самые глаза обычный человек. А обычный человек не будет спать вечно, рано или поздно он проснется. Так что через сутки примерно мои девочки и так бы проснулись. Только нет их у нас, суток этих. Надо их сейчас будить. Только не проснутся они. Потому что сон под Повелением — все же необычный сон.

Нужно, чтобы кто-то Повелел им проснуться.

Я задумчиво посмотрел на связанную боярыню… Так. Стоп.

Развязывать ее — несколько рискованно. Тут рядом как минимум два человека, которым она может успеть что-то Повелеть. А я боярин еще молодой и как защитить своих людей от чужого Повеления…

Вот я болван.

Я же — сам боярин! И сам могу приказать им проснуться!

Правда, не знаю, как… Но могу же!

— Проснитесь! — гаркнул я. Даже Клава подпрыгнула от неожиданности.

Чёт не сработало…

— Викентий Георгиевич… Вы Повелеть должны… — осторожно произнес со спины Мурин.

Да я сам знаю. Что Повелеть, а не просто крикнуть. Морозова, вон, не кричала, просто сказала… у нее еще глаза при этом потемнели…

Так. Похоже, сначала нужно войти в особый режим, режим Повеления, так сказать. Понятно. Войти в режим. А как?

* * *

— Проснитесь. Проснитесь. Проснитесь.

Кажется, даже боярыне надоело слушать мои монотонные увещевания и она начала тихонько биться головой о пол. Ну или она так ржет, мне отсюда плохо видно.

Я сидел на коленях перед спящей Аглашкой и думал о том, что я — какой-то неправильный боярин. Даже Повелеть как следует — и то не получается.

Странно. Почему не получается-то? Мне казалось, что, когда я дотронулся до Источника, то вся информация о том, как пользоваться его силой, подгрузилась автоматически. Например, о том, как его в транспортное положение сверн…

Аааа!!!

Я застонал и начал биться головой о пол.

— Перед Повелением надо Богу помолиться? — с сомнением спросил Мурин у Клавы.

— Да нет… — растерянно спросила она.

— А что он делает?

Что делаю, что делаю… Головой о пол бьюсь! Той самой бестолковой головой, которой я забыл подумать!

Мой Источник — уменьшен, для переноски. А в таком состоянии доступ к его силе — НЕВОЗМОЖЕН!

Беги, разворачивай, б-боярин!

Глава 46

Я вам уже говорил, какой на Руси пекут вкусный и питательный хлеб? Нет? Странно. Знаете, чем он отличается от современного хлеба? Мякишем. Он совершенно не похож на современный. Он мягкий, упругий, жуется, как будто это не хлеб, а… да, чем-то на колбасу похоже, вареную. Хотя на вкус — хлеб и хлеб. Но, можно сказать — сочный, даже запивать не нужно. Корочка толстая и хрустящая и обалденно вкусная. И вроде бы пекут из обычной муки, но, честное слово — одного ломтя хлеба на завтрак хватает для того, чтобы наесться.

Ну, это в обычный день.

Я проглотил остаток ломтя, запил медом из кувшина и отрезал благополучно возвратившимся ко мне ножом пласт копченого мяса. Кажется — медвежатины, но я не уверен. Это Мурин что-то упоминал про медведей, но мясо ли от них или мясо у них отбили — я не разобрал. А сам Мурин уже скрылся.

Я перемалывал зубами кусок жесткого мяса, урча от удовольствия, как тот самый медведь. Таков уж откат у Быстрого Слова — есть хочется просто неимоверно. Благо, что моя семья оказалась настолько предусмотрительна, что запасла в подземельях приличное количество еды. Я даже присвистнул, когда увидел эти ряды бочонков с хлебом, мясом, рыбой, яблоками, ягодами… Да, прошло уже двадцать лет, но еда хранилась под мощным Сохранным Словом и до порчи еще лет десять бы пролежала точно. Хотя мясо уже стало жестковато…

Сюр, конечно: посреди церкви, заваленной мертвыми стрельцами, сидит, привалившись к стене, молодой парнишка в кафтане и жует хлеб с мясом, запивая хмельным медом.

Так. Откат заглушили, пора бы и один вопросик решить…

«Вопросик» так и лежал на полу церкви, связанный по рукам и ногам. И что с этим «вопросиком» делать — я еще не решил…

Тетя Анфия, когда я собрал свою бригаду в углу и тихонько попросил совета, развела руками и сказала, что лично ей — все равно. Ровно так же пополам было и Клаве, она Морозову лично не знала и никаких чувств к ней не испытывала. Мурин, который вроде как должен был ненавидеть Морозовых ненавистью, наследованной отцом, пожал плечамии сказал, что боярин здесь — я, и что я решу, то он и сделает. Александр, напрягшийся было — одно дело, стрелять по напавшим на тебя и другое, хладнокровно решать жить связанной женщине или умереть — радостно воспользовался той же отмазкой. Аглашке было не до таких сложных вопросов — она смотрела на меня влюбленными глазами и, похоже, вообще не слышала, о чем я ее спросил. Дита предложила намазать боярыне нос медом и отпустить. На мой, согласитесь, логичный вопрос, который означал «Зачем?» а прозвучал как «А… э… на… уэ… а?», она ответила, что после этого боярыня будет всю жизнь жить в мучениях. Пытаясь понять, что это такое с ней сделали.

Я повернулся к молчащей Насте. Та стояла, прислонившись лопатками к стене, и задумчиво смотрела на Морозову. Единственная из всех нас, кто имел полное право на месть. Морозовы убили ее мать.

— Настя…?

Молчание. Напряженный взгляд, не отрывавшийся от Морозовой.

— Викеша… Я ведь хотела ее убить. Найти и убить. За маму… и вообще. Убить. Уничтожить. Порубить на куски, посыпать их солью и разбросать по полю. Мне даже снилось, как я ее убиваю. А сейчас… Я смотрю на нее…

Настя подняла на меня взгляд, полный слез:

— Я не могу. Она — гадина распоследняя, но не могу! Ну почемуууу?!

Мне уткнулись носом в грудь и зарыдали. Откуда-то сбоку возник Александр, недовольно пыхтящий, но не решающийся возразить против того, чтобы его… кхм… хозяин, да… успокаивал девушку, которая ему нравится. Осознав, как я при этом выгляжу — довольно мерзко, надо признать — я чуть не зарычал. И Александра я прекрасно понимаю, и Настю вот так просто оттолкнуть не могу, она мне тоже не чужая. И что делать — не знаю.

— Настя… — мой мастер-зеркальщик осторожно дотронулся до вздрагивающего от всхлипываний плеча. Настя настороженно замерла, — У меня отца убили. И дядю. И старшего брата. Тот англичашка, помнишь?

Настя тихо что-то прошептала мне в кафтан.

— Когда он на нас тогда напал — я… испугался. Вы, девочки, меня защитили, Викентий Георгиевич — защитил, а я… я побоялся выйти и встретиться с ним лицом к лицу.

— Ты потом меня защищал от стрельцов… — невнятно пробубнила Настя.

— Я и тогда боялся. Но после того случая я решил, что в следующий раз лучше умру, чем спрячусь за чужие спины. Так вот, Настя — если бы у меня в первый раз хватило смелости, я бы убил этого англичанина. За отца, за брата, за дядю. Но потом, когда его схватили и связали… Я бы тоже не смог его убить. Это неправильно — убивать безоружных и связанных. Сколько бы права на месть у тебя не было бы.

Настя помолчала, потом подняла на меня покрасневшие глаза:

— Викеша… Решай сам. Я не могу ей мстить. Сейчас — не могу.

Я мысленно взвыл.

* * *

Помните, в «Трех мушкетерах» была такая Миледи? Ее мушкетеры еще казнили в конце, за то, что, кажется, она отравила невесту Д’Артаньяна. Мне частенько попадали ср… споры в интернете на тему — могли они ее казнить или же права не имели. С одной стороны — вроде бы как крови она у них попила изрядно и оставь они ее в живых, продолжила бы это вампирское занятие. С другой же — вроде бы как самосуд, и вообще, как в том анекдоте: «Она же красивая!». А знаете, что самое главное?

Что я в жизни не думал, что мне придется оказаться на месте всех четверых мушкетеров разом!

* * *

— Викеша, стой! — потянула меня за рукав Клава, — Вели всем остальным слушаться только тебя.

— Зачем? — я шагнул в сторону боярыни и все мои мысли были заняты решением дилеммы, поэтому я откровенно не понял, зачем мне кому-то что-то велеть.

— Так всегда делают, когда два боярина сходятся. Чтобы тот, второй твоим людям ничего Повелеть не смог.

Логично. Я еще, помню, думал над тем, почему такого не происходит. Ну, когда один боярин тупо Велит людям другого подчиниться ему. Оказывается, все уже придумано до нас. Амулетов против боярского Повеления не существует, а вот такое вот Контрповеление, оказывается, есть. До этого я знал только то, почему бояре не могут кого угодно похолопить, просто приказав человеку подписать полную грамоту. Потому и не может, что человек должен в полной своей воле находиться, иначе печать, которая грамоту заверяет и документом делает, просто не ляжет, стечет на землю.

Так. Мой стройный и обнаженный Источник… блин, Викентий, тебе не стыдно?… ну, в общем, золотая статуя Источника стоит в подземелье в свой полный рост, а, значит, я могу полностью воспользоваться всеми возможностями звания боярина.

— Александр, Настя, Аглаша, Клава…

— Мне не надо.

Ах, да.

— …тетя Анфия, Дита…

— Мне тоже не надо.

— Надо! Кто уснул?!

— Ну ладно…

— Тьфу, сбила. Итак: Александр, Настя, Аглаша, Клава… тьфу ты!

— Да ты не называй по именам. Просто Повелей и все.

Просто Повелей, Просто Повелей… Это, может, у бояр, которые с детства видят, как Повеления проходят, все просто, а у меня сейчас — первый раз, между прочим. Итак, сосредоточиться…

И тут я понял, что сосредоточаться мне и не надо вовсе. Я просто вдруг понял, что сейчас я — могу. Могу сказать — и мне подчинятся. Могу — Повелеть.

— Отныне и навсегда вы не подчиняетесь ничьим Повелениям, кроме моего!

Уф. Даже в жар бросило.

— И глаза такие — черные, прям как у настоящего боярина, — не удержалась от комментария Дита.

— Ну как? — повернулся я к Клаве, как к своему единственному специалисту по всякой боярской мути.

— Отлично, — хихикнула она, — Выглядело очень торжественно. Только «навсегда» — не получится. Такое Повеление дольше суток не продержится.

Ну вот, обломала весь кайф… Ладно, вернемся к нашим боярыням.

* * *

Морозова, поставленная на ноги, сплюнула на пол, чтобы избавиться от вкуса кожи во рту:

— Это кто ж такой ловкий ко мне со спины подкрался? Что за молодец?

А, ну да, она же не знает, что отец Азарий и Мурин — один человек.

— Ты же не думала, что я так просто попадусь к тебе в руки, без помощи в засаде?

В глазах боярыни мелькнуло что-то похожее на уважение:

— Ловок ты, Осетровский… Не зря столько лет прятался… На все случаи у тебя камушек за пазухой припасен…

Я промолчал в стиле «А то!», а потом проговорил:

— Теперь, боярыня Марфа, ты в моих руках, целиком и полностью. Надо решать, что с тобой делать…

На этих словах она как-то выпрямилась — хотя макушкой все равно мне еще до носа дотягивалась — стиснула зубы и сказала:

— Я в твоей воле. Можешь делать с моим телом всё, что захочешь. Только знай…

— Не нужно мне твое тело, — перебил я ее, с некоторым трудом отгоняя видение ее тела. Такого… белого… покорного… Викентий, собраться!

На лице боярыни промелькнули облегчение и какая-то… обида? Видимо, с одной стороны ей совершенно не хотелось подвергаться насилию, пусть она уже мысленно с этим смирилась, а с другой — как это?! Он меня не хочет?!

Я подошел к ней поближе и приблизил свое лицо к ее лицу. Заглянул прямо в глаза:

— Что ты там мне обещала, боярыня Марфа?

— Я? Обе… — тут она вспомнила.

— Руки отрезать. Глаза выколоть. Язык вырвать.

С лица Морозовой сошли краски. Никогда не видел, чтоб человек так быстро бледнел. По виску побежала капля пота. Но, что характерно — страха я не увидел. Вернее, она, конечно, боялась, но где-то там, в глубине души, надежно загнав свой страх в закрома, заперев его на замки.

Злая. Жестокая. Безжалостная. Но не трусливая, нет. Тот страх, который напал на нее, когда стрельцы упали под Мертвым Словом — собственно, страхом не был. Это была растерянность. Но не страх.

— Я в твоей воле, — стиснула она зубы, — Можешь делать со мной всё, что захочешь. Но знай — рано или поздно мой муж и мои сыновья тебя найдут.

Я подождал немного, но перечислять, что со мной сделают ее сыновья, она не стала. В принципе — и правильно. Сейчас, когда она в моих руках, а не я — в ее, все это выглядело бы, как пустые и бессильные угрозы. А боярыня Морозова готова была выглядеть какой угодно, только не бессильной.

Я посмотрел на нее немного другим взглядом. Женщина. Маленькая, хрупкая, уже в возрасте, теряющая красоту и наверняка очень переживающая по этому поводу. Но при этом — с железной волей, тащащая на себе весь род Морозовых. Не ради себя, не ради своих амбиций — ради семьи и детей. Неудивительно, что на этом пути она растеряла и доброту и человечность и жалость. И к другим, и к себе.

Пожалел ли я ее? Нет. Понял ли? Да. Наверное.

— Расскажи мне, боярыня Марфа, — отстранился я от нее, — зачем ты свою холопку убила?

— Ч-что? — Морозова растерялась. Наверняка она ждала чего угодно, только не этого вопроса. А мне, как это не покажется странным, ответ на него был важен.

— Холопка. Ираидка. Которую я в свой первый приход в твоей дом связал. Чтобы тебя в чане застать.

Боярыня заморгала. Она искреннее не понимала, ЗАЧЕМ мне это знать. И не знала, какой ответ будет правильным. Учитывая, что одним из вариантов, которые могут последовать за неправильным ответом, включал в себя отрубленные руки. Понятное дело, что калечить ее я бы не стал! Но она-то думает иначе!

— Не убивала я Ираидку… — произнесла, наконец, она, — Я эту дурочку конюхам отдала, чтобы те выпороли ее, а у нее, как только кнут увидала, сердце и остановилось. Зачем мне ее убивать-то? Так холопок не напасешься.

Ладно. Похоже, боярыня все же не из тех, у кого от злобы срывает башню, а, значит, с ней можно договориться.

Я снова приблизил свои глаза к ее глазам:

— Запомни, боярыня Морзова. Наши рода — враги и, случись нам столкнуться в будущем, пусть победит тот, кто сильнее окажется. Но здесь и сейчас запомни одно — не надо пытаться мне отомстить. Не надо пытаться строить против меня козни. Не надо пытаться ударить мне в спину. И вдвойне, втройне не надо пытаться причинить вред моим родным и друзьям. Помни, что с этого момента ты живешь в долг, руки свои носишь — в долг, глазами своими смотришь — в долг. И долг этот твой — передо мной. И я в любой момент могу его взыскать.

Надо же, как сурово получилось. Аж самого проняло. Судя по расширившимся глазам боярыни — ее тоже. Она молча стояла, когда я разрезал веревки у нее на руках и ногах, молча размяла кисти.

— Я запомнила, боярин Викентий, — произнесла она, наконец.

И столько обреченности было в ее голосе, что, пусть это будет сколь угодно неправильно, но я не смог оставить ее — такой. Я наклонился к уху боярыни и тихо произнес:

— Мы — враги, боярыня Марфа, но если бы не это — я бы не устоял перед твоим предложением.

Брови Морозовой взлетели в секундном недоумении… А потом она вспомнила. И ее щеки немного порозовели.

Глава 47

Впрочем, боярыня Марфа не заслуживала бы свою репутацию, если бы ее можно было надолго выбить из колеи, тем более — немудрящим комплиментом. И, хотя ей определенно было приятно — а покажите мне женщину, которой не понравится похвала ее красоте, особенно если годы берут свое и сомнения в этой самой красоте нет-нет, да и настигают — но почти тут же ее взгляд, брошенный на меня, явственно изменился. Нехорошо так изменился. Нет, в нем не появилась какая-нибудь ненависть, злоба, коварство или еще что-то такое подобное. Наоборот, в нем появилось… уважение, что ли. Если раньше в ее глазах я был чем-то вроде удачливого воришки, то сейчас в ее глазах некий «боярин Викентий» поднялся до уровня равного по статусу. До уровня того, кого надо УЧИТЫВАТЬ. И вот этот учет в ее глазах и появился. Боярыня явно размышляла, куда в своих раскладах можно втиснуть такую интересную карту, как я.

— Ты меня отпустишь? — спокойно спросила она.

Я молча указал на дверь церкви.

— Просто так? Без всяких условий?

— Условия я назвал. Я сказал — ты услышала.

Боярыня вспыхнула лицом, явно припомнив свою минутную слабость перед моими жесткими словами. Вспыхнула — и погасла. Ей бы в покер играть, цены б ей не было…

— Может, дашь одного из своих холопов проводить меня к дому? Ночами в Мангазее небезопасно.

Я спокойно посмотрел на нее. Ах ты ж, лиса Патриеевна… Из тех лис, которых «кумихо» кличут. Можно подумать, я не заметил взгляды, которые она бросала на моих девчонок, на мою команду. Морозова определенно не понимала, кто это такие, как мы связаны друг с другом, и своим вопросом осторожно прощупывала почву, пытаясь это понять. А заодно и понять — кто же я такой? Сам по себе я такой ловкий или за мной кто-то стоит? Ну что ж, придется притворяться, что я — не просто невезучий подьячий Разбойного Приказа, влипший в боярские интриги, как лягушка в мясорубку, а некий хитроковарный продуман, ведущий свою таинственную игру с некими загадочными целями.

Одиночку — сметут, перед членом группы — остановятся. Ну, или хот бы поостерегутся.

— Небезопасно, — чуть улыбнулся я, — Для боярыни.

Ага. Для менталистки, которая одним движением бровей может любую гопоту связать в три узла. Да она голышом с мешком золота через всю Русь может пройти, без всякого риска. Ну, если, конечно, на другого боярина не наткнется.

Что, боярыня Морозова, глазки-то сощурились на секундочку? Так и осталось непонятным: холопы это мои, дворяне ли или какие-то люди, которые помогают мне во имя неизвестно чего. Думай-думай, ломай голову. Чем гуще пыль — тем проще скрыться.

— Вопрос у меня к тебе есть, — наконец сказала она, — Ответишь?

— А зачем мне это? — снова полуулыбнулся я. Улыбайтесь, это всех раздражает. А еще улыбка говорит о том, что вы спокойны и полностью контролируете ситуацию. В отличие от вашего собеседника.

— Я дам слово, что не трону тебя.

— Слово боярыни Морозовой? Осетровские, наверное, то же ему верили.

— Нет! — Морозова взвилась, я ненароком угодил в больное место. Похоже она и вправду гордилась своим честным словом, — Как раз Морозовы никогда ничего Осетровским не обещали! Мы потому и были выбраны… и выбрали их, потому что никаких договоров между нашими родами не было. И клятвопреступления не было бы тоже.

Интересно, я-то сумел удержать покерфейс? Ведь такая оговорочка промелькнула, такая… Что все мои планы могут похериться.

— Так я могу задать вопрос?

— Можешь, — усмехнулся я уголком рта.

— И ты на него ответишь?

— Отвечу, — другой уголок.

Боярыня задумчиво посмотрела на меня.

— Ответишь правду? — наконец уточнила она.

— А вот это будет зависеть от вопроса.

Во время разговора мы потихоньку смещались к ее резному креслу, так и торчащему посреди церкви. И Морозова уже почти было нацелилась усесться в него, но я преспокойно обошел ее и уселся сам. Закинул ногу на ногу и посмотрел на нее добрым взглядом. Еще одна проверочка, может быть, даже машинальная. Уступи я ей место, как требовали годы воспитания в двадцать первом веке — и оказался бы в положении подчиненного. Не фактически, но психологически.

— Добрый хозяин гостям сесть предложит, — произнесла она, остановившись рядом со мной.

— Добрый гость незваным не приходит.

Морозова постояла несколько секунд, неподвижно, как вбитый гвоздь, даже не качнулась.

— Зачем тебе Тувалкаин? — спросила она, — Ведь второго Источника у тебя нет?

Как я вовремя зубами клацнул, придерживая свой болтливый язык… Который чуть не выдал, что Тувалкаина у меня-то и нет вовсе.

— Нет, — усмехнулся я, — Совсем нет.

Судя по снова чуть сощурившимся глазам, Морозова заподозрила, что у меня где-то припрятан целый склад Источников.

— Венец… — тихо произнесла она, думая о чем-то своем, — Но… Даже если и так…

Она снова посмотрела на меня:

— Для кого ты его похитил?

— Для себя.

— Врешь, — уверенно сказала она, — ты же не сумасшедший, чтобы решить, что сможешь сам…

Боярыня еще раз перевела на меня взгляд, на мое спокойное, безмятежное лицо с легкой улыбкой — надеюсь, все же легкой, а не дебильной — и тихо охнула:

— Не может быть! Ты точно сумасшедший! Тебя не примет никто! А удержаться ты не сможешь, у тебя ни рода, ни людей, ни силы!

— А у тебя есть и род и люди и силы, — согласно кивнул я, — Но это ТЫ стоишь передо МНОЙ.

Интересно, для чего ей был нужен мастер-артефакторщик? Легко прикидываться, что у меня есть какие-то глобальные планы на него, делая загадочное хлебало, но все же — за кого она меня принимает? Вернее, какие планы я, по ее мнению строю?

— Не вздумай, — серьезно сказала Морозова, — Это не угроза, боярин Викентий. Не по рту кусок хочешь откусить, рот порвешь.

— Даже очень большой кусок можно съесть, если откусывать от него понемногу.

Я прям как восточный мудрец: произнес некую глубокомысленную невнятицу, а желающие пусть разыскивают в ней тот самый глубокий смысл, пока не утонут. А ты сидишь, в позе Конфуция, весь такой мудрый-премудрый. И фиг тебя знает, был ли вообще в твой словах смысл, хоть глубокий, хоть мелкий.

— Отдай! — явно нашла какой-то Морозова, — Отдай Тувалкаина! Я двадцать лет его заставить не могла, думаешь, что ты справишься?! Отдай и Богом клянусь — по правую руку от меня встанешь!

— Ответы и вопросы закончены, — я встал, — Добро пожаловать отсюда.

Она проследила взглядом направление, которое указывал мой палец. Взгляд уперся в церковную дверь. Боярыня тяжело вздохнула:

— Когда поймешь, что… Приходи ко мне. Мое предложение все еще будет действовать. И — я поклялась, что не трону ни тебя, ни твоих друзей, ни твоих родных. Можешь быть спокоен.

* * *

Я проследил за тем, как тоненькая фигурка спускается по тропинке от церкви к городу, и закрыл дверь:

— Все собираемся! Нужно успеть исчезнуть отсюда, пока она до дома не добралась!

— Так она же слово дала, — с сомнением произнесла Клава.

— Слово — это хорошо, но дело — лучше.

— Бояре так просто словами не разбрасываются.

Я, двинувшись было к входу в крипту, тормознул:

— Не разбрасываются?

— Нет.

— Тогда вспомни — что она пообещала?

— Что никто не тронет…

— Что ОНА не тронет. Возможно, даже, она имела в виду, что не отдаст повеления нас схватить. Но за своего сына она точно не клялась.

— Но…

— Клава, ты точно хочешь узнать, было ли это прямое и честное слово или слово с хитростью, двойным дном и тайными закоулками?

Моя пухляшка засопела, но промолчала. Развернулась и пошагала за остальными. Бывшая княжна явно немного идеализировала бояр, если думала, что Морозова не найдет способ обойти собственное же обещание.

— Мурин, все готово? — спустился я в крипту.

— Да.

Лестница от неприметной двери в углу церкви изгибалась под землю и выходила в помещение длинного подземного зала, где лежали тела Осетровских. А под этой лесенкой была еще одна дверца, совсем уже крохотная — по крайней мере, входя в нее, я чувствовал себя так, как будто в окошко вылезаю — для небольшого помещеньица, вроде кладовой. Ну, как небольшого — я видел квартиры-студии меньшей площади. Но это там, в России двадцать первого века. Здесь же, на Руси семнадцатого, жили широко и даже какая-то подземная кладовка в соборе была достаточного размера, чтобы в ней могли заночевать мы все ввосьмером. Собственно, Мурин, по моей просьбе, и разложил здесь на полу набитые пересохшей соломой тюфяки, одеяла, подушки, перенес из подземелий грязную посуду, недоеденные корочки хлеба и тому подобный реквизит. Разложил все это в художественном беспорядке, так, чтобы у любого, кто доберется до этой подземной комнатенки, сразу же в мозгу загорелся однозначный ответ на вопрос: «Где вся эта шантрапа пряталась, пока мы стерегли их в церкви?». Чтобы никому в голову не пришло искать какие-то тайные проходы, или паче того — подземелья.

Думаете, кто-то умный — не будем показывать пальцем кто, потому что этот кто-то от нас ушел — может догадаться поискать в крипте? Простукать… хотя зачарованный тайный ход таким способом не найдешь… ну, не знаю — наверняка есть способы отыскивать и вскрывать тайные ходы, будь они хоть трижды зачарованы. И если воспользоваться этим ходом в крипте, то…

То тут главное одно — сначала найти крипту.

— Все ушли? Всё забрали?

Разноголосица ответов подтвердила, что да все и всё.

— Ну смотрите, потом не жалуйтесь.

Я из родовых подземелий прихватил, кроме Источника, только взятый из архива дневник основателя рода, солидную книженцию, в кожаном переплете, окованную по углам сталью. Не удивлюсь, если выяснится, что однажды предок Осетровских отбивался ею от стаи волков. В центре обложки красовалась металлическая накладка в виде того самого волка, оскалившего клыки.

Я еще раз обвел всех взглядом — Дита показала язык — и махнул рукой:

— Давай, Мурин…

— Стойте, стойте! — вдруг вскрикнула моя скоморошка, — мы Мартына забыла!

Так. Стоп. Кого?!

— Кого?!

— Кота нашего!

Тьфу ты. Я и забыл, что они кота завели, серого и полосатого. А еще я думал…

— Он же в доме остался?

— Нет, он потом в церковь пришел. Как только и нашел нас, такой умница… А сейчас он, наверное, под землей, ему там темно и страшно… — трагическим голосом произнес Аглашка.

— Мяу, — раздалось за ее спиной.

Искомый Мартын, он же серая приблуда, сидел на груди мертвого стрельца и вылизывал лапу. Причем с таким видом, как будто это он здесь всех положил в одну калитку, и чтобы вы вообще без меня делали, кожаные мешки…

— Мартынка!

Кот стоически перенес подхватывание и тисканье, но, судя по морде, с превеликой неохотой.

— Давай, Мурин, — повернулся я, — Только побыстрее, пока не вспомнили, что забыли еще какую-нибудь Буренку.

Тот достал из-за пазухи здоровенный ключ — будь он золотым, по размеру как раз походил бы на Буратинин — подцепил ногтями и вынул из бревенчатой стены пробку, скрывавшую потайную скважину, вставил в нее этот ключ и повернул полный оборот.

Собор вздрогнул, пол заходил ходуном, из дверей глухо чавкнуло и запахло сырой землей. Старый Азарий, отец Мурина, владел сильным Земляным Словом. Которое вложил и в несколько амулетов. Один из них — тот, что позволял поднимать холм вместе с церковью, чтобы она всегда была выше городской. А этот — прятал вход в подземелье. Надежно.

Если сейчас спуститься по лестнице, то вместо входа в крипту ты увидишь ровную земляную стену. Нет, крипту не засыпало. Она осталась все такой же, и те же самые гробы в ней стоят на прежних местах. Только все помещение, вместе с гробами и тайным проходом в подземелья, опустилось вниз. Под землю. Метров на двадцать.

Глава 48

У погони одна дорога, а у беглеца — тысяча. Как-то так, вроде бы, говорят. Красивая раза, и как любая красивая фраза — она неверна. Вот, например, у меня из Мангазеи только два пути: либо по дороге, той самой, по которой я и прибыл сюда, либо по реке. Самолетом отсюда улететь не получится. Потому что не изобрели их еще, самолеты, и встречаются они только в сказках. В виде ковров. Нет, теоретически, я, конечно, могу двинуться в любом направлении просто по тайге. Только не сделаю этого. Я, как бы, существ городское и к выживанию в тайге — тем более, в зимней тайге — не очень приспособлен. Я там заблужусь ко всем… блинам, блин. А уж орудовать ночлег и найти пропитание — не смогу точно. Я трезво оцениваю свои умения и возможности. И это еще — без учета того, что я не один, со мной тут уже десяток человек собрался, причем большая часть из них — девушки. Не-не-не, пешие походы по лесу не подходят, только путешествие с хотя бы относительным комфортом.

А, значит, теоретически мы имеем тысячу путей для бегства, а практически — только два. Дорога и река.

Вы, конечно, можете сказать, что боярыня Морозова пообещала, что не станет меня преследовать. Но, перефразируя одну известную пословицу про людей, у которых все под контролем… не слышали? «Тюрьмы переполнены людьми, у которых все было под контролем». Так вот, перефразируя ее: кладбища переполнены людьми, которые верили на слово. Мне совершенно не хочется узнавать, что я ошибся, поверив ей. Я лучше ошибусь, ей НЕ поверив.

Итак, у меня два пути. А если немного подумать — вообще один. Ехать по дороге — проще сразу сдаться, меньше сил потратишь. Потому что достаточно отправить одного быстрого гонца — и тот нас сразу же нагонит. А там — вернуться назад и отправить по нашему следу уже полноценную группу захвата. Не думаю, что вот эта груда мертвых тел, завалившая церковь — последние стрельцы Морозовых, людей у них хватит. Я это понимаю, значит, и боярыня этой поймет — никогда не считай противника глупее себя — поэтому у меня остается только река. А, так как брать лодку и садиться на весла — тот же самый вариант, что и с путешествием по дороге, значит, остается только договориться с одним из отплывающих кораблей, чтобы взяли на борт пассажиров. Причем в сам порт лучше не соваться — группу из десяти человек заметят, запомнят и расскажут. Расскажут, на какой корабль мы сели и в какую сторону отплыли. А там — погоня, корабль настигают и… Либо уступая угрозам, нас выдают, либо… либо история Мангазеи пополнится еще одним, бесследно исчезнувшим кораблем.

Куда не кинь — всюду клин, верно? По дороге нельзя, по реке — нельзя, и в порт нельзя. Куда деваться? Правильно — в порт. Нелогично? Логично. Порт — единственное место, где мы можем затеряться в толпе. Если Морозовы не поймут, на какой корабль мы сели — мы уйдем. Остановить один корабль — возможно. Ловить и обыскивать каждый корабль — невозможно. На это у них сил не хватит.

А как же мои рассуждения про то, что группа из почти десяти человек не может оказаться незаметной? Может. Если никакой группы не будет.

* * *

Ранним утром в порт вошел грузчик с мешком на плечах. Ну, «грузчик» — это зверское преуменьшение. В мангазейском порту, сами понимаете, был далеко не один грузчик. Они сновали туда-сюда, перенося в город товар, прибывший по реке из Лондона, Антверпена, Архангельска, либо же перенося из города товар, отправляющийся по реке в Архангельск, Антверпен, Лондон, в общем — были обычной частью пейзажа, привычной и примелькавшейся. Менее неприметными были бы разве что моряки и портовые девки.

Мешок чуть съехал с моего плеча — ну, вы ведь уже поняли, что этим грузчиком был я, верно? — и я чуть подкинул его, центруя.

Мешок пискнул.

— Тихо, — я легонько шлепнул мешок по упругой выпуклости, обтянутой мешковиной.

Как вы думаете, кто там притаился, в этом мешке? Аглашка? Хорошая версия и я бы предпочел, чтобы это была именно она. Во-первых, она, как бы, моя девушка, а таскать на плечах свою девушку — это правильно. Главное, конечно, чтобы она при этом не пыталась положить свои ноги тебе на плечи… шучу, конечно. Пусть кладет, я не возражаю… Так. О чем это я? Я чуть мотнул опущенной головой, отгоняя непрошенные фантазии о ногах на плечах… и все такое… А, ну да. Вторая причина, по которой я предпочел бы Аглашку — это то, что весит она гораздо меньше, чем Клава! Пухленькие девушки — прелестны и аппетитны… до тех пор, пока тебе не придется их носить. К сожалению, в моей команде мужчин всего трое, а девушек — целых пять. Три изображают груз в мешках — вон, мимо меня только что прошел Александр, бодро несущий Настю, вернее, конечно — мешок с Настей. «Бодро» — это не фигура речи, перед отправлением моя ведьмочка наложила на него Бодрое Слово, здраво оценив его комплекцию засушенного Гарри Поттера. Один Мурин, здоровенный лось, тащит тетю Анфию так, как будто всю жизнь вагоны с цементом разгружал. У него проблема была только с загрузкой — он жутко стеснялся, не зная, как взяться за мою тетушку. Видимо, от этого он постоянно брал мешок за какое-то не то место, отчего мешок хихикал, что смущало сына священника еще больше.

Трех девушек мы таким способом распределили, осталось две. Из них только Аглашку можно было переодеть в мальчишку, потому что у нее не было косы — вернее, была, но легко отстегивающая — так что вон она, скачет и грызет яблоко… кстати, где она его взяла? Хотя… странный вопрос, учитывая ее биографию, верно? Наверняка, где-то здесь грузили яблоки в бочки.

«Мальчишка» запустил огрызок в воду реки, поправил сползающую на глаза шапку и украдкой погрозил мне кулаком. Чтобы я не засматривался на стройную ножку портовой девки, мелькающую в разрезе сарафана. А чего грозить, можно подумать, я эту ножку раньше не видел — это же Дита! Ей тоже места на плечах не хватило, мальчик из нее — не очень, мальчиков с такой грудью не бывает, так что вариантов осталось немного. И, как я уже сказал — портовые девки здесь так же незаметны, как и грузчики.

Вот так вместо отряда из десяти человек, из которых шесть девушек, появились три грузчика, девка и какой-то пацан в колпаке не по размеру. Если Морозовы начнут опрашивать портовых — хрен кто нас вспомнит. Тем более что мы переоделись, в подземных закромах Осетровских нашлись некоторые запасы одежды.

Так. А куда мы, собственно, должны идти? Мурин еще вчера вечером договорился с капитаном одного из английских кораблей, чтобы взял на борт пассажиров. Причем пообещал такую сумму, что тот не должен удивиться, даже если бы мы нагрянули в костюмах цирковых клоунов, жонглируя бубликами.

Ага, похоже, вон тот — с красным английским крестом на флаге. По крайней мере, именно к нему двинулся Мурин.

Сходни, широченный деревянный помост, были перекинуты на берег, по ним катили бочки, ну и я тоже двинулся туда деловой походкой, вслед за Мурином.

— Куда? — тормознул того какой-то тип, то ли капитан, то ли какой-то боцман. А, может, и просто приказчик, который следил, чтобы погрузили именно то, что куплено, а не что попало в мешках.

— Уговор, — не останавливаясь, бросил сын священника и двинул дальше. Приказчик больше вопросов не задавал и меня пропустил уже просто так.

* * *

За кормой бурлила серая вода, вдалеке исчезли за поворотом желтые кубики домов Мангазеи, мне на нос опустилась первая снежинка.

Надо же, снег… Нет, я не удивляюсь снегу в сентябре, в конце концов, мы — за Полярным кругом. Просто в свое время я поставил себе дедлайн — добраться до Источника до первого снега, иначе нас просто по следам попалят. И вот он — первый снег, и Источник у меня, и мы благополучно убрались из Мангазеи.

Остальные решили не испытывать судьбу и остались внизу, в каютах, если таким громким словом, конечно, можно назвать узенькие помещения, отделенные дощатыми перегородками, где с трудом помещалась койка и… и всё. Не туристический лайнер, обычное торговое судно. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Мало ли кто проплывет мимо, да посмотрит на английский корабль, да увидит на палубе каких-то девчонок, да мало ли кому потом расскажет… Нет, лучше уж перебдеть. А я вот вышел, о чем теперь жалею — ветерок вдоль реки дул все же бодренький. Я натянул меховой колпак поглубже. Нет, что ни говори, а эти русские колпаки, хоть и смотрятся не так круто, как широкополая английская шляпа — благополучно оставленная мною в подземелье и теперь укрытая десятками метров земли — но по нашему климату они гораздо лучше.

Может, кстати, я и зря шляпу оставил. Сейчас можно было бы пафосно выбросить ее за борт, прощаясь с, честно говоря, поднадоевшим образом английского чудака Барти Крауча-младшего. Благо что все, кто его знал, остались в Мангазее.

— Ну что, мистер Крауч, так и не нашли своих слонов?

Тьфу ты. Совсем забыл, что Мангазея — город все же относительно небольшой, и даже капитан корабля, зашедший буквально на пару дней, услышал сплетню про чудака, который хочет найти слонов в Сибири.

Я обернулся. Капитан, тип с острыми шильями усов и треугольной рыжеватой бородой, смотрел вежливо, но я мог бы поклясться — внутри он весело похохатывает. Ладно… Я тоже люблю пошутить…

Сделав страшное лицо, я быстро посмотрел туда-сюда и прижал палец к губам:

— Вы с ума сошли?! Кто-то может услышать! Мне и так пришлось бежать, пока эти проклятые русские не поняли, что я всё знаю!

По лицу капитана пробежала сложная гамма эмоций, от недоумения, через осознание, к пониманию. Наверняка он не понимал, зачем мы с такими предосторожностями загрузились к нему на борт, зато сейчас в его голове щелкают шестеренки, вставляя на место кусочки паззла. Ну а то, что у него в этом паззле какая-то чушь получается — я, ей-богу, не виноват. Почти.

— Вы… — медленно проговорил он, невольно понижая голос, — Хотите сказать…

Я оглянулся еще раз и приблизился к капитанскому уху:

— Я их видел. Вот так же, как сейчас вижу вас.

Судя по взгляду, картина мира капитана рушилась:

— Но… Как же… Ведь зимой им холодно.

— Этим тварям нипочем мороз, капитан Харди. Они обросли рыжей шерстью, что твой стог сена. Огромный стог, высотой с мачту вашего корабля.

— Ну уж…

— За пол-мачты ручаюсь. Они огромные, огромные! А их бивни… Они загибаются кольцом, раза в два больше, чем у любого слона!

Капитан Харди уже поверил мне безоговорочно.

— Русские их прячут. Не знаю, зачем. Может, хотят однажды обрушить рынок слоновой кости.

— А вы, мистер Крауч, вы не добыли одного из них?

— Как? Как я должен был это сделать? У них шкура — вот! В ладонь толщиной! Чем ее пробьешь?

— А выкопать ловчую яму?

— Яму?

— Ну да.

— Величиной со слона?

— Ну…

— А потом как-то уговорить слона в нее забраться?

Капитан почесал в затылке, прикидывая, как бы он мог заполевать мамонта. Ничего, до Архангельска времени много, я тебе таких охотничьих баек расскажу, на всю Англию хватит.

Похоже, я становлюсь первоисточников байки про сибирским мамонтов.

Глава 49

Если вам кто-то расскажет, что путешествие на паруснике — это сплошная романтика, хоть ложкой ее ешь, плюньте в него. А еще лучше — меня позовите, я плюну. Потому что нет в это никакой романтики, вот вообще. Одни и те же рожи изо дня в день, одни и те же виды, которые надоедают очень быстро, парусник, который казался большим, пока стоял в порту, а когда ты оказался внутри — сразу стал маленьким и тесным, крохотная каюта, неприятно похожая на вертикальный гроб… Да еще и постоянная качка, туда-сюда, вверх-вниз, вверх-вниз, туда-сюда. Хорошо хоть, ни у кого из моей команды не оказалось морской болезни, вот прям повезло. Потому что если бы пришлось еще и проводить все это путешествие в позе мышонка Джерри из одной старой серии мультика — то бишь, перегнувшись через балверк и попой кверху — то я за себя не ручаюсь.

Это я еще молчу про походы в туалет. Нет, молчу, я сказал! Это не тот опыт, которым хочется поделиться. Скажу только, что женщин на парусники совершенно не зря не брали.

Из развлечений — ничего. Вот вообще. Интернета нет, вай-фай не ловит, телевизор не показывает, фильмов нет, книги читать — так нет их, книг, не догадались мы взять ни одной. Разговаривать? С матросами — некогда, они, в отличие от пассажиров, либо заняты делом, либо спят. С капитаном — так он, конечно, не против, его как-то очень уж сильно заинтересовала тема с мамонтами, но у меня довольно быстро иссякла фантазия, да и шутка перестала казаться смешной. Друг с другом — так то, что нужно обсудить, на корабле, где уединения меньше, чем в студенческой общаге, этого делать не стоит, а просто так трепаться — быстро надоедает.

В общем, к моменту, когда наше плаванье по Нарземскому морю, уже подходило к концу, я уже был несколько на взводе. Спасало только чтение дневника моего — ну, викентьевого — предка, первого боярина Осетровского. Тот, что с волчьей мордой… да не предок с мордой! Дневник! В кожаной обложке, с накладкой в виде волчьей морды!

Простите. Нервы ни к… блинам, ни к оладьям.

Интересная книжка, кстати, читается, прям как приключенческий роман. Предок, видимо, понятия не имел, как должен писаться дневник, поэтому просто рассказывал о том, что произошло, возвращаясь к нему от случая к случаю. Было что-то интересно и нашлось свободное время — напишем, не было ничего — ну, черканем парой строк: «Вторую неделю мы идем по тайге, за это время видели двух мамонтов, трех йети и одного динозавра. Скукотища». Нет, мамонтов предок — звали его, кстати, Северьян, из-за имени его, наверное, на севера и потянуло — не встречал, это я так, прикалываюсь… А вот разнообразные местные племена — постоянно. С некоторыми договаривались, с некоторыми даже задружились, тех, кто не хотел ни дружить, ни разговаривать — обходили стороной. Ну а тех, кому мирные странники поперек души приходились… Батальные сцены у деда Северьяна особенно удавались.

Я сидел на верхней палубе, опершись спиной о борт. А что вы хотите? Внизу, в типа каюте, света нет, окон никто специально для меня прорубать не стал, разжигать огонь тоже нельзя, так вот и читаю, пока короткий зимний день позволяет.

«…пришлось отступить в скалы, к той пещере, что послужила нам место для ночлега. Стрелы местных жителей били точно, Зосима и Мефодий уже изранены, их приходится нести на себе, вместе с погибшим Титом. Не можем же мы оставить товарища на поругание нехристям или на пожирание диким зверям, без христианского погребения. Нафаня продолжает стрелять, каждый выстрел его пищали вызывает предсмертный крик невидимого в зарослях врага…»

Я потряс головой, отгоняя непрошенное зрелище домового с мушкетом, после чего продолжил чтение.

«…и тут проводник из местных, коего я давно уже подозревал в предательстве обернулся и, радостно улыбнувшись, произнес…».

— Маааауу!!!

Тьфу ты. Мартин, полосатая приблуда, запрыгнул на край борта над моей головой, вытянулся вперед, как стрела и протяжно заорал. Кошака я, честно скажу, брать с собой не собирался — ну куда коту на корабль? — но он не отходил от нас ни на шаг и на корабль пробрался зайцем. И, надо признать, за время путешествия пользы от него было больше, чем от нас от всех вместе взятых. По крайней мере, крыс он точно задавил больше. Аглашка назвала его Мартыном, я про себя переименовал кота в Мартина. В честь Мартина из одного старого ирландского анекдота, такого старого, что уже не баян, а арфа. Ну, того анекдота, где «Скажите Мартину, что я устал ждать!». Не знаете такого? Ну так вот: один старик…

Ладно, потом расскажу, что-то народ забегал.

Я убрал дневник в поясную сумку, встал и посмотрел вдаль.

Серые, стальные волны широкой реки катились вперед, туда, куда бежал наш кораблик — и разбивались о берег, на котором поднимались вверх крепостные стены и остроконечные башни. Чуть правее взмывала выше всех высокая, стройная колонна церкви, за который золотистыми кубиками рассыпались дома.

Архангельск.

Наконец-то!

* * *

Что нужно сделать, если вы уже прибыли в город, заселились в гостиницу — здесь именуемую гостиным двором, но суть примерно та же — поели человеческой пищи, а не той, которой кормят на «романтическом», мать его, паруснике, сходили в баню, переоделись в свежее…?

Что нужно сделать?

Правильно — нужно пойти осматривать город. А начать этот самый осмотр лучше всего с рынка.

Означенный рынок вплотную прилегал к порту и тому самому гостиному двору. Кстати, «крепость», которую мы увидели, подплывая к Архангельску — это и есть гостиный двор. Который выглядит ненамного хуже московского Кремля — который в здешней Руси, напоминаю, деревянный — и готов выдержать осаду если, не дай бог, какие-нибудь пираты вздумают осадить город. Как в позапрошлом году.

На рынке не протолкнуться от иностранцев, в конце концов, Архангельск — один из немногих морских портов Руси. К Балтийскому морю выхода так и нет, а Крым, скорее, поле стычек с турками, чем торговли. Порт похож на мангазейский, только намного больше. В конце концов, в Мангазее торгуют только сибирскими товарами, пушнина и все такое, а через Архангельск идет почти вся внешняя торговля русскими товарами.

Муромские кожи, антверпенские краски, псковские ткани, английская шерсть, новгородские замки, костромские украшения, мороженые волки, вологодские кружева…

Мороженые волки?!

— Ага, волки, — радостно улыбаясь подтвердил старик, гордо опиравшийся на телегу, на которой, как дрова лежали вышеупомянутые волки.

— Мороженые? — уточнил я, хотя мог бы этого и не делать: заиндевевшая шерсть и деревянный стук, с которым их перекладывали, как бы подсказывал, что да, заморожено на совесть. Но, блин горелый… Как?! Да, север, но ведь самое начало октября! До морозов еще далеко!

— А как же! — кивнул дед, в подтверждение своих слов с хрустом отломивший хвост одному из волков, что лежали, вытянувшись и оскалившись.

— Как же ты их…

— Степаном меня кличут, прозванием Черника.

— Как же ты их, охотник Степан, прозванием Черника, заморозить-то умудрился?

— Да не охотник я, — старик лукаво ухмыльнулся в бороду. Невысокий, улыбчивый, из тех шебутных дедов, для которых старость — не повод угомониться.

— Крестьянин я. А волки — так сами на меня набежали, когда я в город за хлебом-то поехал. Ну я из Морозильным Словом и того… А потом в тележку, значит, и на рынок. Тут народу много, а волков, наверное, мало, может, кто и купит.

Морозильное Слово? Которое прям на бегу может насквозь заморозить? Опасный дедушка…

— Да, Слово-то оно, конечно, Морозильное, — как будто услышал мои мысли дедушка, — да только мое лишь на волков и действует. Ну как, будешь брать?

— Да на кой мне волк-то?

— Ну как это на кой? Вещь в хозяйстве полезная: хочешь — вместо скамейки поставь, хочешь — шубу сшей, а хочешь — вон, хвост возьми, на шапку.

Я покрутил в руках волчий хвост… тьфу ты, да хвост-то мне на кой?

Ответить самому себе на этот вопрос я так и не успел.

— Оборотень! Оборотень! — закричали в толпе.

Я развернулся, не понимая, что тут за фестиваль американских фильмов категории «Б» вдруг начался. Какой еще оборотень?

Посреди рыночной площади расходился в стороны народ, а в центре образовавшегося пустого места поднимался, как будто разворачиваясь…

Оборотень?

Честно говоря, именно на оборотня эта тварь и походила, прям как в фильмах — плечи раздаются вширь, рост увеличивается, мышцы бугрятся, одежда рвется в клочья, а потом получившийся полуволк…

Вот с «полуволком» у здешнего оборотня и не задалось: в волка он не превращался, а становился просто гигантским, ростом уже хорошо за два метра, ближе к трем, человеком, с вполне человеческим лицом…

В котором ничего человеческого уже и не было. В запавших глазах великана, спрятавшихся под надбровные дуги, горело только желание убивать. Убивать всех.

— Ррраа!!! — гигант воздел руки к небу и заревел.

Так, с поднятыми руками, он и застыл. Вмиг превратившись в замороженную статую. Я, как и все на рынке, ошарашено уставился на эту инсталляцию, правда, в отличие от других, быстро сообразил, что произошло.

— Значит, только волков? — повернулся я к старику Степану.

— Ага, — ухмыльнулся тот в бороду.

— Так а это…

— Ну так оборотень — тот же волк, верно? Вот и получилось.

Ну… Да нет, ерунда какая-то. Вспомнил я, что за оборотни такие. Штука даже здесь, на Руси, редкая: нужно особое Оборотное Слово знать, чтобы человека во что-то превратить, да, к тому же, на тебя самого оно не подействует… ну, вернее, подействует, только обратно уже не сможешь. Разум у оборотней на время превращения отключается напрочь. Так что пользуются этим Оборотным Словом разве что колдуны, чтоб отомстить кому-то или насолить. И да — чаще всего, конечно, превращают они в волков, но и в других зверей или вот в такого недо-Халка — тоже. Так что дедушка немного…

А где он?

Пока я разглядывал ледяного оборотня, старик успел куда-то исчезнуть, вместе со своей телегой, груженой волками. Вот же… ушлый тип.

Я убрал в сумку оставшийся у меня волчий хвост, уже немного оттаявший и пошел дальше. Что-то наскучило мне на архангельский рынок смотреть. Да еще вон, судные дьяки бегут, того и гляди начнут глупые вопросы задавать…

Пойду, в общем.

* * *

В одном из трактиров на окраине я снял ненадолго комнату. До вечера. Хозяин задумчиво посмотрел на меня, видимо, на такое короткое время у него комнату снимали обычно парочки, типа супруги, но ничего не сказал. С другой стороны — в торговых городах, вроде здешней Мангазеи, Архангельска или, в наше время, Одессы, быстро перестают удивляться любым странностям. Толпы проезжего народа, из самых разных мест, каждый по своим делам и со своими тараканами в голове — если им всем удивляться, то запасы удивления быстро закончатся.

Неплохая комнатка, уютная. И кровать такая… Я сел на нее и попрыгал. Эх, сюда бы вместе с Аглашенькой… Но, увы: во-первых, мы оба решили, что это… ну… в общем… не на бегу, короче говоря… А во-вторых — я по серьезному делу.

Достав и положив на стол хвост волка, дневник предка, я, наконец, вынул то, ради чего сюда, собственно, и приперся, в такую даль.

Зеркало.

У Александра так до сих пор и не получилось связать два зеркало в пару, позволяющую видеть друг друга на расстоянии. Как ни бился. И при этом он клялся, что нутром чувствует — эта связь должна работать! Но, почему-то не получается. В итоге он предположил, что это — из-за слишком малого расстояния между зеркалами, мол, возможно, одно зеркало мешает другому. И мы решили провести серию экспериментов на расстоянии.

Итак, начнем.

Следом на стол встала подставка, в которую легло овальное зеркальце в резной деревянной рамке — в этих вырезанных узорах и была вся суть — а потом активатор. Ну, это я его так про себя называл, у Александра эта фигня называлась волшебной палочкой. Короткий стержень, длиной с шариковую ручку, на конце которого — небольшой серебряный шарик, типа яблочко. Касаешься шариком рамки в определенном месте — устанавливается связь, и ты видишь в свое зеркале собеседника, как по видеозвонку.

К сожалению — все это в теории.

Я повесил на зеркальце голубую ленточку — еще один активатор, который Александр называл «голубая ленточка» — и дотронулся до рамки. Подождал немного, а потом еще пару минут для верности, и вздохнул.

Вся загвоздка была в «определенном месте»: мой артефактор-самоучка так и не смог определить, где на рамке это самое место находится. Поэтому сейчас мы будем искать его экспериментальным путем: там, в гостином дворе, Александр установил свое, активировал его, а сейчас я буду менять местоположение «яблочка на палочке», пока не установится связь. Или не установится, тогда будем думать дальше.

Я передвинул шарик на рамке, вздохнул и открыл дневник. Это будет долгая песня…

Глава 50

Время кажется, вышло, пора передвигать «наливное яблочко» на следующую точку.

Я сдвинул стержень-активатор. Жаль, что какие-нибудь песочные часы не прихватил, все было бы проще интервалы отсчитывать. С другой стороны — особая точность тут и не требуется, минутой больше, минутой меньше — никакой разницы. Если уж сразу не сработало, то, сколько ни держи — не поможет. Так что мой метод отсчитывания вполне подойдет.

А время я отсчитывал по прочитанным страницам дневника: одна страница — две минуты. Кому-то, может, покажется, что многовато, можно и быстрее, но это если бы мне пришлось читать печатный шрифт. Вы же не думали, что мой предок набивал дневник на компе или там пишущей машинке? Нет, где-нибудь на привале, после очередного скучного перехода, он усаживался поудобнее, зажигал свечу, ставил чернильницу и, макая в нее перо, аккуратно выписывал буквы, повествующие о произошедших событиях. К сожалению, аккуратно — не значит «удобочитаемо». Почерк предка вполне соответствовал здешней моде и напоминал помесь арабской вязи с готическим шрифтом.

Так, еще одна страница… Активатор на следующую точку…

Больше половины рамки уже пройдено, как закончу — пойду домой, в смысле — в гостиный двор, к остальным ребятам. А пока — читаем.

Северьян, будущий Осетровский, успешно отбился от нападавших аборигенов — кстати, проводник, которого он подозревал в предательстве, честно помогал отбиваться и погиб в бою у пещеры — двинулся дальше, заходя все дальше и дальше на север, примерно тем же маршрутом, по которому потом, через сто лет, будет проложен тракт до Мангазеи. В этот раз они опять наткнулись на недружелюбное племя, которое почему-то решило, что предок сотоварищи сперли у них какой-то ценный артефакт… хм.

Я еще раз сдвинул активатор и листанул на несколько страниц назад. Вроде бы ничего о том, что они что-то украли у племени, не сказано. То ли и вправду на Северьяна возвели напраслину, то ли он постеснялся об этом упоминать, то ли…

Хм-хм-хм.

Уж не Источник ли предок украл? Эта версия как бы все объясняет: и почему он об этом не пишет, и почему племя так возбудилось и зачем вообще понадобилось воровать это самое что-то. Интересненько… Я ведь, собственно, для этого дневник и читаю — ну, кроме того, что он попросту интересен — для того, чтобы узнать, как моему предку удалось раздобыть себе Источник. Может, как-то найти то племя — не рассказывая о том, чей я потомок, естественно — да и спросить, где они Источник раздобыли? Если это, конечно, все-таки был Источник. Потому что Северьян, вместо того, чтобы рвануть с добычей назад, на Русь, поперся дальше, на север. А у него, между прочим, на руках раненые, да еще и жена молодая, Сусанна. Отчаянная, надо полагать, была девица, потому что сама в поход по тайге напросилась. Из тех, что будут стоять за спиной и подавать патроны. Причем — в буквальном смысле…

…сдвиг активатора, новая страница…

…потому что отряд Северьяна, оторвавшись от преследовавших его воинов неизвестного племени, ухитрились занять оборону, да не где-нибудь, а в целом остроге! Где они ухитрились его найти? А они его не нашли. Они его построили. За сутки.

Железные были люди…

Ну, понятное дело, отряд моего предка построил не полноценную крепость, а, скорее, бревенчатый форт, вроде того, в котором отбивались от пиратов Джим Хокинс и его товарищи. Но все равно круто.

Аа, вон оно что: племя загнало отряд предка к каким-то горам… или скалам… в общем, в какое-то неудобье, через которое, с непривычки, очень сложно пробраться, по крайней мере, с достаточно большой скоростью. Вот Северьян и решил дать бой прямо здесь, мол, или мы их, или они нас. И сейчас там, на страницах дневника, свистят стрелы, гремят выстрелы пищалей, молодая жена лихорадочно заряжает оружие, одновременно пытаясь вылечить Словом раненного Нафаню, того самого стрелка, который, по словам предка, ни разу не промахивался. И, хотя ты и понимаешь, что все описанное уже давным-давно закончилось — и, раз предок смог описать это в дневнике, а потом еще и принести его в Дом, то закончилось успешно — и все равно, прям сердце сжимается от сопереживания.

…сдвиг активатора, новая страница…

Уф. Отбились. Племя, осознав, что еще немного, и оно тупо кончится, запросило переговоры… блин! А раньше нельзя было?! Как, блин, в том анекдоте: «Так пил бы, кто тебе не давал?!»! Сколько народу положили, прежде чем сообразили поговорить словами через рот!

Так. Ага… Нет, предок все же ничего не воровал, что радует, быть потомком вора как-то… неприятно… Даже не тем, что украл, как тем, что все благосостояние рода — к которому я волей-неволей теперь отношусь — построено на банальной краже. Нет, понятно, кончено, что в основе любого крупного состояния лежит преступление, да и предки, строго говоря не мои, но все равно…

Хотя, вон, мой отец — тот, что в том мире остался, а не здешний — с уважением относится к любым своим дедам-прадедам, и к тем, что за красных воевали, и к тем, что за белых, и к тем, что вообще ни на чьей стороне не воевали, а, например, грабили проезжающих на лесной дороге. Как он сказал: «Презирать своих предков — все равно, что презирать самого себя. Ты не знаешь, как бы поступил на их месте, в тех обстоятельствах, в то время».

…сдвиг активатора…

Так! Я впился взглядом в зеркало, которое, кажется… да нет, не кажется, определенно пошло какой-то рябью! Ну-ка, ну-ка, ну-ка…

Фигу. Порябило и перестало. Оно и в предыдущих экспериментах, еще на ближнем расстоянии, так делало. Жаль. Ладно, продолжим…

Объяснив остаткам племени, что произошло недоразумение, остатки отряда Северьяна двинулись дальше на север, как раз через те самые неудобья. И сейчас отбивались от напавшей на них волчьей стаи.

Упоминание волков навело меня на мысль о других волках, тех, что мороженые. Вон, хвост от одного из них до сих пор на столе лежит. Оттаявший, высохший, распушившийся, но отчаянно воняющий псиной.

Странное это было событие. Нет, возможно, на рынке в Архангельске постоянно оборотни появляются, событие привычное и давно наскучившее… Но что-то мне подсказывает, что — нет. Необычно это, не зря сразу судные дьяки появились. Которые, вообще-то занимаются не оборотнями, а ведьмами, колдунами и демонами. Что это означает? Что это превращение на рынке связано с колдовством и нечистой силой. А вот как, каким образом, кто превратил человека в монстра и зачем…

И главное — зачем я над этим размышляю?

Ну да — необычно. Кстати, и дедок тот, Черника, тоже необычен. Хотя бы потому, что я никогда слыхом не слыхивал ни о каких Морозильных Словах. Но касается ли меня как-то эта необычность? Вроде бы — нет. Пора бы уже и отвыкать от мысли, что любое событие, происходящее возле меня, так или иначе связано со мной. Мир — он вокруг меня вовсе не вращается и даже такая, несомненно, необычная и интересная история, как этот оборотень на рынке — это совсем другая история, не имеющая ко мне никакого отношения.

Видимо, это у меня профдеформация подьячего Разбойного Приказа проснулась… Я почесал себе за ухом волчьим хвостом, который машинально крутил в руке…

— Викентий Георгиевич!!!

Я подпрыгнул от неожиданности и уставился в зеркало. Из него на меня смотрели огромные глаза, расширившиеся от удивления. Вот только это были не мои глаза.

Из зеркала на меня смотрел Александр.

Получилось, что ли?

Получилось…

Получилось!

* * *

Знаете, в чем оказалось дело? Нет, не в выбранной точке активации. Вернее, точка все же важна, но не так сильно, точка занимала приличный сектор зеркальной рамки и сдвиг яблочка-активатора на пять сантиметров влево-вправо ни на что не влиял. И волчий хвост, на который я поначалу погрешил, тоже был не при делах. Знаете, почему так долго не получалось?

Из-за меня!

Я, существо избалованное современными технологиями, привык, что любое устройство действует практически мгновенно, нажал на кнопку — вон он тебе и результат. И, с моей точки зрения, даже минута ожидания, пока твое устройство раздуплится — это уже много а две — так и вовсе за глаза. Ага, щас. Как выяснилось, зеркало привязывалось к своей паре после того, как активатор прикладывался к рамке зеркала… и удерживался неподвижным не менее пяти минут. Не менее! А торопливый я, прождав две минуты, его сдвигал, чем херил только-только начинавшую устанавливаться связь, и все начиналось по новой. И, если бы я, задумавшись над происшествием с оборотнем на рынке, не просрочил бы задуманное время сдвига активатора — опять бы нифига не получилось.

А теперь — получилось! Получилось!

Теперь у меня есть то, чего здесь нет ни у кого — возможность организации дальней связи. Поначалу у меня бродили мысли организовать продажу таких волшебных зеркальцев, типа смартфон в каждый дом, но потом я понял, что это — несусветная глупость. Такую технологию из рук выпускать нельзя! Так что организую я, пожалуй, сеть станций зеркальновидения. В каждом городе — изба, хочешь поговорить с родней, плати денежки проходи в кабинку… или нет! Нет-нет-нет! Секрет дальней связи беречь нужно, Александр сообразил — и любой другой сообразит. Надо, чтобы вообще никто не знал, как эта связь работает. Надо как в старину люди телеграммы отправляли — принес на почту бумажку с написанными буквами, текст в другой город передали, там его адресату вручили. А КАК передали — тебе знать необязательно. Понятно, что секрет все равно долго не продержится… хотя… Можно придумать какую-нибудь фальшивую установку, типа это она передает, так что если кто-то влезет в зеркальную станцию ночью тайком или вломится днем — ничего не узнает.

Отлично!

Я потер руки. Нет, конечно, еще многое нужно продумать, от конструкции зеркала до организации сети станций, но то, что есть — уже много. Тут и деньги можно заработать, причем хорошие…

Откуда, как вы думаете, у бояр деньги? Я вот раньше тоже думал, что тут — как в фирме: у тебя есть бизнес, есть персонал, ты платишь ему зарплату, персонал зарабатывает тебе деньги. Да вот фиг. Здесь на дворе — не капитализм, а феодализм. И это не ТЫ платишь своим людям, а ОНИ платят тебе. Под рукой боярина есть крестьяне, мещане, купцы, у некоторых — целые города, и боярин им не платит ничего, это они платят ему за то, чтобы тот их, упрощенно говоря, крышевал. Даже своим слугам, даже своим дворянам боярин зарплату за сам факт их наличия боярин не платит. Получил задание, выполнил его — вот тебе деньги. Нет заданий? Живи, как хочешь. Вон, на Москве некоторые не по разуму скупые бояре своих слуг до того довели, что те на улице прохожих грабят. А вот так, да. Так что Источник у меня есть — а источника доходов пока нет. Потому что нет у меня ни крестьян, ни мещан, не говоря уж о городах. И, хотя, как боярин, я, формально, нахожусь на службе царя, так и он, по той же системе, мне ничего платить не будет. А вот если я организую связь… Тут уже можно и о месте главы какого-нибудь Связного Приказа подумать.

В общем, из полубомжа я начинаю превращаться в серьезную личность. На которую те же Морозовы просто так пасть не раскроют — это уже покушение на государственную связь получится, то есть, чуть ли не измена царю.

Отлично все получается!

Держись, Москва, к тебе едет боярин Осетровский!

Глава 51

Царь государь Василий Федорович.

Причем «царь государь» здесь — не смешная присказка из сказок, а вполне серьезное и официальное обращение. Никаких европейских «ваших величеств» и тому подобного, к царю вообще на «ты» можно обращаться. Но, сами понимаете, это не означает, что у нас тут разгул демократии и либерализма — я, как боярин в пояс кланяюсь, а останься подьячим — вообще на коленях бы пришлось стоять, лицом в пол. Да и как боярин, скажем так, сомнительный, я стою у самой двери. В которую, когда царь скажет «Ладно, вали», мне нужно будет пятиться задом. Что, не дай бог, к царю этим самым задом не повернуться. Страшное неуважение! Так что сценка из «Ивана Васильевича», та, в которой после вопля «ВОН!!!» стрельцы разворачиваются и убегают — здесь невозможна. Ну, если стрельцы не решили совершить коллективное самоубийство. Василий Федорович, конечно, не Иван Васильевич — какового тут и не было — но голубиной кротостью не отличается… Хотя, кроме меня и самого царя — ну и замерших у трона двух рынд в белых с серебром кафтанах — в тронном зале есть еще один человек, как раз повернувшийся к царю спиной. Высокий, в расшитом золотом кафтане, этот человек стоит у окна, то ли о чем-то думая, то ли рассматривая что-то во дворе… а, хотя это, похоже, царевич. Ну, ему можно.

Царь государь Василий Федорович, из рода Рюрика, прозванием… впрочем, прозвание его даже мысленно лучше не упоминать. Не самое это успокоительное прозвище, особенно в моей ситуации…

Так вот — царь государь молчит. Может, думает, как со мной поступить, может, гадает, на какой кол меня посадить: простой или позолоченный. На вид царю — я украдкой посматриваю на него искоса, низко склонив голову — где-то лет сорок, узкое лицо, острый подбородок, несколько неожиданно для меня, привыкшего, что до Петра Первого русские цари отличались солидными бородищами — бритый. Зато у царя солидные черные усищи и длинные черные волосы, волнами ниспадающие на плечи. Отчего лично мне он напоминает один известный портрет одного румынского князя… А если вспомнить, что по одной из линий этот самый князь приходится нашему царю родственником — то становится и вовсе неуютно…

На царе — расшитый золотом кафтан, впрочем, золота почти не видно под блеском уральских самоцветов, на кафтан наброшена накидка из серебристых соболей, на голове — Царский Венец.

Когда раньше я слышал про этот Венец, я, само собой, представлял шапку Мономаха. У меня по истории четверка была, я помню, что у русских царей короной служило. А вот фиг тебе, Максимка: Венец на нее вовсе не похож. Хотя… Некоторое сходство, конечно, имеется: полусферический верх, красной ткани — и собственно венец, широким поясом охватывающий голову. Венец усыпан жемчужинами, между которыми посверкивают самоцветы, а надо лбом, в центре золотого креста, сияет красным цветом рубин. Ну, может и не рубин, я, в конце концов, не ювелир, но что-то сомневаюсь, что царские мастера, изготовившие Венец, станут использовать дешевые подделки…

— Викешка Остеровский.

Я аж вздрогнул. Про меня вспомнили.

— Что с тобой делать, Викешка…

Я промолчал. Это не вопрос, царь государь просто размышляет вслух.

— Последний из рода. Источник ты себе вернул, доступ к нему получил — это хорошо, это ты, конечно, показал себя достойным своих предков и боярского звания…

Я мысленно поморщился. Достойным предков… Помните, я изо всех сил пытался не дать боярыне Морозовой узнать что-то о себе? Думал, что получилось, но потом я понял, что кое-что она обо мне все же поняла. Я ведь ее отпустил, верно? Отпустил человека, который был напрямую причастен к гибели его рода. Это я-то знаю, что Осетровские мне, строго говоря, никто, они — родня Викентия, не меня, но боярыня-то уверена, что моя. Я был должен отомстить. И нет, отмазка: «Она же женщина!» здесь, в мире волшебных Слов, не прокатит. А я ее — отпустил. Кем она меня теперь считает? Беспринципным подонком, которому плевать на семью? С другой стороны — может, это и хорошо. Когда тебя считают подонком — от тебя не ждут благородных поступков, типа того, чтобы ты отважно бросишься спасать кого-то из своих родных, если их похитить и чего-то от тебя потребовать. Подонок и требование-то выполнять не будет. А раз не будет — то и смысла в таком похищении нет.

— Вотчины своей ты лишился…

А вот это — да. Моя родовая вотчина — это Мангазея с окружающими землями, ее царь государь давным-давно зацапцарапал в казну. И назад точно не отдаст.

— Как же ты мне служить будешь, боярин Осетровский?

Я открыл было рот, чтобы начать рассказывать свой бизнес-план про сеть зеркальной связи, как царь государь одной фразой разбил все мои планы, как то самое зеркало:

— Как ты собираешься войско выставлять? Война с Польшей на носу, турки на Черном море безобразят, шведы к Муезерскому морю подходят — а у тебя и одного отряда нет.

Блин. Блин-блин-блин. Блинблинблинблинблинблин. Викентий, поздравляю тебя, ты — идиот. И это не оскорбление, это диагноз. Обрадоваться получению Источника, радоваться тому, что ты теперь боярин — и забыть, что боярин, вообще-то, это гордая и самостоятельная личность, которая может творить, что захочет. Боярин — точно такой же слуга царя, как держальник, обедневший дворянин — слуга боярина. И всеми своими землями боярин владеет постольку, поскольку эта земля дает ему возможность исполнить его основную обязанность — выставление войска в случае войны. И я точно не помню, я боярин еще неопытный, но сдается мне, что есть какой-то минимум воинов, которых боярин должен обучить и снарядить. А какой именно — мне уже глубоко непринципиально. Я и одного воина сейчас не соберу, да и выглядеть такой одинокий воин будет как насмешка. А наш царь государь не любит, когда над ним смеются.

Все остальные обязанности бояр, типа участия в Боярской Думе, управление Разбойным Приказом, организация зеркальной связи — это, строго говоря, не обязанности, а право. Обязанность у боярина только одна — воевать за царя.

— Нет у тебя войска, боярин Осетровский. И земли у тебя нет. И вотчины нет. Один Источник — и всё. Так, может, забрать его у тебя, более достойному отдать?

Негромкие фразы царя государя падали в тишине тронного зала, как гвозди, вбиваемые мне прямо в голову.

Это — всё. Это — конец.

Недолго музыка играла, недолго Викентий боярином пробыл. Сейчас заберут у меня Источник — а царь имеет на это не только право, но и возможность — и всё. Закончится на этом боярин Осетровский, останется только подьячий Викешка. И останется он совсем-совсем ненадолго. Я ухитрился оттоптаться по стольким мозолям, что теперь, когда на меня не будет распространяться царский запрет на войну боярских родов, проживу ровно столько, сколько времени понадобится, чтобы меня нашли Морозовы, Дашков, Телятевский… блин, как бы они меня не затоптали…

— Что молчишь, боярин Осетровский?

Я низко склонился, лихорадочно прикидывая, куда можно скрыться из Москвы. И получалось, что — никуда. А раз терять особо нечего…

— Вина моя перед тобой, царь государь. Слишком быстро к тебе прибыл после обретения Источника, вотчину себе не найдя. Дозволь на поиски отправиться?

Вот мой предок Северьян — он умнее был. Он, после получения Источник, сначала Мангазею и окрестные земли своей вотчиной сделал, а потом уже к царю отправился, боярином себя объявлять. Только я до этого места не дочитал…

— Тороплив ты, боярин Осетровский.

Я молча поклонился.

— Впрочем, это молодостью объясняется и с годами проходит. А вот то, что ты в Разбойном Приказе и в возвращении родового Источника себя умным, храбрым и честным показал — это с годами не у каждого появляется…

Да, не факт, что приходит к нам с возрастом мудрость, чаще все-таки возраст приходит один…

— А потому моя царская воля такова…

Я наклонился до самого пола и зажмурился.

— …подтвердить, что Викешка сын Георгиев является наследником рода бояр Осетровских, со всеми обязанностями боярского рода. Но, учитывая, что родовая вотчина Осетровских им утеряна, не по его вине, по малолетству — дать ему год на получение новой вотчины…

А? В смысле… Что?

— …по истечении же года, буде боярин Викентий Осетровский вотчину не обретет — лишить его Источника, передав более достойному. На время обретения вотчины — передать ему в имение терем бояр Сисеевых и объявить, что род Осетровских находится под моей царской защитой и тот, кто против боярина Осетровского злоумышлять будет, тот против моей царской воли пойдет.

Так. Погодите. То есть… Я — боярин? Я все-таки боярин? Да, пока я боярин на испытательном сроке, но — меня взял под свою протекцию сам царь и всякие Морозовы пообломают зубки, на меня скалясь.

Это что, правда, что ли? Я боярин? Я — боярин!

Я — боярин!!!

— Если бы сын мой, Иван, за тебя не попросил — лишился бы ты своего Источника тот час.

Вот умеете вы, царь государь, одной фразой до инфаркта довести! Какой еще сын? Вон тот, что у окна стоит? Так я его знать не знаю, с чего он за меня вступаться взялся?

И тут царевич повернулся. И посмотрел на меня. А я посмотрел на него. На того, когда знал как сокольника Петра Алексеева.

Во что я опять ввязался?!

Конец

Content

Мангазейский подьячий

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51