Джулия Л. Микенберг

Американки в Красной России. В погоне за советской мечтой

Введение

Весной 1932 года «американки в красной России» вдруг привлекли всеобщее внимание:

Москву заполонили американки, вооруженные губной помадой и зубной щеткой, пылающие неутолимой страстью ко всему странному и будоражащему. В красную столицу съехалось больше двухсот элегантных и умных молодых женщин: одни помогают строить социализм, другие ищут себе мужей среди холостых американских инженеров или романтичных русских, всегда готовых отдать должное американской красоте. Стенографистки, медсестры, танцовщицы, художницы, учительницы, скульпторши и писательницы – все они серьезно решили влиться в новую жизнь, развивающуюся здесь очень быстро. Полин Эммет – высокая, крепкая девушка из Иллинойса – бежала от светской круговерти в советскую страну и выпускает там журнал для американских рабочих, а когда ее зовут на субботники, смело берется за кирку и лопату. Фэй Джиллис, бруклинская авиаторша, надеется летать на советских самолетах. Женя Марлинг, танцовщица-босоножка и чудачка-сыроедка из Лос-Анджелеса, приехала в Москву для создания международного театра. Эти бойкие, стройные девушки с живыми глазами расхаживают в ярких американских нарядах, которые очень выделяются в советской толпе, одетой в нечто бесформенное и унылое[1].

Это легкомысленное описание – выдержка из газетной статьи 1932 года. Написала ее Милли Беннет, разведенная журналистка из Сан-Франциско, одна из множества американок, которых в начале 1930-х годов потянуло в Советский Союз. К тому времени Беннет уже провела в СССР около двух лет в качестве сотрудницы Moscow News – первой в Советском Союзе англоязычной газеты, основанной в 1930 году журналисткой Анной Луизой Стронг. И Беннет, и женщины, которых она описывает здесь, принадлежали к ныне забытой группе энтузиасток.

О том, что в начале ХX века многие американки стремились попасть в Москву, сегодня почти не помнят. «Потерянное поколение» американцев, хлынувших в 1920-х годах в Париж, обросло легендами, но мало кто знает о том, что уже вскоре тысячи американцев – в том числе бывшие парижские экспаты – ринулись в «красный Иерусалим»[2]. Еще меньше людей знает об особой притягательности «красной России» для «американских девушек» – точнее говоря, для независимых, образованных и отважных «новых женщин». Страна, которая хотя бы на словах ставила во главу угла не извлечение личной выгоды, а общественное благо, уже внушала огромную надежду многим американцам (и вообще жителям Запада) – из тех, кто задумывался о пагубности социума, основа которого – промышленный капитализм[3]. И хотя многие американцы отнеслись к известию о большевистской революции с настороженностью и даже страхом, некоторые активисты, идеалисты и влиятельные культурные деятели, в том числе феминистки, восприняли эту новость совершенно иначе.

Даже спустя десятилетия после окончания холодной войны было по-прежнему трудно примириться со вспыхнувшим в 1920–1930-е годы почти повсеместным интересом к Советскому Союзу среди реформаторов, интеллектуалов и представителей художественного авангарда. Мы успели позабыть и о дерзновенном духе новой женщины, и о тогдашнем широчайшем интересе к «советскому эксперименту».

Помимо полчищ безымянных «американских девушек», давно преданных забвению, революционная Россия притягивала к себе многих выдающихся американок, среди которых были пламенные ораторы и защитницы идеи свободной любви – например, Эмма Гольдман, вдохновлявшаяся, по ее собственным словам, примерами отважных русских женщин, готовых жертвовать жизнью ради борьбы с царской тиранией и отвергавших привычную мораль – «отказывавшихся от брака и живших в полной свободе». Россия привлекала прогрессивных реформаторов и организаторов благотворительных учреждений. Среди них Лиллиан Уолд, чей дом помощи на Генри-стрит – заведение в шумном нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде – в годы перед Октябрьским переворотом стал пристанищем для множества русских изгнанников и сторонников революции. Россия притягивала суфражисток вроде Элис Стоун Блэкуэлл и Кристал Истман, которые с оглядкой на русские примеры разрабатывали новые революционные подходы к женским гражданским правам и обязанностям. Она манила танцовщиц: Айседору Дункан, которая приехала в Советскую Россию в 1921 году, на закате своей карьеры, и пробыла там достаточно долго – так что успела основать собственную школу танца и выйти замуж за знаменитого русского поэта-пьяницу. А еще – Полин Конер, посетившую Россию пятнадцатью годами позже, чтобы «довершить то, что начала Дункан». В 1934 году в Москву приехала афроамериканская актриса Фрэнсис Э. Уильямс, искавшая работу, приключения и возможность узнать на своем опыте, как живется в стране, будто бы искоренившей расизм. А фотограф Маргарет Бурк-Уайт приехала в Россию в 1930 году (и возвращалась потом снова и снова), объясняя это тем, что «в России что-то происходит, и происходит с ошеломительной быстротой… Усилия 150 миллионов людей – нечто невероятное, подобного чему не знала история»[4]. Эти и многие другие женщины ехали в «новую Россию» или посвящали ей годы жизни, оставаясь далеко. Еще до большевистской революции женщины в Соединенных Штатах присматривались к России в поисках образцов для подражания.

Начиная с конца XIX века новая женщина – с высокой прической, решительными манерами, нацеленностью на оплачиваемую или творческую работу, общественные реформы или стремлением добиться, например, свободы слова или свободной любви – стала узнаваемым явлением и в реальности, и в искусстве, и в рекламе. Этот типаж олицетворял перспективы и опасности современного мира. Вплоть до окончания Второй мировой войны Россия и Советский Союз вдохновляли «новых американок» на перемены в самих себе, обществе и на достижение возможностей, которым предстояло открыться в будущем. В свой черед, такие женщины играли значительную роль в формировании образа России в глазах своих соотечественниц.

Эта глава в истории американских женщин проливает свет на темы, важные для западной феминистской мысли, для представлений о гражданских правах и обязанностях, о материнстве, любви, работе, творчестве, воспитании детей, сексе и дружбе, а также о классовой системе, справедливости и идеальном обществе. Американкам, которых влекло в Россию, хотелось стать свидетельницами или даже участницами самых захватывающих событий на мировой сцене. А еще они надеялись на то, что наступит новая эпоха возможностей: женщины обретут не просто политические права и экономическую независимость, но и равенство в любовных союзах, будут наравне с мужчинами строить новый мир и бесклассовое общество, где культура, образование и общественное благополучие будут цениться выше, чем барыши и нажива[5].

История взаимоотношений нового поколения американок и новой России оказалась в равной мере и забыта, и намеренно вытеснена из сознания. После того как ужасы сталинской эпохи стало невозможно отрицать, и саму романтику революционной России, и утопические фантазии, оживлявшие эту романтику, объявили наивными, неразумными, досадными и даже опасными. Американский журналист Юджин Лайонс в книге «Командировка в утопию» описывал глупеньких иностранок, становившихся легкой мишенью советской пропаганды:

Школьные учительницы-девственницы и сексуально озабоченные жены сближались с народными массами, особенно с их мужской частью, и некоторые так впечатлялись потенцией большевистских идей, что снова и снова продлевали визы. Кое-кто из них писал потом визгливые книжки о Советском Союзе – о его «новой раскованности», о равенстве полов, об абортариях[6].

Для Лайонса описания западных женщин, которых он наблюдал в Москве, служили прежде всего средством огульно осудить всех тех, кого пленяла романтика «красной России».

В пору холодной войны и даже до ее начала свидетельства раскаявшихся коммунистов ложились длинной тенью на «романтику американского коммунизма» (если воспользоваться выражением Вивиан Горник), особенно если эта романтика была тесно связана с Советским Союзом. Уже в конце 1940-х годов большинство американцев видели в Советском Союзе «империю зла», а те, кто когда-то раньше восторженно высказывались о советском эксперименте, или брали свои слова обратно, или просто помалкивали[7]. По логике начавшейся вскоре холодной войны, подобные восторги только вредили феминисткам, реформаторам, журналистам и различным творческим работникам, которые хотели бы оставаться примерами для подражания. Однако этот нарратив разочарованности лишь мешает нам разобраться в феномене самой очарованности: понять истинную глубину тех интересов, надежд и увлечений, которые многие люди связывали с Советским Союзом, даже в ту пору, когда к их чувствам примешалось осознание разрыва между их идеалами и советской действительностью.

Хотя мы могли бы восхищаться идеализмом главных героинь этой книги, нам не следует забывать об их заблуждениях и об ужасных сторонах советской системы – тех, что некоторые из них так и не признали, или же признали лишь с запозданием. Хотя история любви американок к России вряд ли может послужить полезным опытом для феминистов или для левых в целом, все-таки, как из всякой хорошей истории любви, из нее можно извлечь кое-какие уроки, тем более что крушение надежд и избавление от чар способны научить большему, чем просто романтика. Познакомившись с устремлениями и слабостями идеалистов из более раннего поколения, мы сможем лучше понять многое из того, что и сегодня продолжает волновать женщин.

Новые женщины, феминизм и революционная Россия

Расхожий образ революционера-бомбиста и ряд революций, случившихся в России, сильно напугали многих людей в США, поскольку олицетворяли угрозу для всякой правительственной власти. С другой стороны, вести о провале революции 1905 года, о крахе самодержавия в марте 1917 года, а затем и перехвате власти у Временного правительства большевиками в октябре 1917 года взбудоражили других американцев – тех, в чьих глазах «темнейшая Россия» символизировала и худшие злоупотребления государственной властью, и терпимость к различных грехам и изъянам – от избиения жен до нещадной эксплуатации трудящихся масс разложившимся паразитическим классом[8].

Русская революция особенно взволновала американок, симпатизировавших феминизму. Среди них были как те, кто относил себя к феминисткам, так и те, кто отказывался ставить гендерные проблемы выше экономических. Задолго до прихода к власти большевиков в 1917 году фигура русской революционерки сделалась в США чем-то почти легендарным. События в России приковывали к себе внимание американских активисток во всех областях: и тех, кто старался расширить гражданские и имущественные права женщин; и тех, кто пытался улучшить общественное обеспечение, санитарные условия, заботу о детях и сферу воспитания и образования; а также тех, кто видел в психологической, сексуальной и экономической эмансипации женщин лишь один компонент «полной социальной революции» – если воспользоваться словами одной из сторонниц феминизма начала ХX века. Цели этой революции не сводились к наделению женщин избирательным правом или всеобщему равенству перед законом. К этим целям относились и более широкие возможности профессиональной карьеры для женщин, и освобождение от ожиданий общества, и отмена двойных стандартов в отношениях между полами, и возможность для женщин одновременно растить детей и работать. По словам активистки-суфражистки Керри Чапмен Кэтт, речь шла о «всемирном восстании против всех искусственных препятствий, которые поставлены законами и обычаями между женщинами и человеческой свободой»[9].

В самом деле, можно утверждать, что феминистские устремления в США во многом восходили к идеям более раннего поколения русских радикалов (а среди них особое место занимали еврейки), которые завезли в США социализм и обрели политическую сознательность, читая «Что делать?» (1863) Николая Чернышевского, где главным условием появления «новых людей» выступало раскрепощение женщин. Если для консерваторов русская революция стала главным пугалом, то в других – и в том числе во многих феминисток – она вселяла огромную надежду. Как заметила Кристина Стэнселл, говоря о радикальной богемной среде в нью-йоркском Гринвич-Виллидже, «события в России обрели злободневность, почти немыслимую сегодня», и вызвали, в самом глубоком смысле, «коллективное ощущение открывшихся возможностей»[10]. Особенно это касалось женщин.

Право участвовать в выборах, которое русские женщины получили вскоре после Февральской революции, сохранилось за ними и после Октябрьской. Но это было только начало. Большевики предлагали новые шаги к раскрепощению женщин, в том числе планы «социализации домашнего хозяйства». Имелись в виду общественные прачечные, кухни и детские ясли, которые позволили бы женщинам стать полноправными участницами рынка труда. В отличие от буржуазного общества, где женщинам приходилось «выполнять обязанности домашней прислуги и обслуживать сексуальные потребности мужчин в обмен на финансовое обеспечение», при коммунизме, как предрекалось, самостоятельно зарабатывающие на жизнь женщины будут смотреть на мужчин как на равных, и потому «семья как таковая отомрет, и женщина сможет вступать в союз с мужчиной только по любви». Женщины обретали имущественные права, официально устранялись все препятствия, мешавшие им получать образование и строить карьеру, а власти обещали оплату труда наравне с мужчинами. Дело не ограничилось созданием общественных прачечных, столовых и яслей, освобождавших женщин «от старого домашнего рабства и всякой зависимости от мужа» (как выразился Ленин). К 1918 году был выработан новый Семейный кодекс, облегчавший развод, отменявший понятие незаконнорожденных детей и предоставлявший работающей женщине оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком (до и после родов) – независимо от того, состоит она в законном браке или нет. По словам историка Уэнди Голдман, «утвердив личные права женщины и гендерное равенство, этот кодекс породил не что иное, как самое прогрессивное семейное законодательство в мире за всю его историю»[11].

Решением женских вопросов занялся возглавленный большевичками-феминистками Александрой Коллонтай и Инессой Арманд Женотдел – особый отдел при комитетах коммунистической партии, созданный в 1919 году для агитации, пропаганды и организационной работы среди женщин. Уже само учреждение этого отдела говорило о том, что в данной области предстояла огромная работа. На самом деле, большевики неохотно включали в свою программу освобождение женщин: они отвергали феминизм как движение, отвлекавшее от главного – решения классовых вопросов. Целью многих из принятых ими новых законов было не собственно раскрепощение женщин, а «сглаживание гендерных различий». И все же сам Ленин с гордостью заявлял в 1919 году, что, «кроме Советской России, нет ни одной страны в мире, где бы было полное равноправие женщин»[12]. В пореволюционные годы феминистские журналы, выходившие в Соединенных Штатах, не только указывали на то, что русские женщины получили избирательное право раньше, чем американки. Издания активно подхватывали советские инициативы, призывая к учреждению общественных столовых, прачечных и детских яслей. Авторы статей обращали внимание на то, что советское брачное право нацелено на установление равноправия в браке и заключение супружеских союзов, основанных не на экономической выгоде, а на взаимной приязни. Они указывали на легализацию абортов; отмечали введение полового воспитания; подчеркивали роль женщин в советском правительстве, в рядах различных специалистов, в сфере промышленности, и превозносили «обширное и ничем не затрудняемое продвижение общественных реформ», осуществляемых в основном женщинами[13]. Поэтому не удивительно, что американкам из числа новых женщин не терпелось увидеть новую Россию собственными глазами.

Зов революционной России

После 1917 года американки, преисполнившись больших ожиданий, устремились в новую Россию. Мадлен Доути, изучавшая воздействие мировой войны на женщин, совершила изнурительное двухнедельное путешествие на поезде через Сибирь из Китая. В поезде «пол был усыпан окурками и пеплом. Смрад в вагоне становился все гуще и тяжелее, но окна никто не открывал». К счастью, поезд часто делал остановки. У большинства пассажиров были с собой чайники, и на станциях они бегали к огромным самоварам за кипятком. «После этого из каждого купе доносились аромат чая, дым папирос и обрывки разговоров». Эта поездка уже дала Доути некоторое представление о стране, куда она попала. На какой-то станции в поезд села сибирячка, «требовавшая, чтобы в ее город прислали одежду – в обмен на продовольствие, которое оттуда отправлялось в Петроград». «Она так и сыпала рассказами о своей деревне. В ближайшем городе побывали два дезертира и изнасиловали девушку. Тамошние женщины рассвирепели, побили этих двоих и выгнали их». Это было лишь очередное свидетельство, говорившее о том, в «какой грубый, первобытный мир, полный горячих страстей, [она] направлялась». Петроград, когда туда приехала Доути, испытывал «родовые муки [большевистской] революции». Несмотря на страх и тревогу, охватившие американку, первые впечатления вселили в нее надежду:

Повсюду я видела движение и действие, но насилия не было. Люди то и дело затевали споры. Повышали голос, сильно размахивали руками. Это был очень живой и очень смышленый народ. У каждого было свое мнение… У меня колотилось сердце… Несмотря на угнетение, люди совсем не казались холопами. Они были живыми и свободными. Все русские, которых я встречала, могли говорить. Даже те, кто не умел читать и писать, могли говорить[14].

В совсем иных обстоятельствах, но со сходными большими ожиданиями и волнением спустя более чем десятилетие в Москву отправилась Дороти Уэст, а с нею вместе – еще двадцать один чернокожий, все специалисты в разных областях. Многие из них были представителями Гарлемского ренессанса[15], и в Советский Союз они ехали сниматься в фильме о межрасовых отношениях в США, а за кадром – играть самих себя, чернокожих мужчин и женщин, в совершенно новой жизненной среде. Организатор группы, Луиза Томпсон, называла страну, куда они все отправлялись, «землей обетованной»[16].

Хотя почти каждый приезжий упоминал о лишениях и тяготах, выпавших на долю русского народа, многие отмечали, что даже эта необходимость преодолевать препятствия – повод для оптимизма и надежд. Так, под конец полугодового турне по Советскому Союзу в 1935 году бывшая активистка суфражистского движения Флоренс Ласкомб завершала свой путевой дневник размышлением об увиденных контрастах – о масштабной нищете и не менее масштабных перспективах:

Я увидела людей в лохмотьях, ветхие дома, разбитые улицы. Я увидела жуткую толчею в городах, разросшихся в одночасье от появления заводов и фабрик. Я увидела работящий народ, кое-как перебивающийся с хлеба на воду.

И все же главным оказалось другое впечатление. Флоренс считала, что Запад мог бы очень многому поучиться у Советского Союза:

Я увидела верные признаки того, что все эти материальные трудности будут преодолены. Я увидела настоящие чудеса – большие успехи не только в инженерном деле и производстве, не только в области образования, здравоохранения и культурной жизни, но и в неосязаемой сфере духа.

Когда поезд, увозивший Ласкомб из СССР, приближался к польской границе, она «оглянулась в последний раз, чтобы запомнить эти широкие возделанные плодородные поля, простиравшиеся вдаль, насколько хватало глаз. Над Россией от горизонта до горизонта переливалась радуга!»[17]

Между визитами Доути и Ласкомб положение в России коренным образом изменилось, да и в США тоже. Сразу же после большевистской революции условия жизни в России определялись не только революцией и Первой мировой – из которой, к смятению союзников, большевики вышли почти сразу же, – но и Гражданской войной и голодом. В период военного коммунизма (1918–1921) банки и промышленные предприятия были национализированы, частная торговля почти полностью запрещена, а зерно в деревнях по всей стране изымалось для прокорма солдат в городах. Это были очень тяжелые годы, на которые пришлась и блокада со стороны Антанты в ответ на заключенный большевиками сепаратный мир с Германией, – к тому же союзники оказывали поддержку Белой армии. Летом 1921 года на обширных территориях страны разразился голод. А несколькими месяцами ранее советское правительство начало ограничивать иммиграцию, и иностранцам стало не так-то просто получить разрешение на въезд в Россию. Несколько американок, и в их числе сторонница рабочего движения и журналистка Анна Луиза Стронг, примкнули к группе, помогавшей бороться с голодом в России, – не столько из гуманитарных соображений, сколько для того, чтобы стать свидетельницами и участницами тех революционных преобразований, которые могли бы в будущем совершить юные русские, если спасти их от голодной смерти. Другие американки приезжали в ту пору в Россию, присоединяясь к общинам, организованным Обществом технической помощи Советской России (ОТПСР)[18]. Рут Эпперсон Кеннелл, уставшая в браке от хлопот по хозяйству, оставила маленького сына на попечение свекрови и уехала в коммуну в Кузнецком угольном бассейне в Сибири. Двухлетний эксперимент Кеннелл – с коммунальным ведением домашнего хозяйства, коллективными обязанностями и совершенно особенным моральным кодексом – наложил отпечаток на всю ее дальнейшую жизнь.

Период действия новой экономической политики (нэп) продлился с 1922 по 1927 год. Помимо того что были смягчены драконовские меры, характерные для военного коммунизма, в стране сложился более благоприятный культурный климат. Возникла утопическая атмосфера, ставились самые разнообразные художественные эксперименты, и для поездки в Россию это было самое интересное время. Из-за улучшившихся экономических условий большевики как раз начали поощрять туризм, хотя приезжать в Советский Союз отваживались еще немногие. Иностранцы замечали не только самопожертвование, с каким советские люди переносили тяготы во имя светлого будущего, но и смелые воспитательные методы, и поразительный расцвет театров – с кинетическим искусством и новаторскими постановками. Они отмечали страсть русских к учению, их «жадную тягу к новым идеям и формам», их заразительную надежду на лучшее будущее. И многие обращали внимание на новую советскую женщину, которая активно проявляла себя в общественной жизни и – благодаря «новым привилегиям и новым обязанностям» – демонстрировала «новый дух»[19].

Первый пятилетний план (1928–1932) – массированный рывок к индустриализации страны – создал дефицит рабочей силы, и большевики начали активно вербовать иностранных рабочих. На Западе почти тогда же началась Великая депрессия, и уже сам факт полной занятости в Советском Союзе привлек тысячи промышленных рабочих из США в Россию. Инженеры и простые работяги приезжали строить мосты, плотины и дома; из Детройта прибыл многочисленный контингент рабочих автопрома[20]. Разрешения на работу в СССР оформлялись обычно через Амторг – советское торговое представительство в США, хотя многие приезжали и по туристическим визам в надежде найти работу уже на месте. В 1932 году в Советский Союз еженедельно приезжало уже около тысячи иностранцев, среди которых большинство составляли американцы. На пике индустриального развития СССР количество иностранных рабочих и членов их семей, живших в Советском Союзе, достигло приблизительно тридцати пяти тысяч. Значительную долю этой категории составляли американцы[21],[22]. Мужчин среди них насчитывалось больше, чем женщин, однако «американки в красной России» все-таки были заметной группой, и эти женщины вглядывались в своих русских сестер с живейшим интересом.

В годы первой пятилетки, когда в разных отраслях промышленности возникли тысячи новых рабочих мест, простые женщины становились иногда «героинями труда»: в брошюре, выпущенной в 1930 году коммунистической партией США, прославляли «стахановку» Дусю Виноградову, называя ее «мисс СССР», хотя она по всем параметрам отличалась от «мисс Америки» любой эпохи. В ту пору большевики расширяли меры, призванные наказывать за дискриминацию женщин на рабочем месте, а также увеличивали государственное финансирование заботы о детях. В 1929 году Женотдел развернул кампанию за «культурное переустройство быта», которая, по сути, «задавала общественную повестку для государственной политики в отношении женщин в 1930-е годы». Чтобы женщинам было легче выйти на работу, семьи всячески побуждали вступать в «жилищные коммуны и артели», где воспитание детей и ведение домашнего хозяйства были коллективным делом. Возникал неписаный общественный договор, в рамках которого женщины-работницы постепенно начинали считать нормой готовность государства предоставлять социальное обслуживание, чтобы облегчить им бремя домашних хлопот[23].

Революционный туризм, политические паломники и советские методы гостеприимства

Хотя «советские люди рассчитывали… изменить не только взгляды, но и мировоззрение иностранных посетителей», сами иностранцы, приезжая в СССР, руководствовались собственными мотивами. Это можно ясно понять на нескольких примерах из ВОКС – Всесоюзного общества культурной связи с заграницей, учрежденного в 1925 году для организации визитов зарубежных художников, просветителей, ученых, кинорежиссеров, спортсменов и других видных деятелей, а также лиц, связанных с советскими «обществами дружбы»[24].

В 1926 году Люси У. Уилсон, директриса средней школы для девочек из Южной Филадельфии, попросила о возможности посетить в СССР школы и другие образовательные учреждения, встретиться с преподавателями и ознакомиться с какими-нибудь полезными материалами, которые могли бы помочь ей в написании работы о советской системе образования. Американская танцовщица и танцевальный критик Эдна Окко хотела, чтобы ей помогли достать билеты на танцевальные представления. Барбара Суит, студентка Стэнфордского университета, встретилась в начале своей двухмесячной поездки с представителем ВОКС и сообщила о желании побольше узнать о коренных народах в Советском Союзе. Двадцатидевятилетняя психолог из Филадельфии спрашивала, сможет ли она посещать больницы и госпитали, и упоминала о своем желании собирать сведения, которые опровергали бы «ложь о советских учреждениях, распространяемую в американских газетах». Ф. Блэкуэлл, афроамериканка, работавшая библиотекарем в Нью-Йорке, заявила о готовности выполнять похожую работу в Советском Союзе[25].

Что объединяло всех туристов, американцев, приезжавших с официальными визитами, и иностранцев, подолгу живших в Советском Союзе, – это интерес к советским попыткам изменить саму суть работы. По идее, у советских рабочих, осознанно трудившихся в дружном коллективе, не происходило того отчуждения труда, которое характерно для капиталистического общества с его наймом рабочей силы. Для новой женщины, считавшей главным в своей жизни работу (а не роль жены или подруги), поездка в Советский Союз, как правило, сопровождалась еще и решением каких-то профессиональных задач. Модельер одежды Элизабет Хоуз, не желая оставаться «просто туристкой» во время поездки в СССР в 1935 году, заранее встретилась с представителем советского консульства в Нью-Йорке, чтобы договориться о возможности показать образцы своей работы советской швейной фабрике. Корнелия Кэннон, которой посчастливилось съездить в Россию благодаря тому, что ее муж, выдающийся ученый, получил приглашение выступить с докладом в Ленинграде, придумала себе дело: изучить советскую систему контроля над рождаемостью. Кэтрин Бауэр, представительница «нового курса», градостроительница и одна из главных в Америке специалисток по строительству доступного жилья, явно считала чуть ли не своим долгом попутно изучить жилищные условия и состояние градостроительного дела в СССР[26].

Даже в сознании женщин, не имевших профессии, посещение Советского Союза часто связывалось с мыслью о том, что работа любой женщины – «по-матерински заботиться о мире», то есть постоянно задаваться вопросами: как сделать мир человечнее? Как улучшить систему социального обеспечения? Эта мысль об усовершенствовании мира не ограничивалась только опекой над социальной сферой и перетекала к метафизике: можно ли изменить романтические отношения – так, чтобы покончить с двойными стандартами? Могут ли люди эволюционировать – и поставить взаимодействие выше соперничества, а великодушие – выше эгоизма? Какие формы культуры могли бы поспособствовать такой эволюции?

Несмотря на различия в интересах, иностранцы, как правило, посещали одни и те же места, или, точнее, одинаковые по назначению места. Помимо обязательных к посещению заводов, фабрик и колхозов, иностранцев обычно водили по паркам, театрам, музеям, картинным галереям, яслям, школам и учреждениям народного здравоохранения: больницам, родильным домам и «профилакториям», где, предположительно, перевоспитывали бывших проституток. Многие туристки упоминали о посещении Института защиты матерей и детей и Дворца материнства, «где вели научное изучение и клиническую проработку всех вопросов, касавшихся здоровья и благополучия матери и ребенка», о «планах борьбы с болезнями и смертностью; обучении врачей, акушерок, педиатров, медсестер; об образцовых учреждениях» и экспонатах – таких, например, как изображение «румяной крестьянки со здоровым младенцем на одной руке и с книжкой – в другой». Бывшая активистка суфражистского движения Ребекка Рейхер, побывавшая в СССР в 1919 году, посещала образцовые школы, приют для бывших проституток, роддом и здравницу, а еще встречалась с представительницами Женотдела. В своем дневнике она упомянула о том, что фабрика, на которой она побывала, предоставляет своим работницам социально-бытовое обслуживание, отметила, что в яслях «приятные, светлые, просторные комнаты», и записала замечание сотрудницы Женотдела: «Первым делом мы – граждане, и уже потом – женщины»[27].

Фрэнсис Э. Уильямс – из-за того, что ее родная мать с пятилетнего возраста работала прачкой, – находила чрезвычайно трогательной советскую заботу о детях:

Здесь дети всегда могут пойти в школу, и даже детские сады и ясли строятся поблизости от фабрик, что очень удобно для работниц… Опять-таки, не нужно копить деньги и заводить полезные знакомства, чтобы устроить детей в колледж и потом всю оставшуюся жизнь выплачивать долги[28].

Широко прославились советские «методы гостеприимства», призванные направлять заезжих иностранцев в такие места, которые власти желали им показать (и заодно отвлечь их от других, которые показывать не следовало), и на них часто указывали как на доказательство того, что огромные успехи, рекламировавшиеся большевиками на весь мир, были просто выдуманы для одурачивания ничего не подозревавших «политических паломников». Сколь бы тонкими ни были работы, написанные на эту тему, в них обычно преуменьшается значение мер, действительно способствовавших общественным преобразованиям в Советском Союзе, и это мешает нам по-настоящему понять тех женщин и мужчин, которых влекло в те годы в СССР[29]. Учреждения, демонстрировавшие внимание советской власти к женщинам и детям, становились главными туристическими достопримечательностями не только потому, что советские руководители желали похвастаться своими достижениями в этой области, но еще и потому, что путешественники находили эти места чрезвычайно привлекательными.

Всех посетителей естественным образом манили те стороны советской системы, которые были созвучны их собственным интересам. Писательница Санора Бабб приехала в Россию в 1936 году на Московский театральный фестиваль, но еще ее интересовало сельское хозяйство, и поэтому она посетила колхоз. И это посещение стало одним из самых ярких впечатлений ее поездки. Она сделала поразительные фотопортреты крестьянок – крепких, сильных, явно гордых своей работой – и записала:

Работы в колхозе невпроворот, но отношения между этими людьми теплые, добрососедские. Наверное, тут нужно какое-то новое слово, потому что старые слова слишком истерлись, а здесь видны новые и очень здоровые отношения[30].

Анна Рочестер и Грейс Хитчинс поехали в Советский Союз туристками, но, будучи феминистками, сообща приложили усилия к тому, чтобы увидеть, как именно повлияла революция на жизнь женщин, – причем, следует отметить, этот вопрос поднимали почти все женщины, побывавшие в стране Советов и оставившие об этом свидетельства. Собственно, книга Рут Грубер «Я побывала в советской Арктике» (1939) и задумывалась как исследование роли женщин в советской Арктике, но, как выразилась автор, «их деятельность наверняка привлекла бы внимание любого иностранца. Они разительно отличались от всех женщин, которых я видела в большинстве стран Европы». Грубер обнаружила, что женщины по всей Арктике занимают руководящие должности, а еще они выполняют такую физическую работу, которая обычно считается мужской: «Они мостили улицы, строили дома, пилили дрова, валили лес и грузили корабли, трудясь бок о бок с мужчинами»[31].

Даже те иностранцы, которым нравилось увиденное, обычно признавали, что советская сторона хотела, чтобы они увезли с собой определенные впечатления[32]. Для драматурга и режиссера Хэлли Фланаган, побывавшей в СССР в 1926–1927 годах, а потом еще и в 1930-м, Советский Союз имел огромное значение, потому что он определил ее представление о театре для масс – идеале, который она пыталась воплотить в жизнь как режиссер Федерального театрального проекта, осуществлявшегося в рамках «нового курса». В большинстве своих сочинений Фланаган с восторгом отзывается о советских культурных достижениях, особенно о театре. Однако, судя по тому, как Фланаган описывала молодую комсомолку Кори, приставленную к ней в Москве в качестве провожатой, американка прекрасно понимала, что у ее советских кураторов имеется и собственная повестка.

Кори – девушка в «залихватском алом берете» и «поношенных туфельках, быстро цокавших по московским булыжникам», – излучала «электрические волны энергии». Она

решила, что я ничего не должна пропустить: я должна увидеть колхоз и рабфак… Побывать во Дворце труда, в Кремле, в Музее атеизма и в Парке культуры и отдыха; посетить собрание рабочих на заводе, дом культуры рабочих и выступление красноармейцев.

Кори наизусть сыплет статистическими данными. Она «не только всезнающая, но и всемогущая. Мы проникаем за кремлевские стены, беседуем с чиновниками, посещаем политические собрания, достаем билеты в театр, хотя их достать нельзя». Кори постоянно рассказывает обо всех успехах женщин в Советском Союзе и о высоких официальных должностях, которые они теперь занимают.

Сознаю ли я, что на рабфаках, на рабочих факультетах, девушки трудятся наравне с мужчинами, собираясь стать инженерами, техническими специалистками, фрезеровщицами, токарщицами, трактористками, воспитательницами в яслях, фабричными работницами? Слышала ли я о том, что народный комиссар финансов – женщина, и заместитель наркома просвещения – тоже? Понимаю ли я, что женщины в стране Советов заведуют и руководят не только яслями, клубами, читальнями, диетическими столовыми, парками, пищевыми комбинатами, театрами, школами, но и кирпичными заводами, текстильными фабриками и металлургическими предприятиями?[33]

Фланаган узнавала обо всем этом с радостью, но ей явно было немного досадно, что всеми этими сведениями ее пичкают чуть ли не силком.

Хотя американцам трудно было обходиться без русского провожатого или переводчика, особенно не зная языка, многие путешественники все-таки «старались доказать, что увидели „настоящую Россию“ и избежали манипуляций со стороны советских гидов». Например, Фланаган понимала, что ею манипулируют, и прямо сообщала об этом своим читателям – возможно для того, чтобы они поверили ей и потому доверились ее рассказу обо всем положительном, что она увидела в СССР. Другие хвастливо перечисляли «тяготы» поездки: нелегкие поиски съедобной еды, дефицит мыла, комковатые матрасы, лютый холод, мухи, грязь и прочие помехи. Все это придавало правдоподобие их заявлениям о подлинном приобщении к советской действительности. Лиллиан Уолд, посетившая СССР в 1924 году по приглашению советского правительства, позже утверждала:

Мы увидели все, что захотели увидеть, и некоторые из самых интересных мест мы посещали вне программы и без сопровождения принимавшей нас стороны. Действительно, там очень чувствовалось всеобщее желание познакомить нас со всем, и особенно – с худшим, что у них имелось и что их очень тревожило[34].

Новые мужчины и новые женщины

Западных туристов в Советском Союзе притягивала не только сама возможность воочию увидеть общество в процессе трансформации, но и, что еще важнее, возможность самим переродиться в совершенно новой обстановке. Троцкий объявил целью большевистской революции выпуск «улучшенного издания человека»; как утверждал историк Йохен Хелльбек, «перековка человечества и строительство рая на земле составляли смысл существования коммунистического движения»[35].

На советских граждан оказывалось сильное давление, им предписывалось и внешне, и даже внутренне, наедине с собой, стремиться к идеалу, а становление идеального человека, внушали им, может произойти только при социализме. Но и конформизм давал плоды – вплоть до того, что большинство советских граждан искренне желали поверить в то, во что им велели верить. Посторонних тоже манили советская идеология и советский опыт. Вскоре после приезда в Москву в декабре 1934 года Полин Конер записала в дневнике:

С того момента, как я ступила на советскую землю, я почувствовала, что здесь все – особенное: воздух пах по-особому, и земля казалась какой-то особенной… Москва – самое волнующее, самое будоражащее место во всем мире[36].

Тех, кто солидаризировался с «движением», ощущение своей важной роли в истории «возвышало над обыденностью, делало гордыми, особенными и смелыми. Оно внушало нам мысль о том, что мы – лучше тех людей, кто не принадлежит к этому великому движению». И на советских граждан, и на заезжих иностранцев возможность «покончить с атомизированным существованием и ощутить себя частицей коллективного движения» оказывала мощную силу почти религиозного притяжения. Айседора Дункан вскоре после приезда в Советскую Россию в 1921 году заявила:

Москва – это чудо-город, и мученичество, претерпеваемое Россией, станет для будущего тем, чем стало когда-то распятие Господа Нашего. Человеческая душа сделается более прекрасной, щедрой и великой – о какой не мечтал даже Христос… Пророчества Бетховена, Ницше, Уолта Уитмена уже сбываются. Все люди станут братьями, их подхватит великая волна освобождения, которая только что зародилась здесь, в России[37].

Роза Пастор Стоукс, выросшая в ортодоксальной еврейской семье, но отрекшаяся от иудейских традиций ради коммунистического учения, писала о своей поездке в Москву в 1922 году (в качестве делегатки Четвертого конгресса Коммунистического интернационала) в похожем религиозном духе:

Если после долгих лет реакции, когда ваши глаза напрасно вперялись в черноту и не видели реявшего на ветру красного стяга, вы вдруг оказались бы на каком-то просторе, пророчащем миру приход Весны, куда с Востока, Запада и Юга десятками рек стекается человечество, уже не скованное льдами Зимы Угнетения, и перед вашими глазами сливается, колышется живая масса алых лент, безбрежная, как море, – что бы вы тогда ощутили? …Я – расплакалась. Не тихими, быстро просыхающими, пристойными слезами, нет, я плакала громко, мучительно: и с этими слезами из меня выходила вся горечь и вся сладость. Я рыдала и смеялась сквозь слезы. Все чувства, накопившиеся внутри меня за долгие годы борьбы на родине, прорывались наружу, когда моим глазам открывалась слава грядущей Зари[38].

Многие из тех, кого притягивал Советский Союз, изначально воспитывались в религиозной среде, а потом приходили к убеждению, что людям под силу изменить обстоятельства своего существования, так чтобы получить награду не в загробном мире, а уже в земной жизни. Анна Рочестер и Грейс Хатчинс – лесбийская пара, познакомившаяся благодаря участию в прогрессивных христианских организациях и затем примкнувшая к феминистскому движению, – считали, что «дух коммуниста, который не ищет личной славы для себя, а подчиняет свою частную жизнь интересам коммунизма», созвучен «риторике цельного человека», которую обе женщины изначально усвоили благодаря своей христианской вере[39]. Коммунизм стал чем-то вроде новой веры для светской эпохи, обретая материальное воплощение благодаря живому примеру новой России, где успехи, достигаемые при помощи науки и научного мышления, бросали вызов бесплотным основаниям религиозных верований.

У многих евреев с русскими корнями и Палестина, и Советский Союз пользовались большим спросом как места «волшебного паломничества»: обе земли манили утопическими обещаниями, обе соблазняли тем, что наряду с новыми цивилизациями там появлялись новые люди. Если Палестина звала к себе как еврейская прародина, то Советский Союз предлагал евреям с корнями, уходившими в Российскую империю, возможность пересмотреть – уже в свете «классовой и политической солидарности» – свою эмоциональную связь со страной, некогда прославившейся жестокими гонениями на евреев. Советский Союз объявил антисемитизм вне закона, и в 1934 году на советском Дальнем Востоке была создана Еврейская автономная область с центром в Биробиджане. Туда начали стекаться поселенцы из США, которые с энтузиазмом восприняли идею создания «территориального анклава, где светская еврейская культура с опорой на идиш и на принципы социализма могла бы послужить альтернативой Палестине». В самом деле, в глазах евреев, как и афроамериканцев, притягательность Советского Союза отчасти состояла в полном обессмысливании таких понятий, как расовая или национальная принадлежность. Луиза Томпсон была лишь одной из многих афроамериканцев, называвших Советский Союз «землей обетованной» из-за того, что там объявили об искоренении расизма[40].

Конечно, идеализировать Советский Союз было легче тем, кому не приходилось там жить – или, по крайней мере, не случалось там застрять. Туристы сетовали на тяжелые бытовые условия, но все их тяготы не шли ни в какое сравнение с теми лишениями, которые терпели советские граждане. И заезжие иностранцы, если они сохраняли свое родное гражданство, обычно имели одно преимущество: они знали, что всегда могут уехать. А вот Мэри Ледер, которую обстоятельства вынудили отказаться от американского гражданства, жалела об этом до конца жизни. Ледер приехала в Советский Союз в 1931 году, шестнадцатилетним подростком, вместе с родителями – русскими евреями-идеалистами, которые решили покинуть свой дом в Лос-Анджелесе и поселиться в Биробиджане. Вскоре Мэри поняла, что не может жить «черт знает где, на островке среди моря грязи», и в одиночку перебралась в Москву. Но там ей заявили, что на работу ее не примут без паспорта, а паспорт она оставила у родителей. Ледер телеграфировала отцу, и тот выслал ей паспорт заказным отправлением. Но отправление где-то бесследно затерялось. У девушки, желавшей получить работу, остался единственный выход: принять советское гражданство. А через пару лет, когда супруги Ледер решили уехать из СССР обратно, Мэри не разрешили выехать вместе с родителями. Она осталась в Советском Союзе и прожила там до 1964 года. Другим уроженкам Запада, принявшим советское гражданство, повезло меньше, чем Ледер: их ждали лагеря или смерть[41].

Даже тем иностранцам, которые задерживались в СССР всего на год или даже меньше, трудно было не замечать многих мрачных сторон послереволюционной жизни. У многих (если не у большинства) желание верить в лучшее явно пересиливало саму веру. Иными словами, они не столько верили в то, что обещания большевиков действительно сбываются, сколько испытывали желание думать, что все обстоит именно так. Таким образом люди пытались дать разумное объяснение вещам, с которыми в противном случае нельзя было бы примириться. «С каждым часом я делаюсь все краснее, – писала Джесси Ллойд в июле 1927 года из Москвы матери. – Правда, я слышала столько хорошего от некоммунистов, что я нахожусь под большим впечатлением». Она признавала, что аресты здесь – обычное дело, но, как сказал ей один русский товарищ, «в Америке буржуазия арестует множество рабочих. А здесь коммунисты арестуют некоторых буржуев»[42]. Милли Беннет писала подруге в 1932 году:

К России нужно подходить так же, как и к любой другой «вере». Просто убеждаешь себя в том, что правота – на их стороне… А потом, если видишь нечто страшное, от чего содрогается твоя душа, ты зажмуриваешься и говоришь… «факты не имеют значения».

Кое-кто из тех, кто поначалу поддерживал большевиков (наверное, в числе наиболее известных примеров – Эмма Гольдман и Александр Беркман), очень быстро разочаровались[43]. Другие же, слишком поддавшись идеологии и увлекшись положительными достижениями Советского Союза, оказались неспособны трезво судить о необходимых или допустимых пределах того, что позволено творить во имя революции, и обычно они хуже сознавали суть того добровольного самообмана, который так точно описала Беннет.

Красные возвращаются

Многие эмигранты из царской России, разочарованные опытом жизни в «золотом краю» Соединенных Штатов, искали способы вернуться на родину, и тысячам людей удалось сделать это сразу же после революции. В 1926 году Соня Любен, бывшая российская подданная, жившая в Бронксе и работавшая в сиротском приюте, написала на ломаном английском руководству американской коммунистической партии (КП США), практически умоляя отправить ее в Советский Союз: «Я осмеливаюсь просить вас… поступить по-товарищески и не добавлять новые огорчения к тем, что я уже натерпелась, и еще натерплюсь, оставаясь здесь». Когда-то она рисовала себе «легкую и красивую жизнь» в США, а столкнулась с «горем» и «лишениями», а еще – с бытом, «будто в монастыре». Поскольку Любен хотела «трудиться и бороться за улучшение мира», она считала, что ей нужно жить там, где «очень требуются» рабочие с ее навыками и где она сможет «увидеть и порадоваться обретенным свободам, за которые [она] боролась почти с самого детства»[44].

Обращение Любен к руководству КП США нуждается в комментарии. Помимо того, что с 1921 по 1928 год советское правительство ограничивало въезд в страну для частных лиц, еще и сама КП США, чтобы сохранить численность своих рядов, ограничивала количество членов партии, которым позволялось уезжать в Советский Союз. Американские коммунисты часто посещали СССР и иногда оставались там довольно долго: для присутствия на конгрессах Коминтерна, для стажировки в Ленинской школе или КУТВ (Коммунистическом университете тружеников Востока, где проходили подготовку кадры из колониального мира, а к ним были отнесены афроамериканцы) или для выполнения особых заданий. Как правило, они жили среди других коммунистов (например, в гостинице «Люкс» в Москве) или старались общаться в основном между собой. И все-таки, хотя члены партии четко осознавали, что принадлежат к группе избранных и могут образовывать изолированное сообщество, во многих случаях различие между коммунистами и попутчиками было скорее количественным, нежели качественным, и было бы ошибкой полагать, что между двумя этими множествами пролегала четкая граница. С другой стороны, ясно и то, что, как заметила Шейла Фицпатрик, «сам факт приезда в Советский Союз еще никого не делал попутчиком». В отдельных случаях любознательные туристы, проведя некоторое время в СССР, превращались в попутчиков или попутчики – в убежденных коммунистов. В других же случаях происходило ровно обратное[45],[46].

Новые женщины и «новая мораль»

В глазах тех, кому, как Любен, жизнь в США казалась «монастырской», или для тех, кого сковывали американские моральные нормы, Советский Союз таил особое притяжение. Большевики, обещая «переделать» людей и изменить повседневную жизнь, обещали изменить и любовь, предсказывая, что интимные отношения освободятся от всяких экономических соображений и ненужных общественных ограничений и будут отражать истинный союз – телесный и духовный[47]. Подобная риторика была созвучна издавна существовавшим в США утопическим традициям, которые сближали общие идеалы «свободной любви» (определяемой по-разному – от неограниченной полиамории до взаимной верности, никак не связанной с законом), равенства полов и общинного воспитания детей.

В действительности среди самих большевиков не было единого мнения по вопросам пола. За первые десять лет, последовавшие за революцией, в рамках семейного права были приняты законы, которые разрешали аборты, гарантировали гражданским бракам признание со стороны государства, упрощали процедуру развода и декриминализировали гомосексуальные отношения. Этот семейный кодекс, как поясняла в своей работе одна советская юристка, давал понять, что взрослые люди по обоюдному согласию вольны выражать свои сексуальные желания в любой форме. Но новая прямота привела к сумбуру в отношении к гендерным ролям и ожиданиям. И, надо сказать, советский моральный кодекс оказался чрезвычайно подвижным. Более вольное сексуальное поведение середины 1920-х, особенно среди молодежи, вызывало очень неоднозначную реакцию в обществе, и некоторые недовольные заявляли, что сексуальная неразборчивость угрожает самим устоям революции[48].

О сексе и морали при коммунизме много писала Александра Коллонтай, самая известная большевичка-феминистка. Она считала, что буржуазный брак угнетает женщин, а еще ей принадлежало знаменитое высказывание: «Половой акт должен быть признан актом не постыдным или греховным, а естественным и законным, как и всякое другое проявление здорового организма, как утоление голода или жажды». Многие молодые люди в Советском Союзе ухватились за идею Коллонтай – объявить секс личным делом взрослых людей, действующих по обоюдному согласию, – увидев в ней свидетельство того, что сексуальная свобода является чем-то радикальным. Некоторые – особенно мужчины – «просто решили, что политическая и сексуальная революции идут нога в ногу», и приравняли сексуальное стеснение к другим видам буржуазного поведения, которые следовало искоренять как досадные пережитки старого режима. Джессика Смит замечала в 1928 году:

Если раньше курение в определенных местах запрещалось, то теперь некоторые молодые люди считали, что каждый классово сознательный рабочий и комсомолец обязан появляться на собраниях, дымя сразу четырьмя папиросами, презирать всякую антитабачную и антиалкогольную пропаганду. Если в буржуазных кругах были приняты хорошие манеры, рассуждали они, значит, пролетарий должен вести себя грубее прежнего, ни за что не снимать шапку в помещении и плевать на пол… Это относилось не только к поведению вообще, но и к любовным делам. Поскольку в разгар борьбы было не до амуров, теперь настоящему революционеру-любовнику незачем пускаться в изысканные ухаживания, он сразу переходит к сути, а девушку, которая противится грубым словам и «лапанью», обвиняют в неспособности преодолеть мещанские предрассудки[49].

С другой стороны, многие большевистские вожди славились своим пуританством, и среди них, пожалуй, больше других – сам Ленин. В связи с так называемой «теорией стакана воды» (гласившей, что «в коммунистическом обществе удовлетворить половые стремления и любовную потребность так же просто и незначительно, как выпить стакан воды») Ленин будто бы сказал немецкой коммунистке Кларе Цеткин: «Конечно, жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при нормальных условиях ляжет на улице в грязь и будет пить из лужи? Или даже из стакана, края которого захватаны десятком губ?» Ленин рассуждал так: в отличие от питья воды, от половой связи иногда возникает новая жизнь, и потому интимные отношения – дело не только индивидуальное, но и общественное, и тут «возникает долг по отношению к коллективу»[50].

Хотя критики Коллонтай осуждали ее за будто бы аморальные взгляды, сама революционерка утверждала, что «Эрос бескрылый», или секс без любви, «понижает запас трудовой энергии в человечестве», «препятствуя развитию и укреплению душевных связей и симпатических чувствований», и «обычно покоится на неравенстве прав во взаимных отношениях полов, на зависимости женщины от мужчины». По ее убеждению, социалистическим идеалом должен быть «Эрос крылатый», при котором «окрепнет уважение к личности другого, уменье считаться с чужими правами, разовьется взаимная душевная чуткость». Под сенью Эроса крылатого любовь не только очистится от собственнического налета – она и подчинится и начнет подпитываться идеалами коллектива, или «товарищеской солидарности». По мнению Коллонтай, как и по мнению многих американок, заинтересовавшихся ее идеями, Эрос крылатый мог утвердиться только при социализме[51].

В США новый советский взгляд на мораль вообще и на отношения между мужчинами и женщинами в частности воспринимался как часть общего изменения человеческой психологии при социализме.

Если вдуматься, во многом люди здесь ведут себя, мыслят и ощущают иначе, чем в других странах, – заявляла журналистка Элла Уинтер в 1932 году, когда уже насаждалась советская «мораль», призванная ограничить вольные сексуальные нравы и обычаи, характерные для более ранних советских лет. – Мужчины смотрят на женщин иначе, чем раньше; женщины относятся к работе и к замужеству, к детям или приготовлению пищи, к церкви или политике не так, как было принято прежде… Личность, порожденная нашим индивидуалистическим миропорядком с его свободной конкуренцией, в Советском Союзе не появляется. Здесь люди строят свой новый порядок, но и этот новый порядок, в свой черед, порождает новых людей[52].

При этом новом порядке ложная буржуазная благопристойность была отброшена ради установления более естественных общественных отношений. «Многое из того, что кажется туристам, приезжающим в Россию, чуть ли не распутством, – в действительности лишь результат очень простого, откровенного и земного взгляда русских на половой вопрос», – отмечала Уинтер. Американцы часто выражали удивление и порой недовольство, видя «отсутствие запретов, ограничений и подозрений в обычаях, регулировавших отношения между полами», – например, когда наблюдали совместное купание нагишом, принятое в СССР, или оказывались в купе ночного поезда вместе с попутчиком противоположного пола[53].

Левая пресса в США почти единодушно приветствовала совершившуюся в СССР революцию нравов, заявляя, что буржуазная мораль не только подавляет естественные инстинкты людей, но и угнетает женщин. В чрезвычайно авторитетном сборнике «Секс и цивилизация» (1929) В. Ф. Калвертон («Карл Маркс сексуальной революции») утверждал, что в Советском Союзе «женщина наконец-то стала человеком, наделенным теми же правами и привилегиями, что и мужчина». Далее он доказывал, что правовое положение женщин в Советском Союзе предвещает появление новой моральной экономики и в общественных, и в сексуальных отношениях. Родившийся в Российской империи американский журналист Морис Хиндус тоже заявлял, что большевики «стремятся освободить секс от юридических, религиозных и некоторых социальных предрассудков, мешающих и женщинам, и мужчинам»[54].

Среди правых рассказы о советских сексуальных эксцессах тесно связывались со страхами перед радикальной политикой. В романе американской коммунистки Майры Пейдж «Янки в Москве» (1935) рабочий-дурачок из Детройта, собравшийся в Москву, с предвкушением заявляет: «Ах да, голубчик, там же, в России, свободная любовь!» Небылицы о «национализации женщин» (то есть о том, что женщины стали собственностью государства), о «Бюро свободной любви» и о том, что лучших девушек отдают «красным солдатам, матросам и морякам», охотно подхватывали все, кто желал очернить революцию[55].

Но если слухи штамповали главным образом правые, то даже некоторых обозревателей-либералов тревожили отдельные стороны большевистской «новой морали». В 1928 году журналистка Дороти Томпсон высказала мысль о том, что за «эмансипацию» женщин России пришлось заплатить слишком высокую цену:

Пожив некоторое время в России, начинаешь задумываться: быть может, этот процесс правильнее называть не «эмансипацией», а «стерилизацией»? Быть может, сведя Эрос к простейшей и удобнейшей функции – утолять сексуальные потребности и производить для государства новых граждан, – Россия создает цивилизацию, наиболее враждебную ко всему природно-женскому?

Томпсон была убеждена:

Брак и любовь не «освободились от оков». Вместо старых цепей им выковали новые – уже без сентиментальных и эмоциональных привязанностей, которые делали прежнюю систему хоть сколько-нибудь терпимой.

По мнению Томпсон, законы теперь карали целомудренных и поощряли распутных. Историк Уэнди Голдман отмечала:

Содействуя тому, что некоторые считали «свободной любовью», новые законы потакали тому, что другие считали «развратом», размывая черту между свободой и хаосом[56].

У американок в Советском Союзе вызывало противоречивые чувства отношение к половым вопросам, но многим из них относительная открытость в этой сфере казалась привлекательной: ведь в ту пору в США даже вооружать женщин знанием о предохранении от беременности было незаконным. Когда Дороти Уэст находилась в Москве, подруга попросила ее в письме «хорошенько разузнать, как предохраняются русские женщины, и потом поделиться рассказом об этом с подругами». Рут Кеннелл, вернувшаяся в 1928 году в США после шести лет жизни в СССР, где она отказалась от викторианских взглядов на секс, (на время) забыла о своем браке и успела завести нескольких любовников (и американцев, и русских), считала, что свобода в отношении секса и средств контрацепции в Советском Союзе говорила о существовании более высокой морали, нежели та, что господствовала в США: «Главное различие между Москвой и Нью-Йорком я вижу в том, что в Москве женщина вольна дарить свою любовь, а у нас она вынуждена продавать ее»[57].

Несмотря на все слухи о «свободной любви» в России, заезжих американцев часто поражала мысль о том, до чего зацикленной на сексе кажется как раз западная культура по сравнению с тем, что они наблюдали в СССР. Морис Хиндус утверждал:

Здесь ни в ресторанах, ни в театрах нигде не увидишь изображений полуобнаженных красоток во всевозможных соблазнительных позах, какие на каждом шагу бросаются в глаза приезжему на некоторых улицах в Берлине. Революционеры считают эксплуатацию женского тела в коммерческих целях гнусным оскорблением для всех женщин. В России нигде не продают порнографических картинок – ни открыто, ни исподтишка, их просто не достать. Русские не жаждут и не требуют заместительных форм полового возбуждения.

Еще до того, как началась первая пятилетка, ввергшая большинство русских в трудовой угар, американцам казалось, что русские совсем не помешаны на сексе. В неопубликованном романе Джесси Ллойд «Эмансипе в России» (написанном отчасти на основе личного опыта самой Ллойд, жившей в Москве с июля 1927 по сентябрь 1928 года), рассказчица сетует на то, что русские мужчины почти не глядят на ее тело: «Если они на тебя вообще смотрят, то пристально смотрят прямо в глаза, как будто хотят понять – что ты за человек». Поэтому она задумывается: «Тут что, никто не флиртует?»[58]

В начале 1930-х вольные сексуальные нравы стали подвергаться все более заметным ущемлениям. В 1933 году был принят закон против гомосексуальных отношений, после чего молодого актера, за которого успела выйти замуж Милли Беннет в Москве, приговорили к лагерям за «гомосексуальное прошлое»[59]. В 1936 году были объявлены незаконными аборты, это безошибочное мерило «новой морали», и труднее стало получить право на развод. К середине 1930-х годов, хотя русские еще продолжали загорать нагишом, «свободная любовь» отошла в прошлое.

Что значит быть новой женщиной

И русские, и американцы боготворили новую советскую женщину из-за ее естественной красоты, силы и атлетизма, хотя одновременно подчеркивали, что они якобы совсем не заботятся о своей внешности, а целиком сосредоточены на переменах внутри себя. Фотограф и журналистка Маргарет Бурк-Уайт писала в 1932 году в статье для The New York Times:

В России формируется новый склад ума, и результат этого этапа эволюции – новая женщина. Ей присуща не столько красота, сколько выносливость и уверенность в себе[60].

Большинство американок, побывавших в Советском Союзе, признавали, что сами они одеты приличнее, и даже кожа и зубы у них лучше, чем у советских женщин. И все-таки эти прилично одетые женщины, которых дома ждали все блага цивилизации, завидовали «внутренней революции», совершившейся в их советских сестрах, их трудолюбию и преданности своему обществу, и мечтали тоже как-нибудь приобщиться ко всему этому[61].

Притом что действительные условия существования для большинства работниц в Советском Союзе оставались невообразимо тяжелыми, освобожденная и классово сознательная труженица сделалась впечатляющим символом достижений революции. Особенно ярко она олицетворяла эти достижения в глазах сторонних наблюдателей, которые возлагали большие надежды на советский эксперимент в период, ознаменованный регрессом в борьбе американских женщин: с 1920-х по 1940-е годы, когда организованный феминизм после победы суфражизма постепенно терял прежние темпы, женское движение в США переживало «десятилетия недовольства». Те, кто называл себя феминистками, сокращали свои программы, переставали добиваться социального обеспечения, расширения экономических возможностей и сексуального освобождения, отступаясь от прежних требований из-за развернувшейся травли «красных». К тому же взятый правительством «новый курс» продвигал дискурс, согласно которому кормильцем в семье должен быть мужчина (а женщине, в свой черед, полагается сидеть дома), и потому женам трудоустроенных мужей запрещалось работать в системе Управления промышленно-строительными работами общественного назначения (WPA). В силу этих причин общественно-экономические преобразования, происходившие в СССР, хоть и часто оказывались болезненными для самих советских граждан, восхищали многих иностранцев. Осенью 1932 года афроамериканская поэтесса Хелен Джонсон написала своей кузине Дороти Уэст: «Крошка Дот, только подумай, ты ведь – часть этой огромной новой экономической лаборатории, часть великолепного опыта… Мне остается только люто завидовать тебе»[62].

Хэлли Фланаган пришла к выводу, что русские вообще и русские женщины в частности – самобытные, целеустремленные и не скованные внешними общественными условностями люди:

Когда по булыжной мостовой прут эти обтрепанные работницы и крестьянки, солдатки и комсонолки (sic), неся в руках завернутый в газету черный хлеб и веточки сирени, они держатся с какой-то вольной прямотой. Видно, что они свободны от тирании, они – не чья-то собственность, им нет нужды прикрашивать ни лицо, ни ум.

Как это происходило и в московских театральных постановках на почти голой сцене, свидетельствовавших о возможности не только играть, но и по-настоящему проживать свое собственное «я», «отсутствие стиля» у советских женщин как будто предвещало «зарождение нового стиля»[63].

Страдание, насилие и утопическое сознание

Образ эмансипированной, спортивной, улыбчивой работницы-героини стал чем-то вроде рекламной вывески, за которой скрывались и ограниченные возможности советской социальной системы, и ограниченный характер женской эмансипации при большевиках. Хотя новые законы, принятые сразу же после революции, имели своей целью освобождение женщин, в действительности мало кто из них извлек пользу из этих начинаний. Тысячи женщин вступили в коммунистическую партию, записались на курсы ликбеза и, по меньшей мере, осознали собственное право требовать более справедливого обхождения, но материальная нужда и глубоко укоренившийся в русском обществе сексизм все равно ограничивали женские возможности. Вдобавок к хаосу, вызванному мировой войной и революцией, русский народ губили Гражданская война и голод: с 1916 по 1921 год от войны, истощения, холода и болезней умерло 16 миллионов жителей России. В таких обстоятельствах государственные службы, естественно, не справлялись со своей работой[64].

Попытки повысить производительность экономики и снизить затраты во время нэпа приводили к урезанию расходов на ясли и другие учреждения для детей и женщин, что мешало женщинам выходить на работу. Мужчины привычно препятствовали обучению женщин различным профессиям, требовавшим высокой квалификации, по сути, отрезая им пути к более высокому заработку. И несмотря на законы, запрещавшие подобную практику, работодатели часто дискриминировали женщин, особенно замужних, чтобы избежать потенциальных расходов – например, на оплачиваемый декретный отпуск. А еще они увольняли беременных и кормящих женщин, опять-таки нарушая законодательство[65].

И женщины делали лишь скромные успехи в общественной деятельности: притом что весьма немногие все же занимали заметные или важные должности (например, заведовали библиотеками, музеями и учреждениями социальной сферы), никак нельзя было утверждать, что их присутствие на руководящих постах пропорционально доле женщин в общем населении. В отчете, написанном в 1929 году Энн О’Хэр Маккормик, отмечалось:

Женщины часто заняты наравне с мужчинами физическим трудом, но действительно важные должности достаются им ничуть не чаще, чем в странах с самым консервативным политическим строем.

Хотя в годы первой пятилетки работницы и добивались успехов, многих из них гнала на работу экономическая нужда, и они находили, что государственные льготы, признанные облегчить им бытовые тяготы, удручающе недостаточны. Условия труда на фабриках оставались «чудовищными». В сельскохозяйственном секторе был взят курс на коллективизацию, что приносило женщинам скромную пользу, но эти материальные выгоды едва ли возмещали «масштабные нарушения и ущерб, вызванные коллективизацией», ведь от миллионов крестьян требовалось безропотное подчинение. А от искусственно вызванного массового голода, охватившего в начале 1930-х годов Украину, пострадало несоразмерно большее количество женщин, потому что многие мужчины покинули тогда села и уехали на поиски работы в города[66].

Экономические условия начали улучшаться в 1932 году, но все чаще проводившиеся публичные суды над якобы вредителями (кульминацией стали открытые Московские процессы над старыми большевиками) стали фиктивным оправданием Большого террора, в рамках которого было отправлено в тюрьмы и лагеря или расстреляно около миллиона советских людей, а также иностранцев (в том числе и несколько американцев). Кроме того, с появлением новых законов против содомии, абортов и разводов ужесточился государственный надзор и воцарилась репрессивная политическая атмосфера, все больше посягавшая на частную жизнь граждан. В середине 1930-х вновь было восстановлено различие между законными и незаконными детьми, а многодетные женщины начали получать от государства льготы и поощрения[67].

Наконец, суровые и репрессивные стороны советской жизни стали все больше бросаться в глаза иностранцам, а находить для них объяснения делалось все труднее. Корнелию Кэннон, посетившую СССР в 1935 году, поразило многое, но ее глубоко встревожила участь бывших дворян и противников режима: «От этого щемит болью сердце, и это превращает все достижения советского правительства в прах и тлен», – записала Кэннон в дневнике, который вела для своих родных[68].

Показательные судебные процессы, проведенные в Москве с 1936 по 1938 год, вызвали серьезную критику со стороны многих американцев – в том числе левых интеллектуалов, которых возмущало то, что они считали сталинским перехватом левой повестки. И все-таки Народный фронт против фашизма, образовавшийся в середине 1930-х и действовавший в США как неформальная коалиция коммунистов, независимых радикалов и либералов «нового курса», сохранял свое политическое и культурное влияние вплоть до 1939 года. Подписание нацистской Германией и Советским Союзом пакта о ненападении заставило многих людей выйти из компартии или порвать связи с коммунистами. Союз между США и СССР, заключенный во время Второй мировой войны, на время оживил образ новой советской женщины: отвага, с которой она сражалась с нацистскими ордами, напоминала бесстрашие русских революционерок.

После того как война закончилась и хрупкий альянс распался, холодная война способствовала возникновению новых ассоциаций – между диссидентством и коммунизмом, между коммунизмом и шпионажем. На Западе утвердилось мнение, что Советский Союз нацелен прежде всего на «подрыв или насильственное разрушение государственных органов и основ общества в странах несоциалистического мира». К 1960-м годам, когда сформировалось новое поколение американских радикалов и бунтарей, воспоминания о былой привлекательности Советского Союза для туристов, реформаторов, охотников за рабочими местами и феминисток уже успели поблекнуть или вовсе стереться. Новое племя активистов, выросших из правозащитного и антивоенного движения на университетских кампусах, называло себя «новыми левыми» – чтобы их не путали со «старыми левыми», которые потерпели крушение из-за подводных камней сталинизма и собственного излишне наивного приятия советской «линии»[69].

Жестокий оптимизм

Разумеется, очень многие женщины, приезжавшие в Советский Союз, или были настроены весьма критично, или составляли неоднозначное мнение об увиденном. Других ожидало разочарование и разуверение. Меня же больше всего интересует «жестокий оптимизм», заставлявший очень многих упорно цепляться за идеал, который не только был изначально с немыслимой беспощадностью навязан народу, но и оказался затем извращен навязчивой паранойей, заставлявшей оправдывать аресты, ссылки и казни миллионов людей, в том числе и тех, кто в действительности сохранял верность режиму. Американок тянуло в Советский Союз потому, что он олицетворял обещание счастливых перемен, и оно явно распространялось на мечтавших об эмансипации женщин. Сами условия современной жизни – неважно, при капитализме или при коммунизме, – делают еще более мимолетным ощущение той цельности, к которой стремились и продолжают стремиться женщины (да и мужчины тоже)[70]. Но что происходит с самим этим стремлением?

Утверждать, что все, кто примкнул к выполнению созидательных и преобразовательных задач русской революции, впали в самообман или просто помешались, значит предельно упрощать сложный характер их мотивов, их желаний, их опыта. Кроме того, тот же самый идеал, что оправдывал большевистский террор, подпитывал и мечты радикалов в Америке, выводил на международный уровень феминизм и порождал новые способы выживать в современных условиях. Революционная привлекательность России согласуется с давним – и непрекращающимся – желанием женщин «добиться всего». Советская Россия манила американок обещанием товарищеских, равноправных отношений, приносящего радость труда, надежной системы заботы о детях и гарантированного школьного обучения для них, – словом, обещанием построить такой мир, которому будет не страшно довериться.

Успех попыток антифеминистов привязать феминистскую повестку к «антиамериканской» деятельности (то есть к большевизму) подталкивает к догадке, почему в послевоенный период настолько возобладали сексуальная аскеза и традиционные гендерные нормы: ведь все, что как-то перекликалось с советским контекстом, сразу же навлекало на себя подозрения. В США расхожие представления о советской женщине как о бесполой, неухоженной работяге, тайно мечтающей о ширпотребе, а об американской шпионке – как о вероломной эротоманке, поддерживали нарратив «загадки женственности» (по выражению Бетти Фридан), то есть идею, согласно которой женщины способны обрести настоящее счастье, только сделавшись женами и матерями[71].

Ныне забытое притяжение американских феминисток к России сообщает нам кое-что о нас самих, о нашей сегодняшней готовности вставать под знамена иных форм жестокого оптимизма: «пробивать себе путь» в карьере, находить «третье мерило» успеха, становиться «матерями-тигрицами» или же утверждать, что материнство на самом деле – особая профессия и она требует полного рабочего дня, или даже, быть может, провозглашать, что патриархат мертв и женщинам нужно просто пережить это. Все эти формулировки, пожалуй, вносят еще меньше смысла и утешения в жизнь женщин, чем те давние мечтания о новом обществе, активно строящем светлое будущее для человечества[72].

Материал в этой книге распределен в тематическом и наполовину хронологическом порядке. Двигаясь от несостоявшейся революции 1905 года ко Второй мировой войне и касаясь затем событий, которые происходили позже, мы рассмотрим опыт женщин, чьи жизненные траектории часто пересекались и чьи биографии переплетались одна с другой. С некоторыми женщинами, для которых русская революция стала делом всей жизни, – Анной Луизой Стронг, Рут Эпперсон Кеннелл, Айседорой Дункан, Лиллиан Уолд, Маргарет Бурк-Уайт и другими, – мы будем встречаться в разных главах, их появление поможет нам связать различные темы. Опираясь наряду с опубликованными материалами на дневники, частную переписку и мемуары, я пытаюсь понять, каким образом Россия и Советский Союз воздействовали на самосознание женщин, на их отношения с людьми и на их представление об идеальном обществе.

Эти женщины были реформаторшами, журналистками, исполнительницами и/или писательницами; некоторые были убежденными коммунистками. В России и Советском Союзе они находили (в зависимости от обстоятельств): профессиональный успех; ужасающую нищету, голод и болезни; непредвзятые подходы к расовым и половым вопросам; предвзятые подходы к расовым и половым вопросам; поразительные примеры художественных экспериментов; чудовищное насилие, паранойю и страх; страстно увлеченную публику; сексуальное удовлетворение; вдохновляющие примеры идейной преданности.

Как ни странно, очень многие свободолюбивые женщины из США восхищались режимом, практиковавшим террор и репрессии, и материально поддерживали его. Революционная Россия, при всех присущих ей противоречиях, помогала формироваться главным элементам американского феминистского сознания и вообще самосознанию женщин и их пониманию своего места в мире. До сих пор эта тема оставалась почти неисследованной.

ЧАСТЬ I

Нежные революционерки и спасительницы детей

В конце XIX – начале ХX века сочетание факторов привело к тому, что некоторые категории американок пришли к поддержке русской революционной борьбы. Бурное развитие печатных СМИ и международной репортажной журналистики придало особую остроту таким темам, как гнет российского царского режима и революционное сопротивление этому режиму. Как раз в ту пору американки массово заявляли о собственной независимости: в невиданных ранее количествах оканчивали колледжи, работали по специальности, публично протестовали против самых разных несправедливостей, требовали сексуальной свободы и равноправия в браке. К тому же к 1920-м годам американки-реформаторши успели стать видными представительницами нового «прогрессивного интернационализма», который выступал против создания американской империи и был направлен на «сотрудничество с другими народами в поисках мира и социальной справедливости»[73]. В повестке прогрессивных интернационалистов важное место занимало приобщение «темнейшей России» к демократии, так как из-за погромов, преследования инакомыслящих и мученичества женщин становилось все очевиднее, что Россия находится в самом центре охватившей весь мир борьбы демократии с тиранией. Помимо самого поразительного факта, что женщины в России участвовали в революционной деятельности, новых женщин в США привлекало и то, что сам идеал женского равноправия – при получении образования, при устройстве на работу и в романтических отношениях – принимался как нечто само собой разумеющееся почти всеми революционными организациями в России – от народников до социал-демократов.

Широко распространенное в США сочувствие к жертвам царского угнетательского режима выросло из осознания, что в общенародной русской тяге к свободе и справедливости есть нечто универсальное, а также из ощущения родства с русским народом, основанного на схожих географических условиях и исторических параллелях между рабством и крепостным правом. Журналистка-социалистка Анна Струнская писала о революции 1905 года:

Это была война не только за национальную свободу, но и за создание такой общественной свободы, какой еще не было нигде в мире. Это движение было созидательной силой, сметавшей все на своем пути, служившей идее свободы и справедливости.

Реформатор и организатор благотворительных учреждений Лиллиан Уолд десятилетием позже заявляла, что человек,

который не видит в исполинской борьбе, идущей в России, мирового движения за свободу и прогресс, являющейся и нашей борьбой, не поймет всей важности того сочувствия, которое испытывают многие американцы – друзья русской свободы[74].

Крушение самодержавия и приход к власти умеренного правительства Керенского в начале 1917 года вызвали ликование некоторых жителей США: эти события праздновали в благотворительных заведениях, на парадах суфражисток и в профсоюзах. Даже после захвата власти большевиками, которые яростно подавили всякую оппозицию, начали конфискацию частной собственности и вывели Россию из Первой мировой войны, большинство радикалов и многие прогрессисты в США продолжали поддерживать их, пусть и несколько осторожно. Среди сторонников большевиков было и немалое число реформаторов, годами ратовавших за «русскую свободу». Особенно интересовали советские эксперименты с решением «женского вопроса» прогрессивных американок. Так, суфражистка Мэри Уинзор, побывав в Советском Союзе заявила:

Когда большевики пришли к власти, Ленин сказал, что они должны разрушить до основания все здание женского унижения: гражданского, правового и политического. И они действительно камня на камне не оставили от него, и теперь женщины пользуются равными с мужчинами правами[75].

Когда же за революцией последовала Гражданская война, а за Гражданской войной – голод, американки принялись действовать: сначала убеждать Конгресс покончить с негуманной блокадой, чтобы русские матери и дети начали получать еду и лекарства, а потом – поддерживать усилия по оказанию помощи регионам, сильно пострадавшим от в 1921 году от голода, который грозил мучительной смертью миллионам детей и ставил под сомнение будущее всей Советской России.

Американки как общественные деятельницы заявили о себе прежде всего в качестве матерей, и это увязывалось с имперскими проектами США. Появление новой женщины и решительный напор социального евангелизма значительно повлияли на этот динамический процесс. Теперь женщины отстаивали свою свободу ездить за рубеж и одновременно выступали против милитаризма и империализма, «открыто отдавая предпочтению миру и доказывая это словами и делом»[76].

Социальный евангелизм вдохновил многих на попытки исправить мир, искоренить бедность и несправедливость, целью этого движения было достижение общественной гармонии – создание «царства Божьего на земле». Подобные богословские учения подталкивали многих людей к приятию не просто правительственных реформ, но и социализма: одной веры в Бога, как выяснилось, было мало, она не решала наболевших проблем. Большевистская революция, хотя большевики и разделяли убеждение Маркса, что «религия – опиум для народа», быстро завоевала симпатии многих христиан, не видевших необходимости в непременном конфликте между основными принципами коммунизма и главными ценностями христианства. Иудейская традиция связывать мессианство и каббалистическое понятие тиккун олам (исправление мира) с интернациональными идеями получила мощнейший толчок в России конца XIX века, когда движение Хаскалы (еврейское просвещение) втянуло тысячи евреев в революционные движения. И многие евреи-социалисты поверили, что большевистский переворот положит конец гонениям на российских евреев. Однако боялись они и того, что гуманитарный кризис, который неизбежно последует за революцией, может помешать исполнению всех обещаний революции[77].

Этот кризис породил моральный императив накормить, одеть и вылечить русских детей: ведь если дать им шанс расцвести при новом режиме, эти истощенные, хилые дети со временем могут превратиться в новых людей – спасенных не только американскими продуктами и лекарствами, но и социализмом. Суммарное действие войны, экономической блокады и голода было таково, что возникло приемлемое оправдание для решения американок, представительниц среднего класса, развернуть деятельность на территории, где в иных обстоятельствах их присутствие было бы сочтено неподобающим. Они бросились спасать русских детей – но многие из этих женщин, сознательно или нет, надеялись обрести спасение и для самих себя.

ГЛАВА 1

Мечты в красном[78]

РЕФОРМАТОРЫ, БУНТАРИ И «БАБУШКА»-РЕВОЛЮЦИОНЕРКА

Летом 1905 года Анна Струнская, «молодая социалистка из Сан-Франциско» (и эмигрантка из России), метко сформулировала мысль о привлекательности русских революционерок в глазах девушек вроде нее самой:

Значит, эта женщина, не имевшая в чужих глазах одобрения, решилась шагнуть к славе; она, чужая вещь, поклялась в душе, что станет свободной; она, когда-то невежественная и беспомощная, разве только мать и жена, разве только сестра и помощница, настояла на своем праве учиться, впитывать культуру, искать свое счастье в счастье других, дорастать до человеческого достоинства… Она стояла на серой заре свободы – сознающая себя личность, одновременно и воительница, и жрица[79],[80].

Американские новые женщины, писавшие и говорившие о «русской свободе», помогали соотечественникам составить представление о революционной России: о том, какие очертания она примет, какое место займут женщины в ее правительстве и общественной жизни. А еще – о том, как политические изменения в России скажутся на работе, образовании, материнстве, любви и сексуальных отношениях. Все это во многом предопределило сильнейший интерес феминисток к России и Советскому Союзу и их желание связать с этой страной свою жизнь. А еще тот факт, что русских террористов и убийц, особенно женщин, чтили в США как героев в те десятилетия, что предшествовали событиям 1917 года, повлияло на готовность многих американцев принять насилие как необходимый элемент русской справедливости.

Нежные революционерки

До 1917 года русские революционеры в воображении американцев часто представали в некоем романтическом или героическом ореоле. С 1880-х годов в США большими тиражами печатались переводы русских писателей – Александра Герцена, Льва Толстого, Ивана Тургенева, воспоминания революционеров (в том числе уехавших в США или Англию). Это, как и романы американских и британских писателей, способствовало формированию образа русских революционеров как «бескорыстных и высококультурных людей, против своей воли прибегавших к насилию, да и то лишь для того, чтобы ослабить угнетение народных масс»[81].

Этот же шаблон использовали и создатели фильмов и пьес, одновременно сюжетно связывая с Америкой судьбы русских борцов за свободу. В пьесе Израэля Зангвилла «Плавильный котел» (1909) рассказывается о девушке из русской дворянской семьи: она становится революционеркой, а позже, живя уже на чужбине, в США, поступает работать в благотворительное учреждение. Она выходит замуж за русского еврея-иммигранта, чьи родители погибли во время Кишиневского погрома. Таким образом, Соединенные Штаты выступают страной, где могут обрести счастье христианка и еврей из Старого Света, объединенные общей мечтой о свободе. В кинокартине «Под властью царя» (1914) – одном из нескольких фильмов, снятых до 1917 года и сочувственно изображавших русскую революционную борьбу, – героиня, Анна Павлова, хочет спасти из полицейских застенков своего отца-нигилиста и поэтому соглашается шпионить за князем Рубецким, которого подозревают в революционной деятельности. Однако по ходу дела она влюбляется в князя и сама становится революционеркой, а потом вместе с возлюбленным и отцом бежит в Америку[82].

И в художественных произведениях, и в документальных рассказах русская революционерка вызывала бесконечное восхищение своими отвагой, бескорыстием и преданностью делу. В январе 1906 года социалистка-революционерка Мария Спиридонова, застрелившая губернского советника Луженовского, который прославился жестоким подавлением крестьянского восстания, была зверски избита жандармами. Это сделало ее мученицей и в России, и в США. Газета The New York Times напечатала целиком речь Спиридоновой в суде, где она заявила:

Я взялась за выполнение приговора, потому что сердце рвалось от боли, стыдно и тяжко было жить, слыша, что происходит в деревнях по воле Луженовского, который был воплощением зла, произвола, насилия.

Американский журналист Келлог Дёрленд описывал ее так: «утонченная девушка… с нежными голубыми глазами», с «волнистыми каштановыми волосами, …зачесанными на виски, чтобы скрыть чудовищные шрамы, оставленные казацкими сапожищами». Дёрленд, конечно же, писал о ее страданиях и отваге, но высказал он и другую мысль, которая вскоре стала рефреном: роль женщин в русской борьбе – «уникальное среди всех революционных движений в истории явление»[83].

Русские женщины выступали наравне с мужчинами абсолютно везде: в руководстве, в опасном деле тайного просвещения масс, в бомбометании, в тюрьме, в сибирских рудниках, на эшафоте. Они так жаждали умереть ради прогресса, что для многих гибель стала честолюбивой целью, –

писал в 1908 году Лерой Скотт. Подчеркивая благородство и «нежность» революционерок, Скотт утверждал, что такие качества вовсе не противоречат способности этих женщин заниматься террором, а, по сути, объясняют их поступки:

Именно эта нежность, это сильнейшее сострадание к жертвам тирании и толкнули эти трепетные души на путь тираноубийства[84].

Бабушка и друзья русской свободы

Для многих американцев лицом русской революции стала Екатерина Брешко-Брешковская, известная в США как Кэтрин Брешковски или Бабушка – «бабушка русской революции»[85]. Неослабевающая преданность борьбе за справедливость – в ущерб личному комфорту – сочеталась в Брешковской с редкостным обаянием. В 1904–1905 годах она отправилась в турне по Соединенным Штатам, познакомилась с десятками, если не сотнями, женщин и мужчин и вдохнула новую жизнь в американское движение за «русскую свободу», зародившееся в 1880-х. А еще она убедила большое количество женщин, и молодых, и старых, в том, что борьба против тирании в России ведется и в их интересах тоже.

Брешковская (урожденная Вериго) родилась в 1844 году в русской дворянской семье и со временем отказалась от своих сословных привилегий. Еще в отрочестве Катя Вериго создала школу для крепостных, которыми владела ее семья, и всю дальнейшую жизнь оставалась верна этой идее – нести просвещение в массы. Однажды в молодости ей довелось оказаться в одном купе с князем Петром Кропоткиным, выдающимся революционным мыслителем. Та долгая вагонная беседа произвела на нее неизгладимое впечатление. Побывав в Санкт-Петербурге, Катя примкнула к кружку революционеров и втянулась в их деятельность. Подобно многим честолюбивым русским девушкам, стремившимся выйти из-под навязчивой родительской опеки, Катя решила использовать брак как способ обретения свободы – и в двадцать пять лет вышла замуж за студента-либерала из помещичьей семьи, жившей неподалеку от родительского имения. Екатерина любила мужа, но с самого начала заявила ему, что главным делом ее жизни навсегда останется борьба за справедливость. В течение нескольких лет супруги работали сообща, обучая крестьян и отстаивая их права. Но когда Екатерина решила перейти к нелегальной тактике, они с мужем по-товарищески разошлись. В 1873 году Брешковская вступила в революционную коммуну в Киеве. Там у нее родился сын. Мальчика взяли на воспитание родственники. Брешковская говорила: «Я понимала, что не могу быть одновременно матерью и революционеркой»[86]. Позже она будет называть себя матерью и бабушкой тысяч единомышленников.

Через год после рождения сына Брешковская, как и сотни других ее современников, «пошла в народ», чтобы учить крестьян и готовить почву для революции[87]. Это «хождение» закончилось арестом и тюрьмой (в одиночной камере она просидела четыре года). Представ наконец перед судом, Брешковская не стала оправдываться и открыто провозгласила себя революционеркой. Наградой ей стали пять лет Карийской каторги с последующей ссылкой[88].

Во время одной из своих сибирских ссылок, на сей раз после попытки побега из каторжной тюрьмы, Брешковская познакомилась с Джорджем Кеннаном, американским знатоком России, которому предстояло совершить резкий перелом в ее судьбе, а заодно и в ходе всей русской революционной борьбы. Кеннан впервые приехал в Сибирь в 1864 году по заданию «Русско-американской телеграфной компании» – для изучения мест, где предполагалось прокладывать телеграфную линию. В течение нескольких лет он разъезжал по российской глуши. Вернувшись в США, он читал многочисленные лекции и публиковал этнографические отчеты и путевые заметки и стал в итоге одним из самых уважаемых в Америке специалистов по России. В 1884 году, будучи стойким приверженцем царского режима, Кеннан выступил с предложением: изучить жизнь ссыльных в Сибири, чтобы дать достойный ответ критикам России. Поскольку он открыто демонстрировал солидарность с царским правительством, российские власти обещали ему полную поддержку и содействие[89].

Предварительная экспедиция не повлияла на мнение Кеннана, но во время более длительной поездки – с мая 1885 по август 1886 года – ему встречались ссыльные, которые выказывали почти неисчерпаемые «отвагу, силу духа, жертвенность и преданность идеалу», и эти-то встречи заставили Кеннана полностью изменить взгляды. Вскоре после возвращения в США он написал приятельнице:

Я ехал в Сибирь, считая политических ссыльных просто помешанными фанатиками – бомбометателями и убийцами… А уезжая из Сибири, я сердечно целовался на прощанье с этими самыми ссыльными, обнимал их и не мог сдержать слез[90].

В 1885 году в далеком Забайкалье Кеннан встретил Брешковскую. Вот как он описывал ее: «Волевое, умное, но некрасивое лицо. Искренняя, открытая, теплая, порывистая и щедрая в своей отзывчивости». Замечая «следы… страданий» на лице Брешковской, Кеннан все-таки утверждал, что «ни тяготы, ни ссылка, ни каторжные работы не сломили в ней отважного, прекрасно закаленного духа, не пошатнули ее убеждений, не заставили забыть о чести и долге». При расставании Кеннану рисовалось лишь самое мрачное будущее Брешковской. Однако в ее прощальных словах звучала надежда:

«Да, мистер Кеннан, – сказала она мне, когда мы прощались. – Пусть мы умрем в ссылке, и пусть даже наши внуки умрут в ссылке, но в конце концов что-то из этого получится»[91].

Действительно, что-то получалось. Статьи Кеннана в ежемесячнике The Century, его лекционные турне (охватившие около миллиона слушателей) и, наконец, выпущенная им в 1893 году книга «Сибирь и каторжно-ссыльная система» – сопоставимая с «Хижиной дяди Тома», только применительно к российской пенитенциарной системе, – все это вызвало сенсацию. Кеннан прочитал более восьмисот лекций в разных штатах и городах США, причем он часто появлялся в аудиториях в лохмотьях и кандалах сибирского каторжанина, чем ввергал публику в оторопь. После выступления Кеннана в Вашингтонском литературном обществе Марк Твен поднялся и со слезами на глазах заявил: «Если единственное средство, помогающее бороться с таким произволом, – динамит, то что ж, возблагодарим Бога за динамит!»[92]

Возвращаясь на родину из переломного путешествия по Сибири в 1885–1886 годах, Кеннан встретил Сергея Кравчинского (известного также под псевдонимом Степняк) – русского революционера и террориста, после совершенного убийства бежавшего из России в Лондон. Вышедшая в 1882 году книга Степняка «Подпольная Россия» многое сделала для революционного дела, но Кеннан сподвиг Степняка на дальнейшие действия[93]. Воспользовавшись связями Кеннана, Степняк совершил турне по Соединенным Штатам. В 1891 году он основал Общество американских друзей русской свободы (SAFRF) в Бостоне, в чем ему помогли писатели Уильям Дин Хауэллс и Марк Твен, а также «бостонские брамины» – священник-унитарий и аболиционист Томас Вентворт Хиггинсон, поэт-квакер и аболиционист Томас Гринлиф Уиттьер, поэтесса Джулия Уорд Хау (сочинившая «Боевой гимн Республики») и несколько детей известных аболиционистов, в том числе двое сыновей Уильяма Ллойда Гаррисона и Элис Стоун Блэкуэлл – дочь аболициониста Генри Блэкуэлла и феминистки Люси Стоун.

То, что именно бывшие аболиционисты и их дети положили начало движению «За свободную Россию», не было простым совпадением. Подобно тому, как белые женщины сочувствовали бедственному положению афроамериканок, находившихся в рабстве, новые женщины в США ощущали солидарность с революционерками в России, восхищались их преданностью идеям социальной справедливости, готовностью пожертвовать всем и приверженностью не только равноправию, но и эгалитарному идеалу в частной жизни.

В 1903 году произошел Кишиневский погром, в котором погибло сорок девять евреев и пострадало более пятисот, а тысяча триста еврейских домов и лавок были разграблены или разрушены. Это событие вызвало громкое возмущение во всем мире и вновь приковало внимание американцев к зверствам царского режима в России. Вдохновившись романом Льва Толстого «Воскресение» (1899), Элис Стоун Блэкуэлл решила оживить бездействующее Общество американских друзей русской свободы: по ее мнению, «это было бы полезно для распространения новостей о злодеяниях русского правительства в американской печати»[94]. И вскоре возрожденное общество занялось подготовкой и организацией поездки Екатерины Брешковской по США в 1904 году.

Зная о растущем неодобрении царского режима в американском обществе, социалисты-революционеры решили отправить в турне по США одного из своих самых ярких, красноречивых и обаятельных представителей, чтобы собрать деньги и заручиться поддержкой революции. По приговору правительства Брешковская на себе испытала самые тяжкие наказания – от тюрьмы до ссылки. А еще ее хорошо помнили в США благодаря очеркам Кеннана[95]. Наконец, у нее была очень подкупающая наружность настоящей бабушки. Таким образом, она могла предъявить американской публике добрый и нежный образ русской революционерки.

Вернувшись в 1896 году из ссылки, Брешковская немедленно возобновила деятельность и вошла в неонароднический кружок, организованный химиком Григорием Гершуни, который использовал научные знания для подготовки и совершения покушений на правительственных чиновников. В 1901 году Брешковская и Гершуни приняли участие в основании Партии социалистов-революционеров (ПСР), или партии эсеров (СР). Хотя сегодня ярлык «террористы» несет ярко выраженный негативный смысл, в том историческом контексте, применительно к русскому революционному движению, это слово звучало совершенно иначе. Эсеры и представители большинства других русских террористических группировок никогда не ставили себе целью убийство невинных людей, а стремились покарать и напугать тех, кто лично отвечал за преследование противников царского режима. Логика тех террористов была такова: поскольку законных, мирных способов протеста не существует, то, как ни прискорбно, насилие становится неизбежным. Терроризм воспринимался как проявление нестерпимого сочувствия к несправедливо страдающим хорошим людям. Он служил и предупреждением для других угнетателей. А еще он вызывал какое-то трепетное восхищение у тех, кто в душе был против тирании. Передавали, будто Гершуни заявил на суде над собой:

История, может быть, и простит вам всю пролитую вами кровь и все совершенные вами преступления… но она не простит вам того, что мы заставили взяться за оружие апостолов любви и свободы.

Гершуни арестовали за его деятельность в партии эсеров, а Брешковской удалось бежать в Румынию. Оттуда она и отправилась в Америку[96].

Два находившихся в Нью-Йорке эсера, не владевшие английским, попросили анархистку и активистку Эмму Гольдман устроить им встречу с SAFRF, чтобы заручиться поддержкой на время визита Брешковской. Гольдман охотно согласилась помочь. Ее кандидатура подходила как нельзя лучше, потому что сам подход Гольдман к жизни сформировала тяга к русскому революционному идеалу. Эмма родилась в 1869 году в России, в Ковенской губернии, и воспитывалась в ортодоксальной еврейской семье. Когда ей было тринадцать лет, семья переехала в Санкт-Петербург, где незадолго до того народовольцами (членами одной из народнических организаций) был убит царь Александр II. Так юная Гольдман оказалась в самом водовороте новых идей, кипевших в те годы в России, и «нигилисты», в чьих рядах мужчины и женщины сражались «плечом к плечу», «стали… героями, мучениками, ‹…› путеводной звездой»[97].

К 1880-м годам в консервативных кругах слово «нигилист» успело стать чуть ли не синонимом «бомбиста», однако среди бунтарей оно означало преданность идее «радикального переустройства русского общества» и формированию «новых людей». Именно эти темы были центральными для романа Чернышевского «Что делать?» – книги, которую в Петербурге юная Эмма Гольдман читала с такой же жадностью, с какой позже читала ее Анна Струнская, будучи молодой иммигранткой в США. Главная героиня романа, Вера Павловна, примкнув к революционной среде, ищет и обретает и свободу в сексуальных отношениях, и общественно полезный труд. Вначале она вступает в платонический фиктивный брак, чтобы избавиться от удушливой и невыносимой материнской опеки, а позже, живя по правилам, которые вполне ее удовлетворяют, устраивает на товарищеских началах швейную мастерскую – чтобы производить красивые и полезные вещи, и одновременно – предлагать другим женщинам путь к независимости. Потом Вера учится на врача. Нигилистка с ее «черным шерстяным платьем самого простого покроя», короткой стрижкой, образованная и независимая, была самым поразительным выражением нового духа целого поколения активистов, которые отвергли общепринятые условности и обычаи, выработали для себя характерные «манеры, фасоны и правила дружбы» и исповедовали радикальный материализм, предпочтя вере в Бога веру в науку[98].

Хотя многие русские мужчины видели вдохновляющий пример во второстепенном персонаже романа Чернышевского – революционере Рахметове, который спал на гвоздях, питался черным хлебом с говядиной, напряженно учился и ежедневно занимался гимнастикой, – для женщин чаще всего образцом для подражания оказывалась Вера Павловна. Эмма Гольдман, уехав в Рочестер в штате Нью-Йорк, вскоре оставила нелюбимого мужа, выбрав анархизм и свободную любовь, и перебралась на Манхэттен, где «надеялась осуществить свою мечту – завести кооперативную мастерскую… нечто вроде Вериного предприятия из „Что делать?“». Даже в обустройстве ею личной жизни можно усмотреть отголоски романа Чернышевского: Эмма поселилась в квартире с двумя мужчинами, которые разделяли ее взгляды на свободную любовь. Гольдман всегда следила за событиями, разворачивавшимися в России, и не раз подумывала о том, не вернуться ли ей на родину, чтобы тоже поучаствовать в продолжавшейся там борьбе[99].

Так Гольдман сделалась связующим звеном между сообществом русских политэмигрантов в США и Брешковской. Она вступила в местную ячейку социалистов-революционеров, полагая, что участие в работе этой организации – лучший способ поддержать дело, за которое она болела душой практически с детства. Подозревая, что респектабельное Общество американских друзей русской свободы не захочет связываться со знаменитой смутьянкой, Гольдман, вступив в тайный сговор с Элис Стоун Блэкуэлл, пригласила президента SAFRF Уильяма Дадли Фулка – адвоката, социального реформатора и мецената – к некой «Э. Г. Смит». Скрывшись под этим именем, скандально известная анархистка Эмма Гольдман устроила у себя дома чаепитие с Фулком и Стоун Блэкуэлл и добилась от Фулка обещания организовать и разрекламировать визит Брешковской[100].

Бабушка на гастролях

Брешковская приехала в Нью-Йорк осенью 1904 года и немедленно оказалась в окружении восторженных поклонников из нью-йоркской общины эмигрантов-радикалов. Гольдман отступила в тень, «не желая еще большего разрастания» толпы обожателей. Сама она ждала очень многого от той первой встречи. «Женщины, принимавшие участие в русской революционной борьбе, – Вера Засулич, Софья Перовская, Геся Гельфман, Вера Фигнер и Екатерина Брешковская – вдохновляли меня с тех пор, как я впервые о них прочла, но я еще никогда никого из них не видела живьем», – вспоминала она. Впервые Гольдман увидела Брешковскую в сумрачной нетопленой квартире. «Вся в черном… закутанная в толстую шаль, с черным платком на голове, откуда выбивались кончики волнистых седых волос», она была похожа на пожилую крестьянку – если бы не глаза, излучавшие молодость, а еще «мудрость и понимание». Впечатление, которое Брешковская произвела на Гольдман, было примечательным и в то же время типичным: «Через десять минут в ее компании мне уже казалось, что я знаю Брешковскую всю жизнь; ее простота, нежность голоса и жесты – все это действовало на меня как освежающий бальзам», – вспоминала потом Гольдман[101].

Из-за того, что благотворительные учреждения (сеттльменты, или «поселения») часто и охотно помогали недавним эмигрантам, именно там особенно тепло принимали Брешковскую. Сотрудники таких заведений, стремившиеся ослабить негативные воздействия индустриализации, урбанизации и эмиграции, оказались одними из самых важных союзников Брешковской и вообще основными сторонниками «русской свободы». Сотрудники сеттльментов, находившиеся под влиянием распространенного в ту пору христианского социализма, черпали вдохновение и у русских мыслителей – например, у Льва Толстого, выработавшего свое личное направление христианского анархизма, который складывался из аскезы, общинности и непротивления злу насилием, или у Петра Кропоткина, сформулировавшего философско-биологический закон «взаимной помощи», который опровергал учение социального дарвинизма о «выживании наиболее приспособленных» и в противовес ему утверждал эволюционное преимущество наиболее склонных к взаимовыручке в обществе. Поэтому в глазах многих этих социальных реформаторов Брешковская представала кладезем мудрости и живым примером преданности правому делу. Жителей богатых кварталов очень трогала история революционерки, которая пожертвовала собственным материальным благополучием и бросила все силы на борьбу за лучшую долю для народных масс. Для тех женщин, которые обрели в филантропии социально приемлемый способ воздействовать на общественную жизнь, «бабушка» служила особенно убедительным примером того, как можно наполнить жизнь осмысленным трудом[102].

Непосредственно перед тем, как Брешковская покинула Нью-Йорк, чтобы отправиться в турне по другим городам США – читать лекции и встречаться с публикой, Гольдман организовала собрание влиятельных членов местной общины филантропов, в том числе «джентльменов-социалистов» из Университетского поселения, среди которых были Грэм Фелпс Стоукс, Лерой Скотт, Келлог Дёрленд, Артур Буллард и Уильям Инглиш Уоллинг. К ним примкнула Лиллиан Уолд, чье благотворительное учреждение на Генри-стрит служило своего рода перевалочным пунктом для русских революционеров, оказывавшихся проездом в Нью-Йорке. Нескольких деятелей из Университетского поселения так впечатлила встреча с Брешковской, что они решили сами поехать в Россию и помочь тому делу, которому она посвятила жизнь.

Лиллиан Уолд приютила Брешковскую у себя на несколько недель и впоследствии стала одной из ее наиболее горячих сторонниц. Уолд, родившаяся в рочестерской немецко-еврейской семье с солидным достатком и либеральными взглядами, считала своим долгом помогать обездоленным собратьям, приезжавшим из Восточной Европы. Хотя Уолд была лично знакома лишь с несколькими революционерками, женщины все-таки казались ей наиболее яркими представителями революционного движения. В мемуарах, вышедших в 1915 году, она писала:

Эти молодые женщины, неустрашимые личности, показательны своей причастностью не только к давней борьбе за политическое освобождение, но и к историческому продвижению женской половины человечества к умственной и общественной свободе.

Выделяя Брешковскую среди всех знакомых ей революционерок, Уолд называла ее «самой дорогой и любимой из всех, кто пострадал за великое дело», а еще – «символом русской революции». Уолд вспоминала вечера у камелька, когда Брешковская рассказывала о тюрьме, ссылке, каторге, о работе на благо других людей. Больше всего, как отмечала Уолд, поражало то, что она

вспоминала те времена как удивительную пору – потому что ее сокамерницами и подругами по ссылке были прекрасные, доблестные люди – молодые женщины, отдавшие больше половины своей жизни великой борьбе за свободу[103].

Уолд познакомила Брешковскую с Джейн Аддамс, создательницей и управляющей Халл-хауса в Чикаго, и та тоже давала ей кров. На мировоззрение и деятельность Аддамс глубоко повлиял Толстой, с которым она лично встречалась в 1896 году, когда побывала в России. А за несколько лет до того в ее Халл-хаусе некоторое время жил Кропоткин, чья философия взаимной помощи стала откровением и для самой Аддамс, и для ее подруги Эллен Гейтс Старр. Хотя Брешковская и подозревала, что Аддамс внушает опаску ее близость к радикалам, между Старр и Бабушкой возникла крепкая связь. Возможно, именно Уолд познакомила Брешковскую и с Хеленой Дадли, и та затем приютила Бабушку в Денисон-хаусе – бостонском сеттльменте, которым она заведовала. Позднее Дадли утверждала, что шесть недель, которые она провела рядом с Бабушкой, оказались ценнее любых шести лет ее жизни[104],[105].

Без сомнения, ближайшим другом и самой неутомимой сторонницей Брешковской в Соединенных Штатах была Элис Стоун Блэкуэлл. Эта «довольно высокая, очень худая» незамужняя женщина, происходившая из семьи выдающихся массачусетских реформаторов и существовавшая на скромное пособие, которое выдавал ей отец, посвятила всю свою жизнь борьбе за русскую свободу и суфражизму. Стоун Блэкуэлл стала душой кружка женщин, которые в дальнейшем десятилетиями вели переписку с Брешковской[106].

Однажды Стоун Блэкуэлл заявила, что включиться в борьбу за русскую свободу ее побудили «Записки революционера» Кропоткина (печатавшиеся частями в журнале Atlantic с сентября 1898 по сентябрь 1899 года), однако сама ее предрасположенность к сопереживанию несчастьям русского народа объяснялась семейными причинами: ее отец и мать были убежденными аболиционистами и суфражистами. Почти в одиночку возродив Общество американских друзей русской свободы в 1903 году, Стоун Блэкуэлл начала использовать основанный еще ее родителями суфражистский Woman’s Journal как площадку для обсуждения русских тем. Например, в вышедшей в 1904 году статье Шарлотты Перкинс Гилман преследования евреев в России сравнивались с притеснениями чернокожих в США. Woman’s Journal был одним из немногочисленных периодических изданий, принадлежавших белым, где проводились подобные аналогии[107].

В огромной степени успеху турне Брешковской по США способствовало мастерство Стоун Блэкуэлл как публицистки. Она писала пресс-релизы, передовицы, статьи, письма редакторам и регулярно рассылала их в десятки газет. Еще она периодически читала лекции о необходимости борьбы за русскую свободу и продавала собственные «переводы» из русской поэзии. Стоун Блэкуэлл неустанно работала, но всегда сожалела, что не может сделать еще больше; в январе 1905 года она писала Брешковской: «Как и вы, я хотела бы, чтобы у меня было четыре головы и двенадцать рук»[108].

Вскоре после приезда Брешковской в Нью-Йорк Стоун Блэкуэлл взялась за организацию мероприятий в Бостоне и окрестных городах, а также помогла революционерке установить важные связи в Нью-Йорке. И, самое главное, она свела Брешковскую с Изабель Бэрроуз – врачом, лингвисткой и женой члена национальной комиссии по делам тюрем Сэмюэля Дж. Бэрроуза.

Изабель Бэрроуз неустанно работала на Брешковскую. Она переводила сочинения Бабушки с французского на английский, давала ей уроки английского, представляла ее публике перед выступлениями. Она ввела ее во влиятельные общественные круги, близкие ее собственной семье. «Тетушка» Изабель (как называла ее Стоун Блэкуэлл) также начала читать лекции о положении русских узников и инакомыслящих, поскольку благодаря должности мужа она пользовалась известным авторитетом в подобных вопросах. Вдохновившись лекциями Бэрроуз, одна слушательница решилась пожертвовать пятьдесят долларов на бомбу. «Не могу сказать, что потрачены они были именно на бомбу. Пока нет», – полушутя сообщала об этом сама Бэрроуз. Со временем три поколения семьи Бэрроуз стали поддерживать Брешковскую и ее работу[109].

Стоун Блэкуэлл и Брешковская познакомились только в декабре 1904 года, когда Брешковская успела провести в США уже несколько недель. После их первой встречи Стоун Блэкуэлл написала: «Замечательная женщина. Мы говорили о терроризме». Хотя, на первый взгляд, чопорная старая дева из Новой Англии очень отличалась от смутьянки и проповедницы свободной любви Гольдман, тем не менее Стоун Блэкуэлл была неколебима в своей поддержке попыток свергнуть царский режим в России. В переписке с протеже Брешковской Георгием Лазаревым Стоун Блэкуэлл выражала готовность «содействовать борьбе за русскую свободу без промедлений, без объяснений». Вероятно, именно потому, что ее благопристойность никем не ставилась под сомнение, ей особенно приятно было сотрудничать с Гольдман под конспиративным псевдонимом «Э. Г. Смит», который они придумали сообща. Об этой уловке она с явным удовлетворением рассказывала по секрету некоторым друзьям[110].

Стоун Блэкуэлл получила столько запросов на встречи с Брешковской в Бостоне и окрестностях, что не было никакой возможности их устроить за десять дней, которые она собиралась там провести, и пришлось планировать новые мероприятия. Брешковская выступала почти ежедневно, иногда по два раза в день. Самым масштабным мероприятием с ее участием в Бостоне стала организованная SAFRF встреча в Фанейл-холле, куда пришло около трех тысяч человек. Брешковская поднялась на трибуну после выступлений Уильяма Дадли Фулка, Генри Блэкуэлла, Джулии Уорд Хау и Аврама Кагана (главного редактора газеты Jewish Daily Forward, или «Форвертс», выходившей на идише) и нескольких обращений на идише, польском и немецком языках. Ее приветствовали столь продолжительными аплодисментами, что она не могла заговорить в течение нескольких минут. В статье в Woman’s Journal эту сцену описали так: «Во всех концах зала люди махали платочками, подбрасывали вверх шляпы, кричали одобрительные слова на пяти языках и оглушительно хлопали»[111],[112].

Как и во всех своих лекциях, Брешковская говорила о том, как важна и моральная, и материальная поддержка со стороны всех цивилизованных стран, о готовности русского крестьянства к самоуправлению, об угрозе, которую правители России представляют для свободы во всем мире, и о правоте всех, кто противостоит царской деспотии. Слушатели встретили ее речь бурными рукоплесканиями, и на следующий день сообщение об этой встрече появилось на видном месте во многих газетах. Статья в Boston Herald была озаглавлена так: «Заварим кашу ради Свободной России!»[113]

Из Бостона Брешковская вернулась в Нью-Йорк, где выступила перед многочисленной публикой в Купер-Юнионе. Кроме того, она снова побывала в сеттльментах, частных домах, на эмигрантских собраниях, а также посетила несколько школ для девочек, где всячески превозносила образование и служение обществу. На нескольких мероприятиях переводчицей при Брешковской выступала Гольдман. Еще она организовала ряд частных встреч с участием своих влиятельных знакомых. После длительных вечерних выступлений перед публикой Брешковская часто ночевала у Гольдман, пешком поднимаясь к ней в квартиру на пятый этаж. Когда Гольдман спросила Бабушку, как, несмотря на годы, проведенные по тюрьмам и ссылкам, ей удается сохранять молодость и энергию, Брешковская ответила: «Многое вдохновляло и поддерживало меня, но на что опереться в вашей стране, где идеализм считается преступлением, бунтарь – изгоем, а деньги – единственный бог?»[114]

Публично Брешковская хвалила Соединенные Штаты, говорила, что их граждане охотно поддерживают то дело, которому она посвятила жизнь. В узком же кругу жаловалась своим товарищам на скупость американцев: они вовсе не спешили раскошелиться на реальную денежную поддержку русской революции. Так, Феликсу Волхонскому – русскому эмигранту и эсеру, жившему в Лондоне, – она писала:

Чертова Америка вечно находит какие-нибудь милые отговорки. И богатые, и бедные дамочки суетятся вокруг меня, хлопочут, но денег нет как нет… Газеты пишут о России очень хорошие и правильные вещи, рассказывают все обстоятельно и подробно; [все] сочувствуют народу и поносят правительство и царскую семью; сходятся на том, что насилия не избежать, – а денег все равно не дают. [Они] скупердяи, как все богачи, и к тому же трусы[115].

На выступления Брешковской стекались огромные толпы, и среди ее слушателей оказывались люди самых разных политических взглядов. В Ньюарке (штат Нью-Джерси) Хью М. Пентекост, проповедник-радикал из Нью-Хармони (штат Индиана), представляя Брешковскую публике, назвал ее живым памятником свободе. В Филадельфии на встречу с Брешковской явилось столько народу, что выступать ей пришлось два раза подряд: тысячную толпу кое-как разместили в двух общественных зданиях вместо одного. Размахивая красным знаменем, которое принес кто-то из публики, Брешковская довела слушателей до исступления. Еще она внезапно заключила в объятья преподобного Рассела Х. Конуэлла после его вступительного слова. Затем небольшую приветственную речь произнесла скандально известная анархистка Вольтарина де Клер, выступившая «не как американка, а как анархистка»[116].

Брешковская с захватывающими подробностями описывала переносимые русскими людьми страдания, унижения и несправедливость. Она рассказывала о том, как сосланным под дулами конвоиров приходится идти пешком по замерзшим степям. О том, как она разговаривала с крестьянами в тесных мазанках, как будила в них воспоминания о мучениях, выпавших на их долю и на долю их близких, и они, взрослые мужики, рыдали в голос, так что коровы за стеной принимались мычать. В одном выступлении Брешковская вспоминала о группке заключенных женщин, которых власти толкали к проституции, «из-за чего любой офицер, чиновник и солдат, а также их друзья и приятели, могли удовлетворять с ними свою похоть». Такая подлость давала революционерам «право – да что там, обязанность – бороться изо всех сил, всеми доступными средствами, с деспотизмом – главной причиной всех бед в нашей стране». Из подобных рассказов становилось ясно, почему все свободолюбивые американцы должны поддерживать борьбу русских революционеров[117].

В Кровавое воскресенье, когда в Петербурге расстреляли мирных демонстрантов во главе с Георгием Гапоном, проповедником-диссидентом, – Брешковская находилась в Чикаго. Теперь ее популярность выросла еще больше. Женщины, жаждавшие послушать Брешковскую, стеклись на одно мероприятие в таких количествах, что несколько человек затоптали в давке. И теперь ее старания окупались: к тому моменту, когда она собралась уезжать, сократив сроки пребывания в Америке, чтобы успеть вернуться на родину, где назревала революция, ей удалось собрать около 10 тысяч долларов. Эти деньги она потратила на оружие, которое Гольдман помогла ей переправить в Россию через надежного связного[118].

Многие из друзей и поклонников Брешковской убеждали пожилую революционерку остаться в Америке, говоря, что на родине ее наверняка подстерегает опасность. Кто-то из знакомых Стоун Блэкуэлл в Бостоне уверял, что лучше всего Брешковской было бы остаться в США, чтобы «собирать деньги на покупку оружия и боеприпасов и вооружать крестьян». Но Стоун Блэкуэлл понимала, что Бабушка уедет, просто не может не уехать: «Новости из России приходят такие, что мне и самой хочется туда поехать и помочь», – признавалась она[119]. В марте 1905 года Брешковская выехала в Россию.

Все, кому довелось лично встретиться с Брешковской, получили незабываемый опыт. Хелена Дадли многословно благодарила Бабушку за тот пример сознательной жизни, который она подавала:

Вы показали нам всем, как нужно проживать жизнь: не ради сытости и уюта или личной выгоды, а ради великих целей. Гораздо полезнее встретить всего одного человека, который живет так, как вы, чем прочесть все книги на свете о достойной жизни.

Похожие чувства испытывала и Эллен Гейтс Старр из чикагского Халл-хауса.

Я едва могу подобрать слова, чтобы не показаться сумасбродной вам, такой скромной, чтобы выразить свои чувства, которые вызвало во мне знакомство с вами. Такое ощущение, будто вы причастны всем душам, всем умам, и большим, и малым. Поистине, вы околдовываете нас всех, ваша удивительная, внимательная любовь к людям не ведает ни границ, ни различий – семейных, национальных или расовых.

А Хелен Тодд, фабричный инспектор в Чикаго, писала Брешковской: «Вы так много принесли в нашу жизнь здесь, в Чикаго, что теперь, после вашего отъезда, жить в этом городе стало как будто немного бессмысленно». Спустя много лет Тодд, состоявшая в Национальной женской партии и известная своей прямотой, стала одной из многочисленных активисток суфражизма в США, изучавших русский революционный опыт с точки зрения новых моделей гражданской ответственности женщин[120].

Роман с Россией

Хотя Эмма Гольдман часто испытывала соблазн вернуться, вслед за Брешковской, в Россию, она все-таки осталась в Нью-Йорке и открыла салон красоты под вывеской «Э. Г. Смит, специалистка из Вены, массаж головы и лица». Она действительно принимала клиентов, но ее массажный кабинет на Семнадцатой улице служил и прикрытием для подпольной помощи русским революционерам. Летом 1905 года на Манхэттене Гольдман, ее племянница Стелла и несколько их друзей приняли у себя русскую театральную труппу под руководством Павла Орленева и Аллы Назимовой. В то время Гольдман регулярно моталась с острова в жаркий центр города и обратно; по вечерам она присоединялась к актерам, сидевшим у костра, и слушала песни под аккомпанемент орленевской гитары. «Под гудение большого самовара стихи далеко разносились над заливом, и наши огорчения, накопившиеся за день, напрочь забывались. Наши души переполнялись жалобными звуками, в которых Россия изливала свои горести». Гольдман помогла труппе Орленева, чья американская премьера совпала со всероссийской октябрьской политической стачкой, основать театр в Нижнем Ист-Сайде. Гольдман казалось, что революция вот-вот свершится:

Весть о Русской революции в октябре 1905 года (так – прим. ред.) привела нас в экстаз и взбудоражила. ‹…› Брожение масс на этой подвластной царю земле достигло критической точки. Подавленные общественные силы и не находившие выхода страдания людей прорвались наружу и революционной волной прокатились по любимой России-матушке. Радикальные элементы Ист-Сайда находились в исступлении, проводя дни напролет на многолюдных митингах и за обсуждением происходящего в кафе, забыв о политических разногласиях и сблизившись на почве славных событий, развернувшихся на родине[121].

В ту зиму танцовщица Айседора Дункан приехала с гастролями в Россию, и позднее она утверждала, что именно зрелище похоронной процессии с гробами жертв Кровавого воскресенья внушило ей мысль посвятить и свою жизнь «многострадальному народу». Неудавшаяся революция 1905 года и еврейские погромы, прокатившиеся по России, вызвали новые волны эмиграции в США и еще сильнее настроили американцев против царского режима[122].

Если Гольдман работала, оставаясь в США, то Анну Струнскую (с рассказа о ней и начиналась эта глава) осенью 1905 года неудержимо потянуло в Россию, и не только из-за революции, но и из-за письма от джентльмена-социалиста Уильяма Инглиша Уоллинга. Ранее встреча с Брешковской побудила его – а также нескольких других деятелей Университетского поселения – лично отправиться в Россию. Созданное ими Бюро революционных новостей стало ядром американских новостных агентств в России, история которых началась в 1905 году. Уоллинг, впечатленный работой Струнской на калифорнийское отделение Общества друзей русской свободы, пригласил двадцативосьмилетнюю женщину приехать в Петербург, чтобы работать там вместе с ним. Струнская, незадолго до того расставшаяся с Джеком Лондоном после неудачного романа, решилась на поездку в Россию – и заодно взяла с собой младшую сестру Розу. Сестры сообщили отцу, что едут в Женеву, что было ложью лишь отчасти: побывав в Женеве, молодые женщины отправились в Берлин, а там, представившись уроженками США, получили визы в русском консульстве. В Петербург они прибыли в канун православного Рождества[123].

В 1905 году Петербург являл собой «великое торжище революции». На уличных лотках продавались портреты Маркса, Бакунина и Кропоткина. В книжных лавках на видных местах висели фотографии революционерок Софьи Перовской, Веры Засулич и Веры Фигнер. «Карикатура изображала царя, плававшего в луже крови, и мышей, подгрызавших основание его трона»[124].

Как и Гольдман, Анна Струнская годами мечтала о возвращении в Россию: «С раннего детства я испытывала волшебное притяжение этой страны. Я слышала зов ее многих скорбей, ощущала страстную любовь к ее мученичеству, из которого рождался беспримерный героизм русского народа. Голоса погребенных людей достигали моего слуха, переносясь через океан между двумя материками, ко мне тянулись их руки – руки, которые я мысленно хватала и орошала слезами». Струнская, «как все русские» (и, как выяснилось, как многие американцы), «видела в России не Россию, а весь мир»[125].

Приезд журналистки в страну, где она родилась, оказался для нее особенно важным событием еще и по другой причине: «Я обрела Россию в тот же час, что обрела любовь», – сообщала она в письме отцу, написанном спустя несколько недель после приезда. Анна признавалась в истинных побуждениях своей поездки, но еще и утверждала, что это была «судьба»:

Раньше Россия означала для меня совсем другое, но человек, которого я люблю и который любит меня – любит нежно и крепко, как мать, и столь же глубоко, – заново открыл мне глаза, и отныне я вижу все совершенно по-иному[126].

Уоллинг (для близких – Инглиш) происходил из богатой и известной семьи: его дед был кандидатом от демократов на пост вице-президента в 1880 году. Сам Инглиш учился в Чикагском университете и на юридическом факультете в Гарварде. Но, как и Струнская, Уоллинг болел душой за жертв нищеты и несправедливости. Он работал фабричным инспектором, а в 1903 году принял участие в учреждении Женской профсоюзной лиги. Уоллинг был одним из тех богатых мужчин-англосаксов из Университетского поселения (другими были Грэм Фелпс Стоукс и Лерой Скотт), которые женились на эмигрантках-еврейках, и все они в дальнейшем сделались активными сподвижниками русской революции[127].

В жизни Струнской волнения и тревоги, вызванные мыслями о революции, сразу же переплелись с чувствами к Уоллингу. В одну из первых двух недель ее пребывания в Санкт-Петербурге они стали свидетелями того, как в ресторане застрелили молодого человека, отказавшегося петь «Боже, царя храни». Они в ужасе бросились куда-то бежать, но именно это драматическая сцена, по-видимому, и пробудила в них любовь друг к другу: «Нас словно окутало какое-то сияние, – описывала потом Струнская чувства, проснувшиеся в ней в ту ночь. – Русский дух изо всех сил рвался наружу, на волю, и мы как будто получали новую веру из источника всякого вдохновения. Мы рождались тогда заново»[128].

Уильям и Анна поженились в Париже в июне 1906 года (по русскому календарю – в мае). Среди гостей на свадьбе был внук Карла Маркса. Струнская утверждала, что их с мужем связывает не брак и не какие-то условности, а товарищеская любовь:

Наша любовь свободна, как сама душа, – писала она родителям летом того же года. – Нас удерживает рядом, и всегда будет удерживать, только сила любви, и больше ни одна сила в мире[129].

Несмотря на то, что рассказывала Струнская родителям, ее отношения с Уоллингом часто портились. И, разуверяясь в любви мужа, она утрачивала и веру в осмысленность собственной работы. Изначально влюбленные планировали сообща писать книгу о революции, собирались объехать крестьянские села и беседовать с революционерами, но в итоге журналистская самоуверенность Уоллинга парализовала творческие способности Струнской. Она постоянно что-то писала, но редко доводила начатое до конца. Ей трудно было находить равновесие между обязанностями замужней женщины, творческой работой и активизмом. В первый же год замужества Анна забеременела, но ее ждало горе: ребенок умер, прожив всего пять дней. Потом один за другим родилось еще четверо детей (они выжили). Уоллинг и Струнская явно отказались от своего первоначального плана писать книгу вместе: «Послание России» (1908), одна из самых важных англоязычных книг о революции 1905 года, написанных современниками тех событий, вышла под именем одного Уоллинга, а большинство сочинений Струнской о России, включая ее главный труд «Революционные биографии», рассказывавший о «детях революции» 1905 года, о людях, «сотканных из страсти, горя, отчаяния и надежды; из божественной нетерпимости к нетерпимости и угнетению; из божественного восторга перед справедливостью и любовью», так и осталось неопубликованным[130].

Струнская и Уоллинг уговорили Максима Горького устроить турне по США с целью сбора средств, воспользовавшись теми настроениями в американском обществе, которые удалось создать Брешковской. В апреле 1906 года турне Горького началось благополучно, но закончилось скандалом, когда журналисты из New York World прознали и раструбили, что сопровождавшая Горького в поездке актриса Андреева – не жена писателя, а его любовница. Практически сразу многие уже назначенные мероприятия были отменены, гостиницы отказывались принимать Горького и его спутницу, и количество людей, приходивших на встречи с писателем, резко сократилось. Дошло до абсурда: в американскую прессу письмо в защиту Горького написала его жена, с которой он к тому времени уже расстался. Но к ней никто и не подумал прислушаться. В довершение неприятностей, Горький отправил телеграмму с товарищеским приветом бастующему профсоюзу «Объединенные горнорабочие Америки», во главе которого стоял скандально известный Уильям В. Хейвуд, возглавлявший также недавно учрежденную организацию «Индустриальные рабочие мира». Этот косвенный намек на сходство между революционной борьбой в России и борьбой американских рабочих за свои права еще больше уронил популярность Горького в глазах американского истеблишмента[131].

Зато Горький нашел пристанище и теплый прием в клубе «А» – так называла себя группа художников и интеллектуалов, совместно проживавших в особняке по адресу Пятая авеню, 3 в Нью-Йорке. В этот «клуб» входило несколько бывших обитателей Университетского поселения, откровенные сторонники русской революции. В их числе были Эрнест Пул, Лерой и Мирьям Финн Скотты и Мэри Хитон Ворс. Клуб «А» стал чем-то вроде неофициального «пресс-бюро русской революции 1905–1907 года» и центром размещения заезжих русских революционеров. Марк Твен, живший по соседству, пришел на обед с Горьким, где присутствовали остальные деятели, еще до разразившегося скандала, но позже отменил план устроить литературный прием с Уильямом Дином Хауэллом в честь Горького[132].

Пуританская реакция американской прессы и публики, а также неспособность организаторов турне Горького и его сторонников прийти ему на помощь говорят о том, что в массовом сознании существовала стойкая связь между социализмом и сексуальной распущенностью. Действительно, многие поборники революции боялись, как бы их репутацию не запятнали обвинения в аморальности. Безусловно, внешнее отсутствие сексуальной привлекательности у Бабушки увеличивало силу ее притягательности как публичного образа революционного движения в США.

Ассоциация революции и нетрадиционного сексуального поведения возникла не на пустом месте. Эмма Гольдман замечала в автобиографии: «Все истинные революционеры отвергают брак и живут свободно». Влиятельное произведение Чернышевского «Что делать?» обычно характеризовали прежде всего как «роман о свободной любви». В коммунах, появившихся в России под влиянием книги Чернышевского, «коммунальный быт устраивался всегда таким образом, что каждый человек был волен жить с кем хотел и менять партнеров как только пожелает». Многие русские радикалы верили в освободительную силу любви, не скованной никакими общественными условностями. Бакунин, отец современного анархизма, воспитывал всех детей своей жены, хотя их биологическим отцом являлся его близкий друг. Даже Ленин, хотя его часто считали чуть ли не пуританином в вопросах пола, любил двух женщин: жену Надежду Крупскую и красавицу-любовницу Инессу Арманд. Хотя в США сторонниками «свободной любви» оставались лишь маргинальные радикалы, сами ее принципы вдохновляли тех же представителей «современных американцев», которые приветствовали русскую революцию, когда она наконец свершилась в 1917 году[133].

Струнской и Уоллингу повезло находиться за пределами США в пору провального турне Горького, которое выявило разрыв между авангардистами из Гринвич-Виллиджа и респектабельным обществом. Однако они останавливались в клубе «А» в начале 1907 года, когда приезжал товарищ Брешковской Григорий Гершуни. В отличие от визита Горького, его приезд в США остался почти незамеченным. Как рассказывала Струнская, американцев, похоже, гораздо больше заинтересовал побег Гершуни из русской каторжной тюрьмы в бочке с капустой, чем содержание его выступлений[134].

В ту пору сестра Анны Роза, в отсутствие Анны и Уильяма почти в одиночку управлявшая Бюро революционных новостей, еще больше втянулась в собственно революционную деятельность. В Петербурге она укрывала террористов в своей комнате, а потом, перебравшись для большей безопасности в Финляндию, хранила у себя на квартире динамит. В конце лета 1907 года, не вняв предостережениям эсеров, Роза вернулась в Петербург. Через десять дней после того, как туда же вернулись Анна с Уильямом, Розу арестовали. А через несколько часов арестовали и Уильяма с Анной. Впрочем, спустя сутки всех их выпустили благодаря вмешательству госсекретаря США Элиу Рута. Оказавшись даже ненадолго в русской тюрьме, в одной камере с русскими революционерками, и Анна, и Роза лишь укрепились в своей приверженности революционным идеям[135].

«Сколь узким показался дамский круг»: Бабушка и революция

Тем временем Брешковская, которой удавалось избегать поимки в течение почти двух лет после возвращения на родину, в 1907 году была схвачена и немедленно заключена в тюрьму, что вызвало бурные протесты в международном сообществе. Царю отправили петицию, подписанную пятьюдесятью ньюйоркцами, но все было напрасно. Изабель Бэрроуз, у которой «болела душа при мысли о плененной орлице», дважды ездила в Петербург и подавала прошение русскому премьер-министру. Бэрроуз неискренне уверяла, будто ничего не знает о призывах Брешковской к насилию, и убеждала премьер-министра в том, что явилась к нему «как одна старая женщина просить за другую»[136]. Премьер-министр отверг все ее доводы.

В суде дело Брешковской рассматривалось в связи с делом Николая Чайковского. Отчасти это объяснялось тем, что их арестовали почти одновременно, хотя так совпало, что Брешковскую называли «бабушкой», а Чайковского – «дедушкой» русской революции[137]. Суд над Брешковской, состоявшийся в марте 1910 года, длился всего два дня. Когда Брешковской задали вопрос о ее профессии, она объявила себя революционеркой. Ее приговорили к пожизненной ссылке в Сибирь, и большинство ее сторонников сочли эту меру довольно мягкой. Но все равно и суд, и приговор вызвали новую волну открытой поддержки и Брешковской, и революции вообще.

Поэтесса Эльза Баркер опубликовала в The New York Times посвященное Брешковской стихотворение, которое потом часто перепечатывалось. Начиналось оно со сравнения Брешковской с праздными и беззаботными дамами в США:

Сколь узким показался дамский круг,

Сколь мелкими – все дамские дела,

Когда Она сюда явилась, к нам,

Седая, величавая душа!

А заканчивалось словами о том, что тяготы, вынесенные Брешковской, служат для тех же самых женщин источником надежды и вдохновения:

Для жалости ты слишком велика.

Тебе не стоны – песни шлем, и впредь

Отважней станем, зная, что ты есть![138]

Лиллиан Уолд, побывавшая в России в 1910 году (во время кругосветного путешествия), надеялась повидать Брешковскую, но вскоре пришла к выводу, что ее старания окажутся тщетны. «В России только что подавили великое движение, – рассказывала Уолд репортеру, – и положение сейчас выглядит безнадежным». Уолд выяснила, что

рассказы о героизме [Брешковской], хотя правительство и не позволяет писать о нем в газетах, все-таки просочились, и хотя она находится в заключении, эти рассказы служат революционным фактором и вдохновляют других.

Направившись из России в Англию, Уолд решила непременно встретиться с революционерами-изгнанниками – Чайковским (добившимся освобождения), Кропоткиным «и некоторыми „товарищами“, которые отдали борьбе все и охотно отдали бы еще больше»[139].

Вернувшись в Нью-Йорк, Струнская использовала шумиху вокруг суда над Брешковской и вынесенного ей приговора как повод напечатать несколько материалов, написанных о тех революционных деятелях, с которыми она лично познакомилась. Ее вышедшая в августе 1910 года статья «Сибирь и русские женщины» начинается с Брешковской, однако о ее приговоре говорится в связи с отвагой других женщин и их деятельностью во имя революции. Уподобляя молодых революционерок, встреченных в тюрьме, «прекрасным нимфам и дриадам», Роза описывала их с восхищением, почти с влюбленностью: «Они стройные и гибкие, и под тугими корсетами и юбками чувствуется физическая сила. А какая кротость в прикосновении их рук, какая нежность в их глазах и губах!» В тюрьме очарование этих женщин достигало вершины:

На улице русская революционерка – явно в чуждой стихии. Она куда-то торопится в своей узкой черной саржевой юбке (с карманами, неизбежно набитыми литературой), в коротком черном жакете и меховой шапочке; без корсета, сгорбленная, с волосами, вначале заплетенными, а потом приколотыми к затылку; с сосредоточенным видом, словно она очень волнуется, как бы не пропустить проезд царя и метнуть в него бомбу. Чтобы раскрыть все свои качества, ей нужно попасть в тюрьму[140].

Описания Струнской намекают на то, что русские революционные идеалы служили не только образцом романтической любви, но в некоторых случаях и ее заменой.

Сама Брешковская, хотя ее почти всегда представляли как «бабушку», в молодости испытала обычную любовь, но оставила мужа, а потом и ребенка, чтобы всецело отдаться революции. Таким образом, ее вскользь брошенное замечание в адрес Хелены Дадли, Элис Стоун Блэкуэлл и Эллен Гейтс Старр – «вы, три девственницы, которые целиком посвятили себя миру и ничего не попросили взамен», – наводит на мысль, что любовные желания некоторых женщин сублимировались в страсть к революции. Однако у всех перечисленных женщин были длительные романы с другими женщинами. Нетрадиционные любовные отношения – от гетеросексуальных союзов, вписывавшихся в рамки представлений о «свободной любви», до однополых связей – часто сопутствовали приверженности общественным преобразованиям и – шире – сочувствию русской революции[141].

Пока Брешковская жила в ссылке в Киренском уезде Иркутской губернии, ее поддерживала – и материально, и морально – доброта и щедрая помощь ее американских друзей. Изабель Бэрроуз возложила на себя задачу: ежемесячно собирать и пересылать средства в объеме, разрешаемом властями. Но после кончины одной из жертвовательниц Бэрроуз, уже немолодая, с тревогой задумалась о том, что если умрет она сама, то помогать Брешковской будет уже некому. И она написала Мэри Хиллиард, директору Вестовера – элитной школы для девочек в Коннектикуте. Она поведала ей историю жизни Брешковской и спросила, не пожелают ли девочки помогать ссыльной революционерке. Так ученицы Вестоверской школы взяли «шефство» над террористкой, известной как «бабушка русской революции». Благодарность Бэрроуз не знала границ. Она написала Хиллиард:

Их безотчетное влияние будет простираться от Вестовера в далекие русские просторы, в ледяную Сибирь, и будет нести свет, тепло и радость не только Бабушке, но и всем ссыльным, которые с ней знакомы. Они раскрывают блокноты – и вот они уже соприкасаются с международными интересами[142].

Откликаясь на щедрость друзей (и незнакомцев), Брешковская присылала длинные, вдумчивые письма, полные советов о том, как прожить осмысленную, насыщенную жизнь. Своим «юным друзьям и товарищам» из Вестовера она писала:

Всю свою жизнь я стремилась служить другим людям, потому что понимала, что нет в нашем мире ничего более возвышенного, более прекрасного, чем человеческая душа. Ее можно исковеркать, она может пойти по ложному пути, свернуть в дурную сторону, проходя через жизненные трудности, но если верно подойти к ней, но если опекать ее с раннего детства, то можно вывести ее к самой цели: наш ум и наши чувства способны воспарить к самым высям божественного духа[143].

В декабре 1913 года, используя средства, полученные от американских друзей, Брешковская предприняла попытку побега, которая почти увенчалась успехом. Поменявшись одеждой с одним политзаключенным, Брешковская пять дней ехала через тундру. Но в нескольких километрах от границы ее поймали, перевезли в еще более глухое место и установили над ней очень строгий надзор.

Американцы продолжали проводить встречи для оказания помощи Брешковской и осаждать царских чиновников прошениями о смягчении ее участи. Их сочувствие и всепрощение распространялись и на других русских изгнанников и революционеров. Бывшую бомбистку Марию Суклову очень тепло принимали в Халл-хаусе и в сеттльменте на Генри-стрит. Грейс Эбботт, основоположница борьбы за права детей, позднее вспоминала:

После одного из наших долгих споров за обеденным столом в Халл-хаусе сибирячка [Суклова] рассмеялась и сказала: «Я давно не попадала в такую душевную обстановку – с тех пор, как впервые оказалась в кругу террористов».

В конце концов Мейбл Бэрроуз Масси, дочь Изабель Бэрроуз, нашла для Сукловой уютное пристанище в Кротоне-на-Гудзоне, и она жила там до тех пор, пока большевистская революция не завлекла ее обратно в Россию[144].

В 1915 году пропагандистское турне по США совершила русская феминистка Александра Коллонтай: она хотела поддержать Ленина и большевиков и убедить американцев не встревать в войну, которая к тому времени охватила многие страны Европы. «Победа воюющих государств не принесет ровным счетом ничего простому народу страны-победительницы», – утверждала она. Как и Брешковская, Коллонтай родилась в русской дворянской семье, но связала свою судьбу с революционерами. Она представляла другую политическую группировку; впрочем, у обеих женщин имелось много общих поклонников. Коллонтай объехала 81 американский город и выступала на немецком, французском и русском языках. Организацией встреч чаще всего занималась социалистическая партия. Коллонтай не только агитировала против войны – она затрагивала и феминистские темы. В речи, отрывки из которой перепечатали многие газеты – от Daily Ardmoreite в Ардморе (штат Оклахома) до Bismarck Tribune (Северная Дакота), – она назвала материнство «не только частной привилегий, но и общественным долгом, выполнение которого должно подстраховывать государство». Как и Грейс Эбботт, Джулия Латроп и другие реформаторы, выступавшие за охрану прав детей, Коллонтай выступала за выплату пособий матерям, за учреждение яслей, за законодательный запрет детского труда и другие усовершенствования в сфере охраны материнства и детства. Положительные отзывы о деятельности Коллонтай со стороны Детского бюро впоследствии были использованы против американского движения за права детей[145].

Благая весть революции

В феврале 1917 года, когда революция в России наконец свершилась, американцы и американки, годами восхищавшиеся разными революционерами и поддерживавшие их, возликовали. Лиллиан Уолд написала Элис Стоун Блэкуэлл:

Радуюсь вместе с вами новости столь чудесной, что не верится в ее правдивость. Из Нью-Йорка только что получено известие о том, что Дума распорядилась создать комитет для сопровождения Бабушки в Петроград[146].

Пока Брешковская ехала на санях из Минусинска (в Енисейской губернии) до ближайшей станции Транссибирской железной дороги и позже, уже в поезде, ее неоднократно просили выступить. Когда она приехала в Петроград, ее спецвагон ломился от букетов, подаренных поклонниками. На вокзале ее встретили оглушительными рукоплесканиями и представили собравшейся толпе как «вдохновительницу русской революции». Брешковскую поселили в Зимнем дворце и дали ей должность во Временном совете Российской республики. Она с радостью праздновала победу революции и заявляла: «Если мы все стремимся к свободе и равенству, то какие между нами могут быть разногласия? О чем нам спорить?»[147] Как вскоре выяснится, и разногласий, и споров возникло множество.

Сборник «Бабушка русской революции: воспоминания и письма Екатерины Брешковской», составленный и выпущенный Элис Стоун Блэкуэлл в ноябре 1917 года, заканчивался словами, которые Брешковская адресовала однажды американскому другу:

Мы должны возвышать души людей, действуя на них собственным примером, и давать им представление о более чистой жизни, знакомя их с образцами высокой нравственности и высокими идеалами; взывать к их лучшим чувствам и стойким принципам. Мы должны говорить правду, не боясь огорчить наших слушателей, и должны быть всегда готовыми подтвердить свои слова делами[148].

Время выхода книги, составленной Стоун Блэкуэлл, намекало на связи Брешковской с совершившейся в итоге русской революцией, но на самом деле она относилась с откровенной враждебностью к большевикам, чей авторитаризм и репрессивные методы отталкивали склонных к демократии (хотя тоже не брезгавших насилием) эсеров. Вскоре после того, как большевики свергли умеренное Временное правительство, Брешковская залегла на дно, а в конце концов и вовсе уехала в Чехословакию. В 1918 году в американской печати появилось сообщение, будто ее расстреляли большевики. Однако многие американские союзники Брешковской, хотя и сочувствовали ей и понимали, почему она осуждает диктаторские замашки большевиков, все же воздерживались от критики в адрес нового российского режима[149].

В 1919 году Брешковская запланировала повторное американское турне, чтобы поддержать эсеров в их попытках свергнуть новое правительство и – что имело больше практического смысла – собрать средства на помощь огромному количеству детей, осиротевших из-за воцарившегося в России хаоса. Впервые побывав в Вестоверской школе, Бабушка с большой радостью познакомилась с некоторыми из тех идеалисток, которые поддерживали ее в годы сибирской ссылки. Одна из учениц вспоминала потом:

Брешковская сразу заметила одну из наших темнокожих девочек… [и] принялась быстро перебегать от одной к другой, обнимать их всех по очереди, целовать в обе щеки, приговаривая на ломаном английском: «Милые дети, только освободились от рабства – и вот уже здесь, такие счастливые, такие свободные».

Брешковская послушала, как девочки поют, а потом сама стала петь им русские народные песни и даже плясать (а ей было в ту пору семьдесят шесть лет). Она выступала перед ученицами с речью, переходя с английского то на французский, то на русский, рассказывала о положении в России и о своих надеждах на будущее. «В ней всегда ощущалась детская простота, большая наивность и большая мудрость, открытость всему миру, богатство нажитого опыта». Для этой девушки встреча с революционеркой оказалась одним из самых незабываемых моментов за все время учебы в школе. «Общаясь с нами, [Брешковская] создавала удивительную атмосферу героизма и вечной надежды», – вспоминала она позже[150].

Однако во время этого турне Брешковской от нее отдалились некоторые старые друзья. Они опасались, что, рассказывая о злодеяниях большевиков (и даже выступая перед Конгрессом), Бабушка будет только лить воду на мельницу реакционных сил и в России, и в США. Консерваторы жадно слушали Брешковскую и затем пересказывали ее свидетельства о вероломстве большевиков. «Везде, куда бы она ни приезжала, ее привечали и чествовали все враги социализма, тогда как рабочий народ по большей части смотрел на нее с печалью и горечью», – вспоминала Стоун Блэкуэлл. Она понимала, что у Бабушки слишком наивные, идеализированные представления о Соединенных Штатах:

Она не верила нам, когда мы рассказывали, что наше правительство – такой же эгоист, как правительства Британии и Франции; что крупные финансовые воротилы, которые во многом контролируют нашу внешнюю политику, скорее одобрят реставрацию монархии в России, чем порадуются успехам любого социалистического правительства, если оно там утвердится.

В узком кругу Стоун Блэкуэлл признавалась, что и сама скорее желала бы видеть у власти не большевиков, а Временное правительство, но сравнивала ситуацию в России с Французской революцией: «худшие крайности» революционеров были предпочтительнее, чем «реставрация монархии и реакция». Уолд тоже отказывалась публично осуждать большевиков и заявляла, что новому правительству нужно дать шанс – пусть оно преуспеет или провалится самостоятельно[151].

Журналистка Луиза Брайант, встречавшаяся с Брешковской в России после Февральской революции, размышляла о том, почему Бабушка категорически отказывалась поддерживать новое правительство:

Нет ничего странного в том, что Бабушка не принимала участия в октябрьской революции. История почти неизменно доказывает, что те, кто в юности целиком отдает себя служению какой-то великой идее, на склоне лет не в состоянии понять тот самый революционный дух, которому они сами когда-то положили начало; они не только не сочувствуют, но и, как правило, деятельно противостоят ему. Так вот и Бабушка, чье имя так долго служило синонимом политической революции, заартачилась при мысли о следующем логическом шаге – то есть о классовой борьбе. Все дело в возрасте[152].

В 1919 году, как только Брешковская появилась в Нью-Йорке, ее немедленно навестила Струнская. К тому времени брак Струнской уже распался из-за идейных разногласий супругов: Уильям поддерживал вступление США в Первую мировую войну, а Анна – нет; на него большевики нагоняли ужас и отвращение, а Анна считала, что они заслуживают шанса проявить себя с хорошей стороны. Струнская спросила Брешковскую, «почему она нападает на большевиков, которые, как и она, пропагандируют социалистические принципы и которые, если вспомнить долгую историю революции, тоже шли за свои идеи и в Сибирь, и на эшафот». Бабушка ответила, что для Ленина и его сторонников принципы важнее людей, они бесчеловечно считают, что цель оправдывает средства, и отдали все «массам», не обращая внимания на «воров и грабителей», которые «воспользовались их пропагандой». Струнскую эти доводы не убедили. Она подумала, что Брешковская, пожалуй, сделалась элитисткой: «Когда идею подхватывают многие, она теряет часть своей отвлеченной чистоты и славы». Струнская предполагала, что Брешковская, в сущности, скорее националистка, нежели интернационалистка:

Она вернулась, чтобы собственными глазами узреть чудо – свободную Россию, и чтобы явить себя русскому народу, как и остальному миру, живым символом трагедии и триумфа, а также борьбы за свободу, но увидела собственное поражение в тот самый миг, когда, казалось бы, достигла вершины счастья. Большевистская Россия не могла получить ни ее одобрения, ни поддержки. Если большевики и были, в каком-то смысле, ее детьми, она никак не могла последовать за ними[153].

Среди тех, кто в 1919 году упрекал старого друга за критику в адрес большевиков, была Эмма Гольдман. Однако уже через несколько лет Гольдман, находясь в изгнании, сменила тон и заговорила о разочаровании, которое неизбежно ждет в будущем многих из тех, кто поддерживал советскую власть. Гольдман депортировали из США в Советскую Россию по закону о нежелательных иностранцах, она своими глазами увидела, как большевики расправляются со всеми несогласными, и пришла в ужас. Чувствуя потребность поступать по совести, Гольдман стала писать о том, что ей было известно. Расстояние, разделявшее ее и ее бывших товарищей в США, становилось уже не просто географическим. Она предрекала, что взгляды на Советский Союз со временем не только разведут еще дальше левых и правых в Америке, но и вызовут раскол среди самих левых[154].

Бешеная популярность среди женщин с самыми разными взглядами Екатерины Брешковской – героини своего времени, ныне забытой (подобно многим другим деятелям, фигурирующим в до сих пор не опубликованной работе Струнской «Биографии революционеров»), – служит ярким напоминанием о том, что изначально привлекало в русской революционной борьбе идеалистично настроенных, независимых и раскрепощенных американок. В первые годы, последовавшие за большевистской революцией, некоторые из этих самых реформаторш и смутьянок поддерживали (иногда не только деньгами, а даже личным участием) программы помощи, призванные спасти русских детей от разрушительных последствий войны, массового голода и болезней, которые угрожали погубить новую Россию еще до того, как она сможет выполнить свои обещания – в том числе и обещание полностью изменить жизнь женщин.

ГЛАВА 2

Спасители детей и дети-спасители

В неопубликованном рассказе Луизы Брайант американка, которая работает на агентство, оказывающее помощь детям в большевистской России, всей душой привязывается к мальчику Сереже, живущему в Петрограде в приюте для детей-беженцев[155]. В начале рассказа Сережа – жизнерадостный и сытый семилетний мальчик – описывается так: «В глазах у него сияло солнце юга, а в голосе слышался перезвон серебряных колокольчиков. Он излучал радость, покой, умиротворение». Во время Первой мировой войны его семья бежала от немцев, и Сережа потерялся. Родители его были довольно зажиточными крестьянами. Он ненадолго прибился к крестьянской чете, ехавшей в Петроград, но в городской толчее снова отстал от взрослых и оказался в одиночестве. Усталый и голодный, он бросился наземь и заплакал.

Остановился один прохожий, потом еще два, потом женщина. Скоро собралась целая толпа. Люди совали ему монетки, он не брал. Ему было одиноко, он требовал любви. Русская толпа – это нечто особенное. Люди любопытны, как дети, их легко растрогать. Они могут нарочно идти куда-нибудь, чтобы подать нищим на перекрестке. Но, хотя русские сами охотно плачут, смотреть на чужие слезы спокойно они не умеют.

«Дама из Калифорнии», оказавшаяся в толпе, «будучи настоящей женщиной», прониклась жалостью к Сереже и «сразу же полюбила его». Она привела мальчика в приют для детей, где сама работала на добровольных началах. Она хлопотала о нем, строила планы – отвезти в деревню, – а втайне надеялась усыновить его.

Каждому, даже невнимательному человеку, было ясно, что у дамы из Калифорнии все мысли теперь вертятся вокруг Сережи. Она учила его английскому – и сама все время грустно повторяла, что хорошо было бы вернуться на родину.

Иногда мне становилось неловко, когда я наблюдала за ними и сознавала, как крепко она привязалась к Сереже, – замечает рассказчица. – Он то и дело приставал к ней с вопросом: увидит ли он когда-нибудь мамашку и папашку? А она всякий раз торопливо отвечала, что, конечно же, увидит. Но в такие минуты складки вокруг рта у нее делались резче, а взгляд почти суровел. Что ж, она была одинокая женщина, так что мы прощали ей любые тайные замыслы.

Планам дамы не суждено было осуществиться: родители Сережи каким-то чудесным образом все-таки разыскали сына в петроградском приюте. Глядя на Сережу, сидевшего рядом с отцом на школьной скамейке и радостно вспоминавшего с ним прошлое,

дама из Калифорнии чувствовала себя старой и ненужной. Она ждала пять минут, десять, пятнадцать… а они ее не замечали. Она подвинулась чуть ближе и кашлянула. «Сережа, – сказала она высоким, надломленным голосом, – так мы с тобой поедем в деревню?»

В основу рассказа о Сереже легла подлинная история мальчика Вани, ставшая ядром одной из глав книги Брайант о русских детях – «Шесть красных месяцев в России» (1918). Ваня попал в приют, где работали американцы. Его нашел отец, который до этого дважды в неделю, проходя большое расстояние пешком, проверял списки беженцев в разных лагерях. Если в подлинной истории больше всего поражал сам факт, что в конце концов отец нашел-таки сына, то в беллетризованном рассказе это счастливое воссоединение родных несколько омрачается явной горечью утраты, которую переживает «дама из Калифорнии». Поневоле задумываешься: быть может, реальный прототип был не только у Сережи, но и у американки?

Описание героини у Брайант наводит на мысли о разнообразных причинах, по которым в первые годы после революции многие западные женщины стекались в Россию для работы в комитетах помощи голодным и несчастным. Однако этот образ американки, спасающей обездоленное русское дитя – и, в свой черед, спасаемой этим русским ребенком-спасителем, – осложняется тем, что довольно многие женщины из буржуазной прослойки поступали на работу в российские гуманитарные организации не только из человеколюбия как такового, но еще и затем, чтобы попасть в революционную Россию в те годы, когда все другие способы въезда в эту страну были для них закрыты. В той или иной степени они видели в сотрудничестве с различными комитетами помощи средство, позволявшее им своими глазами увидеть плоды русской революции и лично поддержать ее.

В рассказе Брайант кажущийся контраст между чопорной старой девой – сотрудницей приюта – и рассказчицей – журналисткой и радикальной феминисткой – тоже вводит в некоторое заблуждение. Рассказчица признается, что иногда ей «становилось неловко», когда она видела, как сильно дама из Калифорнии привязалась к Сереже. Но и рассказчица, и «дама» не только хотели помочь Сереже, но и сами, каждая на свой лад, нуждались в нем и через него ощущали свою связь с Россией. Сережа (как и его прототип Ваня) указывает на важнейшую роль, которую играли русские дети: они служили объектом сострадания, источником надежды, существенным стимулом, заставлявшим американок приезжать в большевистскую Россию.

Благотворительность не сводится к оказанию помощи нуждающимся – она всегда связана с конкретными потребностями и желаниями самих благотворителей. Лев Троцкий будто бы заметил в сентябре 1921 года, когда при известии о массовом голоде ускорилось поступление в Советскую Россию гуманитарной помощи:

Конечно, помощь голодающим – это стихийная филантропия, но настоящих филантропов мало, даже среди американских квакеров. Филантропия связана с дельцами, с предприятиями, с чьими-то интересами – если не сегодняшними, то завтрашними[156].

С Запада, в том числе из-за океана, приезжало немало женщин, желавших спасти русских детей. Некоторые из них считали, что тем самым они приближают зарю нового мира. Русские дети – представители первого поколения, которому предстояло расти в новой, революционной атмосфере, – вышли на первый план в фантазиях американских левых, мечтавших об обновлении общества. В 1918 году радикальный журнал Liberator публиковал рассказы о жизни в большевистской России побывавших там авторов (например, Луизы Брайант, Джона Рида и Альберта Риса Уильямса), а еще там печатался по частям трактат Флойда Делла о «новом воспитании» под названием «Вы когда-нибудь были ребенком?», где проводились связи между политической революцией в России и революционными методами воспитания детей. Критики американской культуры ухватились за эти новые подходы, увидев в них надежду на появление поколения, которое отвергнет основанную на конкуренции деловую этику капитализма и создаст «общество более гуманное, чем все прежние, более созидательное, радостное и вдохновляющее». Айседора Дункан, объявив в 1921 году о намерении приехать в Россию и основать там свою школу танца, сказала: «Мне не терпится узнать, есть ли хоть одна страна в мире, где умственное и физическое воспитание детей одержало верх над духом наживы»[157].

Но к надежде примешивался и ужас: летом 1921 года обширные области России охватил голод, и в самых юных жителях Страны Советов с большим трудом можно было узнать детей. В январе 1922 года в Россию приехала британская суфражистка и писательница (автор книг для подростков) Эвелин Шарп, чтобы освещать деятельность квакеров, помогавших голодающим. После жутких картин, которые она увидела в пострадавших от голода регионах, ее поразил цветущий вид детей в Москве. «Дети здесь – сама прелесть, они очень веселые и готовы надерзить, когда чуть ли не наезжаешь на них санками, потому что они не желают уступать дорогу», – записала она в один из первых дней пребывания в Москве и добавила: «Здесь почти не увидишь худых детей – все пухлые». Лесная школа под Москвой показалась ей «каким-то сказочным краем: во все стороны разбегаются еловые аллеи, по снегу протоптаны дорожки, мальчишки и девчонки бегают на лыжах, все выглядят восхитительно здоровыми и веселыми». А неделю спустя, когда Шарп приехала в Самару и в разговоре с сотрудницей квакерской миссии Вайолет Тиллард сказала, что находит русских детей очень милыми, та сурово одернула ее. «Я не вижу ничего „милого“ в русских детях, которые умирают от голода», – заявила ей Тиллард, которая и сама вскоре умерла от тифа[158].

Вид страдающих русских детей воспринимался как двойная бессмыслица – ведь советское детство было особенно драгоценным. Хелен Келлер заявила, когда ее спросили, можно ли большевикам назвать в ее честь интернат для слепых детей:

Я испытываю к обездоленным детям России нечто большее, чем просто «сочувствие». Я люблю их, потому что вокруг них витает святость идеалов и устремлений, невероятная отвага и жертвенность народа, с которым воспрянула надежда на человечность… Нестерпимо думать о том, что они страдают на той земле, где люди страстно желают «зажечь свет радости в глазах всех детей»[159].

Перед добровольцами из комитетов помощи стояла главная задача: вернуть русским детям детство. Когда эта цель будет достигнута – только тогда сможет по-настоящему развернуться объявленная большевиками программа: создание новых людей, новых мужчин и новых женщин.

Единственной гуманитарной организацией США, которая в годы голода в России допускала к своей работе женщин, был Американский комитет Друзей на службе обществу (АКДСО). Он также отказывался отбирать сотрудников по принципу политической благонадежности (и не требовал от волонтеров, чтобы они сами непременно были квакерами). АКДСО, сыгравший важнейшую роль в помощи голодающим в России, стал главным инструментом, позволившим таким женщинам, как Джессика Смит, Анна Луиза Стронг и Анна Хейнс, попасть в Советскую Россию и затем основать долгосрочные миссии, призванные служить не только русским детям, но и большевистскому будущему. Эти женщины, придерживавшиеся весьма разных политических взглядов, добились в своей работе успеха разных масштабов. Пожалуй, поучительнее всего оказались попытки Анны Луизы Стронг помочь русским детям – и ее же ошеломительные неудачи на этом поприще.

Суфражистки в Стране Советов

Покинув в январе 1918 года Россию, Луиза Брайант отправилась в турне по США с лекциями, в которых рассказывала о революции, а также агитировала за радикальную суфражистскую организацию – Национальную женскую партию (НЖП). Побывав зимой 1919 года в Вашингтоне (округ Колумбия), Брайант выступила на организованном НЖП собрании, посвященном обсуждению жизни в революционной России. По мере того как борьба феминисток за избирательное право понемногу стихала, интерес к этой теме среди них только возрастал, несмотря на попытки антифеминистов заклеймить их «большевичками» и врагами Америки[160].

В июне 1919 года Конгресс принял 19-ю поправку к Конституции США, гарантирующую женщинам избирательное право, и уже через несколько месяцев группа женщин из НЖП (в том числе Хэрриот Стэнтон Блэтч, Люси Гвинн Брэнем, Хелен Тодд, Мэри Драйер и Элис Левисон) учредили Чрезвычайный комитет американских женщин (ЧКАЖ) для выражения протеста против экономической блокады Советской России со стороны стран Антанты. Некоторые активистки и ранее ссылались на опыт революционной России в расчете на то, что якобы более просвещенное правительство США последует ее примеру и тоже предоставит женщинам право голоса. И блокада, и высадка американских войск в отдельных областях России, неподконтрольных большевикам, были предприняты под предлогом защиты американских и союзнических интересов в войне против Германии; однако блокада Советской России официально длилась до июля 1920 года. Неофициально же она закончилась только в августе 1921 года, когда Американская администрация помощи (American Relief Administration – ARA) согласилась помочь в борьбе с голодом в Поволжье, благодаря чему от голодной смерти удалось спасти около миллиона русских детей[161].

Осенью 1919 года на русских эмигрантов, участников мирной демонстрации против блокады, яростно набросились и полицейские, и случайные прохожие; в ответ ЧКАЖ организовал и провел в Нью-Йорке ряд собственных уличных протестов. Второго ноября полторы сотни женщин прошли маршем по Сорок второй улице на Манхэттене. Держа в руках американский флаг, марш возглавляла Люси Брэнем – «хрупкая молодая красавица, настоящая пламенная энтузиастка»; другая участница шествия несла плакат с надписью «Мы – американские женщины». Другие несли таблички с надписями «Молоко – русским детям»[162].

Несколько недель спустя по центру Нью-Йорка прошлось тридцать пять женщин из ЧКАЖ с похожими плакатами и лозунгами. Возложив венок на могилу Александра Гамильтона, миссис М. Тоскан Беннет, светская дама из Хартфорда (штат Коннектикут), обратилась к духу Гамильтона в речи, текст которой сочинила Луиза Брайант:

Никто лучше тебя не знал, как трудно утвердиться новому государству… Благодаря тебе возобновилась торговля, от которой мы оказались отрезаны, благодаря тебе иностранные державы перестали захватывать американские корабли… Сегодня, ведя бесчеловечную продовольственную блокаду… Америка в ответе за то, что в России умирают от голода женщины и дети.

Затем во главе процессии встала Хелен Тодд, и женщины прошли по Уолл-стрит. Полиция остановила Тодд и увела на допрос[163].

В декабре ЧКАЖ поместил полностраничные воззвания в газетах прогрессивного и радикального толка, вроде Nation и Survey, и в социалистической New York Call. В одном из воззваний, вторившем кампаниям против эксплуатации детского труда, говорилось о «горестном плаче детей» и подчеркивалось, что мысль о человечности и беззащитности детей должна перевешивать любые соображения о национальных интересах отдельных стран: «Сотни тысяч детей – маленьких детей, точно таких же, как наши, – гибнут от нехватки еды и лекарств в Петрограде, Москве и других русских городах», – говорилось в воззвании. Сейчас длится блокада, «близящееся Рождество не принесет им радости, потому что мировые врата милосердия захлопнуты перед ними». ЧКАЖ просил о сотне тысяч пожертвований для «рождественского корабля» – чтобы собрать «груз необходимых товаров для самых нуждающихся». Пожертвования следовало присылать казначею ЧКАЖ Джессике Грэнвилл Смит[164].

В течение двух лет ЧКАЖ собирал средства, устраивал демонстрации и агитировал за нормализацию отношений с Советской Россией. Еще он плотно сотрудничал с АКДСО, координируя программы помощи нуждающимся. Будучи убежденными феминистками, женщины из ЧКАЖ сознавали, что их деятельность получит более массовую поддержку общества, если они сделают упор в первую очередь на помощь детям. Выступая от имени ЧКАЖ в январе 1921 года перед комитетом Конгресса по международным отношениям, Хэрриот Стэнтон Блэтч (дочь основоположницы феминизма Элизабет Кэди Стэнтон) обратила внимание на то, что голодные смерти русских детей из-за блокады представляют угрозу для самой цивилизации:

Если между нашими детьми, детьми в России, на Ближнем Востоке и в центральных державах и впредь будет пролегать вражда, будет длиться блокада, то из этих детей никогда не вырастут нормальные мужчины и женщины[165].

Люси Брэнем (которая, как и Джессика Смит, позже ненадолго съездила в Россию и приняла участие в гуманитарной работе АКДСО) ссылалась на недавнее донесение Артура Уоттса, представителя британских Друзей в Москве, описывавшего «ужасное положение женщин и детей». В сообщении Уоттса об «обеспечении продовольствием детей в Советской России» действительно подчеркивалось, что миллионам детей-сирот катастрофически не хватает одежды, обуви, мыла, продуктов, лекарств, школьных принадлежностей и просто крыши над головой. С другой стороны (о чем и Блэтч, и Брэнем умалчивали), Уоттс описывал и целый ряд разработанных большевиками программ, нацеленных на заботу о детях и их воспитание – от посвященных материнству выставок до домов отдыха для работающих матерей (которым полагался восьминедельный оплачиваемый отпуск до и после родов), «молочных пунктов», домов ребенка (с «очень дельным персоналом»), детских садов («прелестная картина в теплый летний день: мальчики и девочки играют в одних рубашечках разных цветов, веселые и радостные»), детских колоний (с поразительным «общинным духом») и детских театральных постановок («делается все возможное для развития в детях художественных талантов»). Доклад завершался выводом, что, «если бы только у России были запасы продовольствия, дети там получали бы всю необходимую заботу… и вскоре с российских учреждений мог бы брать пример остальной мир»[166].

Хотя замечания иностранных наблюдателей о Советской России резко различались (главным образом в зависимости от политических взглядов высказывавшихся), то выводы Уоттса по поводу заботы большевиков о детях были близки к единодушному мнению, царившему не только среди волонтеров-квакеров, но и в основном костяке либералов и прогрессистов Запада. Маргарет Барбер, входившая в первую миссию британских Друзей, отправившуюся в Россию, уделила значительное место в своем докладе 1920 года подробному рассказу о большевистских программах для детей – о песенных, театральных, танцевальных кружках, а также отметила самодисциплину советских детей и их тягу к знаниям. «Пускай сегодня большевистская Россия и самая варварская страна, – допустила она, – но у живущих там детей имеется отличная возможность сделать ее самой просвещенной страной завтрашнего дня». Джером Дэвис, рассказывая в New Republic о гуманитарной работе квакеров в Москве в ноябре 1921 года, вторил хвалебным отзывам Уоттса о большевистской заботе о детях, а еще добавлял: «Большевистское правительство публично заявило о том, что дети – главное достояние России и что, пока еды не хватает на всех, в первую очередь ею будут обеспечивать детей. На воспитание и пропитание детей в России тратится больше денег, чем тратилось когда-либо прежде». Когда в Советскую Россию хлынула вторая волна волонтеров (в декабре 1921 – январе 1922 года), сама Брайант высказывала похожие замечания:

Сотрудники миссий очень удивятся, когда обнаружат, как много работы уже проделано, потому что ни одна другая страна, измученная войной, не пыталась столь же систематично и столь же серьезно заботиться о своих детях, как это делает Советская Россия[167].

«Дети для нас – это всегда дети»

Несмотря на все старания советского правительства, летом 1921 года стало ясно, что большевики уже не могут справиться с ситуацией. Из-за устаревших методов ведения сельского хозяйства и климатических капризов в России то и дело случался массовый голод, но голод, разразившийся в 1921 году, оказался самым масштабным и самым катастрофичным в российской истории новейшего времени. Снижение цен на продовольствие привело к тому, что крестьяне резко уменьшили посевные площади, а экономическая блокада со стороны США, стран Антанты и Германии, а также последовавшая блокада со стороны четверки Центральных держав подорвали рынок для сбыта российского зерна. В то же время большевики проводили «реквизицию хлеба» для прокорма Красной армии и городских рабочих; термин «реквизиция» являлся, по сути, эвфемизмом, за которым скрывалось насильственное изъятие у крестьян «излишков» зерна. Многие крестьяне отвечали на продразверстку тем, что возделывали лишь крохотные клочки земли, обеспечивавшие их минимальные потребности. К 1920 году почти половина площадей годной под распашку земли в России заросла и одичала. Засуха 1920 и 1921 годов привела к двум неурожаям подряд, и последовала катастрофа. Молодое большевистское правительство оказалось совершенно не готово к решению огромной проблемы, с которой столкнулось. Кроме того, Гражданская война, обострившаяся из-за истощения запасов продовольствия, ослабила транспортную систему и ограничила возможности правительства для распределения продовольствия именно в тех районах, которые больше всего в нем нуждались[168].

Голод охватил тридцать пять губерний России, где проживало около двадцати пяти миллионов человек. В некоторых голод затронул 90 % населения, причем значительному количеству людей грозила смерть. В некоторых районах от голода погибли почти 95 % всех детей в возрасте до трех лет и почти треть детей старше трех лет. Слухи о каннибализме и о массовых захоронениях, а также ужасающие фотографии детей со вздутыми животами, в лохмотьях, с безучастными лицами потрясли мир и заставили его действовать[169].

В Соединенных Штатах «Друзья Советской России» (ДСР) – левая организация, тесно связанная с Рабочей партией Америки (подпольной предшественницей коммунистической партии США), – обратились к многочисленным представителям рабочего движения, а также к женщинам всех сословий. Они призывали их проявить сочувствие и человеколюбие, а заодно выразить солидарность с пролетарской республикой: «Русские женщины и дети не должны гибнуть из-за того, что империализм требует новых жертв», – говорилось в выпущенной ДСР брошюре, где были помещены душераздирающие фотографии (в том числе несколько фото, позаимствованных у квакеров), показывавшие истощенных, несчастных детей[170]. ДСР не замедлили указать на то, что правительство США неспособно к решительным действиям и потому они адресуют свои призывы непосредственно частным лицам. Квакеры же воздерживались от каких-либо заявлений политического характера и говорили исключительно о самом кризисе, масштабы которого представлялись почти неизмеримыми.

Сотрудница АКДСО Анна Хейнс, вернувшись в США после нескольких месяцев пребывания «в самом сердце охваченной голодом страны», в леденящих подробностях обрисовала картину творившегося в России ужаса:

После того, как увидишь переполненные младенческими трупами повозки, умирающих от истощения прямо на улицах детей и взрослых, разломанную и ржавеющую по обочинам сельхозтехнику, которая ценится в России чуть ли не выше человеческой жизни, быстро теряешь всякое желание следовать всегдашнему обыкновению – начинать разговор с остроты или забавной истории[171].

Примерно годом позже Джессика Смит описывала избушку в одной из «деревень побогаче», где жили четыре женщины и двое детей:

На помосте, где они спят все вместе, лежит с малярией одна из женщин, а рядом скорчился под прохудившимся одеялом мальчик лет двенадцати. Мать снимает одеяло. Лицо у ребенка чудовищно раздутое, ступни распухли так, что увеличились вдвое против обычного, а кости под тонкой рубашонкой выпирают острыми углами. Когда мы спрашиваем, давно ли он так мучится, лицо у него искажается, а тело начинает трястись от судорожных всхлипов[172].

Брайант в «Шести красных месяцах в России» завершала свой рассказ о русских детях призывом спасти их. Хорошо понимая, что многие читатели наверняка окажутся не готовы разделить ее симпатии к большевистской революции, Брайант взывала к их общечеловеческим чувствам: «Какая бы политическая пропасть ни разделяла нас и большинство русских, дети для нас – это всегда дети, в каком бы уголке земли они ни жили»[173].

Именно это настроение стало стержнем «гуманитарного нарратива» (если воспользоваться выражением историка Томаса Лакера), в рамках которого нагромождение фактов может заставить читателей ощутить личную причастность к страданиям простых людей, совершенно им не знакомых. Этот нарратив опирается, во-первых, на массу подробностей, создающих «эффект реальности», и, во-вторых, на присутствие «личного тела», которое существует «как общая связь между теми, кто страдает, и теми, кто может им помочь». Усиливало этот гуманитарный эффект развитие фотожурналистики: по словам Сьюзен Зонтаг, «созерцание бедствий, происходящих в чужой стране, стало существенной частью современного опыта»[174]. В случае России этот гуманитарный дискурс применялся на самых разных фронтах, но особенно часто его использовали в словесных описаниях и шокирующих фотографиях детей, чтобы перекинуть мостик от американцев к будущему России.

Создатели радикального гуманитарного дискурса – который разительно отличался от гуманитарного нарратива, выдвинутого агентствами по оказанию помощи пострадавшим вроде квазиправительственной Американской администрации помощи (ARA) и даже, на первый взгляд, Американского Красного Креста (АКК), – ставили своей целью пробудить сочувствие к советскому режиму, показывая, что, хотя большевики и ставят на первое место благополучие детей и воспитывают их для светлого будущего, лишь американцы располагают в настоящий момент средствами облегчить их страдания. Этот дискурс и послужил главным инструментом, побуждавшим американцев – и в особенности американок – оказывать поддержку большевикам.

Журналистка Мэри Хитон Ворс (одна из немногих американских журналистов, которым разрешили въехать в зону, охваченную голодом), попала в родильный дом, где истощенные матери рожали уже заморенных, на грани смерти, младенцев: «Это были крохотные умирающие скелетики, головы у них дергались из стороны в сторону, и даже во сне они чмокали голодными синими ротиками». Как и тот мальчик, которого описала Смит, это были «призраки детей». И эти дети-привидения словно предупреждали: такими станут и все остальные, если вы не поможете. Пусть вам не нравятся большевики, но ведь дети везде одинаковы, где бы они ни жили. Можно вспомнить знаменитую фразу Джорджа Бернарда Шоу, которую он произнес по поводу своей готовности помогать «вражеским детям» через фонд Save the Children («Спасем детей»): «У меня нет врагов младше семи лет»[175].

Первая мировая война стала важным моментом для наглядной демонстрации «нового американского интернационализма», посредством которого американцы выражали свою единодушную солидарность с невинными жертвами вооруженных конфликтов, происходивших как внутри отдельных национальных государств, так и между ними. Помощь пострадавшим от гуманитарной катастрофы, обрушившейся на Россию, послужила объединяющим лозунгом не только для сторонников большевистской революции, но и для ее противников, а также поводом показать, что такое демократические и религиозные ценности в действии. В годы Первой мировой войны или сразу же после ее окончания был учрежден целый ряд гуманитарных и благотворительных организаций – от еврейского «Джойнта» (Американского еврейского объединенного распределительного комитета) до Американского комитета Друзей на службе обществу (АКДСО) и международного фонда Save the Children («Спасем детей»). Американский Красный Крест (АКК), хотя и был основан раньше, значительно расширил свою деятельность во время и непосредственно после войны. АКК, обычно действовавший в соответствии с внешнеполитическим курсом США, тем не менее, поставлял продукты питания и медикаменты русским детям в Петрограде в то самое время, когда американские военные сражались с войсками большевиков в Сибири. «Джойнт» изначально занимался прежде всего восстановлением еврейских общин, сильно пострадавших от войны и погромов. Эта организация стала важным участником гуманитарной работы, проводившейся на территории России, но ее попытки предоставлять прямую помощь нуждающимся сильно осложнялись тем, что там продолжались нападения на евреев[176].

И британские, и американские квакеры во время войны сформировали международные организации гражданской службы – специально для того, чтобы создать альтернативу военной службе по призыву. Квакеры заявляли: «Наш долг – быть среди наших собратьев, зажигать в них высшие стремления пламенем наших собственных душ», проявляя «дружбу и чистосердечную щедрость». Что важнее всего, квакеры были и остаются убежденными пацифистами: они надеются положить конец тем условиям, в которых разгораются войны. Они верят в «человеческую предрасположенность к добру» и подчеркивают важность «межличностного взаимодействия»[177].

Социальный евангелизм вообще и квакерское богословское учение в частности указывали на то, что люди, стремящиеся покончить с человеческими страданиями, благодаря своим добрым деяниям в той же степени сами обретают спасение, в какой голодные и больные благодаря полученной помощи обретают облегчение[178]. В отличие от протестантов-евангелистов, большинство квакеров не столько стремились распространять весть о своей религии, сколько ощущали потребность подтверждать свою веру поступками. И многие с радостью принимали волонтеров, не принадлежащих к квакерам, если те разделяли их убеждения и ценности. В силу этих причин, а также ввиду заметной роли женщин в квакерской жизни, АКДСО оказался в уникальном положении, когда в Россию наконец-то полным ходом стала поступать американская помощь голодающим. А еще обществу Друзей досталась особая роль универсальных посредников, которым практически одинаково доверяли либералы, американские коммунисты и русские большевики.

ARA, созданная под конец Первой мировой войны Конгрессом США и получившая ассигнование из бюджета для распределения материальной помощи истерзанным войной странам, вскоре сделалась самой крупной и самой могущественной гуманитарной организацией в мире. А еще она начала играть огромную роль в оказании помощи голодающим в России, и в итоге именно под ее эгидой стала происходить деятельность всех других гуманитарных агентств и миссий США. Возглавил организацию Герберт Гувер, заслуживший репутацию выдающегося филантропа в годы войны, когда он спасал от голода Бельгию. Хотя в 1919 году ARA сделалась частной благотворительной организацией, она сохраняла тесные связи с правительством США благодаря Гуверу, который, продолжая руководить ARA, возглавлял Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, а позже занимал пост министра торговли.

В первые послевоенные годы ARA оказывала помощь тридцати пяти странам, в том числе отдельным областям России, находившимся тогда под контролем белых, но воздерживалась от предоставления помощи районам, где установили свою власть большевики. В какой-то момент Гувер предложил поставить продовольствие и в Советскую Россию – при условии, что большевики прекратят военные операции на территории страны. При этом о снятии блокады или о том, чтобы американцы прекратили оказывать помощь контрреволюционным силам, речи не шло. Не удивительно, что большевики отвергли предложение Гувера[179]. Разразившийся голод существенно изменил расстановку сил: ARA сделалась самым крупным поставщиком помощи русским голодающим. И все равно из-за связи ARA и правительства США, а также в силу молчаливого понимания того, что оба эти субъекта являются противниками большевиков, в Советской России укоренились и широко распространились негативные представления о деятельности ARA. Кроме того, зона влияния ARA не оставалась ограниченной из-за того, что она задавалась целью накормить только детей – которые, по общему мнению, страдали больше других и потому в первую очередь заслуживали помощи.

В глазах американских женщин голод в России высвечивал разительный контраст между, с одной стороны, истощенными русскими детьми, которых нужно было срочно спасать, и, с другой стороны, «румяными», «способными, счастливыми и резвыми детьми» – теми самыми, ради которых была разработана советская программа, призванная вырастить «самостоятельных» строителей «первой социалистической республики в мире»[180]. Этой нестыковке между образами ребенка-которого-нужно-спасать и ребенка-спасителя-цивилизации вторила и раздвоенность, наблюдавшаяся внутри феминизма, а именно противоречивое желание женщин быть матерями – и для своих родных детей, и вообще для детей всего мира – и в то же время освободиться от тяжкого бремени материнства. Русские дети и советская система воспитания и образования в каком-то смысле представляли американкам возможность совместить эти, казалось бы, несовместимые желания.

Айседора Дункан, узнав о том, что огромные области той страны, куда она совсем недавно приехала с большими надеждами, охватывает голод, задумала отправиться в пораженный голодом край и «снять фильм только о детях», чтобы затем продемонстрировать его широкой публике и призвать ее помочь «им». По ее замыслу, детей следовало показать одновременно «красивыми» и «несчастными»: «Я научу детей некоторым движениям, глядя на которые, люди забудут о политике и решатся им помочь»[181]. Не удивительно, что из ее затеи ничего не вышло, но уже сама идея – что можно научить голодающих детей танцевать, а затем показать фильм с танцующими голодающими детьми американцам, чтобы вызвать у них восхищение и жалость и добиться от них помощи, – говорит сама за себя: дети воспринимались и как невыносимое бремя, и как единственный источник надежды.

Квакеры и феминистки

Из-за того что квакеры стремились помогать остро нуждающимся и не ставили перед собой никаких политических целей, британские и американские квакерские миссии почти беспрепятственно налаживали контакты и с русским народом, и с американской публикой, которая щедро жертвовала средства на их деятельность. АКДСО появился в России практически сразу после основания организации в 1917 году, когда ее представители вошли в состав делегации от Комитета британских Друзей по оказанию помощи жертвам войны (КБДОПЖВ). После того как контроль над американской гуманитарной деятельностью перешел к ARA, которая обычно не допускала к работе волонтеров-женщин, исключение все-таки было сделано для АКДСО, так как входившие в него женщины уже работали в России. Таким образом, в годы борьбы с голодом единственными сотрудницами гуманитарных миссий в России были те, кто работал под эгидой АКДСО[182].

Конечно, и среди квакеров не было единства во мнениях о режиме большевиков, и многие активно высказывались против него – и прежде всего сам Гувер. Однако и в британских, и в американских гуманитарных организациях руководящие должности занимали люди, не видевшие принципиального противоречия между обещаниями большевиков построить новый мир на основе равенства и справедливости – и призывом квакеров создать царство Божие на земле. Среди последних даже некоторые наиболее активные противники большевистского режима признавали, что полезно налаживать связи с рабочим движением и левыми, особенно же с теми, кто не желал бы напрямую оказывать поддержку ARA.

Меньше чем за месяц до того, как Луиза Брайант и Джон Рид впервые посетили Петроград, чтобы осветить ход революции, Анна Дж. Хейнс и еще несколько женщин, представлявших АКДСО, приехали в Бузулук, город на западе Оренбуржья, где годом ранее КБДОПЖВ создал пункт, чтобы оказывать помощь почти трем миллионам беженцев, которым пришлось покинуть Польшу и соседние области под натиском наступавших немцев. Когда Хейнс подала заявление в АКДСО с просьбой принять ее на работу (а произошло это в июне 1917 года, то есть менее чем через месяц после основания организации), ей было тридцать лет. По ее собственным словам, она была рослой, «чересчур полной для своего роста», но «весьма энергичной» и отличалась «отменным здоровьем». В 1907 году она окончила колледж Брин-Мор, где изучала политику и экономику, затем преподавала в средней школе, служила в Детском бюро при Департаменте здравоохранения США и три года проработала в Норт-Хаус – сеттльменте в Филадельфии. Потом она была инспектором в бюро здравоохранения в Филадельфии. Хотя Хейнс и происходила из квакерской среды, сама она прямо говорила, что хотела получить «эту работу не из религиозных побуждений». При этом она объявляла себя пацифисткой и выражала готовность работать бок о бок с теми, кем двигали именно религиозные мотивы[183].

Во время этой первой поездки Хейнс возглавляла американскую группу, координировала взаимодействие с британскими квакерами и выступала посредницей между конторой АКДСО в Филадельфии с Советской Россией. Она посетила Россию трижды, оставалась в стране подолгу и в общей сложности провела там почти десять лет, работая в миссиях, помогавших то жертвам войны, то голодающим, и в санитарных организациях. В какой-то момент Хейнс вернулась в США, чтобы пройти обучение на сестру милосердия, с тем чтобы потом открыть в России специальное училище для будущих медсестер. Хейнс нельзя было отнести к пламенным радикалам, но она была убеждена, что большевистский режим всерьез заботится о русском народе вообще и о детях в частности. В статье Хейнс «Московские дети», опубликованной в марте 1922 года, запечатлено то отношение к советским детям, которое разделяли Хейнс, Уоттс и многие другие волонтеры тех первых советских лет[184]. Хейнс вспоминает, как однажды наблюдала на улице за военным парадом, и рядом с ней оказался «приземистый крестьянин, у которого на плече сидел резвый ребенок». Потом мальчик нагнулся и попросил отца спустить его на землю. «Отец поднял сына еще выше. „Давай гляди, малыш, – сказал он. – Мне отсюда только штыки видать – хоть ты что-то еще увидишь“».

Этот эпизод показался Хейнс символичным:

Куда бы я ни попадала в течение тех трех лет, когда я колесила по стране вдоль и поперек, работая с Друзьями, я видела, как взрослые – и мужчины, и женщины, в чьих глазах всегда отражались штыки, поднимали на руках детей, чтобы хоть им оказалось видно «что-то еще».

Признавая, что «Советская Россия – не идеальное государство», Хейнс все же утверждала, что «духовные перемены», происходящие в народе, пожалуй, ярче всего проявляются в системе образования. Она рассказывала о том, как учителя сидят в нетопленых классах, где нет ни карандашей, ни тетрадок, ни учебников, и вершат настоящие чудеса новаторской педагогики, какие она только видела, а дети в восторге от учебы. Более того, лишения, которые выпали на долю этих мальчиков и девочек, как будто служили им источником роста и развития:

Обязанности и невзгоды, неизвестные детям других, более благополучных стран и времен, явно наделили этих детей совершенно особыми достоинством, мудростью и сдержанностью.

Первые впечатления от России Хейнс получила на железнодорожном вокзале во Владивостоке в 1917 году, где особенно ощущался вызванный войной наплыв беженцев. Там высаживались из товарных вагонов и, не имея возможности ехать дальше, скапливались толпы мужчин, женщин и детей, вынужденных покинуть родные края и бежать от наступающих немецких войск.

Сотни грязных беженцев – старики в зловонных тулупах, женщины в волочащихся по земле юбках, дети в лохмотьях, из-под которых виднелись искусанные паразитами тельца, костлявые младенцы, порой завернутые просто в газету, – лежали и ползали по грязному полу большого вокзала… Они привезли с собой сыпняк и брюшняк, холеру, скарлатину, дифтерию, цингу, малярию и всевозможные кожные болезни… На каждой станции длинной транссибирской железной дороги стояли телеги, груженные мертвецами, которых выбрасывали из товарных вагонов, и только в первые дни еще хватало времени на то, чтобы втыкать в землю кресты над общими могилами[185].

Хотя Хейнс и не была журналисткой, ее яркие описания всех этих ужасов особенно живо действовали на читателей благодаря тому, что она непосредственно общалась с русскими и к тому же хорошо зарекомендовала себя в АКДСО. Гуманитарный дискурс, продвигавшийся квакерскими волонтерами вроде Хейнс, был не менее важен, чем дискурс, в рамках которого профессиональные журналисты старались заручиться поддержкой для русского народа, а также одобрением работы, проделанной большевиками, – особенно в сфере заботы о детях.

Прошлый опыт Хейнс (работа в благотворительных учреждениях, в Детском бюро и т. д.) соответствовал представлениям старшего поколения о реформаторшах, которые смело продвигали «матернализм», то есть всеми силами отстаивали права матерей и детей. Но у других волонтеров из АКДСО было больше общего с феминистками вроде Луизы Брайант, на что указывают имевшиеся между ЧКАЖ и АКДСО связи. Хотя ЧКАЖ и был организацией, отпочковавшейся от феминистской Национальной женской партии, в его публичных заявлениях применялся гуманитарный, «матерналистский» дискурс (пропитанный христианским сентиментализмом), в центре которого находилась забота о невинных мирных гражданах, особенно о детях. Пусть самый разрекламированный проект ЧКАЖ – снаряжение «рождественского корабля» – так и не удалось осуществить (главным образом из-за продолжавшейся блокады), казначей комитета Джессика Смит передала всю собранную сумму – около 3500 долларов – в АКДСО. Она также предложила собственные услуги, причем в любом качестве, чтобы помочь в работе организации на территории России[186].

Выпускница Суортмор-колледжа и дочь художника-пейзажиста Уильяма Грэнвилла Смита, Джессика Грэнвилл Смит родилась в 1895 году в Мэдисоне (штат Нью-Джерси). По окончании колледжа она работала в Национальной американской женской суфражистской ассоциации в Нью-Йорке, а затем в организации Национальной женской партии в Вашингтоне (округ Колумбия). Еще она активно участвовала в деятельности миротворческих и социалистических организаций, в том числе – в Женской международной лиге за мир и свободу, в Лиге контроля над рождаемостью и в Межвузовском социалистическом обществе (в последнем она заняла должность исполнительного секретаря). Смит была проницательна и привлекательна, и позднее одна из коллег по АКДСО называла ее «прекрасным созданием с роскошными золотыми волосами». Преподаватель Смит охарактеризовал ее как человека, который «думает самостоятельно, но не имеет привычки делиться с остальными результатами своих размышлений», а также утверждал, что она «нисколько не поддается действию внешних чар»[187].

Хотя Смит и училась в квакерском колледже, она не принадлежала ни к какой религиозной общине. Однако, подавая заявку в АКДСО о работе на миссию комитета в Россию, она заявляла: «Если бы я решила вступить в какую-либо религиозную организацию, то это были бы Друзья». Свою готовность стать волонтером она объясняла стремлением «содействовать духу интернационализма». Конкретнее же она выражалась так:

Я ощущаю, что должна как-то помогать, – а помогая людям в другой стране, я смогу и удовлетворить свое желание принести кому-то пользу прямо сейчас, и, быть может, лучше подготовиться к тому, чтобы потом помогать людям и в моей стране[188].

В своей заявке Смит честно признала, что у нее мало навыков, требующихся для работы в гуманитарной миссии; однако как активная суфражистка она уже работала с самыми разными людьми, организовывала мероприятия и писала агитационные материалы, а эти-то навыки очень могли пригодиться. Кроме того, недостаток опыта Смит надеялась компенсировать энтузиазмом и готовностью браться за любую работу, которую ей дадут, поэтому она добавляла, что может выехать в Россию в любой момент. Она не скрывала своих политических симпатий: «Я верю в Революцию и солидарна с большинством целей большевиков». Но, сохраняя приверженность квакерским принципам ненасилия, она все-таки упоминала о том, что считает «предосудительным применение силы». По ее словам, «России следовало бы позволить идти собственным путем, оказывая ей помощь по мере наших сил».

Очевидно, из-за неблагоприятного момента заявка Смит так и осталась лежать без дела: в январе 1919 года и американские, и британские квакерские гуманитарные миссии покинули Россию из-за множества сложностей и угроз, вызванных Гражданской войной, блокадой, делавшей связи с сотрудниками гуманитарных миссий в России почти невозможными, а главное – из-за нараставшей враждебностью большевиков по отношению к иностранцам. Хейнс, желавшая остаться в России, примкнула к миссии Американского Красного Креста в Сибири, но эта работа приносила ей гораздо меньше удовлетворения: она сетовала, что АКК, в отличие от квакеров, занимался в первую очередь «медицинскими и военными вопросами», не уделяя должного внимания проблеме беженцев в долгосрочной перспективе. Она отмечала «отсутствие серьезной цели в деятельности АКК, нежелание вникать в ситуацию и направлять усилия на самые нужные, хотя, быть может, и менее эффектные виды работы»[189]. В июне 1919 года Хейнс была уже в США.

Осенью 1920 года Хейнс снова приехала в Россию и примкнула там к Артуру Уоттсу – представителю КПЖВБД в Москве и убежденному стороннику большевиков. В Москве они сообща создали небольшой квакерский пункт, целью которого было оказание помощи русским детям. В эту пору с Хейнс познакомилась Луиза Брайант, позднее с восхищением отзывавшаяся о «работе [Хейнс] с московскими детьми» как о «совсем особой истории»[190].

Хейнс приехала в Москву очень вовремя: там как раз проходила «Детская неделя». Они с Уоттсом увидели специальные представления, подготовленные и детьми, и для детей, и выставки, где демонстрировались работы, выполненные молодежью в школах и детских колониях. «Дети – надежда на будущее», «Дети – счастье человечества»: такие лозунги красовались на плакатах и даже выводились в небе самолетами. Коммунисты брали на себя особые обязательства по отношению к детям: например, возили дрова в детские лагеря или собирали статистические данные, связанные с детским благополучием[191]. Подобные мероприятия помогали убедить сотрудников гуманитарных миссий в том, что их и большевиков объединяют общие цели.

Хейнс и Уоттс обзавелись складом и начали собирать статистические данные: они посещали различные детские учреждения, знакомились с советскими чиновниками, а также с членами немногочисленной англо-американской общины в Москве. Как вспоминала Луиза Брайант, Хейнс была «неутомимой труженицей, всегда сохраняла благожелательность и никогда не падала духом». Каждое утро она выходила на работу в семь утра и раздавала то теплые свитера, то сгущенное молоко, то еще что-нибудь. Она постоянно задерживалась на работе допоздна. «Мы уже раздали свитера, чулки, шарфы и фартуки, обеспечив ими 3500 детей, а поскольку нам приходилось все это раздавать собственноручно, у нас почти не оставалось времени на еду и на сон… Такие раздачи – очень тяжелая работа, но она того стоит», – сообщали Хейнс и Уоттс в лондонский штаб квакеров в феврале 1921 года. Они занялись распределением еды и прочих необходимых запасов, привозя все это прямо в лесные школы, детские больницы, родильные дома и кухни для грудничков. Взамен они получали письма, рисунки, поделки и прочие свидетельства детской благодарности, дававшие им понять, что их помощь ценится. Однажды два мальчика из клуба юных натуралистов даже прошли пешком восемь километров по грязи, чтобы пригласить Хейнс и Уоттса на праздничное выступление, которое дети подготовили к первому дню весны[192].

Хейнс очень неплохо говорила по-русски, что позволяло ей без труда общаться с русскими. В тот первый год она устроила небольшой рождественский праздник для местного сиротского приюта: как вспоминала Брайант, Хейнс «сидела вечерами и делала украшения из фольги, в которую заворачивают табак, и вот так, из кое-каких новых запасов, которые прибыли как раз вовремя, она нарядила очень милую рождественскую елку». Хейнс и Уоттс быстро завоевали доверие советских чиновников, потому что, как выразилась Брайант, «все видели, что они никогда не ввязываются в политику». На праздничном мероприятии в декабре 1920 года заведующий отделом стран Антанты и Скандинавии народного комиссариата иностранных дел РСФСР Сантери Нуортева заявил, что Друзья – «единственная благотворительная организация, которую Советская Россия не может упрекнуть в неоправданной деятельности, выходящей за рамки заявленных целей». Поясняя это замечание, Хейнс и Уоттс обращались с настоятельной просьбой в лондонский центр своей организации:

Это унаследованное доверие вселяет в нас острое желание: не выполнять и даже не получать просьб о выполнении каких-либо заданий, которые могли бы вызвать превратные толкования[193].

Пользуясь своей хорошей репутацией, квакеры начали распределять гуманитарную помощь и от имени других агентств, в том числе Американского Красного Креста, который Советы считали «официальной американской организацией». Не все сотрудники относились к воспитательным методам большевиков с таким же восторгом, как Хейнс, Уоттс и некоторые другие волонтеры-квакеры. Иные квакеры даже беспокоились, что их могут заподозрить в поддержке большевистского режима, и кое-кто просил Хейнс и Уоттса выпустить заявление, где бы они пояснили, что помощь русским детям еще не свидетельствует о солидарности с большевистскими целями; однако делать это Уоттс и Хейнс отказались, причем Уоттс аргументировал свой отказ тем, что квакеров, вероятнее всего, и так воспринимают как «буржуазных филантропов, пытающихся настроить здешний народ против своего правительства». В феврале 1921 года фонд Save the Children выразил сомнение в том, допустимо ли оказывать помощь детям, посещающим школы, где им «промывают мозги» большевистской пропагандой. Они считали, что эти дети ходят в школу «ради бесплатной кормежки», а там «их притесняют и насильно вдалбливают в голову ненавистные им идеи». Представитель фонда дошел до того, что заявил: «Друзья, работающие в России, стали орудием в руках советских властей». Уоттс в ответ указал на то, что в большинстве стран школьное обучение является обязательным и что никто не заставляет детей участвовать в политических занятиях. Однако если члены фонда Save the Children «желают быть уверенными в том, что присылаемая ими материальная помощь не будет использоваться как приманка для приобщения детей к коммунистическому учению», то ее можно направлять исключительно в дошкольные учреждения[194].

В апреле (через полгода после приезда) Хейнс наконец получила велосипед, и ей больше не нужно было идти полтора часа пешком или платить по два доллара за такси всякий раз, когда требовалось добраться от дома до склада. В следующем месяце доставили и несколько автомобилей, правда, в не очень хорошем состоянии. После короткой поездки в только что доставленном «форде» Хейнс отметила: «Тормоза неисправны, работают только три цилиндра, рожка нет, зато колеса крутятся, а мотор издает достаточно шума, чтобы предупреждать прохожих о нашем приближении». Да и в любом случае, продолжала она, «мы рады, что получили [машины] вовремя – как раз к раздаче мыла и молока». В июне 1921 года миссия ломилась от продуктов. «На дворе у нашего склада не протолкнуться от грузовиков, фургонов-фордов, крестьянских телег, фаэтонов, а еще там часто толпятся босоногие ребятишки – они приходят пешком с кувшинами и канистрами за драгоценным растительным маслом»[195]. Когда Уоттс взял долгожданный отпуск, Хейнс весьма ловко управлялась со всем хозяйством в одиночку. Но было совершенно понятно, что тут необходимы помощники.

Хейнс и Уоттс сходились во мнении, что к отбору волонтеров-новичков нужно подходить весьма строго:

Среди кандидатов не должно быть никаких диванных мечтателей-социалистов; охотники за сенсациями столь же нежелательны: здесь предстоит тяжелая, серьезная работа, не более увлекательная и гораздо более трудоемкая, чем жизнь дома, зато очень интересная и целиком осмысленная, если она действительно по душе.

В итоге самым большим препятствием, которое помешало им найти новых работников, оказалось сопротивление самих русских. Максим Литвинов, тогдашний народный комиссар иностранных дел, заявил, что даст разрешение на въезд сотрудникам АКДСО не раньше, чем США согласятся принять российскую торговую делегацию или представительство. Однако вскоре разразился голод, и это существенно изменило ситуацию[196].

Продовольствие как оружие: ARA, голод и Друзья

К середине лета 1921 года большевики, вначале не желавшие принимать помощь от капиталистических стран, поняли, что другого выхода у них нет. Тринадцатого июля 1921 года Максим Горький обратился с публичным воззванием «Ко всем честным людям», в котором призывал спасти «страну Льва Толстого, Достоевского, Менделеева, Павлова» и просил «культурных людей Европы и Америки» помочь русскому народу «хлебом и медикаментами» и тем самым на деле «доказать жизненность …[гуманных] идей». На это воззвание откликнулся сам Герберт Гувер – но не как министр торговли (то есть представитель правительства США), а как глава Американской администрации помощи, и предложил оказать помощь русским детям и инвалидам. Помимо того что Гувером, вероятно, руководило и искреннее человеколюбие, как министр торговли он стремился «ускорить экономическое и политическое восстановление Европы, не в последнюю очередь для того, чтобы оживить рынок сбыта для американских товаров», особенно для излишков сельскохозяйственной продукции. Они возникли из-за роста производства в военные годы, когда Гувер возглавлял Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Имелись у Гувера и соображения более идеологического характера. Он считал, что голод делает большевизм более привлекательным в глазах русских, а если их накормить, они отвернутся от коммунизма[197]. Гувер надеялся, что, оказывая помощь голодающим, он продемонстрирует интернационалистский дух американцев и добьется того, чего пока никак не удавалось добиться путем военной интервенции.

При Гувере ARA соблюдала шаткое равновесие: с одной стороны, использовала голод в России как инструмент торговли на переговорах для продвижения американских интересов, а с другой – старалась вести себя так, чтобы в истинно человеколюбивой подоплеке ее действий трудно было усомниться. Такое несоответствие между ее целями вызывало определенные трения между ARA и квакерами. В январе 1921 года Гувер предложил передать АКДСО продовольствия на сумму 100 тысяч долларов – но при условии, что будут выпущены американские граждане, удерживаемые советским правительством. На это предложение Хейнс и Уоттс ответили: «Мы не считаем, что организация, помогающая детям, имеет полномочия требовать освобождения политических узников или вести об этом переговоры». Гувер несколько успокоился после того, как его заверили, что с узниками, по крайней мере, будут обращаться очень заботливо. Позже Хейнс жаловалась, что один заключенный сотрудник Красного Креста получает больше продуктов, чем выдается Уоттсу или ей: «Конечно, здесь никто по-настоящему не роскошествует, но живет он куда сытнее, чем все, кого я знаю», – замечала она. «ARA не любят, несмотря на все ее добрые дела», – писала отцу Анна Луиза Стронг в декабре 1921 года, замечая, что сотрудники ARA получают слишком высокие оклады, сорят деньгами – на фоне ужасающей нищеты – и не уважают ни русский народ, ни советское правительство[198].

Со своей стороны, ARA подозревала АКДСО в укрывательстве радикалов. Гувер жаловался: «Агрессивные симпатизанты красных пакостят Американской администрации помощи через Комитет Друзей»[199]. И здесь Гувер был не так уж неправ, в чем можно убедиться на примере Анны Луизы Стронг.

«Я расскажу об этом иначе»: пропагандистский трюк Анны Луизы Стронг

Анна Луиза Стронг проработала в АКДСО не очень долго, но ее пребывание там примечательно тем, что она попала в зону, охваченную голодом, в числе первых[200]. Кроме того, ее работа в комитете, а затем и деятельность уже в качестве «шефа» колонии имени Джона Рида – попытка при помощи американских долларов и американской методики превратить голодных сирот-беспризорников в трудолюбивых советских граждан – послужила трамплином для ее дальнейшей многолетней работы в России.

Стронг родилась во Френде (штат Небраска) в семье потомков первых поселенцев американских колоний Британии. Ее отец был пастором и реформатором, а мать принадлежала к первому поколению женщин, получивших образование в колледже. Читать и писать Анна научилась к четырем годам, а в шесть уже сочиняла стихи. Она и в дальнейшем добилась успехов: в двадцать три года стала самой юной студенткой, защитившей диссертацию в Чикагском университете. И в детстве, и в юности Стронг отличалась глубокой религиозностью: в Боге она искала начало, которое направляло бы ее на правильный жизненный путь. Ей необходимо было кому-то поклоняться, повиноваться, кем-то восхищаться. Она мечтала о замужестве, чтобы выплеснуть всю эту энергию в одно русло: «По-настоящему мне нужен был муж – бог, начальник, наставник, родитель, при котором я снова жила бы как в детстве»[201]. Но задолго до того, как Стронг обрела мужа, она обрела социализм, который скоро и стал для нее новой религией.

В 1911 году, когда она руководила благотворительной программой помощи детям в Канзасе, из-за сокращения финансирования ей пришлось уволить подчиненного. При этом Стронг испытала сильное замешательство и осознала, что капитализм создает такие условия, в которых человек может в одночасье лишиться средств к жизни из-за капризов рынка. Так она решила отдать все свои силы социализму – учению, отринувшему Бога для того, чтобы сотворить «сверхсознание» здесь, на земле. Хотя переход от веры в Бога к вере в социализм дался Стронг довольно легко, с идеей классовой борьбы ей никак не удавалось примириться. Поэтому ее попытка вступить в социалистическую партию в 1911 году наткнулась на отказ; позднее столь же скептически отнеслись к ее кандидатуре и коммунисты[202].

Защитив диссертацию (и разорвав помолвку с Роджером Болдуином, борцом за гражданские права), Стронг устроилась в редакцию Seattle Daily Call – газеты рабочего движения, которая поддерживала большевиков в первые годы после Октябрьской революции. Слухи об этой революции поистине завораживали: «Мы слышали о женской свободе, о равенстве для отсталых народов, о том, что когда запасов на всех не хватает, дети получают продовольствие в первую очередь; все это укрепляло в нас энтузиазм». Стронг выискивала известия о революции где только могла. Позже она вспоминала, как

Луиза Брайант вернулась из революционной России, и в прокуренном, битком набитом помещении в порту сверкали ее роскошные янтарные бусы и сиял свет запретной границы. После митинга она сказала мне: «Не стоит считать их пацифистами из-за того, что они вышли из войны. Они – сторонники вооруженного восстания».

Стронг «внутренне поежилась», но поспешила ответить: «Конечно»[203].

Стронг организовала для Брайант имевшее феноменальный успех пропагандистское турне, в ходе которого она рассказывала «правду о России» («на одной встрече удалось переубедить больше тысячи человек», докладывала Брайант). Однако Стронг не задумывалась о том, чтобы самой поехать в Россию, пока эту мысль не внушил ей прославленный смутьян Линкольн Стеффенс – больше всего известный, наверное, своим высказыванием о революционной России: «Я видел будущее, и оно работает!». Однажды, сидя вместе со Стронг в «тускло освещенной кабине в кафе Бланка», Стеффенс предложил ей устроиться к квакерам: «Это же единственные гражданские, которым капиталистические правительства дают законное разрешение въезжать в Россию, и единственные „буржуи“, которых впускают большевики», – сказал он ей. Вскоре Стронг отправила в филадельфийское отделение АКДСО письмо, в котором сообщала, что организации мог бы очень пригодиться ее писательский талант.

Пропаганда, основанная на статистике бесконечного ужаса – на рассказах о миллионах умирающих от голода людей, – уже привела к тому, что сознание читателей парализовано. Все эти факты просто перестали восприниматься или же вызывают ощущение безнадежности.

Стронг выступила с предложением: она понаблюдает за работой Друзей в России и напишет серию «коротких, эмоционально окрашенных, захватывающих очерков, от которых газеты просто не смогут отказаться»[204].

Вместо того чтобы разрешить Стронг поездку в Россию на три месяца, Уилбур Томас, исполнительный секретарь АКДСО, предложил ей провести девять месяцев в Польше. Стронг чуть не отказалась, но потом поинтересовалась, не предоставят ли ей возможность заниматься агитационной работой в России, если советское правительство вдруг даст на это разрешение. Томас ответил, что она может отправиться в Германию или Австрию – быть может, на три месяца, но что, скорее всего, ей не удастся посетить Россию. Стронг дала формальное согласие на предложение Томаса, но добавила:

Если советское правительство со временем решит ослабить свои запреты и у меня появится возможность побывать и в России, то, полагаю, в эту страну я могу отправиться на тех же основаниях, что и в Германию или Австрию, или, быть может, даже на более долгий срок, поскольку жизнь там еще никем не освещается.

Стронг отправила письмо, когда Томас, как ей стало известно, находился за границей и не мог ей ответить до ее отъезда. Вернувшись, он обнаружил не только ее письмо, но и письмо от одного «обеспокоенного Друга», который предупреждал его о том, что Стронг – «одна из отъявленнейших красных на Северо-Западе», и спрашивал, не «обманулись» ли в филадельфийском отделении «относительно ее истинного характера»[205].

В 1921 году Стронг приехала в Польшу, твердо намереваясь сделать ее перевалочным пунктом на пути в Россию. И в этом она была не одинока. Как утверждала позднее Стронг,

большинство представителей их [квакеров] миссии в Варшаве изначально просили отправить их в Россию, – ведь именно она была страной, о которой мечтали мы все, молодые левые идеалисты.

Она подружилась с советским послом в Варшаве, но когда он предложил ей визу в Россию, она ответила, что не может просто так «бросить квакеров»[206].

Когда в Польшу проникли известия о голоде в России, Стронг поняла: пора действовать. Она обратилась к главе квакерской миссии в Варшаве Флоренс Бэрроу – «кроткой англичанке», не считавшей «большевиков… ни разрушителями мира, ни его спасителями», – и спросила, нельзя ли ей взять вынужденный отпуск, чтобы поехать в пострадавшую от голода зону. Стронг, упомянув о том, что у нее есть возможность получить визу, предложила установить контакты с агентством печати, чтобы «присылать правдивые новости о голоде в России прямо с мест событий» и по мере сил оказывать помощь голодающим. Польшу в то время как раз наводняли беженцы из пострадавших от голода областей, и Бэрроу разрешила Стронг поехать в Россию – с условием, что в Филадельфии не будут возражать. Тогда Стронг напомнила Бэрроу, что поезд в Москву – а он ходил раз в неделю – отправится уже завтра, а значит, времени на получение «добра» от Филадельфии нет. Нельзя же терять целую неделю![207]

Тем временем ARA и представители большевистского правительства договорились с Гувером об условиях отправки миссии. Хотя в соглашении не упоминалось об АКДСО, Гувер ясно дал понять, что «АКДСО должен продолжать свою деятельность в России только под эгидой и при соблюдении ограничительных мер ARA». Представители комитета и в Филадельфии, и в Лондоне выразили обеспокоенность в связи с перспективой взаимодействия с ARA. Как это скажется на самостоятельности квакеров? И на отношениях между квакерами и радикальными и либеральными группами, которые их так щедро поддерживают? Хелен Тодд, представлявшая теперь Всеамериканскую комиссию по оказанию помощи голодающим в России – коалицию рабочих организаций, – призвала АКДСО не сотрудничать с ARA, отметив, что многие люди сознательно стараются не поддерживать ее из-за антибольшевистских взглядов Гувера[208].

Как оказалось, это соглашение почти никак не сказалось на деятельности квакерской миссии (разве что предоставило ей больший доступ к средствам жертвователей и в значительной степени способствовало разъединению британских и американских сотрудников) или даже на ее самостоятельности. ARA отвела Друзьям Бузулукский район, а сама почти не вмешивалась в их работу, и АКДСО продолжал привлекать волонтеров, чья помощь России не ограничивалась только гуманитарными задачами[209]. И все-таки приток новых волонтеров в Россию задержался на несколько месяцев из-за продолжавшихся переговоров между ARA и правительством большевиков.

Хотя Стронг и пообещала не заниматься «никакой подпольщиной», пока она будет работать под эгидой квакеров, прибыв в Москву в конце августа 1921 года, она посетила отдел печати советского народного комиссариата иностранных дел и призналась, что очень «желала бы задержаться в России бессрочно». А еще она встретилась с Дж. Карром (Л. Э. Каттерфилдом), который представлял коммунистическую партию США в Москве, и попросила его помочь ей вернуться в Москву корреспондентом различных рабочих газет, когда сроки ее сотрудничества с квакерской организацией подойдут к концу[210].

Артур Уоттс, хотя и не ждал Стронг, обрадовался ее помощи и предложил ей сопровождать несколько вагонов с продовольствием и другими необходимыми грузами в Поволжье. Продовольствие не собирались везти очень далеко, но Уоттс полагал, что будет «психологически верным доставить его в Самару: так люди поймут, что иностранная помощь уже близко»[211].

Стронг уехала в Самару еще до того, как Уоттс получил телеграмму, сообщавшую о том, что ее вообще никто не отпускал в Россию. Стронг ночевала «в вагоне с продовольствием на самарском вокзале, и каждое утро [ее] будил гвалт пяти тысяч детей». Каждый день она обходила санитарные и воспитательные учреждения, детские дома и больницы, организуя доставку и распределение квакерской помощи, в том числе мыла, в котором здесь нуждались почти так же отчаянно, как в продуктах и лекарствах. Мыло чаще всего отвозили в «приемные пункты». Это сухое обозначение не передает всего ужаса, творившегося в различных запущенных постройках, где

принимали, оставляли на карантин и обеспечивали едой около сотни детей, которых ежедневно подбирали на улицах Самары. Туда их приносили из дальних деревень и бросали родители, неспособные прокормить их… Туда тысячами попадали истощенные дети, больные холерой, тифом, дизентерией; у них не было ни мыла, ни смены белья или одежды; они копошились на полу в собственных нечистотах[212].

Однако больше всего Стронг поразила не разруха – и даже не желание людей выжить во что бы то ни стало. Еще больше ее поразили их попытки помогать другим – особенно забота о детях. Каким-то чудом обустраивались детские дома и школы – «без матрасов, простыней, книг или одежды», – и учителя уже проводили уроки. А еще, к удивлению Стронг, почти все целеустремленные, самоотверженные люди, благодаря которым все это происходило, – «созидатели посреди хаоса» – оказывались членами коммунистической партии. Они и сделались для нее примерами для подражания, жизненным идеалом[213].

Вечерами, в свободное от основных занятий время, Стронг писала газетные очерки, показывавшие ту сторону голода, о которой, на ее взгляд, до сих пор умалчивали репортеры.

Мой рассказ будет шире: я расскажу о… дисциплинированном сознании, заставляющем людей сеять те семена, урожай от которых им точно не доведется собирать. Я должна рассказать о жизни, которая продолжалась, хотя погибли миллионы: о босоногом парнишке в Минске, собиравшем милостыню не для себя, а для других; о вагоне с продовольствием, где артельные без ботинок и тулупов трудились в зимнюю вьюгу, чтобы накормить пять тысяч детей[214].

Хотя Стронг отсылала свои очерки по телеграфу прямо в новостное бюро Херста, она отправляла их и в филадельфийскую и лондонскую конторы Друзей. Лишь после того, как несколько очерков Стронг вышли в американских газетах, Уоттс получил от Уилбура Томаса сообщение о том, что все агитационные материалы Стронг должны проходить через филадельфийскую контору[215].

Под давлением со стороны Филадельфии Уоттс велел Стронг возвращаться в Москву. Однако Стронг поехала в Бузулук вместе с несколькими другими сотрудниками гуманитарных организаций, пообещав задержаться там совсем ненадолго. Несмотря на это неподчинение Стронг, Уоттс отослал несколько ее новых очерков в Лондон, сопроводив их объяснением, что она «отменила свое соглашение с агентством печати Херста» и «намеревается в скором времени поехать в Лондон, чтобы выступить там от имени квакеров». В Лондоне эти планы сочли весьма желательными, так как они старались донести до всех неравнодушных мысль о срочной необходимости в помощи голодающим[216].

Стронг настроила против себя и квакерское руководство, и правительство США, потому что в своих ежедневных телеграммах в агентство Херста она

ясно давала понять, что Друзья оказывали помощь в Москве задолго до Гувера и что продовольствие, которое [она] лично доставила в Поволжье, прибыло в Самару за две недели до прибытия грузов от Гувера. [Она] столь же ясно дала понять, что сами советские люди, проявляя героическое самопожертвование, оказывают голодающим гораздо больший объем помощи, чем получают из-за границы. [Она] показывала не анархию, где наводили порядок американцы, а упорядоченный мир, где имелись управления здравоохранения, учебные заведения, где местные органы власти боролись со стихийным бедствием.

Позднее Стронг без утайки рассказывала и о том, что «использовала организацию Друзей для достижения цели, по сути, чуждой их намерениям». Спустя некоторое время Уоттс признавал, что Стронг отлично справилась с распределением продовольственной помощи в Самаре, успешно выполнив операцию, «позволившую немедленно накормить тысячи детей, многие из которых наверняка умерли бы с голоду в ожидании поездов с помощью от Гувера»[217].

Однако нежелание Стронг подчиняться указаниям начальства вызывало недовольство даже самых стойких ее сторонников и имело прискорбные последствия не только для ее собственного здоровья, но и для здоровья другого волонтера. Прежде чем вернуться в Москву, Стронг снова заехала в Самару и вызвалась раздавать помощь от ARA. Позднее она вспоминала, как однажды организовала встречу между голодающим представителем сельского совета и представителем ARA. Встреча состоялась в богато обставленном гостиничном номере «аровца». Стронг договаривалась о распределении продовольствия, которого хватило бы, чтобы накормить лишь часть деревенской общины, а между тем «аровец» обедал за троих, а вокруг стояли корзины с импортными продуктами и даже бутылки с вином. Вскоре после той встречи Стронг слегла с жестоким тифом, а выхаживавшая ее сестра милосердия, тоже из числа волонтеров, работавших на квакеров, заразилась от Стронг и скончалась[218].

Между тем в декабре 1921 года в Россию приехала первая группа волонтеров АКДСО для оказания помощи голодающим. Они стали свидетелями невообразимо ужасных сцен. Мирьям Уэст увидела на улице собаку, державшую в пасти мертвого ребенка. Беула Хёрли, ранним утром идя пешком к квакерскому складу, наткнулась на четыре трупа: за ночь от голода умерла целая семья. Смерть была настолько повсеместной, что сотрудники миссии стали ловить себя на чувстве облегчения при виде умерших: хоть кто-то отмучился[219].

Эвелин Шарп, встречавшая сотрудников гуманитарной миссии в охваченной голодом зоне после их короткого пребывания в Москве, услышала о кладбищах, где в ожидании погребения грудами лежали замерзшие трупы, и о мальчике, который от голода съел собственную руку. В детской больнице она обнаружила несколько кроватей, но там не было ни постельного белья, ни мыла, ни лекарств. В каждой кровати лежало

по два или по три истощенных ребенка, скорчившихся под каким-нибудь старым одеялом, а иногда они лежали прямо на полу… Одни кричали и стонали, другие лежали неподвижно и мучились тихо, словно уже перешагнув порог жизни и смерти; но большинство с жутким детским терпением не жаловались, а отзывались на любой приветливый знак от каждого из нас[220].

Стронг же, как только ей немного полегчало после болезни, начала прямо в постели печатать новые очерки, полные ярких подробностей, и отсылать их в Филадельфию и Лондон. Если Лондону очень нравились ее материалы, то в Филадельфии даже читать их не желали. Пожалуй, еще досаднее для Стронг оказалось то, что АКДСО в конце концов взял в штат постоянного рекламщика – но не ее. «Наверное, они испугались моей тяги к радикалам и моей независимости», – решила журналистка. Впрочем, Уилбур Томас понимал, что связи с рабочим движением и с левыми были полезны, так как способствовали привлечению средств, да и сам он в некоторой степени сочувствовал радикальным идеям[221]. Собственно, человек, на которого пал выбор Томаса, Роберт Данн, нисколько не скрывал своей симпатии к социалистам – как и подруга Данна Джессика Смит, в итоге занявшая должность начальника отдела агитации в России.

«Единое понимание цели»: Джессика Смит и АКДСО

Хотя Стронг попала в Россию быстрее Смит – пусть Смит и подавала заявку раньше, – сотрудничество Смит с АКДСО оказалось более продолжительным и более успешным, а ее отношения с Советским Союзом и коммунизмом – более однозначными. Кроме того, ей гораздо больше повезло в отношениях с человеком, с которым обеих женщин свела судьба в Советской России и в котором обе увидели подходящего кандидата в мужья[222]. И хотя Смит оставила работу в миссии АКДСО еще до того, как истек условленный двухлетний срок, она сохранила хорошие отношения с руководством квакерской организации в Филадельфии, и там продолжали печатать агитационные материалы.

Отъезд Смит в Россию зимой 1922 года задержался: ей не выдали паспорт. До нее и раньше доходили слухи, что всем женщинам, желавшим поехать в Россию, отказывали в паспортах, но потом она заподозрила, что причина в другом, а именно – в ее политических взглядах. Смит с негодованием заявила Уилбуру Томасу, что она «абсолютно надежный человек». Не отрицая того, что «в целом солидарна с социалистическими идеями», она уверяла, что «точно не принадлежит к коммунистам и даже не состоит в социалистической партии». Смит указывала на то, что Межвузовское социалистическое общество, которое она ранее возглавляла, является «исключительно образовательной» организацией, «не требующей от своих членов принадлежности к политической партии». Аналогично и Чрезвычайный комитет американских женщин, в котором она состояла казначеем, был «учрежден с единственной целью: отправлять молоко и медикаменты голодающим русским». Кроме того, ее «не интересовала „пропагандистская“ работа», она не собиралась «становиться под чьи-либо знамена» и свято верила в чистоту намерений Друзей, старавшихся выковать узы братства между разными народами[223]. Нет никаких оснований сомневаться в искренности Смит, однако ясно и то, что поездка в Советскую Россию стала поворотным моментом в ее жизни: она целиком обратилась в коммунистическую веру и погрузилась в деятельность, которую вполне справедливо было бы назвать «пропагандистской работой» в США. Смит почти полвека проработала в редакциях коммунистической прессы, в том числе в журналах Soviet Russia Today и New World Review.

Благодаря вмешательству филадельфийского отделения АКДСО заявка Смит на получение паспорта была в итоге одобрена – при условии, что она обязуется не участвовать ни в какой политической деятельности. Смит сочла это требование «совершенно нелепым и неоправданным», но заключила, что, раз она и так «не намеревается и не желает принимать участие в какой-либо политической деятельности», можно уж и дать такое обещание. Смит также переписала свое заявление в АКДСО, уточнив, что хотя раньше она и симпатизировала большевикам, теперь ее отношение изменилось из-за того, что они применяют насилие. Но при этом она по-прежнему считала, что нужно дать русским «решать свою судьбу самостоятельно, без постороннего вмешательства» и необходимо оказать им помощь для преодоления последствий голода[224].

Приехав в Россию в марте 1922 года, Смит отправилась в качестве районного инспектора программы по распределению продовольствия в село Сорочинское[225] в Оренбуржье (к востоку от Бузулука). Там она пробыла семь месяцев, после чего перебазировалась в Гамалеевку, небольшое село километрах в тридцати к юго-востоку от Сорочинского. Весь урожай проса погубила засуха, заодно с большей частью урожая пшеницы, ячменя и ржи. В ту зиму ходили слухи о случаях каннибализма, и Смит слышала, что без существенной помощи извне следующую зиму не переживет ни одно из здешних сел[226].

На фоне смерти и страданий сотрудницы миссии быстро сдружились и очень дорожили своим маленьким сообществом. В один досужий майский день Смит, Мирьям Уэст и Корнелия Янг «гуляли по холмам и долам и собирали полевые цветы. Наградой за их старания стали большие букеты с желтыми и пурпурными головками». Кроме прекрасных видов, открывавшихся с вершин холмов, женщины увидели «сусликов, бабочек, ящерицу, пчел и птиц. Казалось, птицы тоже чтили день воскресный, распевая хором»[227].

Смит явно полюбили и коллеги, и местные. По словам Роберта Данна, она стала здешней «королевой бала», и все «придумывали ей ласковые прозвища». Один русский крестьянин, прилежно изучавший английский при помощи потрепанного словаря, который подарили ему квакеры, выразил особую благодарность «госпоже Джессике Смит», выделив ее среди «бесценских и незабвенских Благоделов, Господ Квакиров»[228].

В январе 1923 года Смит с удовольствием сменила Данна на посту директора отдела рекламы в России; претендуя на эту должность, она упоминала о своем писательском мастерстве, об успехах в овладении русским языком и о том, что эта работа подходит ей гораздо больше, чем организаторские обязанности[229]. В этом качестве она опубликовала десятки очерков и в дальнейшем продолжала писать в том же духе для массовой печати, причем благодаря ее связи с респектабельными квакерами читатели относились к ней с доверием. Она прямо писала о том, что положение чудовищное: дети измучены болезнями и голодом, многие осиротели и остались бездомными, другим грозит смерть. Словом, они нуждаются в помощи американцев. Но еще она утверждала, что эти выжившие дети – одаренные, дружные и неунывающие – служат живым свидетельством достижений нового режима в сфере воспитания.

Обе эти крайности весьма наглядно иллюстрируют два агитационных материала Стронг – «В Шарском монастыре» и «В городе детей» (оба написаны в феврале 1923 года)[230]. Очерк «В Шарском монастыре», посвященный дому для голодающих детей-сирот, рассказывает о поездке «через долгую череду разоренных сел»: Смит с коллегой ехали «по длинному пологому холму навстречу закату, который превращал все небо и степь в одну обширную картину, переливавшуюся яркими красками». Их конные сани оставляли в снегу узкие колеи, и под косыми лучами солнца туда падали синеватые тени. А наверху, «в небесах, разливалось оранжево-розовое чудо». Когда сани поднялись на последний холм перед тем, как съехать в долину, к селу, Смит залюбовалась открывшимся ее глазам зрелищем. Деревушка «расстилалась внизу, словно кусочек какой-то эльфийской страны, вся окутанная розоватым свечением. В чаше долины уютно устроились домики, окруженные перистыми купами деревьев, а на склоне дальнего холма торчала, будто сказочный дворец, церковь, а перед ней грозно вырисовывались внушительные монастырские ворота». Смит и ее спутница воскликнули, что эта деревня – «райское место для детей!» и сказали друг другу: «Здесь они наверняка счастливы!»

Из-за этого идиллического фона реальная картина, которая открылась им на территории монастыря, превращенного в детский дом, оказалась еще более страшной. В темной комнате, где стояло «зловоние», в «чадном свете» лампы они увидели «суровое, неприятное лицо» директора детдома. Но еще больше их потрясли лица детей:

Из темноты проступают бледные детские лица. Такие лица, к каким мы привыкли в жуткие ранние дни прошлой зимы [когда голод особенно свирепствовал], но каких мы уже давно не видели. Лица, искаженные и застывшие в гримасах боли. С широко распахнутыми глазами, темными от голода.

Перейдя в кабинет директора, Смит и ее коллега узнали, что дети уже начали умирать в больших количествах, как уже бывало в худшие дни голода. Раньше в колонии жило двести пятьдесят детей, теперь их осталось только сто.

В соседней комнате в «два прямых, ровных ряда» выстроились «хмурые, одетые в черное малыши с монгольскими личиками, большинство – больные, покрытые струпьями». Словно репетируя для какой-то искаженной версии того плохо продуманного фильма о голоде, что хотела снять Айседора Дункан, дети «запели сухими, хриплыми голосами, безутешно раскачиваясь из стороны в сторону, будто под действием злых колдовских чар». Смит пришла в ужас: «Никогда в жизни не слышала ничего более жуткого, чем эта странная башкирская песня. Она наполняла темную комнату под низким потолком такой горькой детской тоской, что сердце разрывалось». Учитель хотел попросить детей еще и станцевать, но посетительницы поспешили отговорить его: «Невыносимо было бы смотреть, как задергались бы эти истерзанные маленькие тельца, силясь изобразить радость». В другой комнате, почти без мебели, были изолированы четверо детей, больных дизентерией; двое лежали вместе на скамье, цепляясь за одеяло, а еще двое – на полу. «Через несколько дней все они умрут», – предсказала Смит. В этом детдоме не было денег, чтобы нанять директора получше, а накормить всех детей или позаботиться о них было просто невозможно.

В очерке Смит «В городе детей» изображена противоположная картина. Дела в «городе детей» объективно обстоят ненамного лучше, чем в бывшем монастыре, но там и директор, и работники энергичны, деловиты и оптимистично настроены. Когда белоконные сани помчали Смит вместе с русским товарищем туда, «за Барабановку» (деревушку в Восточной Сибири), градусник показывал минус 34 градусов.

Еще раннее утро, и над всеми избушками клубятся столбики дыма: это крестьянки растапливают печи – кто охапками соломы, кто хворостом, кто дровами, кто кизяком – и ставят горшки с кашей для завтрака… Небо ясное, нежно-голубое, и заснеженные низкие холмы за Гамалеевкой переливаются радужными искорками под утренним солнцем.

Их никто не ждет. Зовут директора школы и «политкома» (представителя государства). Первый радостно встречает гостей, делится с ними своими мечтами о будущем детской колонии и с гордостью описывает работу политкома, который заведует «политическим воспитанием». А еще он «поднимает дух заведения». Смит узнала, что это один из смельчаков, сражавшихся на Гражданской войне за красных: «Он вставал в полный рост, когда вокруг свистели пули, пока мы все лежали плашмя на земле», – рассказывали ей. «И вот теперь, – размышляла она, – этот бесстрашный воин живет среди детей, играет с ними, берет на руки малышей, учит их всемирному братству и миру».

Смит замечает на улице нескольких «дюжих ребят» – «крепких», «полнощеких, румяных», но ей говорят, что эти дети – исключение: они работают на свежем воздухе, у них есть теплая одежда, их сытно кормят. Зайдя внутрь, Смит видит, что «в комнате полно детей помладше, все сидят на своих кроватях – в тонких платьицах и рубашках, у половины нет ни башмаков, ни чулок». Как и в Шарском монастыре, здешние дети тоже выступают перед гостями, но их представление не вызывает острую жалость, а внушает надежду:

По команде бодрого учителя отряд босоногих малышей вскакивает, и комната наполняется движением и музыкой. Они играют, поют и танцуют перед нами. Глядя на их бледные личики, и не подумаешь, что они способны выделывать премилые фигуры народных танцев так живо и искрометно.

Потом Смит замечает «детский совет» в действии: группка детей распекает сверстников за то, что они оставили мусор рядом с дверью одного из домов. Она видит «на удивление умело выполненные рисунки» – теми самыми цветными карандашами, которые она сама им привезла в прошлый раз. Из «города детей» она уезжала со светлыми мыслями о будущем этой колонии, несмотря на все нынешние трудности: «наспех сложенные» печи разваливались, дров недоставало, санитарные условия были плохие, и на всех детей не хватало школьных принадлежностей, одежды и обуви. Но по сравнению с прошлым приездом Смит условия все-таки заметно улучшились.

Здесь мы увидели то же самое, что бросается в глаза по всей России, даже в самых запущенных селах пораженных голодом областей… [Это] «та созидательная воля, которая каким-то чудом, благодаря жизнерадостности и оптимизму, заставляет людей строить и творить посреди голода и наготы»[231]. Мы видели это на примере учителей, которые учат детей без книжек, и политкома, у которого огонь разгорался чуть ли не без дров. Об этом же свидетельствовали и упорные души и тела самих детей, творившие жизнь из смерти и разрушения.

В своих очерках Смит хотела не только показать, что Россия по-прежнему нуждается в помощи, но и продемонстрировать, что квакеры действительно помогают исправить положение. Еще, конечно же, Смит старалась показать, что большевистское правительство по-настоящему заботится о советских гражданах. Свой материал о Башкирской республике она завершала так:

Если квакеры помогут им продержаться до следующего урожая, то к тому времени правительство сможет оказать им помощь, которая снова поставит их на ноги. Тогда вновь проявятся яркость и красота, которые издавна присущи башкирскому характеру благодаря долгому слиянию с ширью и волей равнин, – уже в более оседлой, но не менее вольной и прекрасной коммунистической жизни[232].

В начале сентября 1923 года Смит сообщила Томасу о своем желании посвятить некоторое время занятиям, которые интересны ей самой: ей хотелось пожить и поучиться в Москве и написать кое-что просто для себя. Она искренне радела о жертвах голода, но ей явно захотелось окунуться в более космополитическую атмосферу московской жизни. А еще она влюбилась в Гарольда «Хэла» Уэра, одного из создателей Рабочей партии Америки, который, действуя под эгидой «Друзей Советской России», вначале приехал в Россию в мае 1922 года для организации образцово-показательной фермы. С собой он привез девятерых фермеров из Северной Дакоты, двадцать два трактора и две тонны продовольствия, а также свою тогдашнюю жену (его мать, Элла Рив Блур, видная деятельница в молодой партии, тоже находилась в Москве: она делила комнату с Анной Луизой Стронг). Стронг тоже увлеклась Уэром, но покорить его сердце было суждено Смит; они поженились уже в США, причем церемонию бракосочетания провел Норман Томас, лидер социалистической партии[233].

Уилбур Томас поддержал решение Смит досрочно прекратить сотрудничество с АКДСО и отметил, что высоко оценил ее работу. «Я вижу, что у нас единое понимание цели в рамках тех задач, которые мы оба пытаемся выполнять», – написал он в ответ на просьбу Смит об увольнении. А еще он предложил ей и впредь присылать агитационные материалы. И она продолжила это делать – хотя уже открыто признавалась в своих возраставших симпатиях к советскому правительству. Томас не видел в этом ничего страшного. В декабре того же года он писал ей:

Ваша связь с советскими властями и ваша симпатия к некоторым сторонам жизни в России – не помеха для нашей работы здесь, в нашей стране. До сих пор вы не сделали и не написали ничего такого, что как-либо задело бы нас. И я полагаю, что так будет и впредь, потому что знаю, что вы пишете очень осмотрительно.

Томас допускал, что, поскольку отныне Смит обретала независимость и собиралась писать материалы непосредственно для американских новостных агентств, все может измениться («у вас может появиться такая репутация, что для нас было бы нежелательно иметь в вашем лице своего представителя»), однако полагал, что если присылаемые ею материалы окажутся сомнительными, их можно будет подвергать цензуре или не печатать («тогда, конечно же, мы сможем защитить себя, и решение о публикации останется за нами»)[234].

Он написал это после того, как Смит опубликовала в The New York Times статью, где ее авторитетное мнение как «сотрудницы квакерской миссии» использовалось для полемики с теми, кто создавал негативный образ советской системы школьного образования и воспитания, и в Nation – очерк «В доме сахарного короля», рассказывавший о детях из музыкально-художественной школы имени Пушкина[235]. Прежде этот желто-белый особняк принадлежал «сахарному королю»[236], а потом его постепенно прибрали к рукам дети из музыкальной школы, решившие, что можно найти лучшее применение этому большому дому. По словам Смит, школьный интерьер стал выражением самого детства. Дети уже изготовили замысловатые декорации и принялись сооружать сцену и шить костюмы и занавесы. Повсюду слышна музыка. Учителя в этой школе – знаменитые музыканты из Большого театра, с радостью посвятившие свои таланты новому поколению музыкантов, которые радуют гостей концертом с вокальными и танцевальными номерами и скрипичными соло. «Освещение очень плохое, приходится все время таскать туда-сюда две мигающие лампы, но материальные трудности никого здесь, похоже, не пугают. Каждому ребенку есть с чем выступить в программе, все дети прекрасно подготовлены, а некоторые из них – очень одаренные». После концерта Смит и ее спутница танцевали вместе с детьми народные танцы («вертелись и носились с ними, к их великому восторгу»), а затем пообедали все вместе. Потом они услышали о том, как получилось, что школа оказалась в особняке «сахарного короля».

Смит рассказала, что поначалу школа размешалась в здании поменьше, а когда там стало тесно, делегация детей, вооружившись письмом от наркомата просвещения, отправилась к «сахарному королю» и заявила ему: «Вы – один, а нас – много. Вам дом нужен только для удовольствий, а нам – для дела». Сахарный король отказал детям, но они не унимались: залезли через окна, поставили кровати в его гостиную, заняли кухню и начали проводить уроки. «Комната за комнатой сахарный король отступал под натиском целых толп детей. Наконец, он не выдержал. Он перевез свою мебель и прочие ценные вещи в соседний дом, а сам бежал в гостеприимное соседнее государство». По-видимому, сахарный король навестил свой бывший особняк незадолго до визита Смит и остался доволен тем, что увидел дом целым. Смит заключала:

Возможно, он надеется на то, что в России еще воцарится прежний порядок и для него снова наступят счастливые деньки, и тогда дачу вернут ему в отличном состоянии. А вот я возлагаю надежды на это энергичное молодое поколение пролетарских музыкантов, художников и ученых, которые добились своего, потому что власть у сахарных королей отобрали, – и они не отдадут без боя то, что с таким трудом завоевали.

В ту пору Смит не состояла в коммунистической партии, но, судя по некоторым свидетельствам, она уже разделяла некоторые ее идеи и ценности, хотя и уверяла Уилбура Томаса в обратном. В 1924 году Советский Союз посетила Элис Гамильтон, врач и пионер в одной из областей медицины, в прошлом обитательница Халл-хауса. Во время этой поездки она познакомилась и со Стронг, и со Смит. Последняя произвела на нее «довольно жуткое впечатление» как человек, «готовый на все ради „Дела“». Разговор у них шел о шпионаже и о полицейском насилии. Гамильтон была настроена скептично и говорила о том, что «жестокость, ночные аресты, расстрелы сотен людей без суда и следствия» подрывают и авторитет режима, и доверие к нему. Смит будто бы назвала критические замечания Гамильтон проявлением «мелкобуржуазной идеологии» и добавила: «Я задаю себе только один вопрос: „Это помогает Партии?“ Если да, значит, все правильно, если нет – значит, ошибочно». Гамильтон подытоживала: «Она была красавицей – с золотистыми волосами и профилем [актрисы Элеоноры] Дузе, но меня она привела в ужас»[237].

Осенью 1924 года Смит, уже вернувшись в США, писала Уилбуру Томасу о сельскохозяйственной колонии на Кавказе, которую они с Уэром планировали основать; еще несколько волонтеров из АКДСО собирались примкнуть к ним и поучаствовать в создании «Русских новаторских ферм» (Russian Reconstruction Farms). Находясь в США, Смит выступала перед публикой и как представитель АКДСО, и в других качествах; в январе 1925 года она произнесла речь перед членами Национальной женской партии в Вашингтоне (округ Колумбия). Темой ее выступления были женщины в Советской России («часть советской системы – принцип абсолютного равенства»), и этой же теме Смит посвятила книгу, которую выпустила тремя годами позже[238].

Поволжские дети Стронг

Как и Смит, Анна Луиза Стронг пыталась опереться на свой опыт работы с квакерами, чтобы обосноваться в Советской России. Оправившись от тифа и завершив свое сотрудничество с АКДСО в Польше, Стронг провела несколько месяцев в Лондоне, а потом вернулась в Москву в качестве корреспондента агентства Херста. Пожалуй, ее самой большой удачей стало интервью, которое она взяла у Льва Троцкого. Тот проникся такой симпатией к Стронг, что попросил ее давать ему уроки английского. В течение нескольких месяцев Стронг пыталась создать русско-американский клуб в Москве, но советское правительство отвергало ее план: ей говорили, что до тех пор, пока США отказываются признать Советский Союз как государство, не будут создаваться никакие специальные организации, способные облегчить жизнь американским дельцам и политикам. А потом, осенью 1923 года, Стронг наконец попросили сделать для советской страны одно но-настоящему полезное дело.

Рут Фишер из Комиссии по советским детям пригласила Стронг помочь ей в организации сельскохозяйственной общины на Волге для осиротевших из-за голода подростков от четырнадцати до восемнадцати лет: для обычных детских домов они были слишком большие, но к самостоятельной жизни еще не были готовы. Из-за Первой мировой, Гражданской войны и голода в русских городах стали привычным зрелищем шайки бездомных детей – беспризорников, а имевшаяся система призрения с этой напастью не справлялась. Возникла идея: создать такую детскую колонию, которая могла бы выживать самостоятельно и стала бы образцом для других детских учреждений. Стронг узнала, что платить учителям и кормить детей берется государство, а она сама как «шеф» будет отвечать только за внедрение «американских методов» в колонии и благодаря своим связям поддерживать их применение[239]. Хотя колония имени Джона Рида находилась в двух днях пути от Москвы и Стронг понимала, что сможет ездить туда лишь изредка, она все-таки приняла предложение.

Стронг побывала в этой воспитательно-трудовой колонии в Хвалынске осенью 1923 года и была несколько напугана тамошними условиями. Затем она отправилась в США, в запланированное агитационно-лекционное турне для сбора пожертвований (деньгами и машинами) на нужды колонии и вербовки волонтеров[240].

Стронг была преисполнена надежд:

Я знала, что сотни американцев хотят «свой кусочек российского будущего». Учителя, фермеры, сестры милосердия, плотники желали сами оплатить дорогу и как угодно устроиться в СССР, чтобы помогать русским детям.

В мае 1924 года Стронг уже снова находилась в Москве и упивалась своей новой работой – а также известностью, которая к этой работе прилагалась. Детская комиссия Всероссийского центрального исполнительного комитета (ВЦИК) поручила ей сформировать в Москве вспомогательный комитет, состоящий из американцев, «для шефства над всеми их детскими колониями». Такое сотрудничество, по мысли Стронг, сулило «знакомство с промышленностью и сельским хозяйством»: «Итак, я обретала полуофициальное положение». А еще у нее появлялось «множество дополнительных прав» – в том числе возможность жить в особом курортном месте. «Быть может, мою комнату объявят главным штабом этого комитета, и мне позволят сохранить ее навсегда!» Представители квакерской организации согласились присоединиться к Стронг и разрешить ей собирать пожертвования через них, хотя некоторые члены американской квакерской общины все еще остерегались оказывать поддержку колонии, учрежденной большевиками[241].

Заглядывая вперед, Стронг размышляла: «Не удивлюсь, если эта организация – „Друзья русских детей“, или как еще она будет называться, – разрастется со временем в нечто большее». Она начала писать на фирменных печатных бланках с шапкой «Друзья русских детей (англо-американская секция) за помощь детским сельскохозяйственным и индустриальным колониям»; она значилась там директором, а Джессика Смит – лицом, ответственным за «работу в Америке». Поначалу Стронг надеялась, что Смит будет заниматься в США вербовкой сотрудников и сбором денежных средств, но вскоре Смит с головой ушла в собственные планы – организацию «Русских новаторских ферм». Пожалуй, неудивительно, что в ту пору дружба Стронг со Смит несколько скисла[242].

У Стронг было множество других полезных связей. Она начала рассылать обращения влиятельным американцам, которые или ранее выказывали интерес к Советской России, или могли бы его испытывать. Среди них были Лиллиан Уолд (в дальнейшем она оказывала существенную поддержку колонии имени Джона Рида); Мейбл Додж Луан, левачка, светская львица и бывшая возлюбленная Джона Рида; пастор-пацифист Джон Хейнс Холмс; Люси Л. У. Уилсон, директриса филадельфийской средней школы для девочек (потом она и сама ненадолго съездит в СССР для ознакомления с советской школьной системой); и Эллен Хейнс, преподавательница математики в колледже Уэллсли и феминистка (ей предстояло сделаться самой крупной покровительницей колонии)[243].

Стронг освещала жизнь колонии и в массовой печати. В материале для Soviet Russia Pictorial она рассказывала об устройстве колонии как о примере новейших попыток большевиков решить проблему беспризорных детей таким образом, чтобы дети постарше, живя коммуной, получали полезные трудовые навыки и опыт. Осенью 1924 года квакерский Совет международной службы в Лондоне опубликовал брошюру Стронг «Детская колония на Волге». Там Стронг описывала поселение, созданное для подростков-сирот, о которых не могли позаботиться существующие – переполненные – детские дома. Беспризорную молодежь свозили в особые «колонии вдали от городов, где воздух чище и где дети могут самостоятельно возделывать землю и выращивать еду». Эти подростки, утверждала Стронг, «оправдывают оказанное им доверие и берут на себя ответственность за жизнь коммуны». Наглядное свидетельство тому – существование колонии имени Джона Рида, «устроенной в значительной степени» (преувеличение) благодаря пожертвованиям Общества друзей[244].

Картина жизни колонии, обрисованная Стронг в очерке, излучала оптимизм, хотя в нем и говорилось о тяжкой нужде. По прекрасным холмам и оврагам Черемшана раскинулись строения, среди которых есть и «древний монастырь, восстановленный трудами самих детей». В «одном превосходном кирпичном здании» живут «плотники» – десяток мальчишек, которые «смастерили шестьдесят пять деревянных кроватей, много столов, стульев и скамеек, множество деревянных рам». Они изготовили даже «два плуга и четыре бороны», потому что не на что было купить готовые, и им не терпится начать пахоту. Еще двенадцать человек живет за холмом и тачает башмаки для обитателей колонии – когда удается раздобыть кожу. Дом у них большой, так что юные плотники построили там театр – потому что «сцена для театральных представлений – чуть ли не первое, что всегда устраивают в русских детских колониях». А неподалеку, в трех домах, живут двадцать девять девочек под присмотром «одной работящей наставницы». Девочек учат готовить еду на всю колонию (около сотни детей), и они делают это по очереди, пока остальные «доят коров, убирают, шьют или работают в саду». У них есть одна швейная машинка на всех, и на ней они «шьют одежду на все учреждение». Еще они садовничают, сеют и собирают урожай: «картошку, капусту, помидоры и всякие овощи».

По словам Стронг, урожай в колонии богаче, чем в других окрестных хозяйствах, потому что дети сажали рассаду на Пасху – в те дни, когда все вокруг праздновали (по народному суеверию, яровые нельзя сеять до Пасхи), и потому колонистам удалось воспользоваться «лучшим весенним дождем». Стронг замечала:

Немного грустно думать о том, что дети предпочитают пахоту отдыху, но они прошли суровую школу великого голода. Их родители умерли от бескормицы. У них самих есть теперь и дом, и земля, и организация, и небольшая посторонняя помощь, но они знают: их будущее зависит от их собственного усердия.

А кроме того, они преподали отличный урок крестьянам из окрестных деревень. Увидев, какой богатый урожай собрали дети, они сказали: «Бог работу любит».

Стронг писала, что дети из колонии имени Джона Рида – работавшие, потому что перед ними не стоял выбор: играть или работать, – усваивали жизненные уроки, очень важные для новых людей, которых надеялись создать революционеры. Эти дети были не только трудолюбивыми и дружными – по словам Стронг, они были еще и бескорыстными. Когда разошлась молва об успехах колонии, туда стало стекаться все больше детей из соседних сел. И те дети, которые изо всех сил трудились, чинили, пахали и сеяли, пустили к себе новичков, дали им кров и стол. «Эта молодежь в полной мере усвоила коммунистический дух, чего от них даже не требовали», – писала Стронг отцу в сентябре 1924 года[245]. А в очерке «Детская колония на Волге» она рассказывала, что в дни отдыха дети играли в лесу и плавали в пруду неподалеку. А еще они учились: ребята, умевшие читать, давали уроки неграмотным; другие обучали «правильному русскому» тех, кто говорил только на «местных диалектах». Однако других «книжных познаний», признавала Стронг, было мало: «Времени хватало только на то, чтобы выучиться шитью и плотницкому делу, землепашеству, кузнечному да сапожному делу». Важнее всего этим детям было освоить ремесло, которое прокормило бы их в дальнейшей жизни. Кроме того, она отмечала, что «все ребята явно предпочитают книжкам работу в мастерских». Однако «каждый вечер под деревьями» они «читали вслух русскую классику» и что-нибудь рассказывали друг другу. И вынашивались планы расширить для этих детей традиционную школьную программу.

Строились и другие планы: освоить большое, в 600 гектаров, поместье у реки, километрах в тридцати от колонии. После революции богатый землевладелец покинул свое имение в Алексеевке, и Стронг узнала, что его передадут колонии – если ее обитатели докажут, что смогут с пользой распорядиться этими угодьями. Там был и луг, и плодовый сад, и печь для обжига кирпича, и мельница, а жилой площади должно было хватить на триста детей.

Я думаю, в ближайшие несколько лет дети обживут это большое поместье, а когда там станет тесно, от старых коммун отпочкуются новые, и они возьмут с собой лошадей, инструменты и еду и пойдут осваивать новые земли и образовывать новые коммуны всюду, где они нужны в России. Таким образом, у нас здесь будет не просто коммуна, а Мать Коммун, и от нее протянутся связи ко многим областям и многим государствам[246].

Она уговаривала американцев принять участие в этом процессе: помочь деньгами или оборудованием, а то и личным волонтерским трудом.

В сентябре колония уже осваивала землю и строения в Алексеевке, и Стронг переписывалась с американцами, желавшими приехать сюда на работу. В основном переписка велась через Общество технической помощи Советской России. «Товарищ Липп» вынашивал планы открыть в СССР обувную фабрику. Два фермера из Детройта вызывались приехать и привезти с собой все накопления – 2500–3000 долларов. Оба готовы были «передать их на улучшение колонии». Кроме того, они предлагали и свои услуги, прося их «просто принять в „члены колонии“». Стронг удивлялась: «Вот уж никогда не думала, что стану организатором кооперативного содружества!»[247]

Молодой комсомолец Ваня тоже хотел пойти работать в колонию. По просьбе детей Стронг откомандировала Ваню в Москву, где «он собрал около двухсот книг для колонии, практически загнав в угол [Григория] Зиновьева и [Карла] Радека и забрав у них все лишние экземпляры сочинений, которые присылали им поклонники-писатели, но которые им недосуг было прочесть». Квакерше Анне Грейвс повезло устроиться в колонию учительницей. Если Грейвс обучит детей английскому языку, рассуждала Стронг, то можно будет направлять в колонию «странствующих американцев», которым не терпится помогать русским детям. Стронг спрашивала своего отца, жившего в Сиэтле, не может ли он завербовать в Якиме или Уэнатчи кого-нибудь с опытом выращивания яблок («человека надежного и смекалистого»): в Алексеевке собирались возродить сад, и несколько волонтеров уже набралось[248].

Несмотря на оптимистичную риторику в публикациях Стронг, из ее частной переписки явствует, что с самого начала она наблюдала серьезные и очевидные трудности. «Конечно, красиво получается, когда я пишу, что дети уволили повара, потому что сами справились с готовкой, – писала она отцу, – но при ближайшем рассмотрении картина вовсе не такая радужная». Хотя девочки постарше уже научились неплохо печь хлеб, «когда на дежурство вышли те, что помладше, в лагере разразилась война: мальчики высказывались о результатах их труда очень нелестно». Стронг сочувствовала ребятам: «Когда вся твоя еда – ржаной хлеб да суп, сваренный из капусты с картошкой и капелькой жира, очень хочется, чтобы все это было приготовлено как следует». Однако «споры мальчишек с девчонками», или даже «вооруженный нейтралитет между полами», как называла эту проблему сама Стронг, не исчерпывался ссорами за столом. Постоянная война шла и из-за белья: тканей было мало, и каждый мальчишка носил нательное белье «очень долго, боясь, что ему не выдадут новое, а девочки жаловались, что одежда очень грязная, а мыла так мало, что они просто не могут такое отстирать». И правда, после стирки «часто ничего не остается… все разлезается в клочья». Стронг купила тысячу метров льняной ткани в надежде, что уж это поможет «водворить мир», но на двадцать девять девочек имелась одна-единственная швейная машинка, так что на пошив новой одежды времени должно уйти немало[249].

Сама Стронг досадовала еще и на ограниченность своих полномочий: будучи просто «шефом», она не имела ни авторитета, ни особой власти и почти никак не могла воздействовать на коррумпированного управляющего Еремеева, которому, по ее мнению, было наплевать и на детей, и на их благополучие. «Мне уже поднадоело быть просто „покровительницей“ колонии; мне хотелось бы быть начальницей или директором, – признавалась она в письме отцу. – Как знать, быть может, построить здесь Таскиги?[250] Или даже несколько». (Позднее Стронг действительно открыла – поближе к Москве – и ненадолго возглавила американское ремесленное училище, где сводила искусных американских мастеровых с молодыми русскими крестьянами, желавшими пройти производственное обучение[251].)

На самом деле у Стронг не было времени на управление колонией. И хотя ей неплохо удавалось собирать пожертвования и даже вербовать волонтеров, всякий раз, приезжая в колонию, она замечала всё новые проблемы и все больше раздражалась. Вернувшись туда летом 1925 года после зимнего лекционного турне по США (эти турне стали потом ежегодными), она обнаружила, что в колонии царит «жуткий кавардак» и Анна Грейвс не справляется с работой. Многие дети болели малярией. Продовольствия и прочего материального обеспечения не хватало. Стронг обвинила во всем заведующего и написала в Детскую комиссию и руководителям компартии, прося инициировать расследование и заявляя, что она «не останется „шефом“, если этого заведующего не уберут»[252].

Позже, когда выяснилось, что Еремеев пользуется поддержкой как местных жителей, так и партийного начальства, – и к тому же люди более достойные за эту работу браться не желают, – Стронг неохотно признала такие его качества, как «энергичность и изобретательность», а также его нацеленность на производственные успехи. И все же она заявляла: «Правда состоит в том, что здесь нет никого, кто бы хоть чуть-чуть заботился о детях как о людях, о личностях»[253]. Своим московским начальникам Стронг жаловалась, что дети «перерабатывают и недоедают» и это создает очевидные проблемы, как и вечный недостаток топлива. Слишком часто многие дети заболевали из-за вопиющей антисанитарии и банальной халатности. Одна девочка «с запущенной трахомой» «прожила в колонии больше года, беспрепятственно общаясь с другими детьми, и это – в таких бытовых условиях, где нет даже полотенец, а о гигиене и речи нет». Эта девочка почти не получала лечения и успела заразить еще нескольких детей[254].

У девочек, трудившихся на кухне, болели и распухали ноги, потому что им приходилось ведрами таскать воду из Волги. Пожалуй, их нельзя было винить в том, что воду они черпали в ближайшем месте – в «грязной заводи под Алексеевкой, куда попадали и мазут, и отходы из деревни». На кухне и в столовой царил «невообразимый беспорядок». Дети растащили по комнатам или распродали почти все тарелки и ложки. «Я видела, как дети едят. Картошку и кашу они накладывают в тарелки руками. Суповую жижу пьют прямо из миски, а потом руками берут оставшиеся твердые кусочки». Уборные, по ее словам, находились «в таком жутком состоянии, что никто ими не пользуется: все ходят в поле». А те дети, кто все-таки уборными пользовался, только усугубляли проблему: они не садились, а становились ногами на сиденья – или по незнанию, или из брезгливости. Школьных занятий прошлой зимой «почти не было»: стояла такая стужа, что читать и писать можно было, только сидя под одеялами[255].

И все-таки, хотя бытовые условия в колонии имени Джона Рида были отвратительные, от многих детей Стронг слышала, что в коммуне им живется лучше, чем жилось в других местах, и это убеждало ее не бросать работу. Был и другой аргумент «за»: по словам Стронг, «организовывать этих детей гораздо проще, чем любых американских детей: ведут они себя лучше, слушаются старших и т. д.»[256].

Она наняла Аду Фломенбаум – «энергичную девушку из породы настоящих пионеров, которая по-русски говорит лучше, чем по-английски». Стронг рассчитывала, что Фломенбаум – дипломированный фармацевт, студентка Университета Беркли, изучавшая устройство игровых площадок (и к тому же искусная портниха) – будет не только учить детей и заниматься с девочками шитьем, но и создаст в колонии образцовую площадку для игр. «Колония имени Джона Рида станет примером и покажет всем селам вдоль Волги, какими должны быть детские места для отдыха». Некая миссис Сатта из Нью-Йорка уже пообещала подарить колонии библиотеку. В письме благотворителям, жертвовавшим на нужды колонии, Стронг писала:

Если бы вы видели, как субботними вечерами эти дети бестолково сидят в общем зале! Они не знают ни одной игры, ни одного народного танца. И если бы вы знали, с какими проблемами в общественной жизни мы здесь сталкиваемся в долгие зимние месяцы, то вы бы согласились с тем, что здесь срочно требуется новаторская работа с организацией детского досуга на элементарном уровне[257].

Стронг называла одну комнату на верхнем этаже общей «гостиной»: «Тут, к востоку от Москвы, никто не знает, что такое „гостиная“, зачем она нужна и как она выглядит», – докладывала она отцу. У нее были подозрения, что в такой комнате сразу же все разломают, или что дети растащат оттуда всю мебель, но все-таки периодически устраивала «дни посещений» с чаепитиями: мисс Грейвс ставила самовар, угощала всех какао и даже карамельками. В первый раз пришли только самые смелые ребята (их манили карамельки – они сразу хватали их и убегали), но во второй и третий раз гостиная уже выполняла «положенную ей общественную задачу». Некоторые мальчишки вступили в беседу со Стронг, а несколько девочек застыли на пороге. Потом она научила детей танцевать виргинскую кадриль и показала некоторые простые американские игры[258].

Эллен Хейс, которая пожертвовала колонии 1000 долларов «на культурные цели», побуждала Стронг разработать научную программу и даже вызывалась сама приехать и учить детей, но в августе 1925 года Стронг признавалась в письме отцу, что «мечта мисс Хейс о том, чтобы обучать здесь кого-то наукам, да и чему-либо вообще, очень далека от реальности». Самой Хейс она тоже честно сообщала, что условия жизни в колонии остаются весьма примитивными. И все же она выражала надежду на то, что нормальная школа появится и ее назовут в честь Хейс или, быть может, в честь Аниты Уитни – помогавшей колонии бывшей суфражистки и коммунистки из Калифорнии, осужденной за преступный синдикализм и прославившейся благодаря громкому судебному процессу над ней.

Мне хочется, чтобы школа носила непременно женское имя, потому что здесь… все еще приходится бороться за признание того, что женщины – тоже люди, и что девочки, как и мальчики, имеют право на знания. В этом смысле мы боремся еще и за победу новой России – над старой[259].

Все рассуждения Стронг о том, что Ада Фломенбаум устроит в колонии «игровую площадку», показались насмешкой, как только она в очередной раз приехала в колонию (и была вынуждена признать в письме Хейс, что ее «ждет куда более примитивная работа»), но Стронг все же очень надеялась на то, что Фломенбаум приведет в порядок школьные дела. Помочь ей в этом должна была Яворская – русская коммунистка, которая уже заведовала несколькими детскими домами и предварительно согласилась исполнять роль «игуменьи» в летние месяцы[260].

Больше всего Стронг надеялась на то, что Фломенбаум или какая-нибудь другая американка сможет уделить внимание девочкам:

Они все еще пребывают в той отсталой глуши, где женщин считают просто плохими кухарками при мужчинах; их культурными потребностями, даже их желанием выучиться шить, пренебрегают ради потребностей мальчиков… При этом они в целом лучше развиты, чем живущие в колонии мальчики, они очень ласковые, работящие и преданные, но никто из взрослых поумнее не проявляет к ним ни малейшего интереса[261].

О колонии Стронг рассказывала и в своем романе «Буйная река» (1943), и вот там-то одна девочка открыто возмущалась навязанным сверху разделением труда по гендерному признаку: «У девочек не спрашивали, кто за какую работу хочет взяться. Еремеев даже не сомневался в том, что работа для девочек предопределена самой природой: им положено убирать, готовить и шить. Он попросил, чтобы в детском доме на одну девочку приходилось четверо мальчиков: ведь одна девочка вполне могла убирать и готовить на четверых». Стеша, героиня Стронг, спрашивает, нельзя ли девочкам «научиться каким-нибудь интересным ремеслам», и заявляет: «Революция дала нам равные права»[262]. В переписке тех лет Стронг неоднократно выражала обеспокоенность судьбой девочек, но в действительности никогда не предлагала обучать их, наравне с мальчиками, каким-либо производственным навыкам.

Развязка

Если летом 1925 года Стронг еще могла писать оптимистично о детях из колонии имени Джона Рида и о перспективах их общественного развития («это прелестные, ласковые, смышленые дети… нам удалось научить молодежь ремеслам, которые их прокормят; теперь мы хотим наполнить их жизнь смыслом»), то спустя полгода у нее уже не осталось поводов для оптимизма. Расследования, которые она попросила провести предыдущим летом, привели лишь к тому, что в создании плохих условий в колонии обвинили саму Стронг. В январе 1926 года, находясь в США, Стронг получила телеграмму, где сообщалось, что если она хочет спасти свою репутацию («показать готовность не к эпизодической филантропии, а к решительным действиям»), то ей необходимо собрать 3000 долларов – менее чем за месяц – для финансирования ремонтных работ[263].

Повозмущавшись с неделю, Стронг отправилась в штаб Рабочей партии в Чикаго, «потому что там для них в политическом смысле особенно неприятны любые неудачи или скандалы, связанные с колонией имени Джона Рида». Чиновники Рабочей партии согласились помочь Стронг в сборе средств, но потом сама Стронг передумала: «Все эти соглашения покоятся на предположении, что наши деньги попадают в руки ответственного и практичного руководства». Стронг же давно перестала доверять русским управляющим. Поэтому в ответной телеграмме она сообщила, что не сможет прислать деньги, но пришлет десятерых русско-американских «фермеров механиков кирпичников многие коммунисты». Яворская телеграфировала ей: «Нужно точно знать можно ли собрать означенную сумму строительство кирпичного завода и спасение колонии иначе шефство [Стронг] опозорено». Стронг почувствовала себя загнанной в угол.

«Я считаю, что Яворская просит меня совершить преступление, – писала Стронг. – И это меня очень злит. Она просит выбросить на ветер деньги, которые собрали трудящиеся этой страны для русских детей, – выбросить их на ветер, чтобы спасти меня от позора». И продолжала: «Если мою репутацию в Москве, Саратове или Вольске нужно спасать таким способом, то уж лучше позор». Она уже собрала для русских детей намного больше, чем 3000 долларов, и «выполнила все данные обещания, и сверх того многое сделала». Между тем, «ни одно правительственное ведомство не сдержало ни одного обещания из тех, что они надавали колонии, и проявляло участие к судьбе этих детей лишь судорожными приступами филантропии» (тут Стронг, быть может, неумышленно, обыграла критический выпад против нее самой – об «эпизодической филантропии»). По-видимому, вся сумма, собранная ею на покупку специального оборудования, была в действительности истрачена на еду и зарплаты (хотя они должны были финансироваться из советского правительственного бюджета) – если, конечно, вообще досталась колонии.

Меня интересуют дети Джона Рида и воспитательный эксперимент: создать самоокупаемую ферму; меня не интересует финансирование очередных местных политиков, и я не собираюсь отдавать деньги просто так, без отчетности, людям, которые и раньше пускали их на ветер. Сами дети голодают и мерзнут.

Все бездарные руководители, сверху донизу, будут и дальше валить всю свою вину на меня. У них есть власть; у них есть то, чего нет у меня, – язык и партийные связи. Мне их не побороть.

Она капитулировала:

Пусть тогда сами спасают свою репутацию, а не взваливают все на меня. В конце концов им придется этим заняться, а дети все равно будут жить впроголодь, и кирпичный завод будет работать через пень-колоду.

На каждом шагу Стронг приходилось схлестываться с несговорчивыми и часто коррумпированными бюрократами, и ее идеализм (вместе с идеализмом некоторых детей) вновь и вновь подвергался испытаниям. Мешало все – и недостаток государственного финансирования, и внезапные притоки слишком большого количества новичков, причем некоторые из них не только не могли или не хотели трудиться на благо колонии, но и выказывали явные склонности к преступной жизни («Украли наши одеяла и башмаки и вконец расстроили наших бедняжек», – жаловалась Стронг).

Она изо всех сил старалась собрать побольше денег, но, что еще важнее, она завербовала немало американцев, готовых посвятить колонии и свое время, и свой труд. Однако многие из тех, чьей поддержкой она заручилась, так и не дождались ответа от советских чиновников на свои обращения с просьбой впустить их в страну. Очевидно, именно это больше всего «опозорило» Стронг в глазах американцев, откликнувшихся на ее призыв.

К следующему лету Стронг наконец отказалась от сотрудничества с колонией имени Джона Рида. Удивительнее всего – то, что она все-таки продержалась так долго. Вспоминая этот опыт почти десять лет спустя, Стронг писала в своих мемуарах под названием «Я меняю миры»:

Я увидела, что при социализме, как и при капитализме, верх одерживают разные людские желания; что желание участвовать в советской жизни само по себе еще не прибавляет мудрости; что даже при строительстве социализма – нет, особенно при строительстве социализма! – нельзя быть доверчивым дурачком. Набивая шишки, я убеждалась в том, что, даже имея дело с товарищами, нужно уметь думать головой[264].

Пока Стронг переживала все эти перипетии, Хейнс, вновь приехавшая в Москву в 1925 году, преподавала в училище для медсестер и изучала советскую систему здравоохранения. Ее книга «Здравоохранение в Советской России» (1926), где она в радужных красках описывала достижения СССР в этой области, заслужила похвалы от американских критиков. В июне 1924 года АКДСО свернул свою программу помощи, чтобы сосредоточиться исключительно на здравоохранении, – ввиду каких-то обстоятельств, которые «Друзья более не могли одобрять». Хейнс давно планировала открыть в Москве американское училище для медсестер, и в этом начинании ей очень помог врач и представитель Российского Красного Креста Марк Шефтель, который, как потом выяснилось, добивался расположения Хейнс – с тем, чтобы она помогла ему получить американскую визу (что она и сделала). В дальнейшем он шпионил в США на ГПУ. Идея американского медучилища так и не осуществилась, и Хейнс вернулась в США. Она продолжала сотрудничать с АКДСО и поддерживать различные советские кампании[265].

Джессика Смит тоже вернулась в Советский Союз примерно в то же время, что и Хейнс, и занялась вместе с Хэлом Уэром строительством «Русских новаторских ферм». Смит написала книгу «Женщины в Советской России» (1928), где рассказывалось не только о привилегиях для женщин при новой советской системе, но и об огромных преимуществах для детей. Например, Смит перечисляла основные принципы, на которые опиралось дошкольное воспитание: «Радостным и свободным должен быть труд взрослого в нормальных условиях, которые возникнут со временем… и радостным и свободным должен быть труд ребенка». Она описывала «начатки самоуправления», имевшиеся даже в детских садах, и добавляла: «Самовыражение в рисовании, лепке и всевозможных играх всячески поощряется, а музыка считается очень важной для „создания гармонии между ребенком и его средой“». Дети вдоволь резвятся на свежем воздухе, и «учителя призваны активно включать детей в жизнь общества, побуждая их участвовать в общих праздниках, водя их на экскурсии на заводы и в общественные учреждения, организуя общение с другими детьми»[266]. У нее не написано ни слова о голодных и болезненных детях, круглые сутки работающих в полях.

Представительство квакерской организации в Москве было закрыто в 1931 году, под конец там работало всего двое волонтеров. Однако до самого закрытия их миссия оставалась центром притяжения для американского сообщества. А русские дети оставались главным предметом интереса для съезжавшихся в Советскую Россию американцев (и особенно американок) прогрессивных, либеральных и радикальных взглядов. Кроме того, в 1931 году бестселлером в США стала советская детская научно-популярная книжка о пятилетке, написанная советским инженером М. Ильиным, – «Рассказ о великом плане»[267], – и не только потому, что американцев так увлекала идея плановой экономики, но и потому, что ее сочли очень подходящим чтением для детей[268].

ЧАСТЬ II

Жизнь и работа в новой России

ОТ КУЗБАССА ДО МОСКВЫ

В 1929–1932 годах Рут Эпперсон Кеннелл опубликовала ряд статей (из них две – в соавторстве с подругой Милли Беннет) в сатирическом журнале American Mercury, издававшемся Г. Л. Менкеном. В них вышучивались американцы, которые стали стекаться в Советскую Россию в начале 1920-х годов, чтобы жить там, работать и участвовать в построении идеального социалистического общества, а заодно и русские, одновременно и нуждавшиеся в этих многочисленных иностранных работниках, и ворчавшие в их адрес. Из примерно семидесяти – восьмидесяти тысяч иностранцев, приехавших в СССР работать в 1920–1930-е годы, значительную долю составляли американцы. Одни – искренне преданные идеям коммунизма – решили посвятить свою жизнь советскому эксперименту. Другие – уроженцы России, возвращавшиеся на родину и воссоединявшиеся с родственниками, – надеялись, что при новой власти им заживется лучше, чем при царе. Еще больше было тех, кто – особенно в 1930-е годы, когда Великая депрессия и массовая безработица на Западе совпали по времени с началом Первой пятилетки и нехваткой рабочей силы в СССР, – ехали в Советский Союз ради стабильной работы и приличного заработка.

В статье «Новые простаки за границей»[269], которую Кеннелл опубликовала в мае 1929 года, рассказывается об Автономной индустриальной колонии Кузбасс («АИК Кузбасс») – по-своему утопическом объединении иностранных рабочих, созданном посреди сибирской глуши.

После войны в Россию стеклись многочисленные и разнообразные бунтари, протестовавшие против американского общества, – молодые коммунисты, старые социалисты, ирмовцы, агитаторы за рабочее движение, мечтатели, неудачники, невротики и обычные авантюристы, –

писала Кеннелл, утверждая, что АИК «была самым фанфаронским из колонизаторских замыслов». Говоря о «фанфаронстве», Кеннелл, возможно, посмеивалась и над самой собой: ведь она оказалась в числе тех примерно пятисот американцев, которые подписали двухгодичный контракт, обязавшись «работать изо всех сил, чтобы добиться наивысшей производительности, с тем чтобы на деле доказать, что рабочие больше, чем капиталисты, приспособлены управлять промышленностью», – или же, в еще более идеалистическом ключе, «строить новую РЕСПУБЛИКУ ТРУДА с мечом в одной руке и лопаткой каменотеса в другой – подобно строителям Иерусалима в древности», если процитировать первую публикацию в вестнике Kuzbas Bulletin[270].

Как только стало понятно, что в русской Гражданской войне победу одерживают большевики, в Советскую Россию начали стекаться американцы – в большинстве своем, русские эмигранты, которым не терпелось вернуться на родину. Хотя большинство представителей этой волны въезжали без официального разрешения, в первые несколько лет большевистского правления иммиграционная политика была относительно открытой. Уже в 1919 году Ленин призвал иностранных рабочих поддержать своих советских товарищей в строительстве социализма. В том же году (а это был еще и год основания компартии США) сторонники советского строя в США и Канаде основали ОТПСР – для содействия и координирования иммиграции квалифицированной рабочей силы в Советскую Россию[271].

Хотя Гражданская война и блокада мешали притоку рабочих из Северной Америки, в конце 1920 – начале 1921 года около шестнадцати тысяч американцев въехали в Россию через балтийские порты – Либаву и Ригу. В апреле 1921 года советские чиновники, по сути, положили конец иммиграции, усложнив процесс въезда для частных лиц. Отныне желавшие приобщиться к советскому строю должны были приезжать в составе официальной иностранной коммуны, причем большинство таких коммун организовывало ОТПСР. И все приезжавшие должны были обладать теми профессиональными навыками, на которые в России имелся очевидный спрос. С 1923 по 1926 год иностранцами было организовано девять сельскохозяйственных и двадцать шесть промышленных коллективов, насчитывавших 4400 и 1223 членов соответственно; по крайней мере двадцать четыре из этих коммун состояли преимущественно из американцев[272].

Самой большой из них была колония в Кузбассе, и конечно же именно она привлекала наибольшее внимание в США. С одной стороны, это объяснялось идеалистической риторикой, которую пускали в ход создатели колонии, обращавшиеся не столько к русским возвращенцам, сколько к американцам, желавшим «сбросить ярмо капитализма и продемонстрировать свои способности». С другой стороны, это объяснялось огромным количеством появлявшихся в прессе материалов, авторами которых были несколько колонистов, сбежавших из коммуны и сделавших громкие заявления о том, что организаторы колонии ввели их в заблуждение и, хуже того, что все это сообщество – сущее логово разврата, где американкам не дают прохода «усатые славяне», потому что «под властью Ленина повсюду насаждается» «свободная любовь». Рут Кеннелл рассказывала о том, что происходило в колонии, в целом с симпатией; более того, она была одной из тех, чьей личной жизни советская «новая мораль» только пошла на пользу. Вот что она сообщала:

Весной 1925 года несколько супружеских союзов распалось – в основном по инициативе жен. В Сибири колонистки обрели ту свободу, которой жаждали их души[273].

Впечатления, которые Рут Кеннелл получила в кузбасской колонии (как работница и как женщина), легли в основу главы 3; а в главе 4, на примерах женщин, попавших в поле зрения Moscow News, показана вторая большая волна американской иммиграции в Советскую Россию в начале 1930-х годов.

Статья «Все они едут в Москву»[274], опубликованная в декабре 1931 года в Mercury, начинается с раздела «Красный Иерусалим»: Иосиф и Мария – точнее, Джозеф и Мэри – приехали в Москву с пятьюдесятью долларами в кармане, и остановиться им было негде. К тому же Мэри ждала ребенка. «Американцы, которые ищут работу в Москве, обычно приходят в редакцию Moscow News – единственной англоязычной газеты на всю Россию», – рассказывали Беннет и Кеннелл (обе они писали материалы для этой газеты, но здесь об этом умолчали). «Вот и Джозеф туда отправился».

Джозеф обратился к «старейшей американской резидентке» (в которой нетрудно узнать Анну Луизу Стронг, основавшую и выпускавшую Moscow News). Та позвонила в типографию при газете и поинтересовалась: «Вам не нужен корректор? Конечно, вам нужен корректор! Товарищ Гордон полгода работал в Scott County Chronicle в Миссури».

Затем «старейшая резидентка» принялась подыскивать парочке жилье. «Собственно, это – одно из ее главных занятий в Москве. Она держит в уме целую кучу комнат, как репортер, выискивающий нужную новость. В голове у нее – множество планов: откуда выселить этого американского товарища и куда поселить вот этого, или какую комнату попридержать для кого-то еще». Она нашла им комнату – маленькую и убогую, но вроде бы подходящую. Так казалось до тех пор, пока приезжий не втискивался туда вместе с багажом и не разувался, не раздевался и не стелил себе на полу. Джозефу и Мэри пришлось отказаться от этой каморки: они не привыкли к коммунальным условиям, одновременно вдохновленным коммунистической идеологией и неизбежно возникшим из-за нехватки жилья в Москве.

Парочке подыскали другую комнату, но на этом их мытарства не закончились: они ведь готовились к рождению малыша. «Помнится, Мэри читала в Nation, что в Советском Союзе заботятся о молодых матерях и младенцах». Им удалось достать у американцев, живших в Москве, одеяла и разные другие полезные вещи; удалось найти койку для Мэри в больнице и даже удалось вовремя туда приехать – что казалось настоящим чудом в городе, где почти не было такси. Когда же родился малыш, молодые родители не могли купить ему молоко, у них не было теплой одежды на зиму. А потом их согнали с квартиры.

С неохотой эти двое, которым так хотелось остаться здесь, которым так нравилось сидеть на краешке коммунизма и держаться за руки, телеграфировали домой с просьбой прислать денег.

«Нам так хорошо здесь, – вздыхала Мэри. – Здесь надежда в людях! В Америке все так глупо. Там ничего не происходит. Мы не хотим возвращаться домой. Если бы не малыш…»

На деле большинство американских иммигрантов в Советском Союзе отнюдь не разделяли квазирелигиозного преклонения Джозефа и Мэри перед коммунизмом: тысячи людей приезжали просто ради рабочих мест, гарантированного заработка и соответствующего приличного бытового уровня. И все-таки почти всем заезжим иностранцам – от туристов до соискателей работы – любопытно было узнать о попытках создать масштабную альтернативу капитализму. Как отмечали Кеннелл и Беннет в другой статье для Mercury, вышедшей в апреле 1932 года, волна иммиграции из США, начавшаяся примерно в 1930 году, разительно отличалась от предыдущей волны.

Большевики больше не спрашивают: «Вы сочувствуете советской власти?» – и лишь потом, после раздумья: «А кто вы по специальности?» Теперь они ставят специальность на первое место, а потом назначают новичкам высоченные оклады в иностранной валюте и обеспечивают им жилищные условия лучше, чем у местного руководства» (по крайней мере, на словах)[275].

В 1930 году на XVI съезде ВКП(б) было решено принять на работу до сорока тысяч «иностранных инженеров, бригадиров и квалифицированных рабочих», чтобы они помогли выполнить задачи Первого пятилетнего плана. За первые восемь месяцев 1931 года в Амторг – советско-американское торговое агентство – поступило больше ста тысяч заявок от американцев, желавших эмигрировать; из них десяти тысячам были предложены рабочие места и выданы рабочие визы, а еще тысячи людей, искавших работу, приезжали по туристическим визам. Ходили слухи, что почти каждый, кто проведет в Москве хотя бы неделю, сможет устроиться на работу[276].

Хотя большинство промышленных рабочих и инженеров, приехавших в Советский Союз в начале 1930-х годов, составляли мужчины, приехали еще и сотни женщин без спутников-мужчин. В разделе статьи «Все они едут в Москву», называвшемся «Мученица с Юга», Кеннелл и Беннет рассказывали о Лоре – «высокой узкобедрой блондинке с нежным томным лицом и голубыми глазами с выжидательным выражением». Авторы встретили Лору на большевистском пикнике: «На ней была фиолетовая кофточка из джерси, придававшая теплый оттенок ее глазам, замысловатая шляпка без полей и очень тонкие, очень дорогие шифоновые чулки». Не слушая предупреждений – поберечь чулки, потому что в Москве таких точно нигде найти, – Лора пошла вслед за репортершей (в сандалиях на босу ногу) по подсолнуховому полю.

В ее раскрытых глазах читался легкий упрек.

«Да мне ничего не жалко. Вам не понять. Я так люблю Москву. Я тут как дома. Я на любую работу пойду – шить, мыть. А шью я хорошо. Сама себя обшиваю».

Услышав про шитье, в разговор вмешалась «старейшая резидентка» и предложила избавить Лору от финансовых затруднений при помощи вороха одежды, нуждавшейся в починке. Но несколько недель спустя «старейшая резидентка» сообщила, что девушка вернула одежду непочиненной. Эта, на первый взгляд, незадачливая бедняжка нашла себе заработок – уроки английского.

Статья Беннет и Кеннелл, хоть и была сатирической, основывалась на реальных событиях и «истинах», выяснявшихся в процессе накопления материалов. Редакция Moscow News действительно служила центром американского сообщества до тех пор, пока в 1933 году не открылось посольство США. Сима Райнин Аллан, которая вскоре после окончания колледжа приехала в Советский Союз в 1932 году, вспоминала, как она, решив остаться в Москве после истечения срока туристической визы, пошла в Moscow News – и Стронг взяла ее в репортеры. Еще Аллан вспоминала о том, как провела неделю в поисках жилья и в итоге выбрала комнату, которая днем служила зубоврачебным кабинетом: она ночевала там на кушетке, а «расплачивалась» уроками английского для дочери зубного врача[277].

Лора была ярким примером американской новой женщины – любившей элегантно одеваться и становившейся легкой мишенью для насмешек со стороны людей с более серьезными побуждениями. Когда фотограф Маргарет Бурк-Уайт побывала в 1932 году в недавно учрежденном Институте исследования женской моды[278] в Москве, ей сказали, что русских женщин интересует только практичная одежда – такая, которая не мешает им работать. Бурк-Уайт почувствовала, что ей «стыдно за буржуазную культуру, которую [она] представляет». Но когда фотограф уже уходила, к ней подошла сотрудница института, модельер, с мерной лентой, чтобы снять выкройку с «простейшего твидового костюма», который Бурк-Уайт купила в Париже[279].

Американки в Москве, выделяясь из толпы, щеголяли в нарядах, каких советские женщины не могли бы нигде купить при всем желании, – хотя эти же самые американки мечтали стать как раз такими людьми, которым наплевать на моду[280]. Как-то раз Аллан ехала в трамвае по Москве, и «пышная, румяная девушка», сидевшая рядом, вдруг начала хвалить ее плащ. Аллан принялась стыдить девушку: «В Америке такое множество и разнообразие плащей, что устаешь выбирать… Я уже чувствовала себя какой-то ходячей вешалкой». Она заявила, что приехала в Москву, потому что «в Америке и заняться-то больше нечем, кроме как рыскать по магазинам одежды»[281].

Подобно Кеннелл и Беннет, Юджин Лайонс, корреспондент агентства United Press International, живший прямо в редакции Moscow News, позднее высмеивал многих из людей, кто туда приходил. «Британские и американские дамы с тройными подбородками и монументальными бюстами, перепробовав и отвергнув другие духовные развлечения, теперь „открывали для себя“ большевизм», – язвил Лайонс. Он описывал одну «чувствительную нью-йоркскую либералку» по имени Джейн, которая доказывала всем, что устранение двойных стандартов в половых вопросах оправдывает все ужасы, творимые советским режимом:

Голод, принудительный труд, истребление интеллигенции, все это чушь! Ну и пусть, говорю вам, ну и пусть, ведь главное – что Россия покончила с сексуальными страшилками. Равенство мужчин и женщин, единый стандарт – вот что главное… А остальное неважно![282]

Где-то посередине между леденящими и мизогинными описаниями Лайонса и более трогательными, но все равно пренебрежительными портретами, которые создавали Беннет и Кеннелл, находится сложное многообразие правдивых фактов из биографий американок, которые жили и работали в СССР в 1920-е – 1930-е годы. Мы познакомимся и с теми историями, которые они рассказывали самим себе, и с теми, что они рассказывали другим.

ГЛАВА 3

«Новая Пенсильвания»

ПОИСКИ СВОЕГО ДОМА В СИБИРИ

Весной 1922 года Рут Эпперсон Кеннелл и ее муж Фрэнк, откликнувшись на призыв Ленина к иностранным рабочим и специалистам, переехали из Сан-Франциско в Кемерово, городок в Сибири, и поселились в автономной индустриальной колонии «Кузбасс». Они должны были стать пионерами американской колонии в новой России, созданной по замыслу бывшего уоббли (ирмовца) Уильяма «Большого Билла» Хейвуда и еще нескольких революционеров, с которыми он познакомился в Москве. Рут стала главным хроникером и публицистом колонии, она рассказывала об увиденном и пережитом там в статьях для журналов, в детской книге, в мемуарах, в дневнике, а также в десятках писем. В статье для Nation она описывала Кузбасс, сравнивая его с американскими промышленными и политическими достижениями: «Мы строим здесь не новую Атлантиду, а новую Пенсильванию»[283]. Несмотря на огромные надежды, которые возлагали тогда на кузбасскую колонию, теперь про нее (как и про Кеннелл) мало кто помнит.

Рут Кеннелл и другие американки ощутили сильное притяжение к утопической цели советского эксперимента, призванного целиком перевернуть укоренившиеся представления о семейной жизни, работе, материнстве и интимных отношениях. Этот «практический» эксперимент держался не только на машинах и инженерном опыте, но и на надеждах и желаниях людей. Американки, покидавшие США, искали в России новую родину, которая, быть может, избавит их от материализма, индивидуализма, закоснелых гендерных ролей и буржуазной морали. Некоторое время Рут казалось, что в Сибири она нашла именно то, что искала.

После смерти отца маленькая Рут Эпперсон вместе с матерью Эллой, феминисткой и свободолюбивой женщиной, и старшими братом и сестрой уехали в поисках лучшей жизни из Оклахомы в Калифорнию. Хотя семья жила иногда в крайней бедности, Рут мечтала стать актрисой, писательницей или «вожаком своего униженного пола». В юные годы, живя в Сан-Франциско, Рут повернула свои детские мечты в более практичное русло и поступила работать в детскую библиотеку. Стремясь к умственной жизни, она вышла замуж за первого же интеллектуала, который обратил на нее внимание, – студента духовной семинарии Фрэнка Кеннелла[284].

Замужество не принесло Рут большого счастья, но поначалу браку угрожали скорее политические разногласия супругов, чем их сексуальная несовместимость. В Первую мировую войну Фрэнк, несмотря на возражения жены, попытался поступить в армию, но из-за близорукости его не взяли. Потом, следуя желаниям Рут, он сделался пацифистом и социалистом. Но по религиозным вопросам у супругов по-прежнему сохранялись разногласия. Фрэнк мечтал стать священнослужителем, несмотря на «поразительное безбожие» Рут и ее уверенность в том, что она «ни капельки не годится на роль жены священника». Она то и дело допускала оплошности: например, на швейных посиделках прихожанок, «где дамы шили пижамы для бельгийцев, а священник вслух читал книгу о зверствах немцев», Рут не стерпела отвращения, вскочила со стула и опрометью выбежала из комнаты. Что еще хуже, ей было почти физически больно смотреть на мужа и слушать его, когда он стоял на кафедре проповедника, потому что «в такие минуты он выглядел жалким и неискренним». В итоге и здесь Рут одержала победу: Фрэнк так и не смог найти такую паству, которая согласилась бы терпеть проповедника-пацифиста. Он устроился в издательство религиозной литературы в Сан-Франциско, и жизнь Кеннеллов вроде бы вошла в колею. Между тем Элла, мать Рут, купила участок земли в кооперативной птицеводческой колонии Раннимид в Пало-Альто. Это была «земледельческая утопическая коммуна, куда стеклось около тысячи поселенцев». Птицеферму назвали «Убежище»[285].

И Рут, и Фрэнк вступили в организацию «Индустриальные рабочие мира» (ИРМ), решив, что Социалистическая партия, так и не осудившая развязывание Первой мировой войны, для них слишком уж беззубая. Свободное время они проводили в Народном институте – центре радикальной политики и политического театра. Хотя и они сами, и их товарищи восхищались русской революцией и интересовались всем русским, Рут и Фрэнку не приходило в голову вступать в коммунистическую партию США (основанную в 1919 году). Компартия США, все еще остававшаяся нелегальной и подпольной, казалась Рут «никчемной», а вот идеалистическая ИРМ виделась ей «авангардом революции в Америке». Впрочем, в ту пору у нее «имелось весьма туманное представление о том, что такое революция, ведь „Капитал“ Маркса она одолела только до второй главы»[286].

Несмотря на полицейский надзор и периодические облавы на институт, все шло хорошо, пока Рут не забеременела – уже во второй раз. Теперь врачи сообщили ей, что снова делать аборт довольно опасно. Рут боялась, что материнство превратит ее в «домашнюю клушу» и изолирует от мира, но Фрэнк хотел ребенка. Когда родился Джимми (его назвали так в честь Джеймса Прайса – уоббли, брошенного в тюрьму), Рут, к собственному удивлению, почувствовала к малышу сильную приязнь, даже любовь, и с радостью погрузилась в материнские заботы. Фрэнк вступил в ОТПСР и заодно записал туда Рут. Его воодушевленный активизм «доказывал… что родительство не обязательно мешает общественной жизни». Но сама Рут остро ощущала, что, пока она хлопочет по дому, история оглушительно проносится мимо нее[287]. Что ж, по крайней мере, бремя этих хлопот она несла не в одиночку: Фрэнк и Рут поселились в одной квартире с другой супружеской парой из института и вели общее хозяйство. Однажды сосед принес домой номер Liberator, где был помещен настоящий панегирик Кузбассу: «Сибири требуются пионеры». Автором был пролетарский поэт Майк Голд. Рут отнеслась к публикации скептически, но заинтересовалась. Фрэнк же, всегда легкий на подъем, уже приготовился паковать чемоданы.

Статья в Liberator призывала к действию тех американцев, кого не устраивала изжившая себя цивилизация, зацикленная на делячестве и потреблении, и кто не желал пассивно погрязать в нигилистическом отрицании современного общества:

Тем молодым интеллектуалам, кто не сбежал в парижские кафе, чтобы потягивать там коктейли, изображая благородный протест против американского пуританства, стоило бы попытаться познакомиться с Гербертом Стэнли Калвертом, который только что вернулся из России с важной новостью.

Калверт, «странствующий уоббли», специально проработавший некоторое время на заводе Форда в Хайленд-Парке, чтобы обрести навыки, которые ему пригодятся потом в России, намеревался покорять сибирскую глубинку при помощи американских машин и американских рабочих рук:

Он видит, как человеческий род, вооруженный этими мощными орудиями, бросается единой певучей ратью на Природу – и наконец подчиняет ее; наконец он строит свободное общество, основанное на мире, изобилии, братстве и созидании посреди первобытного, безнравственного Хаоса. Он – поэт мощи, осязаемых вещей, материи, силы и обуздания.

По словам Голда, «истинным Христом нашей цивилизации станет техника. Она еще освободит человека от оков»[288]. В Советской России станки и машины принесут людям доселе неслыханные свободы, а целенаправленное переустройство общества породит новые виды человеческого совершенства. Как это и описано в классической утопической литературе, все это подарит женщинам новые роли – благодаря государственной заботе о детях, коммунальным столовым и партнерским отношениям, основанным на товариществе, а не на соображениях экономической выгоды.

Кузбасская колония, идея создания которой возникла в 1921 году у Калверта, Уильяма Хейвуда и голландского коммуниста и инженера Себальда Рутгерса (все они приезжали в Москву на Третий конгресс Коммунистического интернационала), задумывалась как «единое промышленное образование», организованное на американский манер, однако способное служить «центром притяжения коммунистического хозяйства». Созданная с осторожного благословения самого Ленина, колония должна была освободить американских рабочих от «наемного рабства», а советским людям предоставить преимущества американских технологий, производственного опыта и методов – но без отравы капитализма. Кузбасс, расхваливавшийся как «открытие небывалых возможностей, от масштаба которых захватывает дух», одновременно преподносился как нечто типично американское: «Представьте себе, что вам предложили бы стать основателем Новой Америки», – говорилось в рекламной публикации. Но, как настаивали основатели колонии, их мечта являлась и «практической программой». Однако сколько бы организаторы ни говорили о научном планировании и чудесах техники, которые становятся возможными благодаря искоренению корыстолюбивых побуждений, значительную роль в становлении и развитии кузбасской колонии играли желания, надежды и воображение устремившихся туда людей. В одном документе несколько страниц посвящены описанию воображаемого обеда «в столовых центрального Кузбасского кооператива» с «отделанными белыми плитками стенами» и «удобными креслами», где «царит ощущение здоровья и интеллекта» и подают очень вкусную еду[289].

Указ о создании кузбасской колонии, которой предстояло процветать благодаря близости богатых железорудных и угольных месторождений, плодородных земель, а также железнодорожных и речных путей, был подписан 21 октября 1921 года. Калверт, Рутгерс и Хейвуд воображали Кузбасс таким местом, где «будет на деле продемонстрирована» «международная солидарность» и возникнет важнейшая лаборатория, которая убедит американцев в жизнеспособности советского эксперимента. Успех принесет столь необходимую поддержку, а неудача сделает Кузбасс «посмешищем в глазах всего мира»[290].

О женщинах основатели колонии вспомнили с некоторым запозданием. Из-за явного избытка «сибирских красавиц» и из-за того, что планировалось набирать людей для работы в промышленности, организаторам казалось достаточным привлечь лишь небольшое количество «крепких, здоровых женщин, привыкших подолгу находиться на открытом воздухе, словом, пионерок», чье присутствие поможет «наладить нормальную домашнюю атмосферу, уют и порядок»[291]. И все равно колония притягивала женщин, которые надеялись, что основанная на равноправии общинная жизнь освободит их от постылого бремени хозяйственных хлопот.

Колония предлагала женщинам – под видом революционного нового общества – достойную и интересную работу, культурный и насыщенный досуг, перемены в самом характере домашнего хозяйства и уютную домашнюю атмосферу, которая распространялась на всех членов общины. Хотя Ленин и хвастался (еще в 1919 году) тем, что Советская Россия сделала для женщин больше, чем любая другая цивилизованная страна, он признавал и то, что, пока социализм не построен окончательно,

женщина продолжает оставаться домашней рабыней, несмотря на все освободительные законы, ибо ее давит, душит, отупляет, принижает мелкое домашнее хозяйство, приковывая ее к кухне и к детской, расхищая ее труд работою до дикости непроизводительною, мелочною, изнервливающею, отупляющею, забивающею.

До окончательного построения социализма было еще далеко, но колония «Кузбасс» намеревалась установить его порядки незамедлительно – а значит, и предоставить женщинам все обещанные преимущества. Что, пожалуй, удивительнее всего, помимо избавления от «мелкого домашнего хозяйства» «Кузбасс» подарил женщинам возможность освободиться заодно и от буржуазной морали. Рут Кеннелл, например, это очень понравилось, хотя изначально она и не сознавала, что мечтает именно о такой свободе.

Через четыре недели после того, как Кеннеллы увидели статью Голда в Liberator, нью-йоркская контора «Кузбасса», рассмотрев заявки, которые Фрэнк ранее отправил в ОТПСР, пригласила Фрэнка и Рут в Кузбасс. И они решили поехать, а малыша Джимми (ему в ту пору было полтора года) оставить с бабушкой – матерью Фрэнка.

Как и все добровольцы, Рут и Фрэнк принесли «клятву рабочих», которую сочинил Ленин, когда давал разрешение на основание колонии: все добровольцы должны быть готовы терпеть тяготы и лишения, должны соглашаться «работать изо всех сил, чтобы добиться наивысшей производительности», должны устанавливать дружеские отношения с русскими и «подчиняться дисциплине колонии», признавая над собой непререкаемый авторитет советской власти. Колонисты сами брали на себя дорожные расходы и обязывались внести по меньшей мере 300 долларов (около 4000 долларов сегодняшними деньгами) «на необходимые инструменты и технику». От них требовалось заключить трудовой контракт на два года, пройти осмотр у стоматолога и перед отъездом привиться от оспы. А еще им порекомендовали взять с собой всякие полезные вещи: простыни, подушки и одеяла; чайники, кастрюли, чашки и тарелки; а также одежду на сибирскую зиму (в Кемерове среднемесячная температура января – минус 20 градусов). Громоздкую мебель брать не советовали, а вот швейные машинки, кухонная утварь, электроприборы и посуда – это все очень приветствовалось. Колонистам гарантировали страховку, отпуск, приличные гигиенические условия и обучение на том же уровне, что и повсюду в Советской России (если говорить о гигиене, то добровольцам следовало готовиться к худшему)[292].

Рут начали сниться кошмары об оставленном сыне – потом эти кошмары будут преследовать ее и в России:

Мне приснилось, что я спускаюсь на нижний этаж, а там Джимми стоит на каком-то помосте. Я хочу снять его, но он выскальзывает у меня из рук и ударяется головой о край лестницы. Я подняла его, но он потерял сознание, и мне отчаянно хотелось привести его в чувства. Я боялась, не умер ли он. Больше я ничего не помню. Я просто смотрела на его белое личико и думала: пусть бы только он ожил, и я больше никогда не оставлю его[293].

И все-таки отъезд казался ей правильным решением. Можно вспомнить слова Эрниты (под таким именем вывел Рут Теодор Драйзер в своем одноименном очерке, где довольно правдиво рассказывается о ее кузбасских годах):

Не знаю, может быть, это было грехом против материнства, но, несмотря на всю мучительность разлуки, мне казалось, что вот сейчас мне представляется великая возможность бежать от неудовлетворенности жизнью и участи домашней хозяйки, возможность утолить свою жажду служения людям – доказать, что мать может работать для всего человечества и все-таки оставаться матерью[294].

По пути в Кузбасс Рут и Фрэнк проезжали через Нью-Йорк, который олицетворял для них все то, от чего они стремились убежать: «большой безжалостный механизм, производящий прибыль для горстки богачей, а из остальных только высасывающий все силы». Рут скрепя сердце отгоняла мысли об остающемся в Америке сыне, когда пароход «Роттердам» выходил из гавани. Это было 22 июля 1922 года. Все 135 членов кузбасской группы стояли на верхней палубе, пели «Интернационал», один из них размахивал красным флагом. Рабочие, стоявшие на пирсе, тоже взмахнули красным флагом, и Рут с товарищами сначала обрадовались как сумасшедшие, но потом до них дошло, что это просто сигнальный флажок[295].

Фрэнк и Рут входили в состав четвертой группы «пионеров», отправлявшихся в Кузбасс из США. Хотя все они, на первый взгляд, были американцами, большинство родилось в других странах: в Финляндии, России, Литве, Германии, Хорватии, Австрии, Югославии, Швейцарии, Швеции, на Кубе, в Польше и Венгрии. Съехались они со всех концов США: тут были шахтеры из Пенсильвании, Иллинойса и Западной Виргинии, инженер и фермер из Аляски, а также птицевод из Сиэтла с дюжиной кур породы красный род-айленд. Вскоре Рут и Фрэнк сделались душой корабельного общества и взялись за организацию вечерних развлечений – обычно с танцами и песнями. Однажды они подготовили и разыграли целую пантомиму, которая поясняла, почему американцы решили поехать в Сибирь. Товарищ Свингл изображал царя: восседал на «золотом троне» (упаковочном ящике) с «короной» (огромной консервной банкой) на голове. Распевая «Марсельезу», явился рослый финн, олицетворявший русский рабочий народ, и царя свалили с трона. Сбежались союзные солдаты и контрреволюционеры, чтобы помешать рабочему, и как только они были разгромлены, появилась Рут, изображавшая голод, – «вся в черном, с изможденным лицом». Под звуки похоронного марша она принялась кружить вокруг рабочего и его ребенка. Наконец на помощь явился Кузбасс, весь в белом. Прогнав Рут-голод, Кузбасс поднял красный флаг, а потом, взяв под руку рабочего, бодро запел «Интернационал»[296].

Время летело быстро, и вечерами, сидя на палубе, Рут любовалась звездным небом и думала о будущем. Пароход сделал остановку в Англии, затем в Роттердаме, где колонисты пересели на другой корабль, поменьше. Как-то раз коммунисты, входившие в группу, провели свое партсобрание, не пригласив на него остальных, и Рут обиделась: почувствовала себя обделенной. Вскоре она поняла, что коммунисты занимают привилегированное положение – и в Кузбассе, и повсюду в Советском Союзе.

Несмотря на различные идеологические и национальные расхождения, членов группы объединило общее ликование, когда их корабль миновал крепость Кронштадт и золотой купол, блеснувший вдали, возвестил пассажирам, что они приближаются к Петрограду. Но кузбасские пионеры прибыли на «землю обетованную» на два дня раньше, чем ожидалось, так что никто их не встречал и не чествовал как героев. С ними обошлись как с «простыми иммигрантами». После того как багаж был досмотрен, а капитан судна прошел все необходимые бюрократические процедуры и сдал дежурство, колонистов отпустили на все четыре стороны. Ночевали они на полу старого особняка, служившего иммиграционным бюро. Рут маялась животом от несвежей колбасы, и ей было не до осмотра Петрограда. Но описала его так: «Разбитый город, в ужасном состоянии, всюду разорение и хаос, нищета и запустение». Она была рада, что задерживаться здесь не нужно. Вскоре колонистов повез на восток спецпоезд[297].

Они проезжали области, пострадавшие от голода. Повсюду видна была разруха, отчего бросалось в глаза относительное благополучие американцев, и им становилось трудно сберегать свои драгоценные припасы – а заодно и физическое здоровье. В поезде имелся вагон-кухня, и еду раздавали во время продолжительных остановок. Колонисты выстраивались в очередь, получали каждый свою порцию, а потом ели, «усевшись на рельсы, где их обступали вездесущие попрошайки и беспризорные дети». Рут жаловалась на нескольких товарищей по группе, которые слишком «сердобольничали»: угощали или чем-нибудь одаряли самых жалких на вид детей из тех толп голодных оборванцев, что роились вокруг спецпоезда. Рут часто напоминала товарищам: кузбасские колонисты приехали в Россию не как сотрудники гуманитарной миссии, а как ценные специалисты. Жалобные крики изможденных детей, в самом деле, надрывали сердце, «и трудно было удержаться и не отдать им все, что было», однако сама Рут не «сердобольничала»[298].

В одном месте поезд на несколько дней задержался возле временного морга, где лежали тела умерших от холеры. Запах оттуда доносился нестерпимый. Рут совершила вылазку в ближайший городок – «унылое место» с заброшенным садом вокруг полуразрушенного особняка, захваченного большевиками. Посреди сада стоял красный деревянный памятник, увековечивавший революцию. На обратном пути к станции Рут увидела очередную ватагу ребятишек, попрошайничавших и рыскавших в поисках объедков. Наконец, поезд снова поехал дальше, и Рут продолжила наблюдать из окна за меняющимся пейзажем. Березы и полевые цветы чередовались с полями, которые крестьяне убирали вручную. Ближе к Уралу «волнующиеся луга и золотые поля сменила холмистая местность с сосновыми и еловыми лесами». Но на пути к Сибири «местность становилась все более однообразной, равнинной, и нас осаждали комары; часто шли дожди, и на сиротливых станциях стояла непролазная грязь». Рут с тоской думала о том, что где-то здесь ей предстоит провести два года[299].

Последние пятьдесят километров поезд полз целые сутки. В жаркий августовский день, когда американцы наконец прибыли в место назначения, их застигла врасплох красота местного пейзажа: через город протекала река Томь, «а на ее берегах рос прекрасный лес, где как раз вспыхивали огненными красками клены и березы, росшие среди высоких сосен»[300].

Встречал группу высокий, худой, «представительный мужчина с бородкой клинышком». Это был С. Ю. Рутгерс, который сам прибыл на место всего несколькими неделями раньше, чтобы взять на себя управление колонией – после того, как Ленин счел Билла Хейвуда никудышным руководителем. Рядом с Рутгерсом стояла его помощница и переводчица Бронка Корнблитт, коммунистка польско-еврейского происхождения. Она была больна туберкулезом, у нее был бурный темперамент, но и железная воля. Бронка выступала своего рода совестью колонии и была неколебимо предана Рутгерсу. Рядом с Рутгерсом стоял и Хейвуд – крупный, величавый, слепой на один глаз (из-за несчастного случая в детстве). Одет он был в русскую крестьянскую рубаху и глядел хмуро[301].

Работа в колонии началась под формальным руководством Джека Бейера – индейца-семинола, художника-оформителя и уоббли, который, как и Хейвуд, был арестован в США по обвинению в преступном синдикализме, но успел бежать в Советский Союз. Опыт уже показал, что из уоббли получаются пламенные радикалы и хорошие вербовщики, но плохие руководители. Что еще хуже, вербовщики на раннем этапе пренебрегли очевидной истиной, что колонии требуются не политические агитаторы, а квалифицированные рабочие. Важные вопросы решались в колонии при помощи массовых собраний, на которых колонисты до ночи спорили о том, как и что нужно делать; потом, устав от споров, они возвращались к работе, и каждый делал все так, как сам считал правильным[302].

В результате об успехах и речи не шло. Допускалось много ошибок, а усугубляли дело конфликты колонистов с местными жителями и вероятный саботаж со стороны последних. К тому времени, когда прибыла четвертая партия колонистов, большинство некогда очарованных энтузиастов успели вконец разочароваться. В первых выпусках Kuzbas Bulletin печаталось множество писем и статей, прославлявших «радости» работы в колонии, где «напор Пролетарской Энергии» со временем «создаст Новую Промышленность»[303]. Теперь от прежнего оптимизма и следа не осталось.

Под началом Рутгерса стиль руководства поменялся: рабочий контроль был практически упразднен, и около двадцати недовольных колонистов уже готовились уезжать. Из-за острой нехватки жилья рабочие жили по шесть-семь человек в комнате, или, хуже того, в товарных и пассажирских вагонах, в затрепанных палатках. Каждой новой волне пионеров приходилось конкурировать за жилплощадь с русскими: до того, как в эту предположительно дикую (промышленную) целину приехали американские поселенцы, в городе Кемерово уже жило около десяти тысяч человек. Многие из местных русских враждебно относились и к большевикам, и к иммигрантам, в которых видели угрозу для своих домов и своих рабочих мест[304].

Еще большей проблемой, чем нехватка жилья, были отвратительные санитарные условия. Хейвуд сообщал, что «окрестности города почти сплошь загажены», и отмечал, что «в домах в огромном количестве водятся паразиты всех мастей». Помимо вездесущих комаров, почти каждая кухня кишела мухами и тараканами. Произошла вспышка тифа, а четырехлетняя американская девочка умерла от дизентерии[305].

И все равно Рут была в восторге. Они с Фрэнком взвалили свой багаж, одеяла и матрас на телегу, и лошадь повезла их к временному дому, где им предстояло жить вместе с новым главным инженером колонии Альфредом Пирсоном и его семьей. Почти три недели Пирсоны и Кеннеллы делили не только комнату, но и кровать – дожидаясь, когда же приедет постель Пирсонов. Рутгерс шутил, что они «в точности как те коммунисты, о которых пишут в американской прессе!»[306]

Телега, то и дело подскакивая, катилась по ухабистой грунтовке.

Местные босоногие девчонки улыбались нам [писала Рут], когда мы с грохотом проезжали мимо бревенчатых изб с решетчатыми окнами. В палисадниках важно расхаживали гуси, а перед нашей повозкой сновали свиньи.

Они направлялись в Каменный дом, или Дом приезжих – самое большое и самое современное здание в городе: с расписанными по трафарету стенами, высокими потолками и электричеством. Когда-то там жил русский управляющий рудником, но теперь дом был запущен, зарос грязью, и в нем обитало «на удивление много русских», которых Хейвуд поленился выселить. С приездом Рутгерса этих русских стали потихоньку оттуда выживать, чтобы высвободить место для прибывающих американских специалистов, из-за этого местное сообщество, и без того недружное, начали раздирать ссоры. Стоявший на крутом берегу Каменный дом, где поселилось большинство специалистов и управляющих, прозвали Паразит-горой[307].

Рут на время оставила свою мечту – создать в колонии библиотеку – и поступила на работу в контору. Она помогала Альфреду Пирсону и учила детей в школе при колонии, а Фрэнк стал школьным инспектором и одновременно бухгалтером колонии. Хотя ожидалось, что в колонии будет царить «полнейшее социальное равенство», Рут очень скоро обнаружила, что народ недолюбливает конторских служащих и в особенности обитателей Каменного дома. Вскоре промышленные рабочие проголосовали за то, чтобы «канцелярские крысы» работали не по восемь, а по девять часов. Общего презрения к белым воротничкам никто почти не скрывал[308].

Мелкие склоки внутри самого Каменного дома (по большей части они происходили из-за попыток миссис Пирсон превратить сибирский шахтерский город в Гофер-Прери[309]) высвечивали гендерные, классовые, этнические и идеологические расхождения во взглядах между колонистами. Миссис Пирсон постоянно воевала с женой конторского управляющего Саймона Хана: не пускала ее в столовую Каменного дома, а потом даже на кухню, так что той приходилось готовить еду для своей семьи на печке прямо в комнате Ханов. Рут раздражали постоянные препирательства между миссис Пирсон, типичной белой англосаксонской протестанткой, и еврейкой миссис Хан, но еще больше ее бесило то, что миссис Пирсон ожидала, что Рут будет «вести домашнее хозяйство, что традиционно ожидалось от представительниц женского пола». Одно дело было рассчитывать, что безработные жены будут выполнять свою долю общей домашней работы, – хотя и эти обязанности служили постоянным источником ожесточенных распрей между колонистками. Но Рут ведь приехала сюда не как жена, а как работница. «Неужели я покинула свой уютный дом и сына ради того, чтобы угодить в это средневековье? Ну уж нет! – Прежде всего я надеялась, что хотя бы здесь сброшу бремя домашних хлопот и обрету абсолютное равноправие с мужчинами». Хотя значительная часть женщин приехала в колонию именно в качестве жен или «иждивенок», довольно многие, как и Кеннелл, приехали как специалистки: например, женщинами были стоматолог и терапевт, а также школьные учителя и заведующий потребительской лавкой. Другие работали полный рабочий день в столовой, больнице и в конторах[310].

К концу того лета плотники достроили очень скромный, зато функциональный Общинный дом – с «рядами комнат, грубыми сосновыми перегородками, длинными унылыми коридорами и большой голой столовой с покрытыми клеенками столами и деревянными скамейками». Его появление несколько ослабило остроту жилищного кризиса, но склоки из-за жилплощади все равно продолжались[311]. Рут и Фрэнк стали завтракать и обедать в общей столовой, потому что миссис Пирсон сделалась совершенно невыносимой, хотя Кеннеллы уже перестали делить с ней и ее мужем комнату – и кровать.

Тут Рут ощутила, что весь здешний уклад – это и есть настоящий коммунизм. Описывая бытовые подробности жизни в колонии, Рут отмечала, что, хоть по беленым стенам столовой и ползали тараканы – и не просто ползали, а «могли в любую минуту спикировать прямо в тарелку», – система коммунального быта в целом работала успешно:

Еды у нас вдоволь, все очень вкусное, хотя, пожалуй, многовато слишком клейких блюд; со временем привыкаешь даже к черному хлебу – кислому, влажноватому, быстро плесневеющему… Свежие овощи и мясо, яйца, молоко, мед – этого всего у нас предостаточно, а вот сахар, белая мука и мыло есть только в наших привозных припасах, больше нигде их не достать. Тем, кто предпочитает готовить самостоятельно, выдается паек на десять дней вперед. Мыло и табак распределяются раз в месяц. Все члены колонии, кроме детей и кормящих матерей, должны выполнять какую-нибудь полезную работу. Взамен работники получают еду, крышу над головой и кое-какую зимнюю одежду – например, меховые шапки, перчатки и валенки. Каждый работник сдает в коммунальную прачечную по десять своих вещей в неделю. Обувь отдают в сапожную починочную. В нашей колонии «Кузбасс» мы отлично обходимся без денег[312].

Это «отлично» было, конечно же, преувеличением. Еще до того, как управление колонией передали в руки американцев, одна только задача «накормить, обеспечить жильем и налаженным бытом четыреста мужчин, женщин и детей, решивших жить полностью общинной жизнью, совершенно без денег, оказалась сложной»[313]. На Рут возложили всю конторскую работу, связанную с протоколированием повседневной жизни колонии, и потому она была посвящена во все подробности разнообразных склок и дрязг – не только между уоббли и коммунистами, или русскими и американцами, но и между представителями разных национальностей и, наконец, между мужчинами и женщинами.

Рут помогла Пирсону составить отчет, в котором американское руководство излагало свои планы по дальнейшему усовершенствованию и преобразованию колонии и просило у Москвы средства на осуществление этих планов. А еще Рут взялась оживить общественную жизнь колонии и «без устали устраивала вечеринки и развлечения». Вместе с Фрэнком она организовала самодеятельную постановку пьесы Сьюзен Гласпелл «Подавленные желания» – фрейдистской комедии нравов. Сама Рут и не думала подавлять желания, которые вскоре захлестнули ее: утопическое социальное желание стать частью нового общества внезапно обернулось личным любовным пробуждением[314].

Внося заметный и осмысленный вклад в жизнь колонии, Рут начала испытывать доселе незнакомые ей чувства. В первый же день работы Рут познакомилась в конторе с Сэмом Шипманом, который ввел ее в круг ее служебных обязанностей. Шипман был евреем и инженером, он закончил Корнеллский университет.

Я сразу очень заинтересовалась им – он выделялся среди остальных. Он был высокий, с хорошей фигурой, изящно выглядел даже в рубашке цвета хаки и заношенных вельветовых штанах. У него были задумчивые темные глаза за очками в роговой оправе, смуглая кожа и нежный, чувственный рот. Его молодость в сочетании с умудренным видом производили самое выигрышное впечатление[315].

Они сделались верными друзьями и подолгу гуляли в лесу, где красота природы позволяла отдохнуть от непрестанных мелких склок между колонистами – склок, которые, похоже, обострили уже существовавший разлад между Рут и Фрэнком. Рут и Сэм начали еще больше видеться после того, как Сэм и его сосед по комнате Ирвин поселились в мансарде Каменного дома. Они оба часто заходили в гости к Кеннеллам, и пока Фрэнк дремал на кровати, остальные читали вслух, играли в шарады, болтали и смеялись. Рут вспоминала: «Когда рядом появлялся [Сэм], жизнь уже не казалась серой или тоскливой – она вспыхивала яркими красками и окутывалась романтическим сиянием». Однажды, когда Фрэнку нездоровилось и он не вылезал из постели, Рут с Сэмом отправились искать учебник русского, который ее муж обронил где-то в снег. Заметив учебник, Рут потянулась за ним – и провалилась в сугроб. Сэм помог ей подняться, и некоторое время они «стояли по пояс в снегу, держась друг за друга»[316].

Общение с Сэмом позволяло Рут отвлечься от неприятных мыслей и впечатлений. Вместе с зимой пришли холод и тьма, настроение у людей испортилось, они стали еще чаще ссориться. Рудником в тот момент руководили русские, и когда русский управляющий выселил из дома три американские семьи, чтобы разместить там штаб-квартиру профсоюза, несколько уоббли активно запротестовали. Они жаловались, что «американских рабочих эксплуатируют в чужой стране местные бюрократы при поддержке коммунистической партии». Они (незаконно) организовали местную ячейку ИРМ и, к удивлению Рут, избрали ее председателем. Позже инспектор рудников посетил Каменный дом, чтобы подыскать комнату для нового горного инженера, тоже русского. Принялись думать: кого же выселить, чтобы освободить для него жилплощадь? Альфред Пирсон попытался выселить семью Ханов. Когда Саймон Хан сослался на правило, согласно которому никого нельзя выселять зимой, Пирсон пошел на попятную, но заявил, что, поскольку миссис Хан не работает, Ханам нельзя пользоваться общественной прачечной. Возмущенный Саймон объявил, что больше не намерен работать под началом Пирсона. Рутгерс, узнав об этом, приказал Хану выходить на работу[317].

Но вдруг, посреди этих раздоров и тоскливого зимнего мрака, с горизонта воссиял луч надежды: московские чиновники одобрили планы передать управление колонией американскому руководству. Передача была назначена на 1 февраля 1923 года. Однако в соответствии с введенной советской властью новой экономической политикой «Кузбассу» следовало ввести систему оплаты труда. Согласно этой системе, рабочие подразделялись на семнадцать категорий – по идее, для повышения производительности. Колонисты испугались, что новое регулирование заработной платы лишь обострит рознь между белыми воротничками и промышленными рабочими, усилит конкуренцию и практически погубит мечты о рабочем кооперативе. Кроме того, колонисты потеряют право на участие в управлении делами «Кузбасса». Таким образом, хотя колония официально и перейдет под «американский» контроль, от ее «автономности» на деле останется лишь пустой звук[318].

Не удивительно, что уоббли нисколько не обрадовались этому новому положению вещей, и многие решили уволиться. А в ожидании свободы некоторые из них отказались выходить на работу, но потом получили уведомление о том, что если они не вернутся к трудовым обязанностям, то лишатся пайков. Было созвано собрание колонистов. Бастующие уоббли заявили, что они и так уже отдали колонии немало своего труда и капитала, а взамен почти ничего не получили. Финн-коммунист стал перекрикивать одного уоббли, а тот пригрозил ему кинжалом. Кто-то еще вытащил пистолет. Товарищи набросились на драчунов и отняли у них оружие. После того как большинство колонистов проголосовали за то, чтобы бастующие вернулись на работу, уоббли согласились подчиниться. Однако бывшие забастовщики пришили к тыльной стороне рабочих блуз букву P (prisoner – «заключенный») в знак того, что работают по принуждению[319].

Рут и Фрэнк с самого начала солидаризировались с уоббли, и Фрэнк, хотя и не присоединялся к забастовке, продолжал поддерживать тех, кто забастовал. Он заявлял, что вся идея ложно преподносилась как «шанс приобщиться к индустриальной демократии», так что забастовщики совершенно правы в том, что отвергают «наемное рабство в капиталистическом предприятии, управляемом сверху». Фрэнк объявил также, что они с Рут тоже должны уехать вместе с остальными. Рут отказалась наотрез, заявив, что подписывала контракт на два года и пробудет тут до истечения этого срока. На самом деле остаться в Сибири она хотела по другим – личным – причинам. В дневнике она записала: «Я хочу остаться здесь – и быть свободной, свободной!»[320]

Но даже Рут с тревогой задумывалась о том, как скажутся эти перемены в управлении на общинном быте колонии. По мере приближения знаменательной даты на Рут все чаще накатывала ностальгия:

Я думаю, самыми прекрасными и удивительными воспоминаниями в моей жизни навсегда останутся эти короткие месяцы полнейшей свободы от проклятых денег и частной собственности, когда я беззаветно работала бок о бок с мужчинами, ела в общественной столовой, отдавала белье в коммунальную прачечную, чинила башмаки в коммунальной обувной мастерской… ежемесячно получала свой брусок мыла – и удовлетворяла все свои потребности, не потратив ни рубля![321]

Сэм, будучи начальником планового отдела, отвечал за разделение работников на категории. Рут утверждала, что само это разделение – несправедливость. Когда колонисты собрались, чтобы обсудить, как именно будут определяться эти категории и соответствующие им размеры зарплат, Фрэнк внес следующее предложение: пусть на бумаге колонисты согласятся на внедрение этой системы, а на деле все заработанные деньги будут распределяться поровну. Рут поддержала мужа, заявив, что коммунальный быт устроен правильно и что если сами русские еще не готовы к настоящему коммунизму, то они, американцы, уж точно готовы.

Подавляющее большинство проголосовало против предложения Рут и Фрэнка, а один колонист выкрикнул, что, если уж система зарплат годится для русских, то для них, американцев, и подавно! Другая женщина, коммунистка, фыркнула: «Она [Рут] вздумала учить русских есть мороженое!» Рут сердито ответила, что если американцы ничему не могут научить русских, тогда им вообще здесь делать нечего. Последнее слово осталось за Гарри Сассменом, сатириком: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь… А потом разделяйтесь на семнадцать категорий!» Рутгер спросил Рут и Фрэнка, примут ли они новую систему. Фрэнк пробурчал что-то невнятное, а Рут сказала, что как-нибудь смирится с ней, если только прежние коммунальные условия сохранятся: «Для меня как для работающей женщины они означают эмансипацию»[322].

Третьего февраля тридцать семь колонистов, в том числе пять женщин и семь детей, уехали. Несколько разочарованных колонистов рассказали в американской прессе о причинах своего недовольства. Рут и Томас Дойл из Батон-Ружа (штат Луизиана) пошли дальше – и обвинили организаторов «Кузбасса» в сознательном обмане и присвоении их денег. Проведенное в России время они охарактеризовали как «несколько месяцев опасностей, разуверения и разочарования». Хуже всего, по словам Томаса Дойла, были «постоянные оскорбления в адрес его жены со стороны советских чиновников и других людей, которые настойчиво навязывали колонистам принципы свободной любви». Помимо разоблачительных рассказов об обмане, опасностях, жульничестве и распутстве, Дойлы поделились еще одной сенсацией: якобы другой колонист, Ной Лернер, сознался в том, что это он произвел смертоносный взрыв на Уолл-стрит в 1920 году. Лернера арестовали и держали в тюрьме без назначения залога, но через две недели выпустили – ввиду отсутствия доказательств. Прошло еще четыре месяца, прежде чем выдвинутые против оргкомитета «Кузбасса» обвинения тоже были сняты ввиду необоснованности[323].

По мнению Рут Кеннелл, Дойлы с самого начала были скандалистами и не могли ужиться с другими колонистами. Миссис Дойл напала на Эми Шектер, учительницу, после того как та выгнала мальчишек Дойлов из класса за срыв урока. А Фрэнк Кеннелл подозревал Томаса Дойла в воровстве припасов со склада, которым заведовал. Обвинения со стороны Дойлов, пусть и ложные, бросали на колонию тень и ставили под сомнение ее будущее[324].

Жалобы Дойлов на советскую «свободную любовь», пусть и преувеличенные, говорили о возраставшем расколе внутри американского общества – расколе, который побуждал заметное количество людей искать свободу в других странах. На мысли об этом наводит опубликованный в журнале New Masses очерк Тома Баркера «Ад в Сибири», где описывалось обыкновение колонистов купаться в Томи нагишом:

По воскресеньям здесь толчея, как на Рокавее. В воде плещется куча народу – мамаши и папаши с детишками, углекопы и белые воротнички. И – вы не поверите – почти ни на ком не увидишь купальных костюмов.

…Очень много обнаженных купальщиков. Вот бы сюда наших американских стражей и блюстителей нравов!

Как бы тут разгулялись наши американские пуритане – да только, как назло, здесь их днем с огнем не сыщешь![325]

Рут дописала свою статью «Новая Пенсильвания» для Nation вскоре после того, как управление рудниками снова перешло в руки американцев, а недовольные уоббли уехали[326]. В статье прослеживалась мысль, что, хотя некоторые изменения и шли вразрез с идеалами, на которые опиралась колония, все эти перемены были необходимы для достижения индустриальных целей, имевших первостепенное значение для советской страны. По словам Рут, новая система с ее разделением рабочих на категории и разницей в оплате труда создает материальные стимулы, а значит, способствует повышению производительности. На одном руднике, уже находившемся под контролем американцев, за первые несколько месяцев производительность труда подскочила на 300 %, и многое говорило в пользу того, что предприятие «Кузбасс» должно достичь своей цели – посодействовать перестройке российской экономики, пусть даже без внедрения индустриальной демократии. Кроме того, рабочие отдавали 60 % своего заработка на питание, стирку, жилье, бани, больницу и другие услуги, которыми все пользовались сообща, а значит, по крайней мере «рудименты коммунистической жизни» сохранялись. Рут явно примирилась с новыми правилами и убеждала остальных последовать ее примеру:

Те, кто остается, и те, кто приезжает, должны принять эту программу – точно так же, как они должны принимать диктат коммунистической партии, – беспрекословно. Лишь на этом прочном основании практической действительности Россия сможет выстроить новый социальный порядок.

Вполне возможно, Рут дала весьма точную оценку реальным успехам колонии. К тому времени там имелись «две лесопильни, два театра, пять рудников, химический завод, три банных домика рядом с банями при рудниках, две механические мастерские, плотницкая мастерская, жестяная мастерская, пошивочная, обувная мастерская, пекарня и две электростанции». И по крайней мере в некоторых домах было электричество. Но в США возрастал скептицизм. В конце марта на первых полосах газеты New York World появилось несколько статей, основанных на рассказах двух вернувшихся колонистов из покинувшей «Кузбасс» первой группы разочаровавшихся. Были опубликованы и еще более сенсационные материалы, опиравшиеся на свидетельства Дойла, хотя в Nation и поместили письмо, подписанное Рут и несколькими другими колонистами, опровергавшими все обвинения Дойла. Сассман шутил потом, что его заманили в Россию лживыми обещаниями свободной любви и слухами о национализации женщин[327].

Саму же Рут нисколько не смутил появившийся в The New York Times критический отклик на ее «Новую Пенсильванию». В статье под названием «Земля обетованная» отмечалось, что колонисты покинули Пенсильванию и уехали строить новый Иерусалим, однако в итоге пытаются построить опять-таки Пенсильванию. Автор Times недвусмысленно относил это начинание к традиции безумных утопических прожектов и заключал:

Возможно, колония «Кузбасс» и представляет некоторый интерес для изучающих организацию промышленных предприятий, но кому она точно может предоставить полезные сведения – так это специалистам по религиозным психопатологиям.

Рут была втайне польщена, что ее статья привлекла столько внимания[328].

Рут уже несколько месяцев заведовала временной библиотекой в профсоюзном клубе, где работала по вечерам, но теперь она уговорила Рутгерса выделить место под библиотеку на верхнем этаже административного здания, где можно было бы одновременно заниматься секретарской работой и хранить все необходимые папки и документы. Это новое помещение она начала использовать и для сбора и хранения почты. Называя библиотеку «культурным центром Кемерова», Рут утверждала, что она оказывала «весьма оздоровляющее действие на моральный дух колонистов». И действительно, впоследствии другие бывшие колонисты вспоминали библиотеку очень теплыми словами[329].

К весне Рут чувствовала себя счастливее, чем когда-либо. Работа приносила ей удовлетворение, она видела, что ее труд ценят. Кроме того, развивался ее роман с Сэмом, что тоже радовало. Наконец, растаял снег, и появилась первая зелень, Томь ожила, по ней быстро неслись щербатые льдины. Однажды вечером, в начале мая, Рут и Сэм пошли погулять в лес за Каменным домом.

Мы как будто попали в какую-то русскую пьесу. Пели птицы, и пели русские девушки, разлегшиеся под деревьями. На земле – настоящий ковер из фиалок, и каждый день распускается новый цветок[330].

Чем больше Рут нравилась ее жизнь, тем больше отдалялась она от Фрэнка. К середине мая Фрэнк окончательно решил вернуться в США – без жены. Впрочем, он допускал, что еще приедет сюда, быть может, уже вместе с матерью и Джимми. Решение Фрэнка об отъезде меняло все. Отныне Рут, проводя время с Сэмом, ощущала новое волнующее нетерпение. Самые будничные события обретали теперь в глазах Рут дополнительное значение. Когда они с Сэмом гуляли по лесу, Рут открывала для себя цветы, которых никогда не видела раньше, а местные русские, «хлынувшие в леса», появлялись там будто специально: «Казалось, они нарочно нарядились для этой лесной сцены: как первобытный народ, живущий самой простой, естественной жизнью», – записывала она в дневнике. Два месяца она ждала, когда же наконец Фрэнк уедет, и время ожидания протекало мучительно. Когда день его отъезда приблизился, Рут написала матери: «Я думаю, нам обоим нужно отдохнуть друг от друга». По ее мнению, их отношения портила еще и теснота общего пространства: ведь они работали в одном здании, жили в одной маленькой комнате. Вместе с тем Рут признавала:

Пожалуй, это я больше устала от нашей совместной жизни. Фрэнк же – один из тех верных моногамных мужчин, которым ничуть не надоедает видеть своих драгоценных жен 365 дней в году, по 24 часа в сутки пятьдесят лет подряд[331].

Отъезд Фрэнка, пусть и отложенный из-за опоздания поезда на двенадцать часов, принес Рут колоссальное облегчение. Почти целый день, провожая мужа, она проторчала на вокзале, а потом вернулась к себе, в опустевшую тихую комнату. Стоя у окна и глядя на реку, она услышала, как входит Сэм.

Я обернулась – и ничуть не робея, не стыдясь, бросилась в его объятья. Вдруг из смежной комнаты отчетливо послышался резкий, скрипучий голос [миссис] Пирсон: «Теперь пусть и она убирается отсюда, да поживее!» Мы, почувствовав себя виноватыми, разжали объятья[332].

Но миссис Пирсон не могла разлучить их. Так в жизни Рут началась новая глава:

Я как будто перенеслась в мир грез, сотканный из желаний, которые, как мне казалось, никогда не сбудутся. Все обязанности, которые навязало мне общество и от которых я так давно мечтала избавиться, – дом, семья, хозяйственные заботы, женское приниженное положение, – отпали одна за другой, и я оказалась совершенно свободна, одна в Новейшем мире. Я обрела экономическую независимость и стала полезным членом общественной группы, цели которой меня всецело устраивали[333].

На самом деле Рут не чувствовала себя полностью свободной. Она прекрасно видела косые взгляды миссис Пирсон и понимала, что отношения с Сэмом нужно держать в тайне от других колонистов, которые знали ее как жену Фрэнка. Кроме того, Рут сковывало и внутреннее чувство нравственного долга, и она не решалась – по крайней мере, первое время – целиком отдаться Сэму. Все осложнялось еще и тем, что уже через несколько недель после отъезда Фрэнка Рут услышала, что теперь она, как одинокая женщина, должна освободить комнату, которую прежде занимали они с мужем, и переселиться в Общинный дом.

Сэм и его друг Ирвин помогли Рут перенести пожитки в уютную комнату, которую в зимние месяцы занимала Кева «Китти» Ортт. Китти – домохозяйка из Топики, бросившая мужа ради «Кузбасса», – заведовала распределением продуктов среди колонистов, отчего ее прозвали «владычицей пайков». Она (вместе с товарищем) построила себе летний домик в лесу и потому согласилась пустить Рут в свою комнату – до холодов. Рут постаралась наилучшим образом использовать представившуюся возможность, вытравила керосином постельных клопов и навела в комнате уют.

Долгие летние дни она проводила вместе с Сэмом – и наконец поддалась зову тех желаний, которые так долго подавляла в себе (в дневнике она отметила, что «произошли некоторые новые события, слишком интимные и драгоценные, чтобы о них писать»). Фрэнк, не подозревая о том, чем занимается его жена, приехал в Сан-Франциско и почти сразу же написал короткую статью для Kuzbas Bulletin, в которой ничем не выдал собственного недовольства, если не считать замечания о том, что поселенцы «должны очень хорошо понимать, как устроено все это предприятие, и сознавать, какое место там отведено им самим, потому что ложные представления об этом уже приводили к бесконечным разочарованиям и горьким обидам». О том, какая личная трагедия скрывалась за рассказом Фрэнка, можно было догадаться по фотографии улыбающейся Рут в целую страницу, помещенной в том же номере бюллетеня. Рут позировала на лужайке среди леса, и подпись под снимком гласила: «Несмотря на все здешние ужасы, о которых рассказывают, кое-кто в Кемерове еще улыбается». В ту пору Рут присылала Фрэнку и родным веселые, полные сплетен письма, причем одно она подписала так: «Твоя свободная и независимая девчонка»[334].

Рут недолго было суждено вести безмятежную жизнь свободной холостячки: в начале сентября ей положил конец приезд новой группы колонистов, в составе которой оказалась троица «дам из Беркли» (как их вскоре прозвали): это были доктор Элси Рид Митчелл, Хелен Калиста Уилсон и Эльза Мельман.

Пожалуй, их приезд наделал больше шуму, чем прибытие всех остальных групп, вместе взятых, – сообщала Рут Фрэнку. – Дело в том, что мужчины здесь так изголодались по американским девушкам, что когда прознали о скором приезде трех одиноких женщин, то, не желая слушать моих тонких намеков, прямо-таки окрылились надеждами! И как же бурно они выражали разочарование, когда на горизонте появились три утомленные долгой дорогой, коротко стриженные дамы средних лет в брюках и сапогах![335]

Митчелл и Уилсон были парой. О Мельман – учительнице из Лос-Анджелеса, которой предстояло возглавить руководство школой, – Рут составила верное мнение не сразу. «Одета она была в коричневые вельветовые бриджи и просторную куртку с поясом и карманами. Меня устрашил ее величаво-горделивый вид», – записала Рут свои первые впечатления. У Эльзы были прямые темные волосы с заметной проседью, карие глаза, лицо излучало веселье и теплоту. И все-таки Рут поначалу невзлюбила ее:

Эта исполненная достоинства незамужняя дама напомнила мне о той самой среде – огороженной традициями и приличиями, – о которой я изо всех стремилась забыть[336].

Отчасти эта вспыхнувшая у Рут неприязнь к Эльзе объяснялась тем, что ей велели освободить для нее полкомнаты. Рут возражала, говорила, что скоро может вернуться Фрэнк, но никто ее не слушал. Эльза внесла свой багаж в комнату, сразу же завалилась на кровать и призналась, что приехала сюда не из любви к России, а потому, что ей все наскучило и она ищет приключений. Так Рут поняла, что ее новая компаньонка – отнюдь не занудная старая дева, которая будет изводить ее нравоучениями. Очень быстро соседки подружились, оценили ум и чувство юмора друг друга и принялись привычно разыгрывать супружескую пару: Эльза «изображала деспотичного любящего мужа, а [Рут] – преданную женушку. Порой это получалось так смешно, что нам хотелось одобрения публики»[337].

Через несколько недель вернулась из своего летнего жилища Китти, и Рут с Эльзой пришлось перебраться на нижний этаж, где каждый шаг всех двухсот жильцов дома отдавался громовым шумом над головой. Комнатка была тесная, но они довольно уютно обставили ее. Помогал им в этом Уолтер Попп – эксцентричный и остроумный инженер, выходец из богатой семьи, с первого взгляда проявивший интерес к Эльзе[338].

Шахтеры, жившие этажом выше, как будто нарочно шумели как ненормальные, а вставали они в четыре часа утра. Однажды поздно ночью они вздумали помыть пол – и устроили невообразимый грохот и в придачу залили комнату внизу. Рут вскочила на кровать и принялась колотить в потолок шваброй. Наступило короткое затишье, но потом сверху застучали в ответ, после чего яростное скобление возобновилось и с потолка снова закапало[339].

Как и другие американки, приезжавшие в Советский Союз в последующие годы, Рут, по-видимому, находила, что страдания наделяют ее опыт большей подлинностью. Она писала матери, что «этот Пролетарский отель» – «не место для интеллигенток вроде [нее] и Эльзы», однако с явной гордостью рассказывала:

Я впервые хлебнула настоящей пионерской жизни, когда перебралась жить в Общинный дом: здесь приходится разводить костры, возиться с углем и дровами, постоянно мыть грязный пол. Теперь быт съедает гораздо больше времени, чем когда я жила на Паразит-горе[340].

Рут замечала, что у Эльзы с Поппом развивается роман, но оказалась застигнута врасплох и даже обиделась, когда однажды утром Попп забежал в библиотеку и показал ей схему с планом: как им втихаря поменяться соседями по комнатам. Его сосед Тоби был явно неравнодушен к Рут, а Поппу очень хотелось побыть наедине с Эльзой. Меняться Рут, конечно, не собиралась, но порадовалась хотя бы тому, что Попп не подозревал о ее связи с Сэмом. Матери она писала: «Уверяю тебя, я вполне сочувствую любовникам». Поэтому она согласилась помочь чем может. На следующий вечер, когда к ним зашел Попп, Рут без лишних намеков отправилась в его комнату, где Тоби – возомнивший, будто ее приход означал согласие с тайным планом Поппа, – признался ей в любви[341]. Рут сделалось неловко, но все-таки ей нравилось быть объектом восхищения, и несколько вечеров она провела в обществе молчаливого Тоби, который грустно поглядывал на нее из другого конца комнаты, пока она, сидя на кровати Поппа, читала или писала письма. Когда же Эльза узнала о романе Рут с Сэмом, они с Поппом начали брать с собой Ирвина, постоянного (и недогадливого) спутника Сэма, на свои частые прогулки и вылазки.

Когда Рут стала больше времени проводить с Сэмом и мало-помалу прекратила сдерживать чувства, ей начал открываться новый мир:

Если бы только я не была такой невежественной в вопросах секса, когда выходила замуж! Ты же знаешь, какой холодной и чопорной я всегда была. Я думала, все, что пишут про «большие страсти», – просто сентиментальная чепуха. Но все оказалось правдой[342].

Рут с Сэмом подолгу гуляли, читали друг другу вслух («Уайнсбург, Огайо» Шервуда Андерсона, «Двадцать шесть и одна» Максима Горького, «Красную лилию» Анатоля Франса), говорили о политике и любили друг друга.

В октябре Рут уже начала намекать Фрэнку, что, может быть, ему и не стоит возвращаться вместе с Джимми и матерью. «Наконец-то сбывается моя мечта – быть самостоятельной личностью, и мне это очень нравится», – сообщала она ему. Напоминая о том, что именно Фрэнк привез ее в «Кузбасс», она шутила:

Я совсем как тот голем, которого вылепил из глины рабби и который взбунтовался против своего создателя и встал на путь разрушения. С тобой я развилась до такой степени, что сделалась способной, полезной и разумной личностью, и вот теперь мне хочется сорваться с цепи и убежать[343].

На предложения Фрэнка – воссоединиться всей семьей в России – Рут возражала:

Как глупо увозить ребенка из страны с высокоразвитой цивилизацией, чтобы он рос в далекой, отсталой стране, где изо всех сил пытаются построить ту самую индустриальную систему, от которой мы бежим!

По правде сказать, Рут в ту пору почти и не вспоминала о сыне:

Мне и без него хорошо, и я не могу без чувства отвращения подумать о возобновлении семейной жизни здесь, в Кемерове, где секрет моего счастья заключается в моей свободе от домашних обязанностей и в возможности сохранять экономическую независимость, которой обладает любой мужчина[344].

Но по мере того как Рут пыталась оборвать старые узы, на нее оказывалось давление с целью вернуть на путь истинный. Вначале мать прислала письмо, в котором убеждала ее не бросать сына, вернуться домой и оставить работу ради семьи. Фрэнк и его мать регулярно слали письма, в которых рассказывали о разных неприятностях с Джимми (болезни, деформация коленных суставов, детские капризы). Все это нагоняло на Рут грусть и чувство вины, с которыми было очень трудно совладать. Однажды, прочитав очередное такое письмо, она спряталась среди библиотечных стеллажей и дала волю слезам[345].

Рут плохо себя чувствовала, сделалась раздражительной, перестала радоваться новым свободам. К тому же в середине декабря она обнаружила, что беременна[346]. Она немедленно поехала в больницу на «лечение» (делать аборт), но и через месяц у нее все еще продолжались боли. Когда Рут пожаловалась на боль доктору Никитиной (грубоватой русской, которая «не интересовалась женщинами и женскими болезнями»), та сказала Рут, что нужно было бить тревогу раньше, а теперь придется ложиться в больницу. Рут кое-как добрела домой (она едва держалась на ногах), на следующий день ее госпитализировали, и неделю она провела в больнице. Выздоравливая и читая «Драму любви и смерти» Эдварда Карпентера, Рут думала о Ленине – он как раз тогда умер. В день похорон вождя Рут лежала в постели, но, когда раздался первый из двадцати одного орудийного залпа в его честь, она нашла в себе силы и встала – одновременно с тысячами людей по всему Советскому Союзу.

Рут не отказалась от поисков того, что Карпентер называл «новым порядком существования». Вернувшись из больницы, она сразу же ощутила «потребность что-нибудь совершить». Однако вечно выяснялось, что ее взгляды расходятся со взглядами большинства других женщин. На «Женском совете», на заседания которого Рут ходила с большой неохотой, она выступила, по ее собственным словам, с «единственной логичной и конструктивной речью» в защиту новой политики в жизни колонии: а именно, чтобы получать паек, все женщины (включая матерей маленьких детей) должны работать. Рут доказывала, что старая система превращает жен-иждивенок в привилегированный класс, но принадлежность к нему только унижает их. Ее речь встретили в штыки.

Неудивительно, что отчет комитета о женской работе, выпущенный несколькими днями позже, вызвал у нее «отвращение». Женщины-иждивенки не желали работать на кухне «бесплатно», а некоторые жены даже предложили женщинам, работавшим в конторах, тоже отказаться от оплаты труда. Рут так прокомментировала это в своем дневнике: «Ну как можно строить коммунизм со стадом овец?» Митчелл и Уилсон, сами работавшие (врачом и секретарем соответственно), отнеслись к критике со стороны жен-иждивенок более сочувственно. Они высмеяли логику той системы, которую Рут находила разумной:

Действительно, зачем женщинам платить за работу по дому? Разве они и так не выполняют эту самую работу – из поколения в поколения с незапамятных времен, ничего не требуя взамен? И разве каждый мужчина, чья жена целыми днями трудится не покладая рук, выполняя обязанности кухарки, швеи, горничной и няньки для всей семьи, разве он не «трезвонит всему свету», что его жена не работает, и он «может себе позволить» содержать ее?[347]

Уилсон и еще несколько женщин обратились к Рутгерсу с предложением организовать весь быт на коммунальной основе, в дополнение к существующей системе 60 %. Они хотели, чтобы «столовой, прачечной, продуктовым складом и магазином заведовал „кооперативный комиссариат“». Рутгерс отнесся к такому предложению скептически, однако согласился на кооперативный комиссариат – с тем, чтобы люди, которые туда войдут, сами решили, что делать с сердитыми женами. Как рассказывали Уилсон и Митчелл,

чуть ли не первым шагом, который предпринял новоизбранный демократическим путем комитет, стало голосование по вопросу: платить ли женщинам зарплату по тарифным ставкам и должны ли они работать положенное количество часов. Таким образом, после установления диктатуры [Рутгерса] демократия отвоевала себе хотя бы одну сферу – кухню.

В некоторой степени такое положение вещей сохранялось даже после того, как весной 1924 года была отменена система 60 %, а вместе с нею, по словам Рут, «исчезло последнее напоминание» об эксперименте колонистов с «чистым коммунизмом»[348]. Отныне рабочие, приходя в столовую (которой продолжал заведовать кооперативный комиссариат), просто платили фиксированную цену за обед.

Рут сообщала читателям Nation, что 60-процентная система работала хорошо и что «колонисты, принадлежавшие к более высоким категориям, не возражали против того, чтобы платить за еду больше, чем зарабатывавшие меньше». Но это была неправда: Сассмен не раз возмущенно высказывал мнение, что женам колонистов достается больше, чем следовало бы, да и сама Рут в узком кругу признавалась, что очень рада изменениям, благодаря которым работники более высоких категорий больше не должны из собственного кармана доплачивать за менее квалифицированных рабочих и их жен-иждивенок. Еще она утверждала, что некоторые женщины согласились бы работать, только если другого выхода у них не осталось бы вовсе:

Нам приходилось учитывать, что женщины – в том числе русские жены – проявляли большое благородство и соглашались немного поработать на кухне, тогда как они могли бы просто сидеть дома и получать пайки… Единственный способ заставить людей работать – введение железного закона: кто не работает, тот не ест[349].

У Рут были сложные отношения с феминизмом: ей претило само представление о том, что женщины нуждаются в каком-то особом подходе. Но одновременно ее раздражали любые препятствия, встававшие на пути ее собственных устремлений, и ей были нестерпимы социальные ожидания, обычно предъявляемые к женщинам и потому ограничивавшие лично ее возможности и свободу. И если Рут открыто выказывала презрение к тем колонисткам, которые сделали жизненный выбор, отличный от ее собственного, то в адрес сибирячек она отпускала еще более убийственные замечания. Она высмеивала колонистов, женившихся на русских, и намекала на то, что местные женщины выходят за иностранцев по расчету. А еще, описывая местных жителей, она называла их то «простым, примитивным народом», то невежественными, ленивыми бюрократами, то просто уродами. Например, в бане, писала она, некуда деваться от «безобразных бабищ с увядшими грудями, отвислыми, бесформенными грудями, со складчатыми толстыми животами и шишковатыми ногами». Поэтому довольно часто посещение бани «нисколько не освежало»[350].

В своем дневнике Рут каждый год упоминала празднование Международного женского дня 8 марта: в 1923 году она рассказала о русских женщинах с флагами, а в 1924-м записала, что с работы ее отпустили на два часа раньше, однако добавила, что сама «ничего не празднует, потому что женские организации – нечто противное [ее] принципам». А вот в 1970-е годы – то есть в новую эру феминизма – Рут вспоминала об этом уже совершенно иначе. Так, она заявляла, будто от руки наносила на большое красное знамя надпись, прославлявшую трудящихся женщин, рядом с нарисованной Хелен Линдли «героической фигурой шахтерки», а потом, несмотря на стужу, участвовала в женской демонстрации. Как и Рут, Линдли приехала в «Кузбасс» вместе с мужем, и, как у Рут, ее брак тоже распался в Сибири. Позднее между двумя женщинами возникла и другая, более важная связь[351].

Критические выпады Рут, несомненно, были связаны с ее двойственным отношением к роли матери, жены и домохозяйки – роли, явно угрожавшей ее профессиональным устремлениям и личной свободе. Письма Фрэнка служили постоянным напоминанием о той ответственности, от которой Рут не могла совсем отказаться, – и он сделался особенно навязчив, когда понял, что она пытается всеми силами избавиться от семейных обязательств. В январе 1924 года Фрэнк объявил, что с «Кузбассом» нужно кончать и Рут пора вернуться домой: они непонятно зачем взвалили на мать Фрэнка слишком тяжелое бремя и к тому же лишили Джимми настоящей семьи. Между тем Рут продолжала убеждать мужа, что не пытается сложить с себя ответственность за воспитание Джимми, но в то же время не рвется домой: «Наши с тобой семейные отношения никогда не были идеальными, так что вряд ли ты можешь самодовольно ожидать, что мне, как добропорядочной женушке, не терпится их возобновить», – писала она[352].

Фрэнк начинал злиться.

Я убежден, что когда-нибудь – и наверняка уже довольно скоро, – когда тебе немного наскучит великолепие твоей теперешней безответственной жизни, ты поймешь, что совершила ужасную ошибку, но будет слишком поздно. Тебя ждет жалкое будущее: одиночество и чувство непоправимой утраты, и вот тогда ты поймешь, что такое разбитое сердце.

Не прошло и двух недель, как Фрэнк сообщил, что хочет развода. Он отказывался от Рут и от их общих политических взглядов:

Я решительно брошу все, над чем мы работали и за что страдали вместе, и найду себе совершенно новые интересы. Если я когда-нибудь снова женюсь – а это довольно вероятно, ведь Джимми нужна мать, – то женюсь на такой женщине, которая считает, что классовая борьба – это ежегодное университетское соревнование первокурсников со второкурсниками. Думаю, что смогу приносить пользу на каких-нибудь других поприщах[353].

А через несколько дней он написал, что слишком погорячился и все-таки хотел бы восстановить отношения с Рут – ради Джимми. Такие сомнения и метания продолжались еще несколько месяцев: Фрэнк писал, что приедет в Россию, если Рут согласится воскресить их брак, а Рут отвечала, что лучше ему попытаться строить жизненные планы без оглядки на нее[354].

Хотя Рут по-прежнему считала, что ей не стоит возобновлять сексуальных отношений с Фрэнком, она не очень понимала, как быть с сыном, а иногда ей хотелось, чтобы и муж, и Джимми были рядом с ней. А еще ее посещали фантазии о семейной жизни, в которой она просто заменяла Фрэнка на Сэма. Матери она признавалась, что, хотя по истечении двухгодичного контракта она планирует работать в Москве, больше всего ей хочется привезти Джимми из Сан-Франциско, а потом жить в Кемерове вместе с ним и с Сэмом: «Это будет полезная, свободная жизнь среди природных красот и с ощущением высокой цели»[355].

Такие фантазии были мимолетны. В конце августа Рут уже собиралась в Москву, где подыскала себе временную работу – место машинистки в Коминтерне. В Москве Рут и Сэм планировали провести вместе месяц – перед его возвращением в США. Рут все еще ничего не рассказывала Фрэнку про Сэма, как и не могла окончательно решить, стоит ли ему снова приезжать в Россию. Помимо того, что она никак не могла разобраться в собственных чувствах к нему, неизвестно было, найдется ли для него работа. Однако незадолго до отъезда Рут из Кемерова Рутгерс сообщил ей, что если она хочет, чтобы Фрэнк приехал, для него можно будет что-нибудь подыскать[356].

Проявив редкую для нее решительность, Рут написала Фрэнку, что он может вернуться – но не в качестве ее мужа, а просто для того, чтобы они оба могли быть рядом с Джимми, а также ради тех целей, в осмысленность которых они верят. По некоторым намекам Рутгерс догадался, что отношения между Рут и Фрэнком осложнились, однако он указал ей на то, что благодаря «новой морали» Россия стала «лучшим местом на свете, где можно решить столь сложную проблему, потому что Россия… – страна», где люди обрели «такую свободу от условностей, какой люди не знали еще никогда». Кроме того, Рут писала Фрэнку, что, в отличие от Америки, «общественный строй которой [они] презирают», в России «позволительно и даже необходимо и в рабочие часы, и в остальное время заниматься совершенствованием системы сообразно своим представлениям». Оставалось решить вопрос с Джимми. Если раньше Рут беспокоилась о том, что для жизни в Советском Союзе он слишком слаб физически, или высказывала опасения, что, живя там, он лишится благ цивилизации, то теперь она изменила мнение:

Когда он дорастет до школы, какие бы возможности для получения образования перед ним ни открылись, мы понимаем, что в любом случае они будут предпочтительнее американской школьной системы – пусть лучше оснащенной материально, но мертвой духовно[357].

В ответ Фрэнк снова, уже в который раз, повторил, что приедет лишь в том случае, если еще есть надежда на возрождение их брака. Он признавал, что у них имелись сложности с сексом, но сообщал, что читает Хэвлока Эллиса (самого известного сексолога того времени) и других авторов. На Рут нисколько не подействовали его уговоры, а его упорные попытки вернуться к теме секса только разозлили ее. «Я хотела, чтобы ты вернулся в Россию как человек, убежденный в том, что Советская Россия – лучшее место, где можно работать для себя и для семьи, а не как муж, надеющийся примириться с женой», – ответила она. «Похоже, твоя сексуальная жизнь имеет для тебя первостепенную важность и заслоняет все прочие интересы и обязанности», – недовольно замечала она и добавляла, что Фрэнк явно считает, что мужские половые потребности важнее женских[358].

В конце августа несколько колонистов устроили в честь Рут и Сэма, уже готовившихся к отъезду в Москву, пикник на берегу реки – с пирогами, вином и чаем. Через несколько дней пара уехала. Те несколько недель, что Рут провела вместе с возлюбленным в Москве, были радостными, но вместе с тем и грустными. Будущее оставалось неопределенным, оба с нетерпением ждали письма от Фрэнка, где тот прояснил бы свои намерения. Но его ответы лишь еще больше сбивали Рут с толку. В конце октября Сэм уехал. Через два месяца Фрэнк наконец сообщил телеграммой, что приедет на любых условиях, которые поставит Рут.

Тоскуя из-за отъезда Сэма и волнуясь из-за приезда Фрэнка, Рут с головой окунулась в московскую жизнь. После двух лет в Сибири ей показалось, что столица кипит энергией, культурной и прочей деятельностью. Она писала длинные, проникновенные письма Сэму, но заверяла его в том, что он ничего ей не должен, что его любовь нужна ей только в том случае, если он сам готов дарить ее. При этом, однако, она жаловалась, что сама пишет ему чаще, чем он ей. В декабре Рут вернулась на два месяца в Кемерово – помогать с какой-то новой программой, но потом, когда в феврале 1925 года ее вызвали на пленум Коминтерна, она была рада случаю возвратиться в Москву.

Фрэнк приехал в Москву на следующий день после приезда Рут. Их встреча оказалась безрадостной. Рут призналась, что любит Сэма, и Фрэнк, больно уязвленный, принялся ругать ее – но не за то, что полюбила другого, а за то, что позволила ему поехать в такую даль в надежде на примирение. Он очень расстроился, но проявил доброту и понимание. Он даже предложил Рут – а что, если они все втроем поселятся вместе, «одной коммуной, в согласии с новым духом» (совсем как у Чернышевского в «Что делать?»)? Рут ответила, что это вздор и она «никогда, ни за что на свете» больше не будет жить с ним (об этих словах ей еще предстояло пожалеть). Про себя же подумала, что, как знать, эта идея, может быть, и годная. Тем временем Фрэнк поехал в «Кузбасс», оставив Рут в раздумьях: правильно ли она сделала, что прогнала его? Сэм писал все реже и реже, когда же его письма приходили, то оказывались довольно нежными, и Рут хотелось получать их гораздо чаще. Сэм обещал, что вернется к ней в Россию, «как только позволят обстоятельства». Рут съездила к Джессике Смит и Гарольду Уэру на «Русские новаторские фермы» и некоторое время пожила там: она хотела выяснить, нельзя ли там устроиться на работу ей и Сэму, но, по-видимому, что-то не сложилось. Через несколько месяцев после приезда Фрэнка в Москву приехали мать Фрэнка и Джимми. Рут едва узнала родного сына: когда они расставались, он был карапузом и только начинал ходить, а теперь вымахал в долговязого четырехлетку с пушистыми светлыми волосами. Зато Джимми не дичился: сразу стал называть ее мамой и начал слушаться. Рут заметила, что в очередях и трамваях ее стали пропускать вперед: ведь в СССР матерям маленьких детей полагались особые льготы. Под конец долгой прогулки по Москве (они с сыном осматривали достопримечательности) Джимми уснул у нее в объятьях. «Я поглядела на его разрумянившееся лицо, опушенное мягкими светлыми волосами, и что-то давно забытое шевельнулось у меня в душе», – записала она[359].

Приехав в Кемерово вместе с Джимми и свекровью, Рут заметила, что Фрэнк выглядит более довольным, чем обычно, а в домике, где он жил и где оставались все их старые вещи, царит уют. Фрэнк встретил ее тепло и по-дружески, но чутье подсказало ей, что что-то изменилось. А через несколько дней после приезда Рут вернулась из отпуска художница Хелен Линдли – вернулась в тот самый дом, где жила теперь вместе с Фрэнком. В тот же вечер Рут мельком увидела, как они обнимаются[360].

Припертый к стенке, Фрэнк заявил, что завязал интрижку только ради секса. Рут глубоко задумалась и пошла за советом к Эльзе, которая успела выйти замуж за Поппа и жила вместе с ним в избушке в лесу. Эльза не проявила ни малейшего сочувствия. Она заявила, что Рут сама бросила Фрэнка, что у них с Хелен любовь и что Рут тут третья лишняя. Когда же Рут повторила слова Фрэнка о том, что его интересует только секс, Эльза заявила, что это нужно передать Хелен. Та как раз зашла в комнату в самый неподходящий момент, посреди их разговора, и Эльза немедленно ей все выложила. Хелен убежала вся в слезах, в итоге Фрэнк пришел в ярость.

Мать Фрэнка тоже винила во всем Рут: она и так испортила жизнь ее сыну, и вот теперь хочет помешать его счастью. Прямо при Джимми свекровь назвала Рут эгоисткой и плохой матерью и сказала, что ей лучше уехать, и как можно скорее. Тогда Джимми встал и ударил мать по лицу, прокричав: «Ты плохая – уходи!»

Рут дрогнула. Чтобы искупить свою вину, она присоединилась к попыткам Фрэнка убедить Хелен, что он по-настоящему любит ее, а не Рут. Чтобы доказать, что она вовсе не собирается отбивать Фрэнка, Рут согласилась на развод. На следующее утро без пяти минут бывшие супруги вместе поехали на телеге в село в тридцати километрах от колонии; каждый заплатил по половине цены за проезд (всего восемь рублей), и толпа местных собралась поглазеть на редкое зрелище: как супруги-американцы едут разводиться.

Рут приготовилась к возвращению Москву. Но Саймон Хан, недавно вернувшийся из Нью-Йорка, сообщил ей, что Сэм собирается снова приехать в колонию – «как только сможет выбраться». Рут уже несколько месяцев не получала вестей от Сэма и почти отказалась от мыслей о нем. «И вдруг оказалось, что все складывается: я свободна, Сэм приезжает, мне предлагают хорошую работу в Кемерове! Даже не верилось, что все получится». Если Хелен останется с Фрэнком, тогда, быть может, они счастливо заживут все вместе. Рут попросила дать ей немного времени на размышления, сказав, что ей нужно на месяц вернуться в Москву.

Но будущее колонии «Кузбасс» выглядело все более туманным. Бронка, верная помощница Рутгерса, умерла. Осиротев без нее, Рутгерс впал в уныние и заболел физически. Новый секретарь, горный инженер-коммунист по фамилии Коробкин, привел с собой сорок своих людей, а когда Рутгерс уехал в санаторий в Голландии, чтобы немного подлечиться, Коробкин полностью захватил управление в свои руки и произвел кадровые перестановки. Вернувшись, Рутгерс обнаружил, что многих американцев уже нет, а сам он остался без работы. Прежняя «новая Пенсильвания» превратилась в нечто неузнаваемое.

Рут тоже изменилась. Прожив два года в космополитической Москве, она уже сомневалась, стоит ли ей возвращаться в Кемерово, – еще до того, как стало ясно, что американцев оттуда вытесняют.

Когда-то это было место, хранившее чудесные воспоминания, место, куда мне хотелось вернуться вместе с Сэмом, когда мы наконец сможем быть вместе не таясь. Теперь же оно превратилось в унылое село среди степей, населенное ненормальными людьми, которым известны мои потаенные секреты, –

жаловалась она в письме матери в мае 1926 года. Теперь она даже не была уверена, что хочет быть вместе с Сэмом.

Поздней осенью 1926 года Рут получила от Сэма письмо, где он сообщал, что полюбил другую. Рут любезно освободила его от всяких обязательств перед нею – как всегда и обещала. Она написала ему в канун Нового года и потому отметила, что все подходит к концу: старый год, существование американской колонии (с 1 января она переходила в руки русских), их любовь.

Перед тем как сложить с себя директорские полномочия, Рутгерс дал Рут платежный документ для получения денег, которые задолжала ей колония, – эти деньги она думала потратить на дорогу домой. Но новый советский начальник московской службы – грузный лысеющий грузин по фамилии Гафт – заявил, что распоряжения Рутгерса уже не имеют никакой силы. Если же ей так нужны деньги, то он может ей помочь, но только если она согласится сделать для него одну вещь. Когда выяснилось, что за вещь ему нужна, Рут отказалась, но тогда он силой овладел ею. Потом она привлекла его к суду за поведение, неподобающее коммунисту, а еще через некоторое время все новое руководство «Кузбасса» судили и приговорили к тюремным срокам за бесхозяйственность и другие преступления. Это оказалось слабым утешением: пережитого насилия было уже не забыть.

В 1929 году Рут опубликовала в Nation свой последний очерк о жизни колонии – он назывался «Конец Кузбасса». Она все больше отдалялась от пережитого там. Притом что роль американцев в развитии колонии старались преуменьшить, Рут настаивала: СССР не зря хвастается «Кузбассом» как «образцовой колонией». Она тоже высоко оценивала его успехи: «Если рассматривать „Кузбасс“ как колонизаторский план или как социальный эксперимент, тогда надо признать, что он провалился. Но как промышленное предприятие он состоялся, и его работа успешно продолжается», – писала она. В 1925 году, когда Рут уехала оттуда, колония приносила прибыль. Открылся химический завод, улучшились жилищные условия. Русские получили от американцев то, что им было нужно. Но Рут чувствовала себя обессиленной и не могла скрыть своих чувств: «„Кузбасс“, как и вся советская система, был готов жертвовать отдельными людьми ради достижения больших, отвлеченных социальных идей», – заключала она[361].

Оставив Фрэнка в Сибири, Рут прожила в Москве еще два года. Большую часть этого времени она проработала в библиотеке Коминтерна, в отделе англоязычной литературы. У нее были связи с несколькими мужчинами, и русскими, и американцами. Среди них были выдающийся русский литературный критик, упоминающийся только по имени – Осип (возможно, Осип Брик), – и корреспондент Chicago Daily News Джуниус Вуд. С Фрэнком она тоже продолжала общаться – они оба опекали Джимми. Эльза и Попп, а также Хелен Уилсон и Элси Рид Митчелл нашли работу в Москве, и Рут часто навещала их, хотя почти все свободное время она проводила со своей коллегой из Коминтерна, ирландкой Мэй О’Каллаган, которая стала ее другом до конца жизни. В 1928 году Рут вернулась в США – после работы секретарем при Теодоре Драйзере во время его поездки по России (можно почти не сомневаться, что она стала не только его секретарем, но и любовницей).

Очерк Драйзера о Кеннелл со временем превратил ее чуть ли не в идеальный образ феминистки в России, и, вдохновившись им, одна журналистка даже написала о ней книгу. В США же очерк Драйзера, по-видимому, не привлек большого внимания читателей, и для Рут, пожалуй, это было к лучшему: она и так долго не могла решить, позволить опубликовать «Эрниту» или нет. Конечно, отчасти ей льстила мысль, что такой «большой человек», как Драйзер, счел историю ее жизни достойной пересказа, ведь это говорило о том, что ее жизненный опыт мог оказаться полезен не только ей самой.

Свой портрет Эрниты Драйзер завершал несколько неоднозначными выводами:

Хотя ее вера в коммунизм, несущий женщине освобождение, оставалась такой же непоколебимой, она уже понимала, что и на этом пути возможны ошибки и что некоторые начинания будут со временем видоизменены и углублены. А ее былая уверенность в собственных достоинствах и добродетелях сильно пошатнулась… Во всяком случае, я убедился, что в России перед человеком открывается широкое поле деятельности, и, несмотря на все трудности, прошлые и те, что могли еще ждать ее, Эрнита решила остаться. По ее словам, она поняла, что жизнь человеческая полна опасностей, перемен, красоты и обманов, она может посылать удачи и удовлетворять человека и может быть неудачна, смотря по обстоятельствам; и все же, даже в худшие минуты, ее вполне можно выносить. И потом, как Эрнита с улыбкой мужественно заявила мне однажды: «В годы моей юности и фанатизма мне казалось, что коммунизм может и должен изменить самую природу человека – сделать его лучше, добрее, развить в нем братские чувства к людям. Теперь я не уверена, что это так. Но, во всяком случае, коммунистическое учение может привести к созданию более совершенного общественного строя, и ради такой цели я всегда готова работать»[362].

Кузбасский опыт Рут Кеннелл, по-своему, конечно же, уникальный, но в то же время и сходный с опытом других американок, полученным в других советских коммунах, наглядно показывает, как современные женщины пытались примирить общечеловеческую тоску по дому (нем. Heimweh) с противоречащим ей желанием сбежать (Fernweh) из такой родной страны, которая препятствует профессиональным устремлениям женщин, осуждает их сексуальные желания и обрекает их на «домашнюю каторгу». Благодаря сознательным действиям, направленным на создание мира с равными возможностями для всех, можно было сделать так, чтобы «утопия» перестала быть «местом, которого нет», а стала бы чем-то противоположным по смыслу – «лучшим местом». Как бы ни рекламировали организаторы кузбасской колонии «научный дух», стоявший за планами строительства промышленности в Кузбассе, особую привлекательность колонии безусловно придавали утопические перспективы осуществить там мечту о лучшем устройстве жизни[363].

Остается неясно, знала ли Рут о судьбе двадцати девяти бывших колонистов, оставшихся в СССР. В конце 1930-х годов, когда в стране развернулся Большой террор, они попали в лагеря, и двадцать два из них там же умерли[364]. Всю свою жизнь Рут считала, что идеальное общество построить невозможно и что идеальной любви тоже не бывает, и убежденность в этом чаще всего позволяла ей сохранять оптимизм. В 1928 году Уилсон и Митчелл назвали кузбасскую колонию «красивым радужным пузырем, который лопнул», оставив после себя «горечь и разочарование»[365]. Рут, наверное, не согласилась бы с ними, хотя, конечно же, она покидала Советскую Россию, уже понимая, что многим ее надеждам не суждено сбыться.

В последующие годы в Россию из США приезжали и другие женщины, тоже искавшие там более свежее, новое воплощение американской мечты, которую им никак не удавалось осуществить на родине. Многие из них сознательно описывали увиденное в выгодном свете, возможно, полагая, что создаваемые ими картины – подвергавшиеся в равной мере и государственной цензуре, и самоцензуре – в конечном счете приближают материализацию их идеалов.

ГЛАВА 4

«Взгляды, прикованные к России»

РЕПОРТЕРШИ ИЗ MOSCOW NEWS

Размышляя о своей поездке в СССР в 1927 году, Вальтер Беньямин высказал мысль, что в Советском Союзе изобрели новое умение видеть – для тех, кто желал смотреть в нужную сторону: «По сути, единственная порука правильного понимания – занять позицию еще до приезда. Увидеть что-либо именно в России может только тот, кто определился»[366]. Справедливость этого замечания особенно хорошо сознавали американки, писавшие для Moscow News в 1930-х годах, о чем наглядно свидетельствует контраст между их опубликованными материалами и личными заметками или письмами. Когда американки «приковывали взгляды к России» (и свои собственные, и американской публики), им приходилось справляться не только с обычными обязанностями журналистов, но и с собственными желаниями, возникавшими у них как у политически ангажированных идеалисток.

Осенью 1930 года Анна Луиза Стронг основала газету Moscow News по просьбе руководства коммунистической партии, которому нужна была новостная площадка и источник информации для англоязычных технических специалистов. Этих людей, как прекрасно понимали большевики, советский эксперимент привлекал и интересовал в силу очень разных причин: лишь немногие из них были верными идейными паломниками, которых влекла коммунистическая мекка[367]. Хотя Стронг – верная сторонница, но не член компартии – рисовала в своем воображении критическую, умную и независимую газету, которую хотелось бы читать американцам и внутри, и за пределами Советского Союза, она вскоре узнала, что независимой журналистики в Советском Союзе не существует, особенно на площадках, создававшихся с благословения властей. Притом что эта газета никогда не была сама по себе независимой, присутствие в редколлегии Стронг и еще нескольких сотрудников, искренне преданных журналистике, превратило Moscow News в причудливый гибрид информации и пропаганды.

Пропаганду называли «настоящим лекарством от одиночества», и это справедливо в отношении как читателей, так и авторов. Пропаганда задает ожидания и нормы представлений и поведения, которых могут придерживаться отдельные люди, – не только потому, что от них этого требуют, но и потому, что они сами этого хотят, поскольку, поступая так, ощущают себя частью некоего целого. Американцы в Москве, писавшие о Советском Союзе для читателей в США, делали это не только для того, чтобы повлиять на отношение соотечественников к СССР, но и для того, чтобы воздействовать на саму Америку, сделать ее более похожей на страну, где им хотелось бы жить. И точно так же, как из дневников сталинской эпохи выясняется, что советские люди действительно пытались жить с оглядкой на советские идеалы, размышления американцев о жизни в Советском Союзе были, по сути, упражнением в самопреобразовании[368].

В автобиографии «Я меняю миры» (1935) Анна Луиза Стронг написала: «Поиски выхода из человеческого одиночества начались для меня целую жизнь назад». Многих западных людей влекла к Советскому Союзу прежде всего возможность пойти по этому пути. Для тех, кто искал «цельности и связности, стремился положить конец отчуждению, которое возникло вместе с обретением личной самости», притяжение Советского Союза оказывалось непреодолимым, пусть даже его заманчивые идеалы оборачивались неосуществимыми фантазиями[369].

Большие надежды, которые Стронг поначалу возлагала на газету, сама газета и практический опыт нескольких нанятых ею корреспонденток (ни одна из них не состояла в партии) вызывают целый ряд интересных вопросов. В какой мере журналистки, писавшие для газеты, оставались орудиями большевистской пропаганды? Верили ли они сами в то, что писали? Что значила для них эта работа? Эти сотрудницы Moscow News, грезившие об осмысленной работе, осмысленной жизни и построении общества нового типа, разными способами пытались уравновесить правду и мечты. Сильнейшее желание Стронг выступать «созидателем среди хаоса»[370] – то есть создавать нечто разумное и положительное, быть частью чего-то большего, выходя за личные границы, и, наконец, достойно проявить себя, – повлияло на характер созданной ею новостной площадки и ее редакционной политики, пусть даже особенности издательской деятельности в Советском Союзе и ограничивали возможности газеты. В результате старания Стронг приносили ей скорее чувство бессилия, чем удовлетворение, но некоторые из сотрудников редакции находили способы, выполняя редакционные задания, извлекать из них какую-то пользу и для себя. На долю же других выпали в итоге суровые испытания, каких самой Стронг не доводилось пережить даже в худшие времена.

Сотрудничая с газетами и публикуясь, журналистки в Советском Союзе вступали на международное поприще, где верховодили мужчины, а также получали возможность самореализации. Понятно, что их привлекала возможность собственными глазами увидеть новые общественные механизмы, поучаствовать в их создании и затем поведать о них миру, тем более что среди этих нововведений были и попытки наделить женщин равными с мужчинами правами. Как представительницы «женской» журналистики в США, они уже прославились «живыми личными репортажами» и «разгребанием грязи». Теперь же эти американки, рисуя картины жизни в Советском Союзе, сознательно работали над собственным публичным имиджем. Это неизбежно сказывалось не только на манере их письма, но и на их восприятии самих себя. Пытаясь примирить желание рассказывать «правду» с желанием вызывать к жизни новые виды правды, эти женщины вступали в разнообразные и сложные отношения со своей работой.

Анна Луиза Стронг и традиция женской журналистики в Советской России

Анна Луиза Стронг, написавшая более десятка книг и бесчисленное множество статей о Советском Союзе, была самым плодовитым хроникером, знакомившим американских читателей с советской жизнью. В силу своей поразительной работоспособности Стронг стала самой заметной из журналисток, освещавших события в Советском Союзе. Вопреки заявлению Уитмана Бассоу о том, что «в первые годы в Советской России редко можно было увидеть женщин-журналисток», именно они (а многие из них работали внештатно на разные издания) в первую очередь формировали представление иностранцев о Советском Союзе, особенно в первые годы его существования.

Луиза Брайант, Бесси Битти, Рита Чайлд Дорр и Мадлен Доти были в числе тех, кто предлагал читателям самые яркие рассказы о русской революции. Другие журналистки и фотокорреспондентки продолжали вращаться в преимущественно мужских газетных кругах Москвы по крайней мере до середины 1930-х годов. На страницах главных ежедневных газет, общенациональных и международных периодических изданий и в десятках книг женщины раскрывали такие важные подробности повседневной жизни, которые часто оставались вне поля зрения более известных журналистов-мужчин – например, Луиса Фишера, Уолтера Дюранти и Юджина Лайонса. Сам отбор материала, совершавшийся журналистками, и, в частности, их внимание к культурной жизни и к «женским вопросам», таким как забота о детях, воспитание и образование, социальное обеспечение, возможности женщин в сфере трудоустройства и в общественной жизни, а также законы, касающиеся брака, развода, контроля над рождаемостью и материнства, тоже во многом помогали формировать западные представления о новой России. Moscow News как издание, созданное по инициативе советских властей, заметно отличалось от той журналистики, у истоков которой стояли Брайант, Битти, Дорр, Доти и многие другие, однако большинство сотрудниц ее редакции писали также и для различных американских газет и журналов – от The New York Times до Ladies Home Journal. К тому же сотрудничество с Moscow News служило стабильным источником дохода для женщин, которым хотелось жить в Москве.

Стронг вдохновилась примером Луизы Брайант, чья книга «Шесть красных месяцев в России» (1918) изначально публиковалась по частям: ее печатали более десятка разных американских и канадских газет – от принадлежавших агентству Херста New York American и Toronto Star (последняя была самой крупнотиражной газетой в Канаде) до айовской Waterloo Evening Courier. В материалах Брайант находилось место и личному опыту, и политическим портретам, и комментариям, причем особое внимание уделялось женщинам и «женским вопросам». Брайант, Битти и некоторые другие корреспондентки задавались целью противостоять тому, в чем они усматривали погоню за сенсациями, призванными повышать популярность газет и подпитывать американскую страсть к скандальным россказням про большевиков. Позже эту задачу взяла на себя и Стронг.

У Брайант имелись связи с людьми, с которыми очень хотела познакомиться Стронг, в том числе «публика из Liberator… люди из Civil Liberties… из Nation». В свой черед Стронг, которая еще не могла представить, что в будущем сама станет хроникером советской жизни, договорилась о публикации статей Брайант в Seattle Union Record – газете, ставшей преемницей Daily Call и гордившейся тем, что правдиво освещает для своих читателей мировые события. В декабре 1918 года Стронг написала Брайант:

Вы умеете показать идеализм так, чтобы он засиял, но при этом не казался бы запредельно-невозможным и не выглядел просто частью духовного мира, как у [Линкольна] Стеффенса. Вы показываете человеческий фон – то, что происходит с простыми людьми, обычными прохожими… Та убедительная картина, которую вы создаете, – как раз то, что сейчас нужно больше всего[371].

Во время своего первого визита в Советскую Россию в 1921 и 1922 год (значительная часть этого времени была проведена в больнице после перенесенного тифа) Стронг загорелась идеей: показать советскую жизнь в положительном свете для читателей из США. Правда, пока ей не удалось увидеть ничего, кроме разрухи. И все же она вспоминала:

Мне ни на минуту не приходило в голову, что можно покинуть навсегда эту страну, этот хаос, в котором зарождался некий мир. Именно хаос и притягивал меня, и вид творцов среди хаоса. Я тоже хотела поучаствовать в этом сотворении… Америка перестала быть первопроходцем в мире. Мировая война низвела ее до положения вожака имперских государств.

В 1935 году, вспоминая свои первые впечатления от новой России, Стронг писала:

Мне казалось тогда – и по-прежнему кажется сейчас, – что Россия находится на переднем крае человечества и идет в наступление[372].

Оправившись от тифа, в январе 1922 года Стронг вернулась в Польшу, как того требовал ее контракт с АДКСО, но несколько месяцев спустя вновь приехала в Россию – уже корреспонденткой журнала Hearst’s International. В свободное время она безвозмездно публиковалась в левой прессе. Изначально она надеялась получить работу на полную ставку в Federated Press – газетном синдикате левого толка, – но тамошнее руководство так и не позаботилось проделать нужную подготовку и отдать распоряжения, которые позволили бы Стронг жить и работать в Москве, и в итоге его вполне устроило, что поддержку ей обеспечит капиталистическая пресса. Стронг утешала себя мыслью, что ее будет читать более широкая публика, и все-таки отказ больно уязвил ее[373].

Стронг как журналистка и лектор отличалась поразительной плодовитостью. Она жила в основном в Москве, но каждый год приезжала на несколько месяцев в США и свидетельствовала там о жизни в Советском Союзе. И все же Стронг не могла отделаться от ощущения, что для советского общества она остается посторонней, а неудачный опыт работы в колонии имени Джона Рида заставил ее усомниться в собственной способности что-то всерьез изменить в советской стране. Желая расширить кругозор, в середине 1920-х Стронг съездила в Китай, где в правительстве Сунь Ятсена коммунисты сделались влиятельной силой. Там она познакомилась с некоторыми хроникерами китайской революции 1925–1927 годов (закончившейся изгнанием коммунистов из Китая) – среди прочих, с Милли Беннет, Евгением Ченом, Уильямом Промом и Агнес Смедли (все они в дальнейшем в том или ином качестве сотрудничали с Moscow News). Съездила Стронг и в Мексику, где США и СССР соперничали за влияние на мексиканское правительство, пытавшееся стабилизировать положение в стране после революции 1910–1920 годов. Там она познакомилась с русской феминисткой Александрой Коллонтай, послом СССР[374]. Стронг начала понимать, что могла бы взять на себя уникальную роль – толковательницы революции для буржуазной печати:

Моя работа превратилась в какую-то игру между редакторами и мною; мне забавно было наблюдать, удается ли мне «надувать» их, протаскивая нужные мне идеи. Я понимала, что «денежные журналы» меня не возьмут: они очень много платили за другое – за тонкую защиту капитализма при помощи легкомысленных рассказов и статей. Зато можно было печататься в десятках других изданий: я ведь хорошо овладела приемами ремесла… некоторые редакторы обзывали мои материалы пропагандой, но все-таки брали их за яркость; просто после них они помещали другие статьи, где поносили все советское… Некоторым редакторам мои материалы нравились, и они сами помогали мне «надувать» владельцев газет; не всегда такие засиживались на своих местах долго. Но если один пропадал, всегда находились другие[375].

Стронг считала, что ее положение не только уникально, но и необходимо. Она сознательно взывала к чувствам «жителей больших равнин и городов американского Запада»; использовала «простые слова» и избегала разговора о «большевиках» или «коммунистах», чтобы попусту не морочить читателей, стараясь пробудить в них по отношению к русским глубокое сочувствие и чувство товарищества, которые испытывала сама. Стронг была убеждена, что может одновременно служить коммунистам и разговаривать с неискушенными в политике американцами, а еще – что может делать это с абсолютно чистой совестью: ведь она транслировала из СССР тот демократический дух, который, по ее мнению, ее родная страна уже утратила. И в Moscow News она видела инструмент для выполнения этой задачи[376].

У истоков Moscow News

В 1930 году С. Ю. Рутгерс, бывший директор кузбасской колонии, высказался о необходимости создать в Москве англоязычную организацию, куда иностранцы могли бы писать о том, что их волнует, и присылать жалобы. Михаил Бородин, старый большевик, с которым Стронг сблизилась в ту пору, когда он был главным агентом Коминтерна в Китае (с 1923 по 1927 год), знал о том, что Стронг давно хотела основать англоязычную газету в Москве, и вот теперь он сообщил ей, что пришла пора[377]. Многие западные деятели считали Бородина, который несколько лет прожил в США, человеком умным, рассудительным и отзывчивым к их интересам; Стронг, конечно, была очень рада случаю поработать с ним[378].

Стронг уже не раз приходилось сталкиваться с советской бюрократией, и после этих столкновений она испытывала досаду и разочарование, и все-таки она согласилась набрать сотрудников в штат и заняться выпуском газеты – при условии, что Бородин возьмет на себя общение с чиновниками. В письме к отцу Стронг писала о новой работе:

[Она] впервые позволит мне постоянно общаться с людьми, которые строят новую Россию… Мне кажется, поставив перед собой такую задачу, я буду приносить гораздо больше пользы и значительно расширю круг личных знакомств.

Она понимала, что дело это не из простых:

Главное – писать такие материалы, которые подойдут американцам, но при этом не слишком взбесят тех русских, которые тоже будут их читать… Но уж на этом я, как никто другой, набила себе руку.

Стронг хотелось собрать такой совет директоров, где были бы представлены все ведомства, у которых есть наемные американские сотрудники – в промышленности, торговле, транспорте и сельском хозяйстве, – и создать план финансирования газеты через подписку: так эти самые наниматели гарантировали бы «независимый» статус новой газеты[379].

Стронг уже воображала живую, доступную для понимания, но интеллектуальную газету, где публиковалась бы смесь новостей, тематических статей, читательских писем и юмористических зарисовок, а также «объявления об экскурсиях, достопримечательностях, театральных постановках и обо всем том, что может вызывать интерес у оказавшихся здесь англоговорящих людей, чтобы они хорошо представляли себе здешнюю жизнь и были в курсе важных событий». Конечно же, газета будет просоветской, но Стронг не хотелось, чтобы этот коммунистический орган печати был к тому же уснащен тяжеловесным большевистским жаргоном[380].

Хотя Стронг уже попросила Бородина взять на себя улаживание всех бюрократических вопросов, она все-таки опередила его и показала свой план Валерию Межлауку – заместителю председателя Высшего совета народного хозяйства, в прошлом похвально отзывавшемуся о ее книгах. Стронг напомнила ему, что сама не состоит в партии, и спросила, не будет ли это препятствием. Межлаук, одобрив план Стронг, заверил ее в том, что ее беспартийность, напротив, будет вызывать большее доверие к газете у иностранных специалистов: ведь они в большинстве своем тоже не были членами партии. Стронг, которая таким неявным образом напрашивалась на предложение вступить в партию, была разочарована, однако решила, что лучше все равно работать не на капиталистов, а на Советы – независимо от того, нужна ли она им в качестве «товарища-творца» или просто «квалифицированного сотрудника». Позже она заметила: «Из темного прошлого моей юности поднял голову старый бес противоречия: „Я им не нужна – что ж, пусть посмотрят, как я умею работать“»[381].

Слухи о новой газете распространялись быстро. Известные корреспонденты – в том числе Юджин Лайонс, Луис Фишер и Уолтер Дюранти – обещали поставлять материалы для публикации. Стронг написала знаменитым авторам, с которыми была знакома, – например, Синклеру Льюису, Эптону Синклеру, Теодору Драйзеру и Льюису Ганнету, – и попросила их присылать статьи. А сотрудников в штат она набрала из говоривших по-английски москвичей.

Покончив с подготовительной работой, Стронг на несколько дней уехала из города; за время ее отсутствия Межлаук понизил Стронг в должности: теперь она стала ответственным редактором. Низведение до такого подчиненного положения было оскорбительным, но Стронг дали понять, что исполняющий обязанности главного редактора почти не будет появляться в редакции и ни во что не станет вмешиваться. И работа началась.

«В первое время сотрудники нашей редакции были полны энтузиазма», – отмечала Стронг. Хотя самой Стронг предложили ежемесячный оклад в размере 600 рублей (что соответствует приблизительно девяти тысячам долларов сегодняшними деньгами) с дополнительными выплатами за каждую статью, она отказалась получать больше партийного максимума и убедила весь штат сотрудников взять на себя такое же «обязательство ударной бригады».

Нам надоело, что русские думают, будто американцы мечтают только о долларах; нам хотелось, чтобы все видели: и мы тоже люди благородные. Мы решили показать этим коммунистам, которые смотрели на нас как на продажных чужаков, что мы ничем не хуже них![382]

Несмотря на хорошо продуманные планы Стронг, вряд ли подписка на газету позволяла покрыть расходы на ее издание; разумеется, она никогда не была по-настоящему «независимой» и почти наверняка получала ассигнование от советского правительства. И все же на первых порах Стронг по большей части сама определяла политику газеты, и дела шли в целом так, как она и задумывала, если не считать нескольких препирательств с цензорами, с трудом понимавшими американский юмор. Стронг отдавала газете все силы. «Мы все работали в одной комнатушке: писали, печатали, брали интервью, и все это – под натиском толпы нетерпеливых посетителей». Стронг написала, откорректировала и даже отпечатала на машинке значительную часть материалов для первого номера.

Я работала как в горячке или тряслась от усталости, но ум мой работал ясно и делал все, на что не хватало времени больше ни у кого. Наконец-то настало то время, когда я развернула полезную деятельность в этой стране[383].

Объявив на страницах The New York Times о начале выхода Moscow News, Уолтер Дюранти приветствовал появление «первой американской газеты» в Советском Союзе и заметил, что, хотя в газете «русские новости ожидаемо подаются в оптимистическом ключе», она при этом «выглядит похвально свободной от „пропаганды“». Забегая вперед, отметим парадоксальность того факта, что это замечание сделал человек, который сам позднее подвергся нападкам за некритическое освещение голода 1932 года и других сторон советской жизни[384]. Однако внимание Дюранти к вопросу о пропаганде – пусть даже ему самому трудно было сохранять объективность – наводит на мысль о том, что журналистам, работавшим в СССР, эта проблема была хорошо знакома.

На первой полосе первого выпуска Moscow News красовался созданный Евгением Ченом смелый модернистский коллаж: заводы, небоскребы, мост и строительный кран с толпами людей, размахивавшими флагами, окружали документ с надписью «Пятилетний план», над которым, в свой черед, помещались чертежный циркуль и молоток. В верхней и нижней частях этой композиции располагались слова, вторившие знаменитому высказыванию Ленина о том, что коммунизм можно будет построить, опираясь на советскую власть и американскую деловитость: «Советская власть плюс американская техника равно социализм». Под руководством Стронг новая газета обозначила эту тему, указывая на важную роль американских специалистов и одновременно прославляя советские достижения и обращая внимание на разрастающийся экономический кризис в США. В первых выпусках рассказывалось об американских рабочих, которые обещали систематически перевыполнять нормы производства, упоминалось о приезде важных американских и британских гостей и сообщалось о «кризисе безработицы в Америке». Не был обойден вниманием и саботаж: газета докладывала о расстреле сорока восьми «вредителей», «погубивших урожай», что напоминало о внедрившихся в народную гущу врагах и о необходимости всегда быть начеку.

Газетные выпуски имели восемь страниц и обычно включали театральные обзоры, книжные рецензии, спортивные колонки и новости об англоязычных мероприятиях в Москве – в дополнение к неприукрашенным репортажам о текущих событиях с просоветских позиций. Почти в каждом номере на последней странице помещался фоторепортаж – как дань документальной эстетике, которая в ту пору повсеместно укоренялась в США.

Газета с самого начала проявляла внимание к «женским вопросам»: одна из первых фотоподборок с характерным названием «Равенство на деле» была посвящена женщинам разных профессий. В другой статье рассказывалось о том, как «советское государство научно применяет» контроль над рождаемостью. Политика контроля над рождаемостью в СССР отличалась от общемировой практики «подходом, свободным от религиозных табу и основанным на „заботе о детях“» (впрочем, в этой же статье упоминалось о том, что «государство считает обязанностью каждой здоровой женщины выносить и родить трех-четырех детей»)[385].

Придерживаться избранного Стронг стиля или оставаться «похвально свободной от пропаганды» газете было суждено недолго. Через три месяца Стронг в очередной раз отправилась в США в свое ежегодное лекционное турне, и за время ее отсутствия газета заметно поменяла направление. Руководить изданием стал Товий Аксельрод, «партийный политик мелкого калибра», и «статьи сделались скучными и наполнились революционными терминами»[386]. Суд над саботажниками в промышленности освещался с такими обильными и утомительными подробностями, что легче было пробежать текст между строк и просто согласиться с тем, что обвиняемых следует признать виновными. Публиковались длинные обсуждения пятилетнего плана и переводы речей разных советских политических деятелей. Почти все материалы печатались без указания авторства.

Вернувшись в Москву, Стронг не узнала свою редакцию: многие из набранных ею сотрудников ушли, зато в штате появилось большое количество новых переводчиков и машинисток. У Стронг не осталось даже собственного стола, так что ей теперь приходилось писать дома, а во время периодически проводившихся редакционных собраний – стоять посреди комнаты. Оставшиеся американские авторы теперь в основном перерабатывали статьи из советских газет, которые передавали им переводчики, зарабатывавшие вдвое больше их. Вот к чему привели обязательства «ударной бригады».

Пропагандисты-скептики

Находясь в США, Стронг пригласила к себе в штат Moscow News Милли Беннет из San Francisco Daily News. Милдред Беннет (урожденная Бремлер), родившаяся в 1900 году в семье немецких евреев, славилась находчивостью, саркастическим стилем и неотразимым личным обаянием. У нее были густые, часто взъерошенные волосы, она носила тяжелые очки с толстыми стеклами. Друзья вспоминали ее «звучный смех» и низкий, с хрипотцой голос, умение пить, не пьянея, и «исключительную фигуру»: несмотря на «почти уродливое» лицо, она пользовалась популярностью у мужчин.

Проучившись всего два года в колледже, Бремлер устроилась начинающей корреспонденткой в Daily News, где подписывалась псевдонимом Милли Беннет (это имя выглядело более броским и менее еврейским). В юности ей казалось, что журналистки ведут блестящую жизнь. Но первые несколько лет своей карьеры Беннет больше писала душещипательные очерки или выступала репортером-трюкачом: например, несколько месяцев она притворялась горничной и писала репортажи о своих приключениях («„Милли“ увольняется после первого рабочего дня», «„Милли“ устраивается на новое место и опрокидывает тарелку с супом» и «„Милли“ обнаруживает, что ухажеры – помеха работе»)[387].

С первым мужем, Майком Митчеллом, Беннет познакомилась, когда работала на Daily News, и поехала с ним на Гавайи, когда он устроился в Honolulu Advertiser, где нашлась работа и для нее. В 1926 году, разойдясь с Митчеллом, она покинула остров. Получив задание от Advertiser, она отправилась в Китай, где сделалась ответственным редактором прокоммунистической новостной службы Chung Mei. Позже она стала заместителем редактора People’s Tribune в Ханькоу. В 1927 году, когда многие ее коллеги уезжали в Москву, Беннет вернулась в Сан-Франциско.

Зимой 1931 года Беннет, хотя ей повезло иметь постоянную работу, устала от работы и отношений с женатым мужчиной: ей отчаянно захотелось перемен. Получив письмо с приглашением от Стронг, уже через неделю, 24 февраля, Беннет была на борту лайнера «Бремен», уходившего из порта Нью-Йорка в трансатлантическое плавание[388]. Беннет успела не только упаковать все свои пожитки и пересечь весь американский континент за считаные дни. Оказавшись в Нью-Йорке, она нашла время навестить свою давнюю подругу Рут Кеннелл, которая тоже вскоре собиралась выехать в Москву, но не имела четких планов; Беннет рассказала ей про Moscow News. Кеннелл уже была немного знакома со Стронг – в 1924 году они вместе участвовали в одной демонстрации в Москве, и у них было много общих знакомых. Кеннелл говорила, что «восхищается» Стронг, но что ей «не нравится ее стиль» (писательский). Не особенно нравилась ей Стронг и как человек. Решение обратиться к ней с просьбой о трудоустройстве стало одним из множества компромиссов, на которые довелось пойти Кеннелл во время ее второго пребывания в Советском Союзе.

Вскоре после налаживания контакта с Беннет Стронг написала Джесси Ллойд О’Коннор и ее мужу Харви (бывшему коллеге Стронг по работе в Seattle Union Record) и пригласила их в штат своей редакции. Внучка великого журналиста-разоблачителя Генри Демареста Ллойда и наследница состояния Chicago Tribune, Джесси Ллойд, будучи еще незамужней женщиной лет двадцати с небольшим, с июля 1927 по октябрь 1928 года жила в Москве, квартируя у внучки Льва Толстого. Там она работала корреспонденткой для нескольких газет – в том числе для London Daily Herald и The New York Times (в последней – периодически подменяя Уолтера Дюранти). Тогда же Ллойд и познакомилась со Стронг и, по крайней мере поначалу, составила о ней представление как о «генераторе энергии», но при этом «абсолютно холодном» человеке. Тесно общаясь с представителями авангарда и видя в русском народе поразительную энергию и оптимизм, Ллойд так полюбила жизнь в Советском Союзе, что купила себе квартиру в Москве – главным образом из желания финансово поддержать страну, но, возможно, также в надежде когда-нибудь снова туда приехать.

О’Конноры, теперь оба работавшие на Federated Press, обрадовались приглашению Стронг, увидев в нем волнующую возможность, но, в отличие от Беннет, не бросились сразу же паковать чемоданы. Неясно, о чем больше думала Стронг, когда приглашала супругов: о журналистском опыте О’Конноров или же о наличии у Ллойд квартиры в Москве (Стронг спрашивала еще, нельзя ли там разместиться сотрудникам Moscow News – по крайней мере, до приезда О’Конноров). Как бы то ни было, из-за непростой политической ситуации, в которой оказалась редакция газеты, через несколько месяцев Стронг пришлось написать им снова и попросить немного повременить с приездом. А вот Беннет и Кеннелл предупреждать было уже слишком поздно.

Кеннелл в любом случае поехала бы в Москву. Она ощущала неприкаянность и разочарование, несмотря на то что в издательстве Harper, отчасти благодаря рекомендациям редакторов, отчасти благодаря полезным связям Теодора Драйзера, должна была выйти ее первая книга – «Ваня с улицы», подростковый роман о беспризорной молодежи в России. Возможно, Драйзер же помог ей получить первое задание от American Mercury. Хотя ее статью, вышедшую там, и можно было назвать удачей, она скорее настроила американских радикалов против Кеннелл, и ее муж Фрэнк (в ту пору уже живший отдельно) заявил, что эта публикация «навсегда закрыла [ей] дверь в Россию»[389]. Как оказалось, в этом он ошибся.

Кеннелл заранее договорилась об издании второй детской книги (про кузбасскую колонию) и подумала, что было бы неплохо снова съездить в Сибирь, чтобы собрать побольше материала. Еще она нашла себе внештатную работу в Ассоциации газетных предприятий. Но истинной причиной поездки Рут в Москву было ее желание сбежать – сбежать от Фрэнка. К тому же ей хотелось снова повидаться с Джуниусом Б. Вудом – корреспондентом Chicago Daily News, с которым у нее завязался роман под конец первого пребывания в Советском Союзе.

Когда Беннет встретилась с Кеннелл в Нью-Йорке, Кеннелл, по-видимому, была беременна от Фрэнка, что указывало на их примирение, но она по-прежнему не могла решиться провести оставшуюся жизнь с ним вместе. Обстоятельства сложились так, что Рут оказалась словно у разбитого корыта: «Не тратя лишних слов, могу сказать тебе, что мне не терпится удрать отсюда!» – писала она матери. Она с некоторым трудом уговорила врача отпустить ее, и 5 марта ей удалось выехать в Москву:

Я чувствую, что должна увидеться с В. [Вудом], как будто это поможет, хотя, скорее всего, нет, разве что, быть может, я посмотрю на него по-другому – и хотя бы разорву эту связь. Или она только сделается крепче? Или, может быть, я решу сохранить ее и возобновить другую?[390]

Беннет прибыла в Москву незадолго до Кеннелл, и обе женщины почти сразу пожалели о том, что приехали. Уже через несколько дней Беннет написала подруге: «Как мне хочется домой!» Помимо чудовищной перенаселенности, в Москве американок ждал еще и страшный дефицит продовольствия. Хотя иностранным работникам выдавали дополнительные талоны, они собственными глазами видели страдания простого народа. А еще, несмотря на апрель, в Москве было все еще по-зимнему холодно: Беннет жаловалась, что ей «пришлось разбивать ледяную корку на молоке в ведерке, чтобы налить его в утренний кофе»[391].

Суровые жилищные условия наверняка не были неожиданностью для Беннет и Кеннелл, хотя с этим еще могла бы как-то примирять стойкая вера в правоту системы, такой веры у них обеих как раз и не было. Кроме того, общая атмосфера оказалась гораздо более гнетущей, чем годами четырьмя-пятью ранее. Действовали строжайшие правила посещения. Беннет описывала их так: «Если у тебя в комнате кто-то остается до двенадцати часов ночи без регистрации, тебе грозит не только арест по распоряжению городских властей, но и допрос в ГПУ». На самом деле Беннет больше тревожили советское ханжество и одержимость производительностью труда, чем вездесущий надзор органов госбезопасности:

Эта зацикленность на двенадцати часах – наверняка очередная проклятая выдумка советского правительства, чтобы девушки пораньше возвращались домой, так чтобы мальчики спали по восемь часов и потом хорошо работали на благо Советского Союза[392].

Беннет сожгла все мосты, когда бросила свою работу в Сан-Франциско, даже не уведомив заранее руководство; ее начальник разослал предупреждения всем американским новостным агентствам, сообщая, что Беннет подалась в «советские пропагандистки». Но все равно она не собиралась задерживаться в Москве дольше чем на год. «Год – вот для меня предельный срок… только год», – повторяла она почти во всех ранних письмах к друзьям. Вместе с тем она пыталась убедить себя в том, что все трудности – невысокая цена за первоклассный материал, который ей достается: какая книга может из всего этого получиться! Рукопись ее незаконченного романа/мемуаров и письма к друзьям служат поразительным фоном (порой весьма контрастным) для публикаций в Moscow News. Но особенно примечательно то, что, в соответствии с идеей Стронг, Беннет все же удалось выгородить Moscow News особую нишу, где нашлось место для «повседневных впечатлений» от московской жизни начала 1930-х годов.

Поскольку свободных комнат в городе было не найти, Беннет поселилась у Стронг. Лишь спустя несколько недель Беннет разобралась в существе конфликтов, раздиравших редакцию; до этого она только сознавала, что Стронг бесит ее: «В жизни есть такие моменты, которые лучше вообще никогда не проживать… и один из них – это необходимость делить две комнаты с 46-летней девицей, безнадежно помешавшейся на Советской России»[393]. В рукописи своей неопубликованной книги Беннет так описывала Стронг (под именем Софии Аманды Бриттен):

Огромная женщина, женщина, заполонявшая собой любую сцену, на которую она выходила, как слон в цирке, как бык на арене. И на этой ее крупности была запечатлена живая, неувядающая розово-белая, голубоглазая американская пригожесть – и даже какая-то обманчивая мягкость. Стоило ей раскрыть рот, как это наваждение рассеивалось. По-мужски эгоцентричная, нечуткая, напористая – не женщина, а визгливый яростный циклон, который сметал все на своем пути одним только натиском собственной массы. Она была невероятно трудоспособна и, сама работая на полную мощь, привлекала к работе всех, до кого только могла дотянуться[394].

Хотя сама Стронг была несносна, квартира у нее была почти роскошная: две комнаты и ванная в бывшем особняке. Беннет по-настоящему поняла, насколько ей повезло устроиться у Стронг, когда ей пришлось потом искать другое жилье.

Конечно, Беннет в целом была сторонницей социализма и советской программы, иначе бы она ни за что не приехала в СССР. Однако понятно, что она была настроена более цинично и не собиралась посвящать всю жизнь борьбе за дело, которое оказалось вовсе не таким кристально чистым, каким изображала его Стронг. Беннет считала, что идеальное правительство – такое, «которое служит интересам наибольшего количества людей… как это мыслится при социализме», но при этом заявляла: «Лично я не собираюсь угробить свою жизнь на это дело»[395].

Уже через неделю после того, как Беннет приступила к работе, ее статью не пропустил цензор, которого она назвала «малыш Пятница из тайной полиции»[396]. Впрочем, ей удалось – и почти сразу же – опубликовать материалы, отмеченные узнаваемой печатью ее авторского стиля. Они вдохнули в Moscow News новую энергию: литературные зарисовки, подписанные инициалами «М. М.» (Милдред Митчелл – здесь-то и пригодилась фамилия по мужу, которой больше нигде Беннет не пользовалась) как будто спрыгивали с газетной страницы – до того живо они передавали ощущение повседневной московской жизни с ее картинками, запахами и звуками.

Одним из первых ее подписанных материалов стал цикл коротких историй, собранных под названием «Тротуарами Москвы». Там почти нет пояснений – просто мельком показаны женщины, со спокойным достоинством делающие свою работу. Героиня одного эпизода колет лед в составе уличной бригады:

На ее крепких ногах – черные короткие штаны… На плечах – ватник. От рабочих-мужчин ее можно было отличить только по оживленному лицу, расцветавшему, будто пион, из-под темного кокона шерстяного платка… Она пела мужчинам, работавшим рядом. Похоже, она и была бригадиром.

Другая женщина ходила за обедом на фабрику-кухню – и вот она несет по стакану молока в каждой руке и поет. «Молоко – хороший повод для песни», – замечает Беннет. Или вот по улице идет женщина с ведром, кистью и листом бумаги: она расклеивает афиши после недавней метели. Приклеивает листовку к «узорной чугунной ограде сада при заброшенной часовне». Листовка гласит: «Выставка подневольного труда за границей и свободного труда в СССР в Центральном доме ученых». Сценка завершается словами: «На двойных воротах часовни висит замок величиной с мужской кулак»[397]. Наверное, женщина, расклеивавшая пропагандистские листовки, привлекла внимание Беннет неспроста: она пыталась примириться с собственным положением профессиональной журналистки, поставившей свои таланты на службу издания, которое, по сути, являлось средством пропаганды.

Рут Кеннелл тоже принесла в редакцию Moscow News надежду пополам со скептицизмом, но ей труднее было принять ограничения, накладываемые этой работой, и она долго не продержалась. Приехав в Москву (в конце марта или начале апреля 1930 года), Кеннелл бросилась разыскивать Беннет и узнала, что она и живет, и работает у Стронг. Стронг со своей всегдашней щедростью предложила Кеннелл работу и даже пригласила ей разделить с ней и без того уже тесноватое жилище. Кеннелл, хотя и не пришла в восторг от этих предложений, все же сочла за благо принять оба. Трезво оценивать окружающее ей мешали и тревога, и первое ощущение, что город изменился до неузнаваемости: «Серый, грязный, чужой мир, который, казалось, непоправимо изменился к худшему» всего за три года. Пассию Кеннелл, Джуниуса Вуда, тоже будто подменили: когда они встретились, рядом с ним была секретарша, и он явно не горел желанием возобновлять прежний роман.

Как и Беннет, Кеннелл сочла Стронг с ее сложным характером малоприятной соседкой, но были у нее и более важные поводы для огорчения. Рут писала матери:

За эти две недели мне столько всего довелось пережить! Это не сравнить с моими прежними московскими днями, просто невероятно, невозможно описать. Скажу лишь, что все очень изменилось, мне всему приходится учиться заново, жизнь здесь ужасно тяжелая, еды и всего остального не хватает, но у иностранцев, как у самого привилегированного здесь класса, всего вдоволь. И говорят, что чем дальше от Москвы, тем жизнь тяжелее.

Былому идеализму Рут теперь не на что было опереться.

Мои взгляды изменились. Я не хочу сказать, что все безнадежно или движения вперед нет, но какой ценой? И куда заведет эта абсолютная железная диктатура после того, как поставленные сейчас цели будут достигнуты?

Впрочем, ей удалось заключить на оптимистической ноте:

И все-таки я думаю, что эта страна действует на остальной мир как мощные дрожжи, пусть даже она не достигнет своей первоначальной цели[398].

По приезде в Москву Кеннелл или сделала аборт, или у нее случился выкидыш. Некоторое время ей нездоровилось. Она признавала, что жизнь в СССР может показаться «интересной и забавной», если подходить к ней объективно. Но в своем тогдашнем состоянии она с трудом отделяла собственные субъективные ощущения от окружавших ее картин бедности, разрухи и неустроенности.

Беннет же было гораздо легче подшучивать над тем, что она наблюдала. Стронг она по-своему жалела и рассказывала друзьям о том, как планы ее начальницы – «вести тонкий, умный, продуманный рассказ о жизни в России, который завоевывал бы друзей Советской России», – в итоге выродились в производство «чудовищного липкого потока типичной тяжеловесной русской пропаганды». Однако сочувствие к Стронг, попавшей в такое неприятное положение, вовсе не облегчало жизнь Беннет, вынужденной жить бок о бок с начальницей.

Три недели кряду, круглые сутки, я работала, ела и спала в одной комнате с женщиной, всю ночь напролет кричавшей и стонавшей во сне…весь день напролет колотившей по пишущей машинке или оравшей по телефону… Дважды в день она увольнялась… набрасывалась с кулаками на домработницу… а потом… однажды утром она с криком прибежала на кухню и с грохотом швырнула тарелки в раковину[399].

Беннет утверждала, что «очень загрубела и зачерствела», хотя люди и называли ее «веселой» и «покладистой». Она придумала себе уловку и подолгу просиживала в «нужнике», лишь бы побыть подальше от Стронг, которая, по словам Беннет, была уже на грани помешательства. Беннет договорилась о том, чтобы Стронг поместили в учреждение, где лечат от «нервных расстройств», и временно взяла на себя ее работу, хотя и негласно. «Я опоясываюсь старым мечом, – писала Беннет другу, – и каждое утро клянусь, что ничто не вышибет меня из седла сегодняшней уверенности и неуверенности, и каждый морозный полдень застает меня… в суматохе, в поту и в досаде». Она печально заключала: «Я ненавижу Россию… Здесь тяжело и неспокойно… Да, я знаю, что когда любишь и ненавидишь – значит, живешь по-настоящему»[400].

Беннет разругалась с цензором, печатником и, по всей видимости, «ответственным редактором». Однако ей удалось сохранить и рабочее место, и чувство юмора. Она приняла участие в первомайской демонстрации и записала: «Видела людей с растяжками: „Долой цыганскую музыку, джаз и выпивку! Пойте революционные песни!“ Я бы не встала под такие знамена». Хотя в узком кругу Беннет и давала волю сарказму, в ее статье об этом шествии переданы восторг и удивление, пусть поводом для них стал не сам парад, а ритуал его «шестичасового» ожидания вместе с рабочими из издательства «Огонек»:

Я сижу на бордюре и смотрю, как танцует Таня. Ее ноги цокают по мостовой Страстного бульвара. Стройные, тонкие лодыжки движутся под звуки тамбурина, под плач гитары, под хриплые напевы гармони. Танино лицо окружено пламенем волос – рыже-золотых, как облачка, садящиеся на солнце как раз перед тем, как оно закатывается за Ленинские горы. «Танцуй, моя девочка, танцуй», – летит чей-то крик над тротуаром… Она – наш огонек.

В очерке Беннет говорится, что потом вся группа выстроилась в ряд и зашагала. Но сам парад скорее принес разочарование. Под конец Беннет пишет:

Горячая и усталая, я падаю на траву небольшого сквера. Здесь сидят тысячи рабочих. Я прислоняюсь к гигантскому портрету, забытому каким-то усталым демонстрантом, и тру глаза, в которые въелась пыль с Красной площади[401].

Беннет взялась за изучение русского языка. Она даже, незаметно для себя, начала защищать советский строй – особенно в разговорах с туристами, которые высматривали все плохое. Вместе с Кеннелл они «пасли» во время первомайских мероприятий чемпиона по боксу в тяжелом весе Джина Танни в надежде взять у него интервью. Танни ворчливо заметил, что люди пришли на демонстрацию только из-за давления общества, на что Беннет ответила: «А разве не все на свете делается под давлением общества?» Танни стоял на своем: «Ваш коммунизм – это всего-навсего новая религия». Кеннелл парировала: «Ну, если это и так, тогда это единственная религия, которая обещает бедным и униженным утешение уже здесь, на земле, а не на небесах!»[402] Конечно же, Танни был прав, но права была и Кеннелл. Обещания коммунистов так и не исполнились (более того, этими обещаниями стали прикрывать и оправдывать немыслимые ужасы), но от привлекательных сторон коммунизма отмахиваться слишком легко – даже людям, гордящимся своей неуязвимостью для типичных заблуждений, в которые впадали легковерные паломники, стекавшиеся в Москву в надежде увидеть рай.

В мае 1931 года Кеннелл уже не жила у Стронг – она снимала комнату вместе с Хелен Уилсон, своей подругой с кузбасской поры, тоже работавшей теперь в редакции Moscow News. А Беннет продолжала жить у Стронг, которая уже вернулась из лечебницы, оправившись от «женского припадка». Беннет по-прежнему едва переносила Стронг и мечтала уехать из России. Ей снилось, будто она «дома и рада быть дома. Однако в этом сне вечно происходит что-нибудь неприятное. То у нее выпадают зубы, то она бежит по Маркет-стрит в чем мать родила». Такие сны говорили о ее страхе – страхе ощутить себя бессильной и бесполезной среди тех буржуазных благ, которых ей теперь недоставало. И в самом деле, Москва начинала казаться ей по-своему привлекательной. За подписью «М. М.» вышел очерк, в котором описывался майский вечер в парке, благоухавшем цветами, где танцевали и пели цыгане, тихо беседовала какая-то парочка, старики играли в шахматы, на скамейке спала женщина в черном платке, а неподалеку текла Москва-река – «гладкая, темная, вся в отражениях длинных, желтых городских огней»[403].

В своем романе Беннет лишь с капелькой сарказма описывала весенние загородные прогулки, которые «группа» Стронг совершала на ее новеньком «форде»:

Все трещали одновременно – пережевывали редакционные дрязги, обсуждали российские дела: будет ли новый заем? Быстро ли пойдут крестьяне в колхозы? Иногда по дороге брела куда-то шайка оборванных крестьян. Тогда Бриттен [Стронг] вся трепетала, будто от ласк первого любовника, и восклицала: «Какая прелесть! Они идут из колхоза!»[404]

Беннет изо всех сил, порой почти доходя до отчаяния, пыталась понять, как Стронг удается примирять противоречия, с которыми они в журналистской работе сталкивались постоянно и силились как-то увязать их в единое целое, но старались и противостоять искаженному – на их взгляд – изображению Советского Союза в зарубежной прессе. Валери (альтер эго Беннет в ее романе) «казалось, что она попала меж двух огней: пропагандой Moscow News и так называемой объективной журналистикой буржуазных корреспондентов. Она-то знала, что никакой объективности в журналистике не существует». Однажды после долгих споров с цензором Валери попыталась унять свое раздражение, взглянуть на все это со стороны:

Да разве советский цензор хуже, чем служебно-деловая цензура, существующая в любой американской газете? Разве он не лучше – причем намного лучше? В конце концов, он руководствуется целью – философской целью, а не стремлением обогатить одних людей за счет других.

Беннет рассказывала, как Валери «сидела на полу перед грубым каменным камином в комнате Софии Аманды – наверное, единственным открытым камином во всей Москве – и отмахивалась от разъедавшего глаза дыма: вытяжка почти не работала». В этой мрачной обстановке

Валери силилась найти ответы на все вопросы, мучившие ее. В ту раннюю пору она еще верила, что существует некий правильный путь, верная дорога, и стоит только нащупать ее, поставить на нее свои усталые ноги, как она, подобно Алисе в Стране Чудес[405], в один ослепительный миг разгадает все загадки[406].

Беннет видела лживость москоуньюсовской риторики и понимала, что сама тоже пишет пропагандистские тексты, хотя в подписанных материалах она часто избегала политических тем. Похоже, наибольшее отвращение у нее вызывало расхождение между советскими показными похвалами женскому равноправию – и реальной жизнью советских женщин. Она писала подруге:

Это просто смех, да и только. Этот феминизм… эта болтовня о новой женщине. Надо бы книгу написать о полусотне заморенных, забитых, затурканных… Да, я понимаю, 50 лет назад у одиноких женщин тоже жизнь была не сахар… Но они хотя бы не велись на лживые обещания свободы[407].

Стронг написала серию статей, в которых прослеживалась тема «равенства на деле» для советских женщин. У нее получилось три части: о «текстильщице Дуне», о «пламевидной Шадиве» в «золотом Самарканде» и о «птичнице Устинье», жившей в коммуне под Сталинградом. Кроме того, газета почти непрерывным потоком печатала статьи – и оригинальные, и переводные из «Правды», – где рассказывалось об успехах женщин в Советском Союзе и об улучшении отношений между полами. Подчиненное положение женщин изображалось закономерным результатом капитализма, обреченного на исчезновение в условиях социализма: «Никто, кроме профессиональных лжецов, не станет отрицать: то, что для капиталистических стран – правило, для Советского Союза – исключение», – утверждал автор одной статьи[408]. Глядя на неиссякаемое обилие подобных статей, можно было подумать, что русские могут забыть об успехах женщин, если им перестанут регулярно о них напоминать.

В одной из первых статей Кеннелл – «Советские фабрики-кухни призваны освободить женщин от тяжелой работы по дому» – фабрика-кухня изображена в целом положительно. Кеннелл отметила хорошее естественное освещение, большие порции, чистоту, неплохое оборудование, уютную общую столовую наверху – и даже дизайн тарелок: на каждой красовались серп с молотом и лозунг «Коммунальная столовая – путь к новой жизни». Но в конце статьи Кеннелл признавала:

Похоже, вкус еды был сочтен второстепенным фактором при выполнении главной и неотложной задачи: обеспечить рабочих питательной едой при минимальных затратах[409].

Беннет же, напротив, в газете хвалила еду на фабриках-кухнях, называя ее «хорошей, горячей и вкусной пищей по сходной цене». В узком же кругу жаловалась, что кормят там отвратительно. Стронг возражала, что освободить женщин гораздо важнее, чем вкусно накормить. Но Беннет на такие доводы не поддавалась. «Эта крестоноска сама в еде ничего не смыслила – просто сметала с тарелки все без разбору. Для нее процесс приема пищи был всего лишь физиологической потребностью». Впрочем, Беннет, «видя, что по продуктовым карточкам русские могут получить только черный хлеб, селедку, капусту и самую малость подсолнечного масла, заключала, что из-за невкусной еды можно особенно не расстраиваться»[410].

Но этим противоречия отнюдь не исчерпывались. Если фабрики-кухни создавались для освобождения женщин от кухонного рабства, а на деле там можно было лишь без особого удовольствия утолить голод, то, по идее, женщины освобождались и от двойных стандартов в сексе, на деле же почти невозможно было достать контрацептивы, которые избавляли бы женщин от травмирующих их абортов.

В статьях – не только для Moscow News – Беннет удавалось подавить раздражение, которое вызывало у нее все ухудшавшееся положение: в 1935 году в материале для The New York Times, посвященном новому отношению к дому, материнству и семейной жизни в Советском Союзе, она писала, что эти изменения благотворно скажутся на женщинах:

Здесь женщину ни в коем случае не отошлют на кухню или в детскую, как в нацистской Германии. Напротив, ее право трудиться наравне с мужчинами во всех областях и отраслях крепнет день ото дня. Однако государство сознает, что женщина как будущая мать призвана выполнять особый долг, и теперь этому ее долгу оказывается большое уважение[411].

Кеннелл же в черновом наброске статьи для журнала Every Week (впоследствии она существенно смягчила текст) признавала, что советский строй по-прежнему не готов по-настоящему освободить женщин от обременительных домашних обязанностей: «Нельзя сказать, что женщины бросают домашний очаг, чтобы трудиться на равных с мужчинами: нет, теперь они попросту вкалывают на двух работах вместо одной». Однако, замечала она, почти ровно в таком же положении находятся и работающие американки. «По этой-то причине американок так привлекает советский эксперимент. Они все еще пытаются найти в нем осуществление собственных мечтаний». В опубликованном варианте этой статьи о советских проблемах почти не упоминалось, да и название не оставляло места для сомнений: «Где женщины по-настоящему равны»[412].

В начале 1930-х годов были радикально пересмотрены советские законы, имевшие отношение к сексу (превозносившиеся в ранних выпусках Moscow News – и буквально повсюду – как самые просвещенные законы в мире), да и в целом общественные нравы сильно изменились[413]. Из-за того, что это изменение законодательства ощутимо сказалось на личной жизни как Беннет, так и Кеннелл, им гораздо труднее было отбросить сомнения относительно справедливости советской системы. В октябре 1931 года Беннет познакомилась с Евгением Константиновым – симпатичным и талантливым русским актером, который был на десять лет моложе Беннет. До революции его отец был богатым купцом. Поначалу Беннет называла роман с Константиновым «легким флиртом» и не строила никаких планов на будущее, но потом они привязались друг к другу. Женя был не только хорош собой и талантлив, он оказался веселым, нежным и преданным. Не прошло и года со дня их знакомства, как они поженились, хотя Беннет и отзывалась об этом союзе несколько небрежно – возможно, из-за того, что браки в СССР в те годы заключались с удивительной легкостью. Выйдя за Евгения, она иногда по привычке называла его своим «бойфрендом», а в письмах некоторым знакомым в Америке вообще забыла упомянуть о своем замужестве.

Счастье Беннет и Константинова оказалось недолговечным: в феврале 1934 года Евгения арестовали из-за подозрения в «гомосексуальном прошлом» и сослали в исправительно-трудовой лагерь, где он возглавил агитпроповскую театральную труппу. Как легкомысленно выразилась Беннет, там он «танцевал и скакал по сцене, понукая ленивых крестьян поживее сеять хлеб». Содомия была криминализирована в Советском Союзе в декабре 1933 года, она каралась пятью годами каторжных работ; Константинов уже являлся в глазах государства подозрительным лицом в силу своего купеческого происхождения, и ранее его уже арестовывали.

Кеннелл же показала влияние новой советской политики на ее собственную жизнь в пьесе «Все они едут в Москву», которую она написала в соавторстве со старым другом из Сан-Франциско, Джоном Уошберном (постановка недолгое время показывалась на Бродвее в мае 1933 года). Героиня пьесы Бетти – альтер эго самой Кеннелл – отчаянно ищет врача, который сделал бы ей аборт. В ту пору аборты в СССР еще не были запрещены, но уже трудно было найти врачей, которые соглашались их делать. Митя (отчасти списанный с мужа Милли Жени) доблестно помогает Бетти, но над ним начинают сгущаться тучи: для властей он и так подозрительный тип, «буржуй». В итоге Бетти решается сохранить ребенка – и заканчивается пьеса тем, что Даша, горничная-коммунистка, убеждает Бетти рожать в Советском Союзе, чтобы ребенок вырос коммунистом, а не «буржуем-капиталистом и кровососом». Правда жизни была совсем иной: Кеннелл, забеременевшая от Джуниуса Вуда (вскоре после прерывания прежней беременности), вернулась в США и в мае 1932 года в Сиракузах (штат Нью-Йорк) родила сына.

Любовь, работа, свобода… и Дядя Джо

Хотя для Беннет и Кеннелл новая расстановка сил на сексуальном фронте и обернулась серьезными угрозами, Стронг – впервые в жизни – обрела подлинное счастье в любви. Как она сама считала, такие отношения могли возникнуть только в Советском Союзе. Опираясь на личный опыт, в статье «Мы, советские жены» (1934) Стронг писала:

Мы сами чувствуем, что у нас брак поднялся на новый этап развития. В Америке и раньше встречались товарищеские супружества подобного рода, но при капитализме широкого распространения это явление не могло получить.

Возможным это новшество стало благодаря «полнейшему устранению имущественных и религиозных препятствий и неравенства полов в браке»[414]. Парадоксально, но Стронг и человек, за которого она позднее вышла замуж, сблизились из-за продолжавшихся в Moscow News редакционных дрязг.

Стычки Стронг с редактором Аксельродом закончились, когда он ушел в редакцию Worker’s News – новой англоязычной газеты, ориентированной на рабочих. Эта новая газета была довольно низкопробной, но ее популярность быстро росла, тогда как Moscow News уже обрела репутацию «буржуазного» по духу издания. Стронг была рада избавиться от Аксельрода, но ее смущало само появление второй англоязычной газеты и злила мысль о том, что эта выскочка будет теперь конкурировать с ее детищем[415]. Трудно поверить, что она не знала о существовании классовых различий между иностранными специалистами и иностранными рабочими – различий, которые были выражены в СССР по-своему даже ярче, чем в США. Специалисты пользовались большим спросом, и потому им больше платили, они получали особые привилегии и редко общались в жизни с простыми тружениками – будь то американцы или русские. При этом принадлежностью к «рабочим» принято было гордиться, а сторониться их считалось зазорным.

При новом редакторе, краснобае Викторе Васькове, стиль в Moscow News улучшился, но о политике этого нельзя было сказать. Васьков (которого Беннет называла «чурбанищем») брал на работу хороших авторов, но обеспечивал своим отборным штатным сотрудникам привилегированные условия: номера в гостиницах, проезд первым классом и заказы с импортными продуктами, которых другие авторы дожидались месяцами. Стронг ощущала все нараставшее бессилие и раздражение. Она жаловалась Джесси Ллойд О’Коннор на то, что газета идет по неверному пути:

Все говорят, что эти перемены были неизбежны; стоит тут появиться чему-то настоящему, как его перехватывают хорошие коммунисты… Даже моего очевидного желания управлять делом так, как нужно им, явно мало; меня никогда не допускали к обсуждениям, на которых решалась судьба газеты, и я знакомилась с новым начальником уже после того, как он вызывал меня к себе в кабинет и сообщал, что теперь он тут главный.

Хотя у Стронг и возникал соблазн просто все бросить, она опасалась, что «увольнение серьезно подорвет [ее] престиж в глазах русских коммунистов». А еще Стронг казалось, что люди могут подумать, будто она согласна работать только на руководящей должности. Она понимала, что ее используют, но отчасти винила в этом саму себя: «для русских было просто непостижимо», неужели она «настолько наивна, что возомнила, будто [она], иностранка и некоммунистка, сможет тут чем-то управлять»[416]. Постепенно ее советником и наперсником стал Джоэль Шубин, ранее отвечавший за связи с прессой в Наркомате иностранных дел, а теперь работавший в редакции «Крестьянской газеты», и вскоре они стали парой. Шубин был младше Стронг на пять лет, вдовец, преданный коммунист, еврей и отец дочери-подростка. Обоим эта привязанность принесла долгожданную передышку от тяжких забот.

Наконец Стронг все-таки попыталась уволиться, но Васьков заявил, что не уполномочен принять ее уход – или даже убрать ее имя из выходных данных газеты. «Все было понятно: им не нужна была ни я сама, ни моя энергия, ни мой профессионализм; им нужна была только моя „буржуазная репутация“ – да и то лишь затем, чтобы потоптаться на ней», – размышляла Стронг в мемуарах. Она признавала и собственные изъяны, и изъяны партии, которая действительно использовала ее – но не в той мере, в какой этого хотелось бы ей самой.

Стронг предложили совершить поездку по Советскому Союзу – чтобы написать потом репортаж об американцах, работающих в разных отраслях советской промышленности. Она вспоминала об этом так: «Я восприняла это поручение как подкуп, но согласилась». Судя по статьям Стронг о промышленности в Сталинграде, Харькове и других городах, она старалась поддержать свою веру в советский проект – несмотря на то, что уже теряла веру в свою же газету.

За время ее отсутствия в редакции произошли новые перестановки. В августе уволили Кеннелл – за отказ внести изменения в рецензию на фильм. Она сама, похоже, обрадовалась такому повороту и написала родным, что, если бы ее не уволили, она, наверное, так и не решилась бы уйти из газеты, где ее таланты только растрачивались впустую. Презрение Кеннелл к Moscow News (а в ту пору – и к ко всему советскому строю) окрашивалось в резкие антисемитские тона:

Поскольку мой преемник – представитель избранного народа, теперь весь штат – за исключением одной только вышибалы АЛС, которую саму, вероятнее всего, скоро отсюда вышибут, – сделался на сто процентов кошерным[417],[418].

Кеннелл начала сотрудничать с Chicago Daily Tribune, где главным корреспондентом был Вуд. Правда, она написала еще один материал – в качестве «корреспондентки» – для Moscow News: жизнерадостную статью с рассказом о посещении бывших кузбасских колонистов, все еще живших в Кемерове. «Старые кузбассцы» давно успели стать для Moscow News славными героями; их отважная затея превозносилась как отправная точка, с которой начала отсчет все еще продолжавшая поступать помощь американских рабочих советскому государству. В частной же переписке Кеннелл рисовала куда более мрачную картину промышленного «прогресса» в годы пятилеток. Она писала родным:

На меня нагонял ужасную тоску один вид этого гигантского современного сооружения, выраставшего над непролазной грязью, где перепачканными муравьями сновали туда-сюда между каркасами и траншеями люди – занятые и замученные. Если не считать этой лихорадочной новой стройки, электростанций, коксовых и доменных печей и новых домов, ничего здесь не изменилось. Чем больше люди строят, тем тяжелее становится их жизнь[419].

Должно быть, на отношение Кеннелл к тому, что она наблюдала в той поездке, влияло ее собственное состояние: в ту пору она находилась на девятой неделе беременности. Впрочем, то, что она видела, было вполне реальным.

Беннет, несмотря на свою «кошерность», ожидала, что и ее вот-вот выгонят из газеты. Она утверждала, будто слышала, как Васьков жалуется, что «в Moscow News окопалась чертова прорва буржуек. Он говорил, что разгонит их всех… Ну, вот Рут-то он уже вышиб». Она полагала, что придет и ее черед: «Как-нибудь исхитрится выгнать и меня, не учиняя скандала»[420]. В ту осень Стронг вернулась из командировки, намереваясь наконец уволиться, но Васьков по-прежнему отказывался отпускать ее, а Межлаук вообще не отвечал на ее письма и телефонные звонки.

Как раз в ту пору, когда Кеннелл собиралась уезжать из Москвы (на сей раз – навсегда), а Стронг кипела от возмущения, в журнале American Mercury вышел сатирический очерк Беннет и Кеннелл, в котором высмеивались американские «паломницы», стекавшиеся в «красный Иерусалим» и обивавшие порог Moscow News. Публикация вызвала небольшой скандал. По США поползли слухи, будто после выхода очерка Кеннелл выслали из СССР, а Беннет уволили. Кеннелл уверяла, что вернулась на родину добровольно, и замечала, что, хоть Беннет и действительно едва не уволили за «литературное приспособленчество», главный цензор в итоге «просто посмеялся и сказал, что никакой крамолы не увидел». Все это, по ее словам, свидетельствовало о том, что «Россия не боится критики или шуток на свой счет». Благополучно покинув СССР, Кеннелл вдруг ощутила, что за границей ей гораздо легче сохранять просоветские взгляды, – и в самом деле, она сохраняла их до конца жизни. В середине 1930-х она вступила в компартию и впоследствии выражала глубокое раскаяние в том, что когда-то публиковала в American Mercury те глумливые очерки[421].

Беннет удалось (на время) не вылететь с работы благодаря заступничеству Стронг. Той, как оказалось, польстило внимание к ее персоне, привлеченное публикацией в Mercury статьи «Все они едут в Москву», а позже даже сама именовала себя «старейшей резиденткой» Москвы – как ее там насмешливо окрестили. По меньшей мере еще один репортер Moscow News счел тот материал «шикарным» и «просоветским», однако в редакционной статье Беннет и Кеннелл получили разнос, а рядом было помещено открытое письмо Беннет с извинениями.

Пережив эту бурю и окунувшись в утешительные отношения с Константиновым, продлившиеся чуть больше года, Беннет, похоже, чувствовала себя счастливее, чем когда-либо раньше. В письме подруге она рассказывала, что, живя в Москве, она начала по-новому смотреть на любовь и работу, и объясняла, почему ей теперь страшно возвращаться в Америку:

Мне кажется… что психологи, зациклившиеся в последние 20 лет на «сексе в жизни», напрочь проглядели важность «работы в жизни». Америка, как мне видится, кишит несчастными людьми… одна сплошная тревога… Мне не хватит смелости вернуться и взглянуть на это.

Она замечала, что ее вера в успех советского строя растет, хотя и признавала, что основания этого строя – гнилые:

Я думаю, тебе понравилось бы здесь. Порой здесь горько, мрачно, непостижимо. Но к России нужно подходить так же, как и к любой другой «вере». Просто убеждаешь себя в том, что правота – на их стороне… А потом, если видишь нечто страшное, от чего содрогается твоя душа, ты зажмуриваешься и говоришь… «факты не имеют значения»[422].

В марте 1932 года, через два месяца после появления скандальной статьи в Mercury, Беннет все-таки уволили из Moscow News – возможно, из-за появившихся слухов о том, что они с Кеннелл готовят к публикации очередной материал для Mercury[423]. Как бы то ни было, она, как и Кеннелл, не сожалела о потере работы. А вот для Стронг потеря Беннет, должно быть, стала последней соломинкой. Она излила горе «русскому коммунисту» (возможно, Бородину, а может быть, Шубину), который, как ей было известно, не разрешал ставить его фамилию под некоторыми материалами. «Он по-настоящему рассердился» и заявил, что русские очень «серьезно относятся к именам». По его словам, никто не имел права рекламировать имя Стронг в качестве помощника редактора, если она не одобряла все до одной статьи, публикуемые в газете. Он предложил ей написать лично Сталину. Стронг пришла в оторопь. Она думала было пожаловаться Сталину на «дурной стиль всех материалов, которые коммунисты печатают для американцев», но ей не приходило в голову беспокоить его жалобами на «несправедливость» в отношении ее самой. Коммунист посоветовал ей сделать «и то, и другое»[424].

Так или иначе, Стронг последовала его совету и написала Сталину. Уже через три дня Стронг позвонил секретарь Сталина и сообщил, что ее жалоба рассматривается. А на следующий день Васьков сказал Стронг, что ее просьба – удалить ее имя из списка членов редколлегии – удовлетворена, но выразил надежду, что она и впредь будет писать для Moscow News. Обрадовавшись, Стронг пообещала не только писать для газеты, но и посещать заседания редколлегии и помогать советами – «коль скоро мы наконец-то честны друг с другом». Она сочла, что спор улажен, но назавтра ей снова позвонил секретарь Сталина и сообщил, что сотрудники его аппарата готовы провести совещание с участием Стронг, Васькова и «нескольких ответственных товарищей». Стронг ответила, что больше нет необходимости никого беспокоить: дело улажено. «Окончательно улажено?» – поинтересовались на другом конце провода. Стронг подумала – и согласилась явиться на встречу.

Затем Стронг позвонил Васьков и сообщил, что отвезет ее к Сталину. Описание последовавшей за этим сцены – поворотный момент в мемуарах Стронг[425]. Она решила, что Васьков блефует, и продолжала сомневаться даже тогда, когда тот повез ее в Кремль, и потом, когда объявил об их приезде охране. Они припарковали машину возле комплекса правительственных зданий, прошли через «невзрачный вестибюль» и поднялись на лифте. Стронг оказалась в просторном кабинете, где за несколькими столами сидели секретари. Один из них жестом направил ее туда, где сидели Межлаук и Сергей Иванович Гусев – еще один чиновник, с которым Стронг ранее приходилось иметь дело. Стронг решила, что это и есть упомянутые «ответственные товарищи». Но потом открылась дверь комнаты для совещаний – а там сидел сам Сталин в обществе двух ближайших соратников – Лазаря Кагановича и Климента Ворошилова. С каждым из них Стронг обменялась рукопожатием.

Сталин, по ее словам, был

приземистым и крепким, с бронзовым лицом и сединой, в «партийном кителе» защитного цвета; он не казался ни усталым, ни отдохнувшим, но было заметно, что он долго работал и способен работать еще очень долго, потому что он умеет расходовать силы: спокойно и без лишних движений.

Сталин спросил Стронг, не трудно ли ей будет следить за обсуждением по-русски. По-видимому, она ответила, что нетрудно. «Взгляд у него был добрый, но серьезный, излучал спокойствие и уверенность». Все расселись вокруг стола.

Сталин спросил у Васькова, почему тот отказался убрать имя Стронг из списка членов редколлегии. Васьков ответил, что передал вопрос на рассмотрение Центрального Комитета и ждал решения. Тогда Сталин обратился к Гусеву и поинтересовался, чем была вызвана такая задержка, но тут Стронг вмешалась и сказала, что дело уже решено. Васьков достал письмо, где говорилось, что имя Стронг уберут из выходных данных газеты, но добавил, что она согласилась и дальше писать материалы. Ворошилов с Кагановичем выразили возмущение и указали на то, что ее имя убрали только после того, как началось расследование жалобы. Но затем Сталин обратился к Стронг и спросил, по доброй ли воле она согласилась продолжать писать для газеты. Она ответила утвердительно. Сталин поинтересовался, собирается ли она подписывать свои статьи. Та ответила, что, пожалуй, да. Васьков вставил, что разница теперь будет только одна: ее фамилия больше не будет значиться в редакционной «шапке». И тут Сталин спросил: «А не означает ли это понижение для нее?»

Стронг возликовала. «Он понял, что, если полезный сотрудник желает и дальше работать, однако борется за то, чтобы его заслуги оставались незаметными, значит, тут дело нечисто. Наше взаимное соглашение не дало ему обмануться: он понял, что я просто потеряла надежду. Ему захотелось узнать, в чем же именно состояла моя надежда до того, как я сдалась; об этом я догадалась по его тону». Сталин испытующе поглядел на Стронг и спросил: «Разве вы больше ничего не хотите? Совсем ничего?» Стронг охватил какой-то благоговейный трепет. «Передо мной был человек, которому можно было высказать все; он понимал все с полуслова и даже раньше; он хотел во всем разобраться лучше и помочь. Я еще никогда не встречала человека, с которым было бы настолько легко говорить». Для Стронг это стало переломным моментом – не только в ее взаимоотношениях с газетой и даже не только за годы, проведенные в \Советском Союзе, а в ее жизни вообще:

Воля, которая давно погасла во мне, вдруг ожила, вспыхнула и воспарила. Теперь я знала, чего хочу: я знала это последние два года. Два года? О нет, дольше, намного дольше! Это желание родилось в далеком прошлом. Оно оказалось погребено под завалами рутинной работы, оно успело безнадежно исказиться. А теперь я снова хотела приобщить Россию к американской деловитости; я хотела такую газету, которая помогала бы нашим советским американцам в их тяжелой борьбе. Да разве было такое время, когда я этого не хотела?

Стронг нашла в себе смелость заявить, что, по ее мнению, в СССР не нужны две англоязычные газеты. Гусев принялся объяснять, что инженерам и читателям, живущим за рубежом, нужна «более или менее либеральная газета», тогда как американским индустриальным рабочим, чья численность в Советском Союзе продолжает расти, требуется «более партийный орган». Но Каганович высказал мнение, что рабочие, наверное, тоже предпочли бы теориям факты, а Сталин указал на то, что, если рабочие задержатся в советской стране на достаточно долгий срок, то наверняка выучат язык и смогут подковаться в теории, читая газеты, выходящие по-русски. Между тем Стронг только теперь начала осознавать, что Moscow News с самого начала служила газетой для инженеров и прочих технических специалистов, – а она-то полагала (как и сообщила своим собеседникам), что ее газета предназначалась для всех англоязычных читателей. И тут вдруг все присутствующие как будто согласились с тем, что можно было бы обойтись «всего одной газетой»: не «партийной», а «советской» (или, по крайней мере, на чем все они со смехом сошлись, – «не антисоветской газетой»).

Внезапно все переменилось. Выяснилось, что Стронг остается работать в газете. Было решено, что отныне две газеты сольются в одну – под названием Moscow Daily News, и ее главным редактором станет Бородин. Теперь Стронг наконец поняла, почему до сих пор все шло так, как шло, и больше не злилась.

Я пыталась разъяснить суть той небольшой встречи, но, по-моему, никакими словами этого не передать. Все совершилось как бы невзначай, совсем буднично. Воздействие его личности, тон разговора – все это не поддается описанию.

Несомненно одно: Сталин вовсе не показался ей диктатором. Скорее он выступил главным посредником и посодействовал принятию коллективного решения: «Похоже, мы все вместе это провернули», – вспоминала она. А сама встреча оставила неизгладимый след в сознании Стронг, вызвала некую внутреннюю перемену: «Казалось, работа могла бы приносить одну чистую радость, если бы только иногда можно было обращаться к нему с вопросами – и наблюдать, как спутанный клубок мысли распутывается благодаря его знанию, которое глубже твоего». По представлению Стронг, Сталин не давал присутствующим в комнате какой-либо конкретной линии, которой полагалось придерживаться, а позволял им выработать ее самостоятельно – чтобы они все сообща согласились ей следовать. Он открыл им ту «волю к созиданию», которая внутри каждого из них уже была.

После этой встречи Стронг будто родилась заново. Они с Шубиным уже считали себя неофициально женатыми, но теперь, по-видимому, они решили оформить брак: Стронг наконец почувствовала, что и для нее нашлось место в Советском Союзе. Шубина она называла «товарищем, в чьем присутствии мало-помалу становишься тем человеком, которым давно хотелось быть». В статье «Мы, советские жены» Стронг причисляла и себя саму к этому «мы», и совершенно ясно, что, хоть брак и помог ей обрести ощущение собственного состоявшегося «я», отчасти ее слова созвучны тем мыслям о замужестве (а также любви и сексе), которые уже высказывала Беннет, – а именно, что все это лишь часть жизни, а не вся жизнь. Этого никак не могли постичь многие американки, которых вынуждали превратить в профессию «ремесло» домохозяйки. Стронг писала:

Наши мужья отправляются исследовать заполярные моря, берут штурмом плато высочайших горных хребтов Земли; они добывают из недр новые металлы, строят новые заводы, покоряют новые империи. Но и мы не сидим сложа руки, дожидаясь их возвращения: мы или отправляемся вместе с ними, или совершаем собственные экспедиции. Приключение революции – организованное завоевание мира человеком – это яркий и жаркий костер, рядом с которым меркнет любая личная история любви[426].

Вдруг обретя это новое ощущение собственной причастности к «приключению революции», Стронг сумела принять доводы Бородина (и мужа), объяснявшие, почему никто не хочет рассказывать «всю правду» о коллективизации или о массовом голоде и сопутствовавших ему смертях и насилии. По оценкам историков, насильственная коллективизация и последовавший за ней голод 1929–1934 годов унесли жизни приблизительно 14,5 миллиона людей. Бородин говорил, что люди знали о нехватке продовольствия и благодаря повсеместной карточной системе, и благодаря сообщениям о масштабной борьбе за урожай:

Кому пошли бы на пользу сенсационные репортажи о голоде или подробности нашей собственной тяжелой жизни? Разве от этого у кого-нибудь появилось бы больше еды? Разве мы не делаем все, что в наших силах?

В книге Стронг «Советы борются за пшеницу: драма коллективного хозяйства» (1931), которую она выпустила еще до замужества и до судьбоносной встречи со Сталиным, конечно же, почти ничего не говорится о насилии, которое сопровождало коллективизацию. Неспособность рассказывать о голоде ей стало легче объяснять, когда она убедила себя в том, что ее работа способствует осуществлению «коллективной воли», которая, в конечном счете, позволяет свершиться справедливости.

Беннет сообщила Кеннелл (которая к тому времени уже вернулась в США) о встрече Стронг с самим:

Дядюшка Джо… ДЯДЮШКА ДЖО (да-да, я имею в виду того самого Дядюшку Джо, о котором ты наверняка подумала)… позвал АЛС на совещание – с ним самим и еще с двумя дядюшками, почти такими же важными… И они говорили о том, «как все плохо обстоит с советской пропагандой для американцев!» Представляешь! АЛС теперь вне себя от эйфории.

А Стронг, заново воспрянув духом, написала Джесси Ллойд О’Коннор, что ее приезд теперь неизбежен, и рассказала, что в результате ее обращения к Сталину произошло объединение двух газет-соперниц:

Он – просто самый шикарный большой начальник, какого мне только доводилось видеть… У него совершенно особенная манера: делать так, как будто вопросы разрешаются сами собой, он как будто совсем не навязывает свое мнение, хотя оно-то и становится последним словом в принятии коллективного решения[427].

Беннет получила обратно свою работу – и новую должность (завредакцией) в придачу. Вскоре она крепко подружилась с несколькими новыми сотрудницами-некоммунистками, в том числе с Ллойд О’Коннор, прибывшей в Москву летом 1932 года, и Симой Райнин Аллан, которая приехала на полгода позже. Ллойд О’Коннор работа в Moscow News не понравилась (занималась она в основном переводами), а Москва ей, как и Кеннелл, показалась очень изменившимся – в менее приятную сторону – городом по сравнению с тем, что она помнила по концу 1920-х годов. Не прошло и года, как она уехала. Аллан же – еврейка русского происхождения и недавняя выпускница Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, лишившаяся работы в пору Великой депрессии, – продержалась целых два года. В СССР она обрела ощущение общности целей с единомышленниками, чего ей очень не хватало на родине, и встретила своего будущего мужа.

И Беннет нашла способ выжить – и даже преуспеть – вопреки всем жизненным трудностям, а может быть, и не вопреки, а благодаря им: они как будто придавали жизни больше смысла. Так, в октябре 1934 года, вернувшись из утомительной шестидневной поездки в вагоне третьего класса (на свидание к мужу в лагерь), она все еще чувствовала, что хочет остаться в России. Она писала другу:

О – я могу уехать на родину… Друзья уверяют меня, что я даже могу найти там работу. Но я воображаю погоню за картинками и возню с душещипательными историйками – или даже достойные сенсации, – сравниваю все это с моей выматывающей нервы, подрывающей здоровье, однако радостно-будоражащей жизнью в Москве – и остаюсь здесь.

Беннет пыталась объяснить свое решение:

Моя вера в социализм – почти… единственное, к чему я когда-либо относилась всерьез, – и здесь… даже если ты и теряешься, если и отчаиваешься, – тебя всегда окружают те, кто не теряется, кто не колеблется, кто уверен в собственной правоте. Как-никак, они ведь борются, они дерутся и держатся за единственную для мира надежду, – за то, во что и я хочу верить и верю[428].

Стронг, несмотря на всегдашнее желание оправдывать и разумно объяснять советскую политику, поддержала Беннет в попытках добиться освобождения мужа. Свои доводы она обосновывала тем, что высылка в тюремный лагерь законного мужа американки за поведение, не противоречившее действовавшим на тот момент законам, может вызвать международный скандал. Кроме того, заявляла она, не было ни малейшего смысла разлучать мужчину, обвиняемого в гомосексуализме, с женой и усылать его в дальние края, где он будет находиться в окружении тысяч других мужчин[429].

Попытки вызволить Константинова или хотя бы заменить для него каторгу на «вольное поселение», чтобы Беннет могла жить с ним вместе в Сибири (это была его идея – не ее), ни к чему не привели, да и в любом случае Беннет не вынесла напряжения, вызванного арестом и заключением мужа. В ноябре 1936 года они развелись. К тому времени Беннет уже навсегда ушла из редакции Moscow News и писала материалы в основном для Международной службы новостей. Несколько месяцев спустя она уехала в Испанию, куда ее завлекла – как более благородное дело – набиравшая обороты Гражданская война. К тому же Беннет вступила (или попыталась вступить) в коммунистическую партию – возможно, потому что, будучи ее членом, было проще попасть в Испанию, а может быть, потому что Беннет сочла, что партийность укрепит ее в вере, которую ей так хотелось иметь.

Стронг же ожидали новые разочарования. Написанные ею мемуары не проложили ей дорогу в ряды компартии (на что она очень надеялась), хотя она специально отредактировала рукопись так, чтобы она отвечала пожеланиям не только Бородина, но и Сталина; на тех страницах ее рукописи, где рассказывалось о встрече со Сталиным, оставил пометки сам Сталин[430].

Автобиография, самокритика и коммунизм

В книге «Я меняю миры» Стронг рассказала о своем жизненном опыте и о процессе самопознания, который она переживала в СССР; как объясняла сама журналистка чиновникам из коммунистической партии в Москве, там «раскрывается классовый характер [ее] прошлых колебаний, тревог и эмоций». Она надеялась, что эта книга послужит и ее неофициальной «заявкой на вступление в ряды компартии»[431].

Стронг понимала, какое значение для коммунистов имеет автобиография. Чтобы стать – и оставаться – членом компартии, нужно было регулярно составлять автобиографию (объемом обычно от одной до пяти страниц) – в придачу к заполненной анкете с вопросами, касавшимися происхождения и среды влияния. Это требовалось не только для информирования партийного начальства:

Составляя краткую историю собственной жизни, каждый товарищ должен был понять, оттуда он происходит, что привело его в партию и какие обязанности перед движением ему предстоит выполнять.

Так и Стронг в предисловии к «Я меняю миры» замечала: «Эта книга сделала для меня самой больше, чем она сделает для любого из моих читателей». Майра Пейдж, корреспондентка Daily Worker, работавшая в начале 1930-х в Москве, в типичной анкете для Коминтерна рассказывала о классовом происхождении своей семьи, о полученном воспитании, о появлении своих первых представлений о классовых различиях и социальной несправедливости, о своей деятельности – борьбе за права женщин и афроамериканцев, об участии в профсоюзном движении, о прочитанных марксистских работах, о заслугах перед партией. В порядке ожидаемой «самокритики» Пейдж отмечала, что не проявляла «необходимой беспощадности» в борьбе за перемены в редакции Daily Worker, пока еще работала ее штатной сотрудницей в Нью-Йорке; возможно, виной тому было ее происхождение из «южной мелкобуржуазной среды»[432].

Введенная коммунистической партией практика публичного самоанализа и публичной самокритики сравнивалась с христианскими ритуалами исповеди и покаяния, которые считались необходимыми для духовного просветления самого верующего. А еще автобиографии коммунистов нужны были для того, чтобы отличать «истинных революционеров от самозванцев». С точки зрения тогдашних коммунистов, 422-страничная автобиография Стронг свидетельствовала скорее о ее «индивидуализме», чем о годности для партии. А с нашей точки зрения, тот факт, что Стронг одновременно старалась быть честной с самой собой и с читателями – и при этом пыталась вступить в компартию, – должен безусловно учитываться при оценке ее журналистской работы. Кроме того, тот же поиск подвижного равновесия между общественным давлением и личным желанием мы можем наблюдать и в деятельности других журналисток из Moscow News – от язвительных, но чрезвычайно легковерных Милли Беннет и Рут Кеннелл до Розы Коэн – британской коммунистки, расстрелянной в разгар сталинского Большого террора.

В ноябре 1934 года Стронг официально подала заявление в иностранный отдел коммунистической партии и назвала свою деятельность в Советском Союзе на протяжении последних тринадцати лет подготовкой к этому моменту. По ее словам, она медлила с подачей заявления отчасти из-за «личной эмоциональной неустойчивости, оставшейся от [ее] мелкобуржуазного прошлого». Она заявляла, что написание мемуаров «заставило [ее] очень тщательно проанализировать классовые истоки этой неустойчивости, после чего, как [она] полагает, ее удалось преодолеть». Стронг называла свои мемуары самым значительным из всех написанных ею произведений, книгой, рассказывающей «не только о внешних событиях исторической важности, но и о внутренних переменах, которые наконец привели [ее] к партии»[433].

Два экземпляра заявления Стронг – одно на английском, другое на русском языке – хранятся в ее личном деле в собрании Коминтерна в Москве. В русском варианте замечания об эмоциональной неустойчивости подчеркнуты красным карандашом. Неофициально Стронг сказали, что ее заявление «преждевременно» и (снова) что она может принести больше пользы «со стороны». Стронг, в которой боролись желания быть послушной и все-таки вступить в партию, предложила компромисс: она могла бы стать тайным членом партии, тем самым сохранив за собой тот статус «посторонней», который давал ей доступ в некоторые круги. Представитель советской компартии написал американскому товарищу, прося у него совета относительно заявки Стронг: «Нашим друзьям хотелось бы узнать ваше мнение. Мы сами не горим желанием принимать ее». В записке, вложенной в личное дело Стронг несколькими годами позже, говорится, что она обладает «кипучей энергией, знаниями и энтузиазмом», «пишет хорошо и много», однако «политический и теоретический уровень» ее подготовки «недостаточно высок». Она – «индивидуалистка» и держится «высокого мнения о себе». Известно, что она жаловалась на то, что «в СССР к ней относятся недостаточно хорошо и не всегда ей доверяют. Она обижена на то, что ее до сих пор не приняли в коммунистическую партию»[434].

Хотя Стронг и не смогла возвестить в опубликованном варианте книги «Я меняю миры» о своем вступлении в партию, она все равно рвалась вперед – и в январе 1935 года отправилась в лекционное турне по США для рекламы своей книги, которая была очень хорошо принята критиками и даже попала в список бестселлеров. Во время этой поездки Стронг подступилась к генеральному секретарю компартии США Эрлу Браудеру с вопросом о возможности членства. Он тоже ответил, что она может приносить больше пользы, оставаясь беспартийной. Но Стронг не отступалась, и наконец он принял от нее чек в качестве партийного «взноса», и в дальнейшем она продолжала присылать новые чеки через нейтрального связного. Ей так и не прислали партбилета и не прикрепили ни к какой партийной ячейке. По замечанию биографа Стронг, «эта неоднозначность явно устраивала всех, кого касалась»[435].

Вернувшись в марте 1935 года в СССР, Стронг попыталась окунуться в газетную работу, но эта деятельность постепенно теряла смысл. В Moscow Daily News печаталось все меньше авторских статей, все больше переводов пространных выступлений чиновников и сообщений о судах над вредителями, а еще – огромные портреты улыбающегося Сталина. За пределами редакции жизнь в Советском Союзе становилась все труднее, и из семян Большого террора, посеянных с убийством Сергея Кирова в декабре 1934 года, уже всходили ростки, которые наберут полную силу к концу 1936-го. Стронг вначале не знала, как ко всему этому относиться, но в итоге поняла, что лучше убраться подальше от Москвы. В конце 1936 года она уволилась из газеты и уехала в Испанию.

Стронг оказалась в изоляции от сообщества, которое возникло в Москве ее стараниями, но Кеннелл и Беннет, а таже Ллойд О’Коннор и Аллан сохраняли тесные дружеские связи всю оставшуюся жизнь. Спустя годы дочь Аллан рассказывала:

Мне бы больше всего хотелось донести мысль о том, что они были очень счастливы: когда я думаю о Москве, то думаю о людях, которые собирались у моих родителей за столом и с огромным удовольствием беседовали. Несмотря на все, что выяснилось потом, для них это было главное приключение в жизни… Они не испытывали горечи… Они с сарказмом говорили о том, чего тогда не знали, и о сталинизме, но с ними навсегда осталась радость простых людей, которые сумели изменить свою жизнь.

Для этих женщин Москва и советский эксперимент стали возможностью увидеть собственными глазами и запечатлеть в своих репортажах становление нового типа общества, поучаствовать в «разворачивавшейся на глазах у всего мира великой драме», где, по идее, человеческое развитие ценилось выше, чем извлечение выгоды, и где женщины могли совмещать профессиональную карьеру с любовными или семейными отношениями, не испорченными ни экономическим давлением, ни двойными стандартами в подходе к мужчинам и женщинам, ни неравным распределением домашних обязанностей.

Преувеличение успехов этой программы и одновременно преуменьшение ее неудач и социальных издержек – вот та цена, которую явно приходилось платить, чтобы преуспеть репортеру в Moscow News – да и вообще в любом новостном бюро в Москве, где попытки выставить Страну Советов в негативном свете были чреваты выдворением и потерей работы. Если, как выразился Вальтер Беньямин, после поездки в Советский Союз «начинаешь наблюдать и оценивать Европу с сознанием того, что происходит в России»[436], то эти американки на собственном опыте узнали, что одна вера еще не наделяет способностью видеть, что желание и надежда мимолетны, а новости, правда и пропаганда – лишь точки в непрерывном пространстве, параметры которого постоянно изменяются.

Если некоторым женщинам было трудно находить в своей репортерской работе равновесие между профессионализмом, правдой и желанием, то другие пытались нащупать точку опоры в «великой драме», совершавшейся в Советской России, сознательно вливаясь в ряды исполнителей.

ГЛАВА 5

Революция в танце

Весной 1921 года американка Айседора Дункан, основоположница нового свободного танца, приняла предложение советского наркома просвещения А. В. Луначарского открыть в Москве детскую танцевальную школу. Ей «опротивело буржуазное, коммерческое искусство… опротивел современный театр, больше похожий на притон разврата, чем на храм искусства». Ей хотелось «танцевать для масс», для тех, «кому нужно [ее] искусство и у кого никогда не было денег на то, чтобы прийти посмотреть [ее] выступления». А еще ей хотелось «танцевать для них даром, точно зная, что они пришли к [ней] не по указке ловкой рекламы, а потому, что им действительно нужно то, что [она] может дать им». Если большевики смогут предоставить ей такую возможность, она обещала: «Я приеду и буду работать во имя будущего Российской республики и ее детей»[437].

Хотя Россия славилась на весь мир своим танцем, после революции американских танцоров влекло туда не столько желание увидеть новаторские танцевальные формы, сколько стремление на собственном опыте узнать, что такое жизнь при социализме, и выступить перед революционной публикой. Несмотря появление смелых авангардистских экспериментов – вроде «механических танцев» театральной мастерской Николая Фореггера, чьи танцоры своими движениями изображали движения машин, – в 1920–1930-х годах – в ту самую пору, когда современный танец штурмом брал другие части света, – в России в целом по-прежнему царил балет. Более того, некоторые наиболее радикальные новаторы балета, и прежде всего соратники Сергея Дягилева, выступали исключительно за границей: русские балетные традиции оказались настолько крепки, что подобные попытки «расширить выразительные возможности балета» характеризовались и обусловливались «отложением» от собственно России. Поэтому, хотя движение революционного танца в США и было напрямую навеяно событиями в Советской России, именно американские танцовщицы – в большинстве своем прямо или косвенно вдохновленные Айседорой Дункан – привезли туда революционные формы танца.

В начале ХX века популярность Франсуа Дельсарта в США и Европе помогла поднять престиж танца как выразительного искусства. Более того, Хэвлок Эллис – сексолог, приверженец фабианского социализма и прогрессивный мыслитель – называл танец самым стихийным и фундаментальным видом искусства. Согласно теории метакинеза, разработанной Джоном Мартином, самым влиятельным американским танцевальным критиком того времени, танец обладал исключительно выразительными свойствами:

Из-за присущей телесному движению заразительности, из-за способности зрителя симпатически ощущать собственной мускулатурой те усилия, которые у него на глазах совершает чужая мускулатура, танцор может передать через движение самый неосязаемый эмоциональный опыт.

Такие толкования кинестезии и ее взаимосвязи с сопереживанием подводят к мысли, что «количественные измерения» телесного движения – «динамика, напряжение, синхронность отдельно взятого действия, а также средства, которыми движения отдельно взятого человека взаимодействуют и соотносятся с предметами, событиями и другими людьми», – суть элементарные компоненты, необходимые для выражения и постижения революционного желания.

Современный танец часто называли феминистской формой, «созданной женщинами» в начале ХX века. Если в балете женщины обычно исполняли танцы, придуманные мужчинами, то постановками и исполнением современного танца занимались чаще всего женщины. Кроме того, в основе современного танца лежала импровизация, а просторные, струящиеся костюмы служили своего рода протестом против прежних моделей зрительства, делавших танцовщицу не всесильным субъектом, а объектом зрелища. Айседора Дункан предсказывала появление «танцовщицы будущего» еще в 1903 году: «Свободный дух, который поселится в теле новой женщины – более славной, чем все женщины до сих пор, более красивой, чем… все женщины прошлых веков: высший ум в свободнейшем теле». В глазах американских культурных бунтарей эта танцовщица будущего (надо полагать, сама Айседора) – танцующая саму себя, какой она себя мыслит, не стыдящаяся ни своего тела, ни своих сексуальных порывов, обнаруживающая, по словам поэта-левака Флойда Делла, «добротность всего тела целиком», – убедительно воплощала обещанное коммунистами явление новой советской женщины. Физическое движение, выражавшее революционный дух, должно было приносить невероятное освобождение; уже по одной этой причине танцовщиц из США влекло в Советский Союз, где перед ними открывались возможности и испытать, и попробовать воплотить этот дух. А еще у них имелся вдохновляющий пример Айседоры Дункан, не побоявшейся провести в России довольно много времени.

До революции Дункан была очень популярна и в России, и в США; ее творчество и сама ее личность являли утопический «дионисийский экстаз», который очень гармонировал с русскими «довоенными эстетическими идеалами». В годы, последовавшие за революцией, «танцевальные школы и мастерские вырастали, как грибы после дождя», и многие из этих школ возглавляли танцовщицы, выучившиеся по методу Дункан. Говорили, что Дункан «вплясала свою личную печать прямо в русскую душу»[438]. И все же, хотя Дункан никогда впоследствии не отрекалась от прожитых в большевистской России лет, эта пора была сопряжена для нее с большими разочарованиями. Она проложила в Советский Союз нелегкий путь, по которому после нее предстояло пройти – бессознательно или сознательно – еще нескольким исполнительницам современного танца.

Айседора Дункан и революционная душа

«Она была нашим символом, – говорила о Дункан одна из современниц, – символом нового искусства, новой литературы, нового национального правления, новой жизни». Дункан популяризировала идею танца как врат души. Вдохновляясь в равной мере представлениями о древнегреческом танце и природными ритмами, Дункан

стремилась к свободному движению, которое выражало бы широкий круг эмоций. Хотя ее хореография была простой, опиралась на ходьбу, прыжки и бег, эти шаги в сочетании с пантомимическими жестами, чрезвычайной выразительностью лица, красноречивыми застываниями и личным обаянием производили на зрителей-современников исключительно сильное впечатление.

Дункан использовала простые декорации (обычно – синий занавес, и больше ничего) и чаще всего исполняла сольный танец под симфоническую музыку (но, по ее собственным словам, она была не одна – потому что олицетворяла коллектив).

Дункан родилась в 1877 или 1878 году в Сан-Франциско, а потом подолгу жила в Германии, Греции, Франции, Англии и Советской России. Она была одновременно американкой в духе Уолта Уитмена и гражданкой мира. Она ратовала за свободное самовыражение и инициировала революцию в танце в мировых масштабах. Дункан мало интересовалась политикой как таковой, но себя считала революционеркой: «Я постоянно танцевала Революцию и танцем призывала к оружию угнетенных», – утверждала она и связывала «революцию в танце» с выражением сущности освобожденной личности. Она заявляла, что ее симпатии обратились к «отверженным», когда в первый свой приезд в Петербург, в январе 1905 года, она увидела ночную похоронную процессию: в последний путь провожали жертв Кровавого воскресенья, которое послужило искрой для неудачной революции 1905 года. А двенадцать лет спустя, «в ночь Русской революции, я танцевала со страшной и яростной радостью, – вспоминала она. – Внутри меня сердце разрывалось при мысли об освобождении всех тех, кто пострадал, кто претерпел пытки, кто отдал жизнь ради Человечества»[439].

Станцевав «„Марсельезу“ в настоящем революционном духе, в каком она была написана», Дункан исполнила первый «революционный танец» (как его назвали) под «Славянский марш» Чайковского, изображавший движение русского народа от угнетения к освобождению. Через несколько месяцев она приветствовала большевистскую революцию как

рождение будущего интернационального сообщества любви. Новый мир, заново сотворенное человечество; разрушение старого мира классовой несправедливости и создание нового мира равных для всех возможностей.

Дункан вознамерилась привезти свой танец, «высокое религиозное искусство», в эту новую мекку, где ее «танцовщица будущего» сможет воплотить «идеалы нового мира»[440],[441].

Айседора, «пляска» и русский Серебряный век

Гастролируя по дореволюционной России, Дункан подхватила, вобрала и научилась воплощать народный дух восстания, характерный для русского Серебряного века (конец 1890-х – конец 1910-х) с его бурным расцветом изобразительного искусства, литературы и сценических искусств, по силе сопоставимым с Золотым веком русской литературы (1810–1830-е). На идеи и творчество Дункан повлияли те же источники, что подпитывали и русский революционный дух, – в частности, философия Ницше, – но она и сама оказала колоссальное воздействие на русский интеллектуальный и художественный авангард. В России Серебряного века

идеи Дункан импонировали всем, кто восставал против устаревших традиций, старых норм. Вольные движения тела, освобожденного от оков, ее постоянное стремление ввысь, наглядно показывали, как должна формироваться свободная личность[442].

Сергей Дягилев говорил, что первые представления Дункан в Петербурге и Москве «нанесли непоправимый удар классическому балету императорской России». По словам Михаила Фокина, Айседора воплощала идею экспрессивного танца – «поэзию движения». Всеволод Мейерхольд был «тронут до слез», когда впервые увидел Дункан на сцене. А Константин Станиславский говорил, что Айседора нашла тот «творческий мотор», который он сам так долго искал. Другие русские критики писали о «революции в хореографическом искусстве», которой положила начало Дункан – отчасти тем, что разулась, тем самым уличив современный балет в ложном тщеславии. Немногочисленные негативные отзывы о ее «грубой чувственности», по-видимому, подтверждают представление о том, что неспособность по достоинству оценить мастерство Дункан служила признаком упадочничества.

Популярность Дункан в России в десятилетия, предшествовавшие большевистской революции, была связана с тягой русского Серебряного века к пляске – то есть движению, которое «прославляет свободу от запретов, навязанных репрессивным авторитетом официальной культуры», – в отличие от танца, обычно ассоциировавшегося с балетом, бальными залами и вообще со строгим подчинением правилам. По сути, «пляску невозможно „исполнять“ – в пляску можно только пуститься, отдаться ей, как отдаются страсти или экстазу». Пляска – это цельность, природа, коллективность и свобода от репрессивных авторитетов, и она «нашла воплощение в Дункан и в ее импровизации»[443]. Экспрессивность Дункан оказалась созвучна массовому запросу публики на подлинный опыт, который можно было бы противопоставить нравственно обанкротившемуся обществу.

Танцовщица придавала большое значение тому, что ее знакомство с Россией совпало с событиями Кровавого воскресенья, хотя в действительности ее первые выступления в Петербурге прошли еще до того памятного дня. В автобиографии она пишет:

Как удивились, наверное, любители уточненного балета с его роскошными декорациями и антуражем, когда на сцене перед простым синим занавесом появилась девушка в паутинчатом хитоне и принялась танцевать под музыку Шопена – танцевать своей душой так, как она понимала душу Шопена! Однако даже после первого танца раздался шквал аплодисментов. Моя душа, томившаяся и страдавшая от трагических нот «Прелюдий»; моя душа, парившая и бунтовавшая под гром «Полонезов»; моя душа, рыдавшая от праведного гнева, представлявшая мучеников той похоронной процессии на заре; эта душа пробудила в здешней богатой, избалованной аристократической публике живой отклик – бурные аплодисменты. Как любопытно![444]

Во время гастролей 1904–1905 годов Дункан познакомилась с балериной Анной Павловой, знаменитым сценографом, костюмером и художником Львом Бакстом, Дягилевым и другими видными культурными деятелями. Во второй приезд, в 1908 году, она встретила Станиславского, и между ними возникла крепкая дружба. Дункан приходила к Станиславскому во МХАТ каждый вечер, когда не выступала сама. Однажды она подошла к Станиславскому, положила «руки ему на плечи и переплела их вокруг его сильной шеи», а потом поцеловала в губы. Станиславский ответил на поцелуй Дункан, но затем отстранился и, поглядев на нее с «оцепенением, воскликнул: „Но что же нам делать с ребенком?“ „С каким еще ребенком?“ – спросила она. „Как? С нашим, конечно“»[445].

От союза Айседоры с русским художественным и интеллектуальным авангардом родилось в итоге немало «детей». Помимо танцевальных студий, возникших под ее влиянием, Дункан оказала глубокое воздействие и на самых настоящих детей – как тех, кого она сама учила, так и тех, кого просто вдохновляла собственным примером. Так, юная Стефанида Руднева (1890–1989) вместе с несколькими подругами, глубоко впечатленные первыми выступлениями Дункан в России, образовали танцевальную группу, школу и коммуну под названием «Гептахор» (что значит по-гречески «Пляска семерых»).

Увидев танец Дункан, Руднева (не имевшая танцевальной выучки) осознала, что «больше не может оставаться прежней». И что ее призвание в жизни – танцевать. Вместе с подругами она начала проводить

«белые собрания», на которых, облачившись в хитоны, они импровизировали под аккомпанемент фортепьяно, под собственное пение или под «внутреннюю музыку». Это приносило им «ощущение катарсиса» и… «защищало от кокетливости»: от поверхностных, мелких отношений с жизнью.

В 1907 году семнадцатилетняя Руднева на ломаном английском написала Дункан:

Я видела вас три раза и с первого взгляда подумала: «Вот что я искала, вот о чем я мечтала!» Когда вы вышли в первый раз, передо мной возник новый мир… Я будто видела сон. Я потеряла дар речи, я только хотела смотреть на вас и чувствовать сердцем всю вашу гениальную красоту.

Дункан олицетворяла возможность иной жизни:

Потому что – наша земля такая жалкая, наша жизнь так полна ужасной действительности, что каждое мгновенье забытья значит для нас больше, чем вы можете представить себе. Вот почему каждый из нас, усталых и страдающих, любит вас и благодарит вас за ваше искусство, за вашу красоту[446].

Дункан оставалась для «Гептахора» главным источником вдохновения. В 1934 году, когда советская власть перекрыла почти все возможности самовыражения, явно расходившиеся с идеалами соцреализма, «Гептахор» все-таки помогал распространять творческое наследие Дункан – и через публиковавшиеся работы, и через учениц Рудневой, а потом и их учениц, и эта работа продолжается по сей день (пожалуй, самым заметным проявлением того, что наследие Дункан живо и сегодня, служит музей Айседоры Дункан в Санкт-Петербурге).

Дункан в большевистской России

Если когда-то Дункан обещала вдохнуть свежие силы в загнившую жизнь императорской России, то в 1921 году она же преисполнилась надежды на то, что революционная Россия вдохнет новую жизнь в нее саму: после неудач, и особенно после трагической гибели двух ее маленьких детей в 1913 году, Дункан переживала тяжелый кризис. Она писала вскоре после приезда в Советскую Россию:

Этот приезд в Россию – событие колоссальной важности, и я ни за что от него не отказалась бы. Здесь, наконец, я обрела достаточно прочное основание под ногами, чтобы работать, и впервые в жизни я чувствую, что могу распростереть руки и задышать.

Ее приводила в восторг мысль о предстоящем создании «великой школы новых людей, которые будут достойны идеалов нового мира»[447].

Хотя Дункан и излучала оптимизм, на деле ее пребывание в Советской России очень часто омрачалось раздражением и разочарованием. Когда Айседора вместе с ученицей, протеже и приемной дочерью Ирмой и горничной-француженкой Жанной прибыли в Москву, на вокзале их никто не встретил. Еще больше они удивились, узнав, что никто не удосужился заранее найти им жилье. Проведя первую ночь в маленьком гостиничном номере с мухами, крысами и клопами, все три женщины временно поселились в пустующей квартире, и Дункан стала с нетерпением ждать известий о том, где же все-таки разместится ее танцевальная школа и когда она сможет открыться.

Между тем Дункан побывала на своем первом советском вечере, который прошел в особняке, принадлежавшем раньше одной из русских дворянских семей. Безвкусная обстановка в стиле Людовика XV показалась танцовщице уродливой и неуместной, но еще больше ее поразил и возмутил вид расположившихся в гостиной большевиков: хорошо одетые, они с довольным видом поглощали закуски, прихлебывали вино и слушали молодую женщину, которая пела по-французски и аккомпанировала себе на фортепиано. Дункан же явилась в наряде, по ее мнению, наиболее соответствующем случаю: в своем лучшем красном хитоне с красной кашемировой шалью и красным тюлевым шарфом, обмотанным вокруг головы наподобие тюрбана. Кто-то приветствовал ее как «мадемуазель Дункан», – она же перебила говорившего и настоятельно попросила называть ее «товарищ Дункан». Затем она поднялась и с бокалом в руке обратилась ко всем присутствующим в зале, наверняка ошеломив их:

Товарищи, вы совершили революцию. Вы строите новый, прекрасный мир, а значит, вы рвете связь со всем старым, ненужным и прогнившим. Этот разрыв должен произойти во всем – в воспитании, в искусстве, в морали, в быту, в одежде… Я надеялась увидеть здесь нечто новое, но, похоже, вам нужны только сюртуки и цилиндры – чтобы не отличаться внешне от других дипломатов[448].

Больше всего Дункан хотелось показать русским, как правильно обучать детей. Ее повезли в Подмосковье, чтобы показать одну детскую колонию, и она предложила дать детям урок. Посмотрев вначале выступление мальчиков и девочек, исполнивших крестьянские танцы, Дункан через переводчика принялась объяснять им, что они танцуют неправильно:

Вы сейчас исполнили танец рабов. Все движения устремлены в землю. Вы должны научиться танцевать как свободные люди. Вы должны высоко держать головы и широко раскидывать руки – так, словно вы в большом братском порыве хотите обнять весь мир![449]

Тут можно вспомнить планы Дункан обучить детей-сирот, пострадавших от голода, показывать в танце особые движения, чтобы разжалобить жителей Запада: в этих ее замечаниях тоже проскальзывают и снисходительное отношение к культуре русского народа, и наивное непонимание огромных препятствий, которые советскому обществу еще предстояло преодолевать. С другой стороны, идеализм Дункан – одно из объяснений того огромного воздействия, которое она в итоге оказала на многих людей.

Дункан встретила в России единомышленников. На ее долю выпали даже революционные озарения. Николай Подвойский, председатель Красного спортивного интернационала, сразу же оценил по достоинству миссию, с которой Дункан приехала в Россию. Дункан не хотела заниматься подготовкой профессиональных танцовщиц, она хотела освободить молодых людей посредством танца, дать им для физического и душевного возрождения такие инструменты, которые они сами затем передали бы другим. Подвойский рассказал Дункан о своих планах: натренировать «сильных и великолепных спортсменов», построить «огромный стадион на пятьдесят тысяч человек» и вырастить советскую молодежь «на идеалах нового мира»[450].

Перспективы, которые обрисовал Подвойский, привели Дункан в восторг. Но она отнеслась к его плану не без критики, особо отметив недостаточность феминистского сознания. Побывав в молодежном лагере, находившемся в ведении Подвойского, она обратила внимание на группку девочек, которые шли следом за вереницей мальчиков в плавках. Все они спускались по склону холма и пели песню. «Я с огорчением заметила, что девочки одеты в шаровары и короткие блузки, – сказала она. – Выглядели они не такими прекрасными и свободными, как мальчики». Дункан заявила Подвойскому, что

шаровары тут неуместны, да и купальные трусы тоже. [Она] сказала, что всех мальчиков нужно одеть в короткие хитоны, как у Ахилла, и что девочки не должны идти позади мальчиков, а все должны, двигаясь вниз по холму, танцевать вместе, держась за руки[451].

Открыто выражая восхищение замыслами Подвойского, Дункан получила взамен его поддержку и покровительство. Именно он помог ей «выбить» здание для танцевальной школы в сентябре 1921 года – что было огромным достижением, потому что происходило все это в разгар массового голода, когда на первом плане у советского правительства стояли совсем другие задачи. Большой особняк на некогда модной Пречистенке был отобран у хозяина, богатого совладельца чайной плантации, чья жена, балерина, танцевала на сцене Большого театра[452]. Айседора, Ирма и Жанна обосновались в хозяйских спальне и будуаре и стали дожидаться, когда другие комнаты особняка освободят от жильцов, чтобы там могла расположиться школа.

Подготовка к открытию школы продвигалась медленно. Уже появились в штате привратники, горничные, секретари, повара и другой персонал, но все еще не было кухонной плиты, не было даже посуды для приготовления пищи. Не было и топлива в достаточном количестве. Однако это не помешало привезти в школу 150 детей. Предпочтение при наборе отдавалось детям промышленных рабочих. У учеников было мало танцевального опыта или не было вовсе, и Дункан начинала с азов: учила их ступать «естественно, но красиво под медленный марш; затем стоять, ритмично покачиваясь, „словно под напором легкого ветра“»[453].

Хотя обучение только-только началось, Дункан решила, что все дети примут участие в ее первом концерте в Москве – в Большом театре. Это было торжественное представление в честь четвертой годовщины большевистской революции. Подразумевалось, что вход будет бесплатным. Но рабочие, перед которыми и желала танцевать Айседора, остались мерзнуть на заснеженной улице, за полицейским кордоном, а зал наполнили руководители ВКП(б), правительственные чиновники, офицеры Красной армии, профсоюзные лидеры, корреспонденты иностранной прессы и театралы. Прошел слух, что Дункан собирается танцевать под «Славянский марш» Чайковского, в котором использована музыкальная тема из гимна Российской империи «Боже, царя храни». Бескомпромиссные коммунисты возмущались, но Луначарский, уже побывавший на предварительном просмотре спектакля, счел его «сокрушительным» выражением Айседориной солидарности с революционерами и одержанной ими победой.

Программа заканчивалась тем, что

Дункан… энергичными, ритмичными шагами ступала под музыку «Интернационала», словно призывая массы к борьбе, а ее рука с двумя выставленными пальцами дирижировала пением воображаемой толпы. Под заключительные аккорды артистка отбежала в глубину сцены и обнажила левую грудь – как олицетворение кормящей матери, дающей силы народным элементам.

На бис вся публика встала и запела «Интернационал», а Ирма между тем вывела на сцену 150 детей в красных хитонах. Держась за руки, дети стали кружиться вокруг своей наставницы, а сомкнутые руки тянули ввысь[454].

Под конец представления сам Ленин поднялся и прокричал: «Браво, браво, мисс Дункан!» Айви Литвинова, уроженка Британии и жена советского дипломата Максима Литвинова, была изумлена увиденным представлением: «Я никогда даже не думала, что возможна такая человечная, живая связь между артистом и публикой, – написала она Дункан и приложила к письму сделанные ею наброски, изображавшие танцующих детей («чтобы вы увидели, как пробудили мое воображение: теперь оно вовсю работает и не дает мне уснуть»). – Теперь вы по-настоящему подарили московскому пролетариату нечто такое, что принадлежит ему самому». Несмотря на такой восторженный прием, многие люди были по-настоящему «потрясены внешностью [Дункан]» (потому что она оказалась значительно старше и тяжеловеснее того ее образа, который запомнился им в прошлом), и, как позволяют предположить эскизы Литвиновой, возможно, больше всего их тронул вид детей.

Когда школа наконец официально открылась (3 декабря 1921 года), в нее приняли только сорок детей из тех ста пятидесяти, что выступали в Большом театре. Это, конечно, было очень мало: ведь сама Дункан хотела обучать «тысячу мальчиков и девочек из беднейших детей». Но, во всяком случае, некоторое время советское правительство по мере возможностей поддерживало школу – при участии (наверное, неумышленном) США, так как одеяла и значительную часть продовольствия поставляла Американская администрация помощи. Стены завесили синими шторами, чтобы скрыть последствия дурного вкуса бывших хозяев особняка; поверх люстры в главном зале, чтобы рассеять слишком яркий свет, набросили розовый шарф. Девочек и мальчиков поселили в разных комнатах, одели их в слегка различавшиеся хитоны, но в остальном потребностям мальчиков не уделялось достаточного внимания, и со временем они один за другим покидали школу, пока там не остались только девочки. Зато ученицы обожали Дункан, а она – их. Ирма показывала танцы, а Айседора сосредоточивалась на «духовной стороне танца»[455].

Не прошло и года, как советское правительство прекратило материально поддерживать школу Дункан, и ей пришлось самостоятельно добывать средства на ее содержание: набирать дополнительные группы учениц и выступать на сцене – и в одиночку, и вместе с ученицами. Это оказалось палкой о двух концах: хотя раньше Дункан и отвергала идею выступать за деньги, в итоге билеты оптом приобретали профсоюзы и распределяли среди рабочих. Так наконец сбылась мечта Дункан – танцевать перед массами.

На выступлении перед матросами в Петрограде в ходе ее гастролей, призванных собрать средства для школы, аварийную ситуацию на сцене удалось обратить в эффектный номер. После первого танца вдруг погас свет. Из темноты послышались шарканье ног и смех. Кто-то засвистал, кто-то закричал. Наконец, нашли фонарь со свечой и принесли его Дункан, замершей на сцене в тревожном ожидании. Вместо того чтобы продолжить танец, она подняла фонарь высоко над головой и попросила матросов спеть для нее. Просьба была переведена на русский – и встречена молчанием. Но спустя несколько мгновений послышался одинокий голос – «сильный, звонкий, уверенный, он выводил первые слова старой революционной песни, „Варшавянки“». А потом к нему присоединилось еще много голосов:

Тяжелая масса глубоких, теплых звуков поднялась из тьмы и обрушилась на сцену, где молча стояла одинокая Айседора. Она, любившая музыку больше всего на свете, была заворожена до глубины души: заворожена даже больше, чем когда она впервые услышала «Арию» Баха или Седьмую симфонию Бетховена в исполнении Берлинской филармонии под управлением Никиша. Ибо слитная музыка, хлынувшая из этих невидимых, простых людей, оказалась более трогательно-человечной, более великолепно-стихийной, чем любая инструментальная музыка[456].

Зрители продолжали петь песню за песней, а Дункан стояла совершенно неподвижно, по-прежнему держа фонарь высоко над головой, и по щекам у нее бежали слезы.

Это было одним из тех многих случаев, когда Дункан испытывала на себе мощное воздействие духа революции. Она назвала свой первый Первомай в Москве «чудесным зрелищем»: улицы были как «алые розы», там «сновали тысячи мужчин, женщин и детей с красными платками на головах и красными флагами в руках и распевали „Интернационал“»[457]. Позже Дункан столь же глубоко тронули похороны Ленина: она дрожала и ждала вместе с тысячами других людей, надеявшихся хоть краем глаза увидеть гроб с телом вождя. Дункан создала два траурных танца в честь Ленина: один – на мотив любимого революционного гимна Ленина, и второй – на мотив «Варшавянки». Публика хорошо приняла номера, но можно сказать, что они ознаменовали конец не только Ленина, но и эпохи самой Дункан. Следующие ее гастроли, целью которых снова стал сбор средств для школы, обернулись катастрофой. Гастрольное турне по США в 1923 году, в сопровождении русского мужа, оказалось еще более сокрушительным провалом: Дункан, открыто расхваливавшую Советский Союз и поносившую свою родную страну, обзывали теперь большевистской потаскухой[458].

С поэтом Сергеем Есениным, который был моложе Дункан на восемнадцать лет, она познакомилась в пору подготовки к официальному открытию своей танцевальной школы. Очевидцы их знакомства свидетельствовали, что между ними с первого взгляда вспыхнула взаимная любовь, однако в дальнейшем возникшая между ними связь мало способствовала творчеству Дункан. Влюбленные поженились для того, чтобы иметь возможность путешествовать по миру вместе, не скандализируя общество, и Дункан заявляла, что заключение этого брака – юридическая процедура, которой при коммунистах не придавали особого значения, – нисколько не изменило ее мнения о браке как о «нелепом и порабощающем институте»[459]. В славе Дункан Есенин явно усматривал угрозу для себя, ощущал ее своей соперницей. Впрочем, ему нравилось купаться в лучах Айседориной славы, покупать себе шикарную одежду на ее деньги, пить купленный ею виски и отдыхать у нее дома. Он часто напивался и крушил все в квартире, а она потом убирала за ним. Иногда Есенин в пьяной ярости уходил из дома и подолгу где-то пропадал, а когда он возвращался, Айседора плакала и прощала его.

«Крестьянский поэт» все глубже погрязал в пьянстве и дебошах, и многие его преданные поклонники винили во всем Дункан. Максим Горький заявлял, что Дункан никогда не понимала стихов мужа, которые неизмеримо превосходят Айседорины пляски – похожие, по его словам, на попытки пожилой отяжелевшей женщины согреться на морозе. Вряд ли Дункан могла утешить мысль о том, что американская публика столь же равнодушна к ее мужу, чей статус иностранца лишил ее гражданства США. Осенью 1923 года, когда пьяные бесчинства и измены Есенина сделались нестерпимыми, пара рассталась. Спустя два года поэт покончил с собой.

В последних гастролях по Стране Советов декорации представления были подготовлены плохо, с транспортом возникали постоянные трудности, гостиницы отпугивали грязью, а публика принимала Дункан настолько холодно, что ей едва удалось наскрести денег для уплаты оркестру. Из Сибири, из гостиничного номера с мышами, клопами, запачканными простынями и дырками от пуль в зеркале, Айседора писала Ирме: «Я ощущаю полное фиаско»[460].

Несмотря на официальное признание заслуг Дункан, вставшей на сторону пролетарской республики, многие находили, что сама она шагает отнюдь не в ногу с новой эпохой. Как заметила одна исследовательница русского танца о ранних адептках Дункан в России,

никто из «гептахорок» никогда не учился у Айседоры или ее учеников. Наверное, они об этом мечтали, но – слава богу – этого не произошло. Однако можно предположить, что, попади они в одну из ее школ, они сами бы ее и покинули, не найдя там того, что с такой одержимостью искали[461].

Наталия Рославлева, на которую, как и на девушек из «Гептахора», в раннем возрасте глубоко повлияла Дункан, «пережила разочарование», когда увидела выступление Дункан в 1923 году. В юности Рославлева основала «Общество молодых дунканисток» и журнал, посвященный творчеству Дункан. Но когда она увидела кумира своей юности на сцене уже в новую эпоху, впечатление оказалось совершенно иным: «Хотя я сидела высоко на галерке, даже там меня неприятно поразили тяжелые, грузные прыжки танцовщицы с преувеличенной мимикой, – писала Рославлева. – Когда же под звуки „Интернационала“ она намеренно дала сползти с плеча хитону, обнажив часть тела, которой лучше было бы оставаться прикрытой», зрительница пережила настоящий шок. Надо сказать, что Руднева и другие девушки из «Гептахора» испытали похожее разочарование, когда увидели выступления Дункан в 1920-х годах: «Ее прежняя пляска – свободная, естественная и радостная – пропала, ей на смену пришла театральная пантомима»[462].

Если советские чиновники публично сохраняли почтительность, то критики в 1920-е годы, высказывая свои суждения, не слишком церемонились. Например, виднейший советский танцевальный критик той поры Виктор Ивинг, размышляя о значении Дункан для революционной России, едва сдерживал презрение:

Эта родоначальница «пластичек» временами положительно не пластична: широко раздвинутые ноги, стопы широко и тяжело поставлены в ряд, точно у грубых деревянных изваяний Средневековья… Лежит, стоит, наклоняется, ходит, редко-редко подыгрывает…

Теперь в Дункан видели «старую, обрюзгшую женщину», которая «пытается выдать свою хореографическую слабость за новое слово в искусстве». Другие критики сетовали, что она выглядит слишком старой, что у нее отвислая грудь, дряблые подбородок и шея и что она утратила былое проворство и легкость[463].

Дункан и сама признавала, что ее советская звезда закатывается, но дети, которых обучили они с Ирмой, наводили на мысль, что она все-таки оставила след в истории. Когда Айседора отправилась в свое последнее гастрольное турне по Советскому Союзу, Ирма и ученицы школы решили давать московским детям бесплатные уроки танца. На красный стадион на Воробьевых горах пришли сотни детей. Их нарядили в короткие красные хитоны, проделали с ними ряд упражнений, обучили их простым танцам. Ирма вспоминала:

Они резвились на солнышке, распевая свои революционные песни, и за летние месяцы из бледных, чахлых детишек, выросших на улицах большого города, превратились в счастливых, загорелых и здоровых танцующих человечков.

Эти дети (а было их пятьсот) приветствовали Айседору, когда та вернулась из своего провального турне: под звуки духового оркестра, игравшего «Интернационал», они вышли стройным маршем, неся знамя с лозунгом школы: «Свободный дух может быть только в освобожденном теле». Айседора с радостью отметила, что всего за несколько месяцев эти дети добились очень многого: «Они стремительно шагали вперед, будто отряд молодых воинов и амазонок, готовых сражаться за идеалы Нового Мира», – писала она[464].

Следующие несколько дней Дункан занималась обучением детей, и песни, которые они пели, вдохновили ее на создание последних композиций. Эти танцы, исполнявшиеся под песни «Смело, товарищи, в ногу» и «Мы – кузнецы», заметно отличались по стилю от прежних и больше походили на революционный танец, зарождавшийся тогда в США:

По контрасту с воздушным, свободно-текучим стилем, который обычно ассоциируется с номерами Дункан, эти танцы выглядят более резкими, скованными и приземленными. В них мало тех вздымающихся волн энергии, которые Дункан обычно посылала в пространство ритмичными движениями рук, умеряя силу широких бархатных шагов, впечатываемых в землю. Телесный образ подчеркивает напряжение, особенно благодаря выпадам бедер, рывкам рук, сжатым кулакам. Тело автономно, это не проницаемый объект, скользящий по окружающему его воздуху, а перекрученная скульптурная масса, вытесняющая на ходу пустое пространство. Групповые композиции по ощущению мускулисто-скульптурны. Даже костюмы здесь другие: короткие, почти квадратные туники служат как бы рамами для телесной материи, а не обтекают тело, как это делали легчайшие, бесформенные хитоны[465].

Хотя Ирма впоследствии и утверждала, что эти танцы – одни из лучших у Айседоры, они не фигурировали на торжестве в память Дункан, которое устроили ее родные в Париже в 1928 году. В Советском Союзе, хотя саму Дункан и оплакивали как великую сторонницу революции, «дунканизм» – понимаемый как нечто качественно отличное от танцев подобного рода – был явлением, которое танцовщики презирали и которого чурались. Последние композиции Дункан, вдохновленные русскими детьми, приблизили ее к признанию того, что она больше ничего не может предложить публике; Ирме она говорила: «Будущее – за этими детишками в красных хитонах»[466]. В сентябре 1924 года Айседора Дункан покинула Советский Союз и вернулась на другую свою «вторую родину» – во Францию. А почти ровно через три года ее не стало: когда она ехала на автомобиле с откидным верхом, ее длинный красный шарф намотался на переднюю ось и мгновенно задушил ее. Проведенные в России три года послужили своего рода эпилогом к истории ее профессионального пути.

Хотя созданная Дункан школа просуществовала до 1949 года, а к ее творческому наследию в СССР относились – по крайней мере, на официальном уровне, – с уважением, к концу 1920-х годов «новым эстетическим идеалом стали биомеханические упражнения для здоровых, крепких рабочих и спортсменов, а не волнообразные движения для девочек в хитонах». Мейерхольд, некоторыми терминами прямо намекая на Дункан, говорил о танце, что необходимы экстаз, пробуждение, опирающееся на прочную физическую основу. Разработанная самим Мейерхольдом теория биомеханики не только произвела революцию в советском театре, но и продемонстрировала драматические возможности танца[467].

Советские измерения американского движения революционного танца

Обычно Айседору Дункан считают не участницей, а предтечей того радикального танцевального движения, которое захлестнуло Нью-Йорк и другие города США в 1940-е годы, однако ее влияние на это движение оказалось весьма существенным, а ее паломничество в Россию послужило прецедентом для танцовщиц с левыми взглядами в 1930-е годы. Принято считать, что американское движение началось в 1924 году с выступления Эдит Сигал на торжественном представлении в честь Ленина в Чикаго, организованном Рабочей (т. е. коммунистической) партией. Двадцатидвухлетняя Сигал, закутанная в черное, исполнила танец под «Похоронный марш» Шопена, а потом сбросила верхнее черное облачение, и под ним обнаружился красный хитон: так «скорбь и траур сменяются энергичным и полным надежд видением»[468].

Сигал, как и большинство революционных танцовщиц, выросла в семье евреев-иммигрантов и познакомилась с танцами в стиле Дункан благодаря сеттльментам. Сигал, учившаяся в заведении Лиллиан Уолд на Генри-стрит, а затем в школе актерского мастерства Neighbourhood Playhouse у Элис и Айрин Левисон, стала видной сторонницей движения радикального танца. Она учила детей в Нью-Йорке, в Нижнем Ист-Сайде, и в летних лагерях левого толка; организовала для нью-йоркских работниц кружок «Красные танцовщицы», который выступал в профсоюзных залах и различных левых клубах; сама регулярно выступала на мероприятиях Коммунистической партии и часто исполняла танцы на советские темы. Например, ее «Танец в четырех частях», основанный на номере из торжества в честь Ленина и созданный для детей, которых Сигал учила за двадцать пять центов в месяц, изображал русскую революцию, «строительство социализма» и смерть Ленина (и памятник ему). Под конец танцоры выстраивали из своих тел композицию, изображавшую серп и молот.

По сравнению с другими революционные танцы Сигал смотрелись, пожалуй, наиболее идеологически ангажированными, однако в 1930-е годы ее увлечение советской тематикой было самым обычным явлением. В 1934 году Софи Маслоу сочинила «Темы славянского народа», а в 1935-м – «Две песни о Ленине» (навеянные фильмом Дзиги Вертова «Три песни о Ленине»). Лиллиан Шапиро, хореограф танцевальной группы АРТЕФ, составила танцевальную программу под названием «Одна шестая часть суши», в которую вошли балет на композицию Марка Блицстайна «Московское метро» и песня об электрификации. Эта программа была исполнена в ноябре 1937 года в честь двадцатилетия большевистской революции в переполненном зале Медисон-сквер-гардена, сразу же после возвращения Шапиро с Московского театрального фестиваля. А Танцевальная лига рабочих – головная организация, объединявшая различные танцевальные группы левых, провела в 1932 году свои соревнования – «Спартакиады» (на манер советской альтернативы Олимпийским играм)[469].

В изданиях, связанных с американскими левыми, – таких, например, как Workers Theatre и New Theatre, – регулярно обсуждался танец в Советском Союзе.

Обучение многочисленной армии танцоров, отобранных из огромной массы населения, для правительства так же важно, как и обучение любой солдатской армии для обороны страны. Тела молодежи в Советском Союзе нужно развивать и муштровать, и танец играет важную роль в этом обучении, а еще он приносит культурные преимущества, –

отмечалось в одной статье 1934 года[470].

Американских критиков восхищало внимание, которое уделялось танцу в СССР, и танцоры с левыми взглядами в США явно черпали вдохновение в советской жизни и культуре: от больших событий, вроде самой революции, смерти (и, конечно, жизни) Ленина и коллективизации до театральных методов вроде системы Станиславского и советского массового танца. Но столь же очевидно, что даже американские коммунисты критически смотрели на течения, которые принимал советский танец. «Поразительно, что у народа, обладающего самым прекрасным и передовым театром в мире, практически нет нового танца», – писал автор одной статьи в New Theatre. Впрочем, продолжал он, в Москве «повсюду ощущаешь дух танца… Если мы опережаем их по части танцевальной формы, то они превосходят нас танцевальным духом»[471].

По пути, который проложила из Америки в Москву Дункан, проследовали Эдна Окко, Анна Соколова, Эдит Сигал, Мэри «Миньон» Гарлин, Дима Мидман, Лиллиан Шапиро и Полин Конер (все они были еврейками). Каждой из них пришлись по вкусу многие стороны советской «новой жизни», но ни одна не удостоила похвал советский танец. Сигал, побывавшая в Советском Союзе в 1931 году, говорила, что танец, который она там увидела, был «ужасен… Они ничему не научились… У них не было предпосылок для современного танца». Соколова, которая провела в России три месяца в 1934 году, почувствовала, что русская публика не понимает ее творчество («по их словам, во мне нет ничего революционного»), а на нее не произвели никакого впечатления русские танцы: «Я им сказала: „Вы становитесь на пуанты и машете красным флагом, но для меня в этом нет ничего революционного“»[472].

Мэри Гарлин (или Гарланд), писавшая и танцевавшая под именем Миньон Верн (или просто Миньон), была среди них единственной, кого в Советском Союзе больше всего впечатлило очень заметное влияние Дункан. Миньон училась у Анны Дункан – одной из воспитанниц Айседоры Дункан, удочеренных ею. В 1930 году, когда ученицы московской школы Дункан приехали в США вместе с Ирмой Дункан, Миньон попросили показать им город. Она же вместо экскурсии «привела русских девочек к себе в студию и станцевала для них», после чего ее пригласили в Москву – учиться вместе с ними. Когда же девочкам велели вернуться в Москву еще до окончания срока контракта, заключенного Ирмой, та попросила Анну одолжить ей своих лучших учениц, и Миньон отправилась вместе с Ирмой на гастроли по США и Кубе.

Годом позже Миньон оказалась проездом в Москве, имея 72-часовую визу, связалась там с одной из учениц Дункан, с которой ранее познакомилась в Нью-Йорке, и сумела получить полугодовую визу, а потом дважды продлевала ее, что позволило Миньон учиться и танцевать в школе Дункан в Москве. После возвращения в Нью-Йорк она приняла участие в массовом чтении и митинге в Медисон-сквер-гардене, где собравшиеся требовали от правительства США дипломатического признания СССР. Там она познакомилась с Эдит Сигал, Анной Соколовой и другими участницами движения радикального танца. Ей понравился дух этого движения, но сами танцы она часто критиковала за недостаток художественной ценности.

В США Миньон создала группу «Новые танцовщицы-дунканистки», которую сознательно ставила в один ряд (если не из-за формального, то из-за философского сродства) с другими компаниями радикального танца: «Эти группы выступают за то, чтобы искусство танца было пронизано общественным сознанием», – писала она в журнале New Theatre, где работала редактором отдела танцевальной критики. В 1934 году, делая обзор течений в революционном танце, Миньон утверждала:

Мыслящий танцор понимает, что искусство танца, чтобы его воспринимали всерьез, должно выражать силу живой действительности, и что эта действительность сможет стать оптимистичной, лишь превратив танец в союзника революционной идеологии.

Миньон считала, что «[дункановский] Танец, выражавший любовь, радость, свободу и глубокие чувства всего человечества», был революционным и при этом не нуждался в идеологическом содержании как таковом. «Новые танцовщицы-дунканистки» исполняли советские вариации на тему русских народных танцев, «советский цикл», а также танец, «прославлявший успехи коллективизации в Советском Союзе», под названием «Колхозники», а еще они выступили на митинге за признание СССР в нью-йоркском «Колизее» в Бронксе[473].

Но, как и сама Дункан, «Новые танцовщицы-дунканистки» вызывали неоднозначную реакцию публики. Некоторые критики сетовали, что они «недостаточно воинственны», или, хуже того, что они «чудовищно бездарные, нетренированные и неуклюжие». «Что могут дать миру острых конфликтов все эти дунканши с их плавными текучими линиями?» – задавался вопросом автор рецензии в мае 1933 года.

Новая танцовщица будущего

Полин Конер принадлежала к тому же поколению, что и Сигал, Соколова и другие видные представительницы движения революционного танца, но была связана с ними лишь по касательной. Она выросла в социалистической (в широком смысле) среде евреев-иммигрантов в Нью-Йорке. Конер, хотя и не обучалась специально дункановскому танцу, признавала, что в раннем возрасте испытала влияние Дункан. Балетному мастерству Конер училась у Михаила Фокина, большого поклонника Дункан, а еще она обучалась испанскому танцу у Анхеля Касино, известного в ту пору педагога. В семнадцать лет она гастролировала вместе с Мичио Ито, танцором из Японии, который сам испытал влияние Дункан, «Русских сезонов» и эвритмики Далькроза.

Полученное Конер эклектичное образование, ее экзотическая внешность (длинные темные волосы, смуглая кожа и выступающие скулы), а также поразительная приспособляемость быстро завоевали ей славу «этнографической» или «неоэтнической» танцовщицы. Она исполняла танцы, заимствованные из самых разных культурных традиций; многие ее представления имели дальневосточный колорит. Например, в «Наламани» (1930) она изображала индийскую принцессу, а в «Алтарной пьесе» (1930) – плясунью из яванского храма. Выбирая столь экзотичные танцы, Конер желала продемонстрировать собственную универсальность, или «способность изображать целый калейдоскоп Чужеземок»[474].

В 1932 и 1933 годах Конер в течение девяти месяцев училась и танцевала в Египте и Палестине, а годом позже отправилась в Советский Союз. Таким образом, в маршрут Конер вошли два самых популярных среди евреев 1930-х годов места паломничества. В первом полагалось гордиться своим еврейством, а во втором – освобождаться от тяжкого бремени, издавна взваленного на еврейские плечи: ведь теперь антисемитизм был там официально объявлен вне закона (хотя по-прежнему давал о себе знать). В Тель-Авиве Конер видела «молодых поселенцев из кибуцев – энергичных, загорелых, с закаленными трудом телами, с сознанием, отточенным всеми тяготами выживания: их глаза светились жизнью, а сердца излучали тепло… Все там дышало энтузиазмом, надеждой, прогрессом». Конер «ощущала себя трепетно-свободной, словно [она] сбросила невидимый слой кожи и гордилась своим еврейством»[475].

Конер получила приглашение в СССР после того, как там побывали ее родители и представили буклет, рекламировавший ее программу, в советское бюро, занимавшееся организацией концертов. Возможно, из-за того, что Конер прошла обучение у Фокина, чиновники с энтузиазмом отнеслись к ее портфолио и почти сразу же предложили оплатить ей билет в оба конца и подписать контракт на два месяца с выплатой отличного гонорара. В разгар Великой депрессии это предложение казалось настолько заманчивым, что в его реальность с трудом верилось. Кроме того, и многонациональный состав Советского Союза, и показная универсальность коммунистического интернационализма сулили Конер новые волнующие перспективы.

Ее завораживала сама мысль о том, что она попала в Россию («мне приходится щипать себя, чтобы поверить, что я нахожусь здесь на самом деле», – писала она вскоре после приезда). Дневник Конер дает представление о том, насколько живо она восхищалась Москвой:

Я уже привычно твержу, что без ума от Москвы… Это самое подходящее место для работы, для творческой мысли и для счастья. В красоту того, что я вижу, порой невозможно поверить[476].

Она приехала в Москву в декабре 1934 года, как раз к похоронам Сергея Кирова: прощание с ним она наблюдала прямо из окна гостиницы. Прибытие Конер в Москву именно в этот момент смотрится пугающим контрастом к тому похоронному шествию, которое Дункан, по ее словам, застала в Петербурге: ведь именно убийство Кирова послужило для Сталина главным предлогом для начала Большого террора. Если на глазах Дункан рождалась заря Русской революции, то Конер, сама того не понимая, сделалась свидетельницей первых признаков ее заката. Увидев краем глаза «печальное, но красивое зрелище» – длившееся пять часов многотысячное шествие людей, провожавших Кирова в последний путь, – она записала лишь: «Россия потеряла великого человека»[477].

Конечно, у Конер было много других поводов испытать волнение и восторг. В одну из первых своих недель в СССР она уже побывала в театре Мейерхольда: «Он способен из чего угодно, даже из пустяков, сделать хороший театр, – записала она потом. – Чувство движения у него потрясающее, синхронизация безупречная». В Клубе мастеров искусств она познакомилась с Мейерхольдом, кинорежиссером Всеволодом Пудовкиным и другими знаменитостями и выступала перед ними. Ее выступление имело большой успех.

На публичной премьере в Ленинграде, состоявшейся 1 января 1935 года, Конер довелось испытать нечто похожее на то, что однажды случилось и с Дункан. Свет не зажегся, и Конер запаниковала и отказалась танцевать. После получасовой заминки ей все-таки пришлось начать выступление.

Я чуть с ума не сошла. Я заставила себя пройти через это, внушив себе, что это новый эксперимент. Если мне удастся преодолеть все эти трудности, значит, мой танец – и без всегдашних театральных прикрас – нужен и успешен.

Оказалось, что на эксперимент она решилась не зря. «Люди кричали „браво“ так, что я едва не оглохла. Бис за бисом. Под конец я импровизировала, и это тоже прошло на ура». Конер не плакала от радости, как плакала Дункан в тот вечер, когда на сцене погас свет («Я слишком устала и расстроилась, у меня не осталось сил радоваться»), но этот опыт быстро научил ее ценить отзывчивую советскую публику.

На официальной московской премьере 17 января у Конер уже было все необходимое на сцене, и на сей раз она танцевала уверенно. Этот концерт тоже имел большой успех: «Я стала знаменитостью, обо мне говорит теперь вся Москва», – записала она в дневнике. Она еще несколько раз выступила в Ленинграде, и снова публика принимала ее очень хорошо. В Театральном клубе, куда могли попасть только артисты, и то по специальным приглашениям, войти в зал удалось только половине столпившихся у входа.

Под конец зрители хлопали так восторженно и энергично, что я чуть не расплакалась от радости. Когда артистом восхищаются другие артисты, победу можно считать по-настоящему большой[478].

Она посещала театральные и танцевальные представления, когда была возможность, но советские танцы чаще всего оставляли ее равнодушной – и подпитывали ее уверенность в том, что сама она способна предложить советским зрителям нечто уникальное и значительное. Конер видела, что представители национальных меньшинств исполняют свои народные танцы в традиционном стиле, и находила, например, «охотничий, утиный и шаманский» танцы «примитивными, но любопытными». Попытки же русских танцоров изобразить современную хореографию казались ей «плоскими» и лишенными «тонкости»[479].

В Ленинграде Конер посмотрела «Пламя Парижа» – балет, считавшийся революционным, но была разочарована. «Нельзя вызвать новую эмоциональную реакцию, цепляясь за старый упадочнический стиль», – заметила она. В конце января она уже задумывалась о своем будущем в России, надеясь остаться там подольше. Хотя Конер никогда не испытывала «серьезного активного интереса к совершенствованию танцевального искусства», она все же считала, что «Россия нуждается в новой форме танца». После долгого разговора с Валей – приставленной к ней переводчицей и организатором гастролей – Конер размышляла о том, что советский танец

обычно имеет четко очерченную тему, но пользуется устаревшей формой. Моя задача – свести их воедино, и я это сделаю. Все планы, которые я безотчетно вынашивала, сами собой осуществились, и я надеюсь, что так будет и впредь. Моя жизнь принимает совершенно новый оборот[480].

Конер пригласили на вечер в гостинице «Астория», и там она оказалась за столом рядом с кинорежиссером Всеволодом Пудовкиным и поэтом, драматургом и сценаристом Натаном Зархи. Пудовкин говорил по-английски, что стало большим подарком для Конер, уставшей от постоянных попыток изъясняться по-русски, и они с Конер протанцевали вместе «весь вечер». «Трудно поверить, что ему уже под пятьдесят». Спать она легла только в шесть утра. «И зачем дни такие короткие», – сетовала она. Конер и Пудовкину предстояло провести вместе еще много вечеров за танцами и нескончаемыми разговорами.

Разговоры до глубокой ночи, танцы, культурная деятельность и преподавание – все это, похоже, наполняло Конер энергией. Она давала уроки двадцати пяти учителям танцев, обучая их «восточному стилю», «испанскому стилю», «фокинскому стилю» – и своему собственному.

Люди приходили в восторг. Для этого я и приехала в Россию. До отъезда отсюда я буду заниматься балетом и создам собственную школу. Я намерена добиться своей цели, такая возможность представляется раз в жизни.

На одном балетном представлении директор театра предложил ей провести учебный курс в балетной школе Мариинского театра, где когда-то преподавала Павлова. Конер не ожидала, что ее заветная мечта сбудется так скоро.

Притом что Конер не видела в советском танце ничего вдохновляющего, ее глубоко трогали другие стороны жизни в России. Она посетила фабрику и пришла в полный восторг: ее восхитили и огромные станки, и увлеченность рабочих. В ее дневнике можно обнаружить длинное восторженное описание доменной печи: «Когда ее достроят, в ней будет отливаться новый мир Советской России». Это посещение произвело на Конер «неизгладимое впечатление». Как и Дункан, ее до глубины души тронуло зрелище Первомайского парада: когда прошел Сталин, «по воздуху будто пробежал электрический ток», площадь вся так и гудела от ритмичного шага демонстрантов. Конер записала, что Красная площадь «внушает трепет», и назвала «Утопией» парады, красные флаги и оркестры.

Разговоры с Пудовкиным тоже были чрезвычайно плодотворными. «Он – странный, взбалмошный, но блестящий человек, он очень вдохновляет меня». А еще через два дня она отметила, что во время концерта, который давала в тот вечер, сама произвела на Пудовкина «колоссальное впечатление», и с волнением пересказала свою беседу с ним и с Зархи «о том, как нужно подходить к тематическому материалу». Этот разговор взбудоражил ее.

Я чувствую огромное вдохновение, меня охватил новый порыв к работе. Я начинаю откликаться на этот порыв, и у меня есть мощное ощущение, что я пробуду в России гораздо дольше, чем изначально планировала. Возможно, я даже останусь здесь навсегда, –

писала она. Пудовкин, который уже становился одним из главных кинорежиссеров сталинской эпохи и которого позднейшие исследователи обвиняли в том, что он «поставил своей огромный талант целиком на службу партии», убедил Конер в том, что ее творчество приблизит осуществление целей революции[481].

Двухмесячный срок заключенного контракта подходил к концу, но Конер поняла, что пока не хочет покидать Россию:

Медленно, но верно я убеждаюсь в том, что Россия – подходящее для меня место. Такое место, где я сама могу творить свое будущее. Здесь есть и вдохновение, которое мне так нужно, и возможности, которые мне необходимы.

И все же она чувствовала, что чего-то в ее жизни недостает:

Есть еще кое-что… Мне нужно найти спутника. Это просто неестественно – и дальше жить без человека, на котором можно было бы сосредоточить свои симпатии, без человека, который вдохновлял бы меня[482].

Собственно, к тому времени она уже явно увлеклась Пудовкиным, который был не только вдвое старше ее, но к тому же и женат. «Похоже, он весьма заинтересовался мною», – осторожно сообщила она своему дневнику после дня, проведенного в «чистейшей радости» среди «заснеженных холмов за городом, на морозном воздухе и в приподнятом настроении», – дня, завершившегося ужином. «Но можно ли верить в мужскую искренность? Мужчину мгновенно привлекает гибкое тело, а потом он так же мгновенно увлекается другим телом». Она пообещала самой себе, что «будет осмотрительна и не наделает глупостей, как раньше». Конечно же, она просто обманывала себя.

Если закрутить роман с женатым мужчиной она пока не решалась, то на профессиональном поприще мчалась вперед во весь опор. Представление, состоявшееся 19 февраля, стало частью программы, призванной изучить направления танца в связи с «обучением массовому танцу в СССР». Разработанный Конер «Танец томленья» – «современный танец под аккомпанемент ударных, с использованием китайских гонгов и колокольчиков», широко обсуждался и критиковался: «Все сходились на том, что я – настоящая артистка и к тому же прекрасная музыкантша, а еще у моих номеров превосходное техническое оснащение». Кинорежиссер Сергей Эйзенштейн, член комитета, в частной беседе очень хвалил ее. «Я намерена серьезно взяться за работу и создать здесь группу, – записала Конер после проведенного семинара. – Я начинаю четко видеть свой план и порядок дальнейших действий и т. д.»[483].

На составление нового контракта ушло несколько недель, но тем временем Конер продолжала выступать. Наконец, был подготовлен договор, гарантировавший ей самую высокую оплату, какая только была возможна. Работа была изнуряющая, а условия работы – далеко не идеальны. И все-таки она регулярно выступала перед восторженной публикой, продолжая созревать как артистка. Она очень хотела увидеть другие города Советского Союза и познакомиться с его многоликой культурой[484].

А еще она влюбилась – «вопреки собственному благоразумию». Впрочем, у Пудовкина было множество достоинств:

Это человек, заслуживающий восхищения и уважения, у него есть чему поучиться. Я чувствую, что я для него – не только тело, не только предмет, приносящий приятные ощущения. Он уважает меня как личность и как артистку. Разговаривать с ним! Тонуть в бешеном восторге! В жарком вздымающемся пламени творчества! Обмениваться мыслями и вдохновением!

Она клялась себе, что, если этот роман обернется горечью, она всегда сможет «утопить [горе] в поту труда». А неделей позже неудачное выступление напомнило ей о том, что работу все-таки нужно ставить на первое место:

Любовь, удовольствие, счастье – все это должно быть вторичным и только альтернативой, никогда не главным делом… Мне нужно работать, работать, работать! И я хочу работать. Я жажду творить новое, лучшее, великое[485].

Конер отправилась в месячное гастрольное турне и, оказавшись на окраинах Сибири, сделала своей базой Свердловск (Екатеринбург). Она побывала в городах, «куда редко приезжали русские танцоры». Однажды ей довелось выступать на цирковой арене в Челябинске, и она опасалась, как бы лев, сидевший в одной из клеток за кулисами, не зарычал прямо во время ее представления. Прошло несколько недель, и Конер устала. Она жаловалась на бездействие и глупость окружающих. «Я схожу с ума, теряю контроль над собой, – размышляла она. – Я просто комок дрожащих, измученных нервов. О! Я так больше не могу. Это невозможно». Даже долгожданное письмо от Пудовкина не успокоило ее. Она с большим трудом раздобывала съедобные продукты, ощущала слабость и усталость. У нее под мышкой образовался нарыв, так что трудно стало двигаться. Ей было одиноко, она чувствовала неприкаянность и утомление и мечтала поскорее вернуться в Москву.

Но по возвращении Конер тучи снова расчистились. Увлечение Пудовкиным помогло ей заглушить в душе давнюю, неотвязную и изнурительную страсть к бывшему партнеру по танцам Еичи Нимуре. Однажды Конер с удивлением заметила, что смеется над «пылким любовным письмом» от Нимуры, – и вдруг поняла, что нашла свой путь. Она вознамерилась «создать первый великий советский танец». Хотя постоянно возникали трудности с контрактами, конфликты с пианистом и прочие мелкие неприятности, терзавшие довольно хрупкие нервы Конер, те майские недели, по-видимому, ознаменовали важный поворот и в ее творчестве, и в отношениях с Пудовкиным.

Дни за городом! Солнце, трава, деревья, вода и любовь!! Да, дни невероятного счастья с Кином [Пудовкиным]. Безоблачные. Дни настоящей красоты и истомы. Наконец-то я по-настоящему узнала, что такое физическая любовь. Кин уважает меня как человека и как личность, а не просто видит во мне любовницу. Мы делимся идеями и планами[486].

Однажды вечером Пудовкин посвятил ее в сюжет сценария, над которым работал («он не мог польстить мне больше, когда окунул меня в самую гущу своей работы», – отметила она). Но Конер не суждено было играть лишь роль музы при Пудовкине: отчасти он привлекал ее именно тем, что их связь служила для нее творческой, профессиональной, эмоциональной и – в придачу к прочему – физической подпиткой. По мере того как ее роман с Пудовкиным обретал все более прочную почву, она все больше уверялась в том, что ее мечта обязательно сбудется:

Что касается моей работы, мое величайшее желание, моя мечта почти осуществилась. У меня появится школа, и содержать ее будет русское правительство… Ведь за этим я и ехала в Россию. Чтобы завершить то, что начала Дункан. Творить великое новое искусство. «Искусство пролетарского танца». Учиться самой и преподавать другим. В школе будут учить не только танцу, но и всем смежным видам искусства: музыке, живописи, ваянию и литературе. Из «красной» балерины мы сделаем творческую разумную личность, которая будет относиться к танцу не как к фокусу, а как к искусству[487].

Ее пригласили на ужин к художнику-портретисту Андрею Гончарову. Там же присутствовал Пудовкин, а с ним и жена – Анна Николаевна Земцова, известная актриса и киновед. Конер сочла ее привлекательной и умной женщиной, но не увидела в ней угрозы для себя. «Зато, по сравнению с ней, я была чрезвычайно весела, радостна и уверена в себе». Пудовкин весь вечер почти слова не проронил. «Я сравнивала юность и зрелость: искру – с тусклотой, грациозность – с резкостью, жизнь – с оцепенением», – записала Конер в дневнике.

26 июня, в Свердловске, Конер встретила свое 23-летие. «Годы идут, и все же для двадцатитрехлетней я уже увидела и сделала очень многое», – подытоживала она. Присущее молодости рвение и укрепило ее надежды и, возможно, смягчило удар, когда она пришла к выводу, что все-таки ее московской школе не бывать. Пока Конер все еще ожидала решения, ей поступило предложение: преподавать танец в Государственном институте физической культуры имени П. Ф. Лесгафта в Ленинграде – учреждении, в учебной программе которого имелось нечто, наиболее приближенное к современному танцу в России.

Физическая культура, или физкультура, была в Советском Союзе одной из немногих арен для того движения, которое в США отнесли бы к категории современного танца, – особенно после того, как в апреле 1924 года, когда государство попыталось централизовать систему образовательных учреждений, оказались закрыты почти все частные танцевальные школы (школа Дункан стала одним из немногих исключений). Физкультура привлекала внимание к культурным сторонам движения, особенно гимнастики, которая «учит не только дисциплине и самоконтролю, но и синхронности – благодаря групповым упражнениям, способным, как считается, объединять и сплачивать людей»[488].

Несколько недель Конер мучилась сомнениями: принимать ли ей приглашение от Лесгафтовского института? Ведь если она его примет, значит, с планами открыть собственную школу придется повременить или вовсе от них отказаться. А еще – придется разлучиться с Пудовкиным. Однажды вечером она позвонила ему, чтобы посоветоваться, и он, поскольку ему нездоровилось, не приехал сам, а позвал ее к себе. Так Конер провела вечер у Пудовкиных, общаясь с обоими супругами. Она изливала им свои тревоги и сомнения, а под конец залилась истерическим смехом – над всем происходящим. «Анна Николаевна очень меня жалела, конечно же, не понимая сути дела», – записала Конер в дневнике[489]. В итоге она решила принять предложение из Ленинграда, потому что работа в Институте физкультуры позволила бы ей развиваться и как танцовщице, и как преподавательнице танца. Собственно, настоящее развитие Конер на хореографическом поприще в Советском Союзе началось только после того, как она поступила на работу в Лесгафтовский институт. При этом Конер так и не поняла, что, поступив туда, она стала непосредственной участницей сталинской программы, нацеленной на милитаризацию советской молодежи[490].

Физическая культура и «Новый советский танец»

Институт физической культуры носил имя Петра Францевича Лесгафта – создателя научной системы физического воспитания в России, биолога, социального реформатора и теоретика, который уделял особое внимание спорту как средству «социального освобождения женщин». Институтская учебная программа включала в себя гибридные проекты развития физической культуры и расширения женских возможностей при Сталине. Главной целью института было определение способов, которыми можно «рационально использовать физические упражнения для повышения производительности», а к середине 1930-х в число его задач вошла и военная подготовка. Физкультура одновременно способствовала становлению «человека с гармонично развитыми умственными и телесными силами», повышала трудоспособность рабочих и приучала молодежь к дисциплине, делала ее боеспособной.

Танец, которому обучали как разновидности физкультуры, должен был выглядеть коллективным, энергичным и максимально понятным для масс; эти же идеи в целом исповедовали сторонники движения революционного танца в США, а еще они заметно перекликались с характером тоталитарных массовых танцев в нацистской Германии, где Ausdrucktanz (экспрессивный танец) стал частью политических зрелищ. В Советском Союзе массовые зрелища тоже делались все более привычной частью общественной жизни; ужесточение «чисток и политических репрессий в отношении советской элиты» сопровождалось «новой вспышкой праздничного веселья»[491].

В сталинскую эпоху, особенно в середине 1930-х годов, советская идеология выдвигала на передний план две женские ипостаси – с западной точки зрения, конкурировавшие между собой. С одной стороны, поощрялось замужество и материнство. С другой, истории профессиональных успехов женщин – в таких разнообразных областях, как «авиация, оборона, сельское хозяйство, промышленность и спорт», – указывали на передовой характер страны. В культуре сталинского времени молодых женщин широко прославляли как полноправных участниц индустриализации и подготовки к войне, которая казалась все более неминуемой. Парады физкультурников, на которых женщины демонстрировали силу, ловкость, гибкость и ритмичность движений, можно считать постановочными зрелищами, однако новые советские женщины участвовали в них с подлинным энтузиазмом. Иными словами, массовые демонстрации коллективного единства при Сталине вполне могли быть проявлением искренних чувств, пусть даже сами эти действа устраивались по распоряжению властей. В этом отношении весьма показательны композиции, которые придумывала Конер для своих студентов-лесгафтовцев.

Преподавание в институте поглощало много времени и отнимало все силы, но и невероятно стимулировало. В качестве учебных материалов Конер использовала фильмы, а также водила студентов в музеи и на концерты. Государство платило студентам стипендию, так что они могли не работать и не отвлекаться от учебы. Они были сосредоточенны, энергичны и полны воодушевления. Более того – они казались новыми людьми.

Ленинградские ученики – юные и свежие, это новый тип молодежи – советская молодежь. Из них так и бьют ключом энтузиазм, жизнь и энергия, у них есть и желание работать, и силы для достижения целей. Их переполняют амбиции.

Особенно заразителен был задор девушек. Конер была ненамного старше своих студенток и ее наверняка завораживал «культ героинь», выставлявший новую советскую женщину «раскрепощенной представительницей прогресса и модернизации»[492].

В одной советской газете рассказывалось о том, что Конер преподавала вдохновленные Фореггером «танцы машин», но сохранились фотографии, показывающие, что у Конер имелись и более органичные концепции «нового советского танца». На снимках, сделанных, по-видимому, во время репетиции на пляже под Ленинградом, запечатлены молодые люди в купальных костюмах, движущиеся в унисон или застывшие в выразительных позах, как немые картины. От их коллективных жестов веет свободой, радостью, ощущением возможностей и динамизмом, все это весьма напоминает немецкий Ausdrucktanz, а еще перекликается с кадрами из фильмов Пудовкина, где колышутся на ветру травы на просторных лугах. В этих живых картинах фигурируют примитивные самодельные луки со стрелами, простыни, на голове у самой Конер – цветочный венок. Танцоры тянутся к небу, их простертые руки словно вторят веткам с листвой, которые держат в руках некоторые студенты. А еще Конер танцует в одиночку, импровизируя перед учениками и, может быть, перед фотографом: она простирается, тянется, делает выпады, выгибается, бьет ногами, гнется, прыгает и даже как будто зависает в воздухе. Здесь мы наблюдаем нечто среднее между «пластическим танцем» в духе Дункан и номерами советских физкультурников.

Студенты-лесгафтовцы вдохновили Конер на постановку ее первого «советского» танца:

Тема – торжественная радость, победа и надежда на новую русскую советскую жизнь. Предмет изображения – красный флаг. Я не танцую того, кто видит, или несет, или чувствует этот флаг, я танцую сам флаг. Все его движения и все, что он символизирует, –

записала она в выражениях, напоминающих слова американской воинской присяги. Много лет спустя сама Конер, вспоминая эту композицию, называла ее «ужасной», и сетовала, что в ту пору все время вдохновляла других, так что на собственное творчество сил уже не оставалось. Впрочем, возможно, на эти воспоминания накладывались другие – о том, что в ту пору она все глубже увязала в вопросе о том, каким же будет – или должен быть – «новый советский танец»[493].

Целью Конер было выразить через танец «квинтэссенцию эмоционального реализма». Однако ее заметки фрагментарны и беспорядочны:

Найти определенные темы: надежда здоровье юность счастье советской формы… чувство бодрости радость нового поколения их желание учиться расти подниматься все выше добиваться все большего. Да, вот верное направление.

И тут эта кратковременная уверенность Конер вдруг рушится: почти на едином дыхании она сообщает, что ее эмоциональное состояние – «совсем паршивое». Работа с лесгафтовцами все-таки не смогла отвлечь ее от мыслей о «безнадежности» ее любви к Пудовкину.

Решив положить конец этой связи, Конер с удвоенной энергией окунулась в работу. Ей предложили разработать программу для парада физкультурников, в котором должно было принять участие около 70 тысяч человек. Нужно было продемонстрировать дисциплинированность советской молодежи и ее отличную физическую форму. Конер трудилась два дня и две ночи, она впервые попробовала себя в «групповой хореографии», и ее план был одобрен. «Ура! Теперь мне предстоит адская работа, но она того стоит. Буду вкалывать по двадцать часов в день». Конер понимала, что шанс «показать эту работу высочайшему руководству страны» может ознаменовать «начало важного этапа [ее] карьеры». Впрочем, еще важнее было другое: «Это будет очень интересная работа для меня самой»[494].

В мемуарах Конер почти ничего не сказано о том, как прошло представление, поставленное по ее «Танцу новой молодежи», а ее русский дневник заканчивается раньше, чем это представление состоялось, – мучительными попытками соблюсти «идеологическую верность», выстраивая танцоров в виде звезды из множества тел. «Я чувствовала, что она символизирует мощь нового поколения… Но все страшно боялись навлечь критику», сетовала она много лет спустя. Тогда ей пришлось придумать другой трюк, состоявший, по ее словам, просто «из одного блестящего движения, которое должно было привлечь внимание»[495]. Но вполне доверять этому описанию не стоит, о чем свидетельствуют некоторые вырезки из газеты, собранные Конер в особый альбом.

Ленинградская спортивная газета «Спартак» поместила фото со студентами-лесгафтовцами под знаменитой цитатой Сталина, которая сегодня служит лишь саркастическим напоминанием о двуличии его режима: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее». В вырезке из «Правды» выступление лесгафтовцев описано подробнее:

В праздничном хороводе несутся белые, голубые, желтые, оранжевые, красные майки. Вдруг в самый разгар стремительного кружения все замирают на месте, образуя своими телами гигантский советский герб.

А потом, когда уже казалось, что танец подходит к завершению, «в ряды танцующих ворвалась новая участница – известная американская танцовщица Паулина Конер», и

танец вспыхнул с новой силой. На площади вырос пограничный столб. Вокруг него расположился отряд защитников советских рубежей – пограничников. Внезапно из-за прикрытия выскочил отряд диверсантов. Затаив дыхание, вся площадь следила за горячим штыковым боем, за храбростью советских пограничников. Вот уже смята горстка храбрецов. Диверсанты врываются на советскую территорию, но новые отряды пограничников оказывают им жестокий отпор. Враг разбит. Его жалкие остатки убегают прочь. Победно гремит «ура»[496].

Итак, за месяц до начала самых известных процессов молодая идеалистка, пытавшаяся сделать карьеру и найти свое подлинное «я» в чужой стране, выступила хореографом и участницей милитаристского спектакля, который показывал, как советские пограничники разбивают и прогоняют отряд диверсантов. «До меня доходили слухи, что где-то проходят политические процессы, но я почти ничего не знала об этом», – пишет Конер в мемуарах, намекая, что сама она держалась в стороне от политических манипуляций. Позже она упоминает о сталинских чистках, но почти ничего о них не сообщает.

В статье, которую Конер вскоре после возвращения в Нью-Йорк написала для левого журнала New Theatre, она упоминает название своего танца и говорит о размахе парада, но заявляет, что была «уверена в правоте своей позиции» и «отметала все возражения». Она ни словом не упоминает о том, что среди зрителей присутствовал сам Сталин, не говорит ничего конкретного и собственно о танце – лишь сообщает, что ее студентов переполняла «радость от жизни» и что благодаря их удачному выступлению на параде советское правительство велело институту имени Лесгафта продолжать работу, а тем самым был нанесен «сильнейший удар по противникам современного танца». В мемуарах же Конер еще более скупа на воспоминания: «Представление на большой Дворцовой площади удалось на славу, и в газетах появились блестящие отзывы»[497].

Вскоре после парада физкультурников Конер покинула Советский Союз. Она собиралась провести два месяца с родными в США, а потом вернуться в Лесгафтовский институт, но, когда подошло время возвращения, ей не выдали визу. В ту пору в СССР впускали все меньше иностранцев, и климат в стране стремительно менялся. Конер расстроилась, но сама признала, что самым главным советским магнитом был для нее Пудовкин, а он, увы, не мог принадлежать ей безраздельно.

Обычно, говоря о Конер, не вспоминают о ее связи с левыми. Но проведенное в России время явно наложило на нее отпечаток. В мемуарах хореограф открыто говорит о том, что в Советском Союзе она получила положительный опыт, а на обложке ее популярного учебника по основам танца помещена фотография, запечатлевшая ее в акробатическом прыжке над ленинградским пляжем: прозрачный намек на то, что именно это место и этот миг ознаменовали вершину ее профессионального мастерства. ФБР завело на Конер дело, но заинтересовалось лишь несколькими ее выступлениями в США в конце 1930-х – начале 1940-х – теми, на которых она поддерживала Советский Союз или Испанию.

Так как же нам понимать ее участие в массовом представлении для Сталина? Или ее желание творить «новый советский танец»? Возможно, все это было для нее очередной этнографической экспедицией, экспериментальной попыткой сыграть роль «чужеземки» – попыткой, предпринятой не из идейных убеждений, а просто из желания проделать «интересную работу», которая пойдет на пользу ее карьере. А может быть, она действительно черпала вдохновение в сталинской России. Прыжки Конер на ленинградском пляже, на миг побеждающие силу тяготения, как будто отнимают вес у истории, которую сами олицетворяют.

Айседора Дункан и американские исполнительницы современного танца, вслед за нею приехавшие в СССР, лелеяли огромные надежды, что, став свидетельницами рождения нового общества, они и сами переродятся – и смогут поделиться с этим обществом, особенно с его молодой женской частью, теми движениями и танцевальными методами, которые соответствуют революционной новой эпохе. Несмотря на весьма различный опыт успехов и разочарований, полученный Дункан и Конер, обе они впоследствии считали время, проведенное в России и СССР, важнейшим этапом в своем творчестве и в своем общественном сознании. Однако ни та, ни другая публично не признавались в том, что им приходилось идти на какие-то личные или нравственные уступки, которые неизбежно требовалось делать в СССР и для обретения любви, и для совершения революции в танце.

А между визитами в Россию Дункан и Конер в Москву приезжала группа чернокожих американцев, среди которых насчитывалось восемь женщин. Хотя готовившееся ими представление в итоге и было отменено, они все же окунулись в действо советской жизни, и это оказалось для них весьма волнующим опытом.

ЧАСТЬ III

Зрелищная революция

Зрелища и создают, и выявляют сообщества. Они связывают зрителей, авторов и исполнителей. И они занимали очень важное место в советской программе, нацеленной на создание единства в истерзанной войной, разоренной и оказавшейся разобщенной стране. Поэтому в Советском Союзе первостепенное значение даже в самые трудные времена имел театр (в самом широком смысле слова). Луиза Брайант утверждала, рассказывая о революции:

Что бы ни происходило в России, театры не закрываются. Пусть даже свирепствуют война, блокада, контрреволюция и холера с голодом, театры светят так же неизменно и ярко, как звезды[498].

В 1924 году британский театральный критик Хантли Картер заявлял:

Ни одна другая страна не обзавелась театром таким же новым и сильным, таким же жизнецентричным и цельным, и вместе с тем таким же разнообразным в своем интересе к человеку, каков театр в Советской России. Этот театр яснее и убедительнее, чем любая другая массово востребованная организация в России, отображает русское состояние духа и его нынешнее, так сказать, поразительное революционное ликование, и его попытки создать новую культуру, новые межчеловеческие отношения, новые условия жизни, новый сплав труда и мысли[499].

Помимо постановочных спектаклей живым театром был и сам Советский Союз, выставлявший напоказ действо повседневной жизни. Отмечая почти непрерывный поток «демонстраций, парадов, шествий и празднеств», заполнявших уличное пространство «знаменами, гирляндами и криками», Картер высказывал предположение, что

такое нескончаемое возбуждение и подъем позволяли новому народу выплескивать вои чувства в драматической форме, которая внутренне присуща всем людям и не имеет себе равных в истории человечества[500].

Зрелища – это действия, «многочисленные практики и события – танец, театр, ритуал, политические собрания, похороны, – которые подразумевают театральный, отрепетированный или традиционный / соответствующий событию тип поведения», но и жизнь – тоже зрелище. Это понятие позволяет нам взглянуть на отдельных людей как на «социальных актеров», которые одновременно и откликаются на общественные ожидания, и формируют их и задают для них особые нормы. Один из примеров – гендер, который, согласно перформативной теории, является подвижной, игровой идентичностью: он «проявляет себя через стилизованное повторение действий»[501]. В зависимости от социальной среды женщины действуют в соответствии с предъявляемыми к ним ожиданиями общества, то есть воспроизводят те типы женского поведения, которые считаются подобающими женщинам, – или же, напротив, действуют вопреки этим ожиданиям. Для женщин, недовольных своей жизнью в США, Советский Союз как колыбель нового общества, призванная вырастить новых людей, сделался идеальной средой, где можно было примерить на себя, воплотить, выразить и изобрести новые типы поведения и новые индивидуальности.

В первой половине ХX века понимание взаимосвязи между экспрессивным движением и характером личности особенно четко проявилось в танце. В частности, два теоретика сцены, Франсуа Дельсарт и Эмиль Жак Делькроз, повлияли на пионеров в области современного танца в США, в том числе на Айседору Дункан, а также на известнейших режиссеров и актеров в России и Советском Союзе. Дельсарт способствовал популяризации идеи, согласно которой люди передают невыразимые иными средствами элементы своей личности и чувства через движения тела. Он разработал сложный словарь жестов, найдя для каждого движения соответствующее психологическое состояние. По этой логике, танцоры, актеры и другие исполнители могут двигаться и при этом выражать собственную внутреннюю сущность. А публика, в свой черед, способна меняться, просто внимательно наблюдая за артистами. В России князь Сергей Волконский, бывший директор Императорских театров, использовал некоторые принципы теории Дельсарта наряду с элементами ритмической гимнастики Далькроза (так называемой эвритмики) для создания синтетической системы, которая оказала влияние на физическую культуру, а также на актерское искусство, танец и теорию кино.

Россия славилась по всему миру высоким качеством зрелищных видов искусства задолго до 1917 года, и после прихода к власти большевиков эта репутация не пострадала. В 1905 году с гастрольным турне в США приезжала (при посредничестве Эммы Гольдман) актерская труппа Павла Орленева и Анны Назимовой. Несмотря на то что большинство американцев не понимали смысла сценических диалогов, критики очень хвалили «воодушевление и реализм» актеров. Один комментатор отмечал «мягкое и глубокое воздействие, которое совершенно чуждо более утрированным методам нашего театра». Назимова познакомила американских зрителей с системой Станиславского в действии: с «психологическим методом актерской техники, более тонким и более обусловленным внутренним переживанием роли, чем это принято на Западе». Труппа полюбилась и американским культурным бунтарям, которые оценили осуждающие замечания Орленева о коммерциализации американского театра. В 1923 году гастроли Московского художественного театра вызвали похвалы почти у всех зрителей, независимо от их политических взглядов; действительно, Станиславский оказал исключительное воздействие на американский театр, став прямым источником вдохновения для радикального Группового театра и отпочковавшейся от него Актерской студии, которая сделалась самой влиятельной профессиональной школой актерского мастерства в Америке.

Точно так же и американский балет оставался грубым и поверхностным ремеслом по сравнению с высоким искусством русской школы. Все переменилось под влиянием трех крупных русских явлений: Анны Павловой, приехавшей в США с гастролями в 1910 году, балетной антрепризы Сергея Дягилева «Русские сезоны», объездившей США в 1916–1917 годах, и Михаила Фокина, эмигрировавшего в США после большевистской революции[502].

Революция только усилила американскую страсть к русскому театру, а теперь еще и к русскому кино, которое называли прорывным, новаторским и революционным и в эстетическом, и в политическом отношении. С середины 1920-х до середины 1930-х годов русские фильмы регулярно показывали в кинотеатрах США, и они оказывали влияние как на зрителей, так и на режиссеров-эксперименталистов. «Броненосец „Потемкин“» Сергея Эйзенштейна, демонстрировавшийся в 1926 году, ошеломил зрителей новаторскими приемами монтажа; а русская практика фактографии в документальном кино, направленная на создание не просто видимости реализма, но и общественного действия, глубоко повлияла на американских кинодокументалистов.

Из-за того, что в США демонстрировались советские фильмы, а советские театральные постановки показывались крайне редко, многие американцы, приезжая в СССР, проводили немало времени за просмотром живых выступлений. Сторонники революции, опираясь на разнообразный, богатый и зачастую новаторский театральный опыт России – от любительских студий до введенного Всеволодом Мейерхольдом метода «биомеханики» и нетрадиционных постановок, – решили максимально использовать новаторские методы. «Биомеханикой» называлась применимая ко всем видам исполнительского искусства сложная система упражнений, призванных научить актера «общаться с публикой самыми динамичными и визуально мощными средствами». Из общих принципов марксизма-ленинизма и представления о том, что определенные физические движения могут вызывать желаемые эмоциональные состояния, следовал логический вывод, что представление может и должно служить главным инструментом не только развлечения публики, но и общественного прогресса. «Нового человека» можно было вообразить, сыграть и запрограммировать при помощи сценического мастерства.

Хэлли Фланаган, театральный режиссер из США, побывавшая в СССР, освоила русские сценические формы и позже нашла им применение. Но советская публика вызывала у Фланаган чуть ли не такое же восхищение, как и советская театральная техника. Даже о толпе она писала так:

Полнокровная, энергичная, грубая, резкая, небрежная в одежде и манерах, она смеется, толкается, болтает и криками выражает одобрение или неодобрение… Невозможно сказать, где заканчивается публика и начинается действие.

А пятью годами позже фотографа Маргарет Бурк-Уайт поразила внимательность советских театралов – и их явная принадлежность к рабочему классу. На оперном спектакле рядом с ней сидели:

прессовщица в красной косынке; штукатурщик в одежде, перепачканной в извести; ткачиха в желтой блузе с единственным украшением – красной розой, заткнутой за пояс; белобрысые машинисты в поношенной рабочей одежде… все они, затаив дыхание, слушали оперу[503].

Советское правительство создало условия для расцвета и профессионального, и любительского театра, а массы советских граждан в совокупности образовали идеальную публику – такую, которая не важничает и не красуется, а рвется получать живой опыт, не занимается эгоистичной погоней за личной выгодой, наживаясь за счет своих окружающих, а стремится глубоко погрузиться в разворачивавшееся вокруг действо жизни.

Американки с большой охотой приезжали в Россию, чтобы там – в качестве или журналисток, или танцовщиц или актрис театра и кино, или просто участниц общего потока новой жизни на улицах, фабриках и в других местах, – исследовать новые возможности и способы выражения личности через сценические представления и собственными глазами увидеть революционное действо.

ГЛАВА 6

«Черные и белые» – и желтые – среди красных

РАСОВЫЕ ИГРЫ В РОССИИ

Пятнадцатого июня 1932 года группа из двадцати двух афроамериканцев, среди которых было восемь женщин, вышла из нью-йоркского порта в океан на пароходе «Европа». Они направлялись в Москву, на съемки англоязычного фильма «Черные и белые», который должен был показать первую «правдивую картину негритянской жизни в Америке». Профессиональным актером был в группе только один человек, остальные – студенты или различные специалисты: два социальных работника, два торговца, юрист, три журналиста и несколько писателей. Поэт Лэнгстон Хьюз, перед тем как выехать из Калифорнии на стареньком «форде» вместе с двумя другими членами съемочной группы, отбил телеграмму организатору поездки Луизе Томпсон: «Придержите этот корабль, – говорилось там. – Для меня это ковчег». Навьюченный «огромным количеством багажа – среди вещей были и пишущая машинка, и граммофон, и большущий ящик с джазовыми грампластинками», – Хьюз взобрался на борт парохода чуть ли не за минуту до отплытия.

Дороти Уэст – молодая писательница и, как и Хьюз, представительница Гарлемского ренессанса – приходила в восторг от каждого этапа путешествия. «Все восхищаются моим моряцким костюмом – с матросской фуражкой и всем остальным», – писала Уэст матери с корабля. Каждый день вся группа собиралась для обсуждения какой-то из сторон жизни в России. Томпсон проводила почти все время с Хьюзом и Лореном Миллером – юристом и редактором отдела городских новостей выпускавшейся афроамериканцами лос-анджелесской газеты California Eagle. Они сидели на палубе, разговаривали или просто глядели на море. Уэст тоже начала присматриваться к Хьюзу. Однажды вечером Хьюз и Уэст «вышли полюбоваться на звезды. Большая луна глядела дружелюбно. Стоял штиль». Уэст вернулась к себе в каюту и записала: «Иллюминатор у меня открыт. Задувает морской воздух, он очень бодрит». В другой раз она допоздна засиделась с Хьюзом и Молли Льюис – студенткой Педагогического колледжа Колумбийского университета, «в черном платье с желтым верхом» и бокалом шампанского. Хьюз, записала она, «чертовски забавный»[504].

Среди пассажиров оказались афроамериканцы-либералы Ален Локк и Ральф Банч, но они ехали в каюте-люкс; Томпсон демонстративно избегала Локка, которого знала со времен преподавания в Хэмптонском институте, а о Банче отзывалась как о «жутком зануде»[505].

Пароход сделал остановку в Германии, где съемочной группе «Черных и белых» пришлось задержаться из-за того, что советское консульство не подготовило для нее виз и вообще не было предупреждено о ее приезде. Томпсон все уладила, и корабль отправился дальше, к Балтийскому морю. «Солнце совсем не садилось, так и висело над горизонтом в розовом зареве». В Хельсинки группа пересела на поезд, чтобы преодолеть, как выразилась Томпсон, «последний отрезок пути к Земле обетованной». Пересекая финско-советскую границу, поезд ненадолго остановился; Хьюз спрыгнул с подножки и вручил Томпсон и нескольким другим товарищам «по первой пригоршне русской земли»[506].

В Ленинграде труппу встречал Ловетт Форт-Уайтмен, чернокожий американский коммунист и бывший актер, игравший в пьесах Шекспира, живший в СССР с 1928 года (и помогавший переводить на английский оригинал сценария для фильма). Вместе с ним был оркестр духовых, сыгравший «Интернационал». В гостинице для съемочной группы устроили «роскошный пир – с курицей, мороженым и всякой всячиной, которой никто и не думал увидеть в России». Потом ночным поездом актеры приехали в Москву, и там их приветствовали представители местного афроамериканского сообщества, среди которых были Роберт Робинсон, автомобильный рабочий из Детройта, а также Коретти Арле-Тиц и Эмма Харрис – певицы, жившие в России с момента революции. Актеров отвезли в «Гранд-отель» («Отель действительно грандиозный», как доложила Уэст матери), где для них приготовили особый завтрак. Не считая небольшой заминки в Берлине, советское приключение начиналось прекрасно.

Чернокожие американки, как и их белые соотечественницы, устремлялись в Советский Союз в поисках новых подходов к миру в попытке понять, как можно применять эти подходы, а еще им хотелось ощутить себя по-новому в стране, где расизм был объявлен вне закона. Все восемь женщин, отправившиеся в Москву для съемок в фильме «Черные и белые», решили поехать туда по разным причинам, но, если вдуматься, всех их объединяла уверенность в том, что в Советском Союзе их ждет очень важный опыт и, получив его, быть может, со временем они смогут глубоко тронуть сердца и души других американцев.

Участницы актерского коллектива оказались правы в том, что полученный опыт повлиял на них всех: они не только получили возможность окунуться в бурную жизнь Москвы и окрестностей – большинству из них повезло побывать и в самых отдаленных уголках СССР. Там они воочию увидели, что революция в корне изменила жизнь советских национальных меньшинств – и женского меньшинства в частности. Однако сам фильм так и не был снят: съемки отменили через шесть недель после того, как группа приехала в Москву и начала выступать – хотя и не перед кинокамерой.

Официально афроамериканцев чествовали как главных участников всемирной борьбы пролетариата, однако в реальности ставившиеся в России и Советском Союзе сцены из жизни чернокожих обнаруживали глубоко неоднозначное отношение русских к представителям других рас. В некоторых случаях – как произошло, например, с танцовщицей карибско-китайского происхождения Сильвией Чен, которая оказалась в Москве одновременно со съемочной группой «Черных и белых», – представления с расовой подоплекой раскрепощали и артиста, и публику. Но столь же часто они содержали намек на расхождение между сценическим представлением и жизненной правдой. И хотя многие афроамериканцы утверждали, что в СССР никто не обращает внимания на расовую принадлежность, в России им постоянно напоминали об их чернокожести.

Пусть фильм «Черные и белые» и относится к числу самых известных так и не снятых, его еще никогда не рассматривали с точки зрения тех понятий, которые он все-таки породил, или в контексте советских понятий, трактовавших вопросы расовой и гендерной принадлежности вообще. Советские люди истолковывали самые обыденные, повседневные поступки своих чернокожих гостей, глядя на них как бы сквозь политическую лупу, что повышало значимость афроамериканцев как социальных субъектов, действующих на сцене, где они становились «чрезмерно заметными».

Выступления афроамериканцев в России и Советском Союзе

Пропагандисты были не вполне правы, когда заявляли, что фильм «Черные и белые» покажет «первую правдивую картину» негритянской жизни. Но верно оказалось то, что членов съемочной группы встретили в России, где существовала давняя традиция принимать черных исполнителей из США, очень радушно. В США, особенно после Гражданской войны, афроамериканские театральные постановки, целевой аудиторией которых были сами чернокожие, изображали жизнь черного населения Америки в реалистичных тонах и часто затрагивали темы насилия на расовой почве. В американских фильмах с 1920-х годов наблюдалось то же самое: пионеры афроамериканского кино (в частности, Оскар Мишо), показывая жизнь афроамериканцев, начали осуждать линчевание и джимкроуизм.

Однако большинство изображений афроамериканцев в американской популярной культуре оставались либо негативными, либо, по меньшей мере, шаблонными. До Гражданской войны театральные представления с участием афроамериканцев в основном устраивались или ради развлечения белых рабовладельцев, которые желали видеть на сцене довольных жизнью рабов, или же выливались в аболиционистскую мелодраму. Последний жанр трактовал чернокожесть как трагическое положение или же использовал «негритосский пафос» афроамериканских менестрель-шоу как смеховую разрядку в драмах, живописавших горести рабской жизни. На рубеже веков одержимость белой публики черной тематикой привела к тому, что одним из самых популярных в США видов эстрадного развлечения сделалось расовое переодевание – и почти всегда имел место блэкфейс, то есть белые актеры гримировались под черных. Но выступления настоящих афроамериканцев, чья черная кожа символизировала «запретное и угнетенное» начало, обладали особенной притягательностью.

На заре ХX века У. Э. Б. Дюбуа утверждал, что афроамериканцы живут за «пеленой», которая и отделяет, и в некоторой степени защищает их от белых. Юрист Патриша Уильямс, сторонница критической расовой теории, отмечала, что «реальная жизнь реальных чернокожих разворачивается где-то вне поля зрения многих белых», тогда как белые предаются «фантазиям о жизни чернокожих как о некоем театральном действе». В случае чернокожих женщин этот подход предполагал двойное значение: их расовой и гендерной принадлежности одновременно. Афроамериканкам, становившимся предметом взгляда белого мужчины – в качестве его собственности в буквальном смысле или просто в качестве сексуального объекта, – почти негде было развернуться по-настоящему, проявить себя как личностям и субъектам.

С афроамериканскими артистами русские познакомились еще до революции: это были и актер-трагик Айра Олдридж, и вокальный ансамбль Fisk Jubilee Singers, и танцовщица Ольга «Олли» Бургойн, исполнявшая кекуок в разных городах России и изучавшая актерское мастерство в Петербурге. Чернокожие исполнители очень нравились интеллектуалам русского Серебряного века примерно по тем же причинам, по каким им нравилась Айседора Дункан: они обладали энергией и жизненной силой, которых так недоставало загнивающему и репрессивному русскому обществу (сама же Дункан прямо заявляла, что ее экстатический, дионисийский танец не имеет ничего общего с «чувственными содроганиями негров»). С 1904 по 1909 год – как раз в пору первого гастрольного турне Дункан в России, – Петербург оставался «магнитом для черных исполнителей». В те годы в России подолгу жили и выступали черные певцы и хористки Ида Форсайн, Матти Уилкс и Лора Боуман. Они танцевали кекуок и другие «негритянские» танцы, которые от них массово подхватила бунтарски настроенная русская молодежь.

В 1912 году украинский ансамбль исполнил произведение «Мечта негра», а в русском музыкальном издательстве вышли партитуры для кекуока под названиями «Креолка», «Негритянский танец» и «Негритянский праздник». Один петербургский кондитер даже выпустил хиты рэгтайма (опознаваемого как «черная» музыка) на пластинках, «вдавленных в твердые кружочки пекарского шоколада». Музыка и танцы, взятые из афроамериканской культуры, преподносились русской публике как нечто «экзотическое, приземленное и откровенно сладострастное», и публика охотно заглатывала эту наживку. Картинки на сборниках нот «изображали непринужденных дикарей, производивших заунывно-эротические мелодии под тропической луной»[507].

Те немногие афроамериканцы, что оставались в России в пору Первой мировой войны и революции, были и очень заметны, и часто очень любимы русской публикой. Эмма Харрис, дочь рабов из штата Джорджия, – ее называли иногда «старейшей москвичкой из Америки», – приехала в Москву в 1901 году в составе труппы, известной как «Луизианские амазонки», ранее гастролировавшей по Европе и исполнявшей «южные негритянские народные песни и спиричуэлс». Особенной популярностью они пользовались в Москве и Петербурге; после нескольких месяцев выступлений в России труппа распалась. Харрис сделала сценическую карьеру в Москве и Петербурге, ее прозвали «черным соловьем». «Как бы ее ни называли, она умела приковать к себе внимание», – вспоминал потом Лэнгстон Хьюз.

Коретти Арле-Тиц, урожденная Коретта Альфред, приехала в Россию вместе с «негритянской театральной труппой» еще до революции и в итоге осталась в стране, приняв советское подданство и выйдя замуж за известного музыканта Бориса Борисовича Тица. В самый разгар революционного брожения она выступала с водевильными номерами на эстраде, сооруженной рабочими на фабрике перед антиправительственным митингом. Эта программа завоевала ей популярность среди русских рабочих, которые восприняли Тиц как голос самой революции[508].

С учетом этой давней традиции и сходной истории многовекового угнетения – крепостного права в царской России и рабства в США (причем с обоими игами удалось покончить почти одновременно) – неудивительно, что в Советском Союзе афроамериканцев встречали очень радушно, хотя среди них больше всего на слуху имена мужчин. Уроженец Вест-Индии Клод Маккей, поэт, писатель и активный участник Гарлемского ренессанса, выступал в 1922 году на Четвертом конгрессе Коминтерна по «негритянскому вопросу». Кроме того, в ряде «тезисов», сформулированных Розой Пастор Стоукс и принятых на обсуждении Маккеем и Отто Хьюисвудом, признавалась важнейшая роль американских негров «в освободительной борьбе всей африканской расы», «освобождение черных» определялось «как ключевая часть всемирной борьбы против капитализма и империализма» и содержался прямой призыв к американским коммунистам «бороться за черно-белое единство»[509].

Примерно через год после того, как в Москве побывал Маккей, Рут Кеннелл и ее товарищи по кузбасской колонии ставили «негритянскую пьесу» под названием «Последствия». В этой пьесе афроамериканки Мэри Беррил – драматурга, преподавателя театрального училища и активистки, – впервые опубликованной в 1919 году в коммунистическом журнале Liberator, солдат возвращается с Первой мировой и узнает, что его отца линчевали. Судя по фотографиям, среди кузбасских колонистов была по меньшей мере одна афроамериканка, но остается непонятным, кто играл в постановке этой пьесы, где все персонажи – чернокожие. Были ли это белые колонисты в черном гриме? Если да, то наверняка это усилило антирасистскую направленность пьесы. Опять-таки, в черном гриме выступали даже афроамериканцы, входившие в состав группы Chocolate Kiddies, которая, как считается, первой привезла в СССР настоящий негритянский джаз.

Пионером джаза в России был поэт Валентин Парнах – футурист, дадаист и сюрреалист. Осенью 1922 года он создал в Москве экспериментальный джаз-банд в новоорлеанском духе. Хотя значительная часть советской элиты видела в джазе выражение буржуазного упадка, он все же вызывал симпатии как музыкальный стиль афроамериканцев. «Негритянский» оркестр еврея Парнаха пользовался бешеным успехом[510].

Желая извлечь выгоду из повсеместной моды на джаз, один импресарио из числа русских эмигрантов отправился в Гарлем в поисках исполнителей. Мюзикл Юби Блейка и Нобля Сиссла Chocolate Dandies – шоу, с которого началось повальное увлечение чарльстоном и стартовала карьера Жозефины Бейкер, – как раз сошел со сцены, и несколько членов актерского коллектива освободились. Так родилась группа Chocolate Kiddies. В эстрадном представлении с песенными и танцевальными номерами выступало двадцать пять человек, в том числе Лотти Ги (исполнительница главной женской роли в знаковом «черном» мюзикле Shuffle Along), Маргарет Симмз (в восемнадцать лет ставшая «бродвейской знаменитостью»), акробатический дуэт Бобби и Бейби Гойнс и одиннадцать хористок. Удалось ангажировать и оркестр из одиннадцати инструментов под управлением Сэма Вудинга, «бешено популярный в Нью-Йорке»; несколько мелодий для ревю сочинил молодой Дюк Эллингтон. После успешных выступлений в Германии, Франции, Италии, Турции, Чехословакии, Тунисе и Испании группа получила приглашение от Росфила (преемника закрывшегося после революции Российского филармонического общества Санкт-Петербурга)[511].

Среди номеров «негро-оперетты» были такие: «На плантации перед заходом солнца», «Тропические ночи в Диксиленде», «Гарлем в Нью-Йорке» и «Негритянский концерт», ярко демонстрировавший характерные черты джаза, блюза и спиричуэлс. В целом программа ревю представляла собой типичную «черную» эстраду, и многие из ее номеров, рассчитанные на «белую» публику, содержали «фантастическое изображение причудливого, мифического Южного края», где образы благодатного Старого Юга перемежались с шаблонными мотивами «тропических ночей». В Советском Союзе это представление воспринималось как сложная смесь западного декаданса с африканским примитивизмом под нависающей тенью колониализма. Один из участников оркестрового коллектива, Гарвин Бушелл, вспоминал: «Туда вечно тащили „музыку джунглей“ – все эти тамтамы и непристойные пляски-тряски», потому что все это вносило в представление сексуальные нотки. Не случайно в тот же год, когда разъезжали с гастролями Kiddies, в Париже и Берлине Жозефина Бейкер, дразня европейскую публику, исполняла «банановый танец» вместе с черными «туземцами» – в набедренных повязках и с тамтамами[512].

В феврале 1926 года Kiddies выступали в московском цирке, а потом – в ленинградском мюзик-холле. Они провели в СССР три месяца и неизменно собирали полные залы. Сцены из представления Kiddies вошли в фильм Дзиги Вертова «Шестая часть мира», и в нарезке кадров полуголые темнокожие исполнительницы чередуются со скучающими лицами богатой концертной публики, выряженной в меха, а еще там мелькают обнаженные африканцы, выглядывающие из хижин с соломенными крышами, и советские сталевары. В спецвыпуске журнала «Цирк», посвященном группе Chocolate Kiddies, их изображения были использованы в технике монтажа, характерной для советского авангардного искусства тех лет, а также помещены рецензии известных русских режиссеров, критиков и интеллектуалов. И в этом номере журнала, и в других рекламных материалах название группы было переведено как «Шоколадные ребята». На обложке помещены фотографии с выстроившимися в ряд участниками шоу в цилиндрах и фраках. На одну из журнальных страниц попало фото с тремя участницами группы – в коротких юбках и шляпах в виде колокола: у одной в руках банджо, вторая играет на укулеле, а третья стоит, уперев руки в бока, расставив ноги, наклонившись вперед и как будто ведя разговор с двумя другими. На следующей странице Бейби Гойнс в образе довольного рабочего-южанина. Еще на одном снимке чернокожие артисты запечатлены сидящими за столиками, как будто в джаз-клубе, на дальнем плане видны музыканты, а на переднем танцовщица (в объятьях мужчины) показывает ноги и садится на шпагат[513].

Хотя эти номера явно восходили к расистской традиции менестрель-шоу, чернокожие артисты весьма охотно шли в подобные бродячие труппы. Им очень хорошо платили за выступления и обращались с ними уважительно. Бушелла, хоть он и не был поклонником коммунистических идей, очень тронуло обхождение русских:

Россия стала первой страной из тех, где я уже побывал, где ко мне относились по-человечески: как к личности, не хуже остальных[514].

Рут Кеннелл в письме к матери, написанном из Москвы в апреле 1926 года, упоминала Chocolate Kiddies и называла их шоу «гвоздем сезона». «Теперь на негров здесь большая мода», – добавляла она и замечала, что в витрине одного московского магазина дамских шляп выставлен в качестве модели манекен «негритянки». А в более раннем письме Кеннелл хвасталась тем, что сама свела знакомство с афроамериканцами и удивлялась тому, как, пожив в Советском Союзе, она была вынуждена пересмотреть свое прежнее отношение к расовому вопросу:

Кстати о «ниггерах»: ты бы оторопела, если бы увидела, как я иду по улице с настоящим чернокожим, или принимаю у себя гостях сразу четырех черных. Я не помню, когда я писала тебе в прошлый раз, наверное, я упоминала о тех четырех неграх, которые учатся в Восточном университете и готовятся стать к. [коммунистическими] вожаками в Америке. Они милые ребята, но старые предрассудки победить не так-то легко. Однако я их понемногу преодолеваю, потому что стыжусь их. Мне достаточно лишь закрыть глаза, чтобы увидеть ужасы Америки – эти немыслимые «цветные барьеры» на юге, преследования и линчевание негров, а потом я снова открываю глаза, делаю глубокий вдох и благодарю Бога за то, что он дал мне возможность познакомиться с этими людьми, принадлежащими к черной расе, и увидеть в них людей[515].

Известные русские критики откликнулись на выступления Chocolate Kiddies весьма противоречивыми высказываниями, в которых сквозило неоднозначное отношение не только к джазу, но и к афроамериканцам. Станиславский похвалил чувство ритма артистов и их пластичность, в остальном же их представление показалось ему «наивным» и интересным лишь как экзотическое действо. Мадам Луначарская заметила, что в выступлении группы отразились вкусы упадочной европейской цивилизации, которая обращается к «невероятной пластике» «примитивного народа» и как к «наркотическому средству для истощенных нервов». Не говоря уж об очевидных стереотипах, смешение африканцев с афроамериканцами и Европы с США в этих откликах (где первые ассоциировались с примитивностью, а вторые – с буржуазным загниванием) находило параллели и в советской политике. Например, афроамериканцев обычно направляли учиться в КУТВ – Коммунистический университет тружеников Востока (наряду с уроженцами Африки и Ближнего Востока), а не в Ленинскую школу, ориентированную на коммунистов из стран Запада.

Хотя трехмесячные гастроли Chocolate Kiddies в СССР произвели на советских зрителей неизгладимое впечатление, в Советской России до 1932 года это было не единственным сценическим представлением, где фигурировали чернокожие. Одним из наиболее известных спектаклей Московского детского театра был «Негритенок и обезьяна» в постановке Натальи Сац и Сергея Розанова по пьесе Натальи Сац. Этот пантомимно-танцевальный музыкальный спектакль был рассчитан на детей в возрасте от шести до восьми лет и шел на сцене театра целых десять лет, начиная с 1927 года. Критики отмечают, что спектакль сыграл огромную роль в истории советского театра, и упоминают о ее популярности и новаторских сценических приемах (например, «живой план» актеров пантомимы синтезировался с видеопроекциями декораций), а также о том, что музыку к спектаклю сочинил композитор-авангардист Леонид Половинкин. Но с сегодняшней точки зрения интерес представляет не это, а совсем другое: во-первых, то, насколько прозрачно тема дружбы между (черным) мальчиком и обезьяной намекает на их равенство или даже тождество (причем пьеса имела подзаголовок «Необыкновенная, но правдивая история»), а во-вторых, явное стирание гендерных различий при изображении чернокожих персонажей пьесы[516].

Роли всех трех главных действующих лиц – негритенка Нагуа, обезьянки Иргки и Доброй Негры – исполняли белые актрисы в черном гриме. И хотя действие явно разворачивается в Африке (до того, как Иргку поймали и увезли злые европейцы, Нагуа пустился искать ее по миру и в конце концов нашел в Советском Союзе – на арене цирка), Добрая Негра (единственная, у кого роль со словами), похоже, представляла собой странную карикатуру на кормилицу-негритянку с американского Юга[517],[518].

Фотографии дают некоторое представление о странном визуальном эффекте, возникавшем благодаря причудливому смешению признаков разных рас, полов, видов и поколений: лицо и руки актрисы, игравшей мальчика Нагуа, были покрыты черным гримом, ноги обтянуты черными чулками, бедра обтягивало нечто вроде юбки с узором, напоминающим наскальные рисунки. Она сидит почти в такой же позе, что и обезьяна, подруга негритенка, в ушах у нее серьги-кольца, на шее – ожерелье из ракушек, а на голове – перья, как будто вырастающие прямо из макушки. Добрая Негра тоже загримирована, над бровями и вокруг рта проведены контрастные белые линии. На ней какой-то шутовской наряд: просторное платье в огромный горошек, с оборчатыми рукавами и воротником, юбка с фижмами, очень маленький фартук, а на ногах нечто вроде шлепанцев[519].

Афроамериканка Тайра Эдвардс, социальная работница, в статье о Московском детском театре упоминала о спектакле: «Детям он никогда не надоедает… Они гурьбой вваливаются за кулисы, чтобы увидеть, настоящая ли обезьяна – или ее просто „наобезьянничала“ актриса Клавдия Коренева?» Несмотря на смешение африканцев с афроамериканцами и на окарикатуривание и феминизацию тех и других, некоторым афроамериканцам явно нравился сознательный антиколониальный посыл пьесы. Кроме того, понятно, что советские власти рекомендовали им посмотреть этот спектакль. Хьюз не пошел («в театр было не протолкнуться»), но позже сообщил: «Как мне рассказывали, хорошенький негритенок изображен там с большой симпатией». Эсланда Робсон отмечала, что ей очень повезло: в единственный раз, когда она побывала в детском театре, там шла пьеса «о том, как жадные белые охотники нарушили покой африканской деревни». В антракте «к ее мужу, актеру и певцу Полю Робсону, подбежал какой-то мальчик, ухватил его за колени и принялся умолять его остаться в Советском Союзе, приговаривая: „У нас тебе будет хорошо“»[520].

От «негритянского вопроса» до суда в Скоттсборо: советский антирасизм в действии

Официально советской политике и риторике был присущ антиимперский, антиколониальный характер, неразличение цветов кожи и одобрение самоопределения. И в самом деле, Советский Союз активно привечал и цветных людей, и представителей угнетаемых меньшинств, особенно афроамериканцев.

В 1922 году тезисы, посвященные «негритянскому вопросу», ввели расовые проблемы в политическую повестку не только в Советском Союзе, но и в США. Еще более важные сдвиги произошли в 1928 году, когда на Шестом конгрессе Коминтерна афроамериканцев объявили «угнетенной нацией внутри нации» с правом на самоопределение. Чернокожее население сельских районов южных американских штатов было названо «зародышем „национального революционного движения“», что фактически делало его «необходимым элементом в борьбе за изменение мира». Советская политика исходила из предпосылки, что «„отсталость“ – результат общественно-исторических обстоятельств, а не врожденных расовых или биологических свойств» и что «в новых советских условиях все народы способны „развиваться“ и процветать». С одной стороны, это означало, что представители любой расовой группы, приняв большевистскую политику, могут стать гражданами Советского Союза. С другой стороны, в 1920-е годы

советские лидеры и эксперты пытались искоренить языки, культуры и самобытную субъектность сотен кланов и малых народностей, чтобы «помочь» им «развиться» в официально признанные национальности[521].

И все равно афроамериканцы находили много достоинств в советской политике по отношению не только к афроамериканцам, но и к советским национальным меньшинствам. Либеральная афроамериканская пресса подхватывала советские доводы о межрасовых отношениях. Например, Crisis (журнал NAACP, Национальной ассоциации содействия цветному населению) опубликовал хвалебный репортаж Клода Маккея о поездке 1922 года «Советская Россия и негры», где он утверждал, что, хотя в большинстве стран Европы «почти ничего не знают о неграх и не интересуются ими», «есть одна большая страна, часть которой находится в Европе, где разумно мыслят о неграх, как и обо всех международных вопросах». Он сообщал, что не встречался в России с предрассудками – только с «дружелюбным, освежающим» «любопытством». Маккей отмечал, что русские работницы выказывали большой интерес к «условиям труда цветных женщин в Америке», а затем переходил к общему описанию «нового статуса русских женщин, которого они добились благодаря революции 1917 года». Десять лет спустя член съемочной группы «Черных и белых» Генри Ли Мун (тоже в статье для журнала Crisis) подтвердил правдивость рассказа Маккея о положении советских женщин, написав, что в США «злостно порочат и оговаривают» и советских женщин, и афроамериканок, и что в действительности те и другие более независимы экономически, чем остальные женщины в других странах мира. А еще, заметил он, и те и другие «меньше испорчены ханжеством нордического пуританства», – намекая на менее строгое, по расхожему мнению, отношение к сексу среди советских женщин и афроамериканок. Но, в отличие от афроамериканок в США, советским женщинам «открыты любые поприща, любые почетные положения, где только они пожелают себя проявить»[522].

Подобная риторика, вероятно, повышала привлекательность Советского Союза в глазах афроамериканок, однако мало кому из них удавалось действительно попасть в Россию – не считая тех, кто приезжал в составе музыкальных или театральных коллективов. Поэтому немногочисленные афроамериканки, учившиеся в школах Коминтерна, становились очень заметными. Мод Уайт Кац, проучившаяся три года в КУТВ в середине 1920-х, вспоминала потом, что «всегда находилась в центре внимания». Виллиана Берроуз, видная нью-йоркская деятельница коммунистической партии США, сделалась в Советском Союзе живым символом чернокожего женского сообщества. Образованная, красноречивая и, по отзывам многих, поразительно красивая дочь бывших рабов, Берроуз преподавала в нью-йоркских школах, а потом ее уволили за то, что она встала в своем профсоюзе на защиту одной (белой) коллеги. С 1926 года Виллиана была активным членом компартии; преподавала в Гарлемской школе рабочей молодежи, работала секретарем Американского негритянского рабочего конгресса и даже баллотировалась на должность вице-губернатора Нью-Йорка от партии коммунистов. В 1928 году она поехала на два месяца в Советский Союз, чтобы принять участие в Шестом всемирном конгрессе Коминтерна и заодно найти школу для двух своих детей – девятилетнего Чарльза и шестилетнего Нила. Ей удалось устроить сыновей в «элитную московскую школу для детей советских и иностранных коммунистов» (позже туда же определили своего сына Пол и Эсланда Робсон, тоже считавшие, что он получит в Советском Союзе более качественное образование и лучше впишется в среду сверстников). Как это уже было с Кац, оказавшись в Москве, Берроуз сразу же попала в центр всеобщего внимания: когда проходил конгресс Коминтерна, фотография Виллианы (хотя и без указания ее имени) с повязкой на голове, как у чернокожих «кормилиц», и с обоими сыновьями в пионерских галстуках появилась на первой полосе газеты «Труд» – издания Всесоюзного центрального совета профсоюзов.

В СССР всеми возможными способами выражали идеологическую солидарность с афроамериканцами. Вслед за принятой Коминтерном в 1928 году резолюцией по «негритянскому вопросу» коммунистическая партия США развернула активную деятельность на американском Юге с явной целью: завлечь в свои ряды как можно больше афроамериканцев. Одна такая активистка, Майра Пейдж, коммунистка из Виргинии, агитировала рабочих – и белых, и черных – на хлопкопрядильных фабриках в южных штатах, а в 1931 году отправилась в Москву, где и пробыла до 1933 года. Там она работала репортером для коммунистической прессы, а попутно писала роман «Янки в Москве», в котором повествуется о группе рабочих автопрома из Детройта, перебравшихся в советскую столицу в годы первой пятилетки. Основываясь на реальных случаях межрасовых конфликтов среди американцев в Советском Союзе, Пейдж рассказывает в своем романе о том, как рыжеволосый стопроцентный [американец] Энди Андерсон и его друзья с удивлением обнаруживают, что на заводе бок о бок с ними работает афроамериканец Нед Фолсом (которого Пейдж характеризует как умного человека с хорошо подвешенным языком, к тому же атлетически сложенного и музыкально одаренного). Со временем по крайней мере некоторые белые американцы (мужчины) проникаются уважением к Неду – точно так же, как и к работающим на заводе женщинам[523].

Пейдж находилась в Москве, когда в Советском Союзе прогремели новости о суде над «парнями из Скоттсборо» – «наверное, самом позорном и несправедливом расистском судилище 1930-х годов». 25 марта 1931 года девятеро чернокожих молодых людей в возрасте от тринадцати до двадцати лет, разъезжавших без билета на попутных поездах в поисках работы, были арестованы в грузовом поезде в Пейнт-Роке (штат Алабама) после того, как в одном из вагонов были обнаружены еще и две белые девушки – семнадцатилетняя Руби Бейтс и двадцатилетняя Виктория Прайс. Девушки, безработные фабричные работницы, изредка промышлявшие проституцией, были одеты в комбинезоны; Бейтс была пьяна. И «лишь после наводящих вопросов со стороны местных властей» молодые женщины стали утверждать, будто черные молодые люди изнасиловали их. Спустя две недели суд присяжных приговорил к смертной казни восьмерых из девяти «парней из Скоттсборо» (это приставшее к подсудимым прозвище, пусть и уничижительное, вызывало к ним сочувствие в обществе).

Статья «Помогите нам, или мы погибли!», которую Пейдж написала для Moscow News об этом судебном процессе, – как и большинство материалов об этом деле, опубликованных в СССР, – позволяет предположить, что Советский Союз сыграл важнейшую роль в освобождении «парней из Скоттсборо» из тисков американской судебной системы, в которую глубоко въелось предвзятое отношение к афроамериканцам и к рабочему классу в целом.

Если белые алабамцы вознамерились превратить суд в Скоттсборо в показательный процесс, чтобы доказать скотскую природу афроамериканцев, то коммунисты воспользовались этим судилищем для доказательства собственной приверженности идее расового равенства, –

утверждала историк Гленда Гилмор. Как только в прессе появилась новость об аресте обвиняемых, коммунистическая организация «Международная защита труда» (ILD), решительно выступавшая против практики линчевания в южных штатах, вызвалась помочь родственникам ответчиков и принялась широко освещать это судебное дело. Либеральная Национальная ассоциация содействия цветному населению (NAACP) осмотрительно избегала вмешиваться, по крайней мере поначалу. Компартия США возглавила ряд протестных акций, которые вскоре волнами прокатились по всему миру:

рабочие и активисты устраивали митинги в Латинской Америке, Азии, на Ближнем Востоке, в странах Европы и разных штатах США, в различных частях Британской империи и ее доминионах, а также в советских колхозах; это была беспрецедентная попытка пробудить сочувствие к жертвам явной расовой несправедливости[524].

Протесты с призывами освободить «парней из Скоттсборо» сделались вскоре привычным, почти обязательным элементом общественной жизни по всему Советскому Союзу, где официальная риторика превратила девятерых неграмотных безработных молодых людей в «борцов за межрасовое пролетарское единство». Выдающиеся афроамериканские адвокаты Сэди Таннер Мосселл Александер и ее муж, Реймонд Пейс Александер, активно участвовавшие в защите подсудимых в Скоттсборо, летом 1931 года приехали в Советский Союз – и поразились тому, какой живой интерес вызвало там это судебное дело. Ада Райт – мать двух ответчиков, – совершившая при содействии ILD поездку в Европу с целью агитации за «парней», утверждала, что «ее сыновей спасли русские»[525].

В феврале 1932 года, воспользовавшись массовым движением, вызванным международными попытками защитить «парней из Скоттсборо», исполнительный комитет Коминтерна назвал борьбу за равноправие чернокожих «ВАЖНЕЙШЕЙ ЗАДАЧЕЙ американской партии» и призвал компартию США искоренить «в своих рядах все проявления или даже малейшие отголоски идеологии белого шовинизма». В том же месяце Руби Бейтс публично отказалась от своих обвинительных показаний и примкнула к попыткам спасти подсудимых. А в марте уже появились планы снять в СССР фильм, наглядно иллюстрирующий суть межрасовых отношений в Америке.

«Черные и белые»: подготовка к съемкам и их отмена

Весной 1932 года «Объединенный комитет по производству советского фильма о негритянской жизни» распространял рекламные буклеты, где описывал планы «московской киностудии „Межрабпомфильм“» снять «первую правдивую картину из негритянской жизни». Ожидалось, что фильм «проследит развитие негритянского народа в этой стране, покажет его труд и досуг, прогресс и тяжкий быт – без сентиментальности и без шутовства», с участием «актеров – профессионалов и любителей» из США, а также «негритянских писателей из Америки», чтобы «гарантировать правдивое изображение жизни американских негров. Имелось множество причин полагать, что такого рода фильм будет снят не в Голливуде, а в Москве. Среди этих причин была и советская политика по отношению к афроамериканцам и к национальным меньшинствам, а также известный факт, что «голливудские режиссеры продолжают снимать сентиментальные и примитивные кинокартины и, в частности, придерживаются стереотипов в изображении негров». Афроамериканцам, которые пожелали бы поучаствовать в съемках, предоставлялась не только возможность задешево съездить в Советский Союз. Им предстояло приобщиться к созданию передового и в техническом, и в художественном, и в социальном отношении фильма: как отмечали авторы рекламной брошюры, Советский Союз «удостоен мирового признания за технические и художественные достижения в кинопроизводстве» (члены съемочной команды должны были самостоятельно оплатить дорогу до Москвы, а значит, в группу могли войти только грамотные специалисты, а не те простые работяги, которых, собственно, собирались показывать в своем фильме кинематографисты).

Студия «Межрабпомфильм» зародилась в Москве, но ее управление находилось в Берлине: началось все с того, что в 1921 году немецкий коммунист Вилли Мюнценберг создал для помощи голодающим ответвление организации «Международная рабочая помощь» (Межрабпом), а в итоге это объединение превратилось в одну из самых заметных киностудий в Советском Союзе. Режиссером фильма был Карл Юнгхаус – немец, ни разу не бывавший в США, плохо говоривший по-русски и по-английски и почти ничего не знавший об афроамериканцах (на него выбор пал отчасти потому, что незадолго до того он снимал фильм об африканцах). В основу «Черных и белых» решили положить сценарий, который написал Георгий Гребнер, известный по исторически-документальным фильмам, при участии Ловетта Форт-Уайтмана. В фильме предполагалось использовать новейшие достижения звукотехники и операторской техники. Планы предстоящих съемок довольно широко освещались в прессе как в США, так и в Советском Союзе.

В объединенный комитет, занимавшийся в США организацией съемок фильма, входили известные культурные деятели, и черные, и белые, чьи имена придавали проекту вес. Среди членов комитета были писатели Флойд Делл и Малькольм Каули; педагог Джордж Каунтс; журналист и издатель Уиттекер Чемберс; Роза Макклендон – пожалуй, самая знаменитая бродвейская актриса-афроамериканка 1920-х годов; и музыкант Джон Хэммонд. Заняться набором афроамериканцев для участия в съемках поручили Джеймсу Форду – афроамериканцу, незадолго до того выставившему свою кандидатуру от коммунистической партии на должность вице-президента США. Форд, в свой черед, попросил Луизу Томпсон помочь ему и возглавить эту агитационную кампанию.

Афроамериканка Луиза Томпсон родилась в Чикаго, а выросла в Калифорнии. Окончив университет в Беркли и получив степень бакалавра экономики, она преподавала в Хэмптонском институте в Виргинии, где однажды поддержала забастовку студентов, выступавших против белой администрации. В 1928 году, получив стипендию от Городской лиги, Томпсон переехала в Нью-Йорк, чтобы изучать социальную работу, однако в деятельности этой организации она увидела лишь полумеры. Она занялась поиском других способов как-то улучшить жизнь чернокожего населения и получила должность в Конгрегационном образовательном обществе, которое занималось межрасовыми отношениями, трудовыми отношениями и социальными вопросами. А еще Томпсон вошла в круг участников Гарлемского ренессанса – отчасти благодаря кратковременному браку с писателем Уоллесом Турманом. Пара развелась уже через полгода после свадьбы, так как Турман отдавал предпочтение мужчинам и потому оказался далеко не идеальным мужем. Благодаря посредничеству белой меценатки Шарлотты Осгуд Мейсон, с которой Томпсон познакомил Ален Локк, Луиза стала секретарем при Зоре Нил Херстон и Лэнгстоне Хьюзе (обоим Мейсон оказывала щедрое покровительство).

В Нью-Йорке Томпсон посещала занятия в марксистской школе рабочей молодежи, расположенной в центре города, и там впервые познакомилась с трудами Маркса и Ленина. Совместно с художницей Огастой Сэвидж она организовала «Авангардный клуб» для чернокожих интеллектуалов и художников, чтобы обсуждать вопросы политики и культуры. Дело в Скоттсборо побудило Томпсон связаться с Национальным комитетом защиты политических заключенных, а еще – осознать уважительное отношение к афроамериканцам в Советском Союзе. Основав гарлемский филиал организации «Друзья Советской России», Томпсон обратила на себя внимание Джеймса Форда, и он назначил ее секретарем-корреспондентом объединенного комитета. Она с удовольствием взялась за поиск кандидатур для съемок: принялась писать друзьям и знакомым, помогала насобирать им по девяносто долларов на проезд, старалась сделать все возможное для того, чтобы они оказались готовы к отъезду к середине июня 1932 года, так как к съемкам планировалось приступить 1 июля.

Среди тех, кто в итоге вошел в состав съемочной группы, сценический опыт имелся лишь у немногих. Вейланд Родд, игравший в «Императоре Джонсе», «Порги и Бесс» и других бродвейских операх, был самым именитым и единственным профессиональным актером из всей группы. Сильвия Гарнер, певица, играла вместе с Этель Берримор в «Алой сестре Мэри». Хуанита Льюис входила в музыкальную группу Hall Johnson Negro Choir, а еще выступала как «драматическая чтица». Терстон Макнэри Льюис состояла в двух любительских театральных коллективах и играла в пьесе «Дочери Хама». Дороти Уэст состояла в массовке для «Порги и Бесс» и ездила вместе с этой оперой на гастроли в Лондон.

Хотя в Советском Союзе вовсю трубили о приезде негритянских «рабочих», в действительности почти всех членов съемочной группы можно было уверенно отнести к среднему классу. Большинству из них было чуть за двадцать или за тридцать. Дороти Уэст была известна не как статистка в «Порги», а как молодая и многообещающая писательница, участница Гарлемского ренессанса. Макнэри Льюис (по некоторым данным, единственный член компартии во всей группе) и Аллен Маккензи были торговцами, Милдред Джонс – студенткой-искусствоведкой, Джордж Сампл – студентом-юристом. Констанс Уайт, Кэтрин Дженкинс и Леонард Хилл работали в социальной сфере, Ллойд Паттерсон был обойщиком, а Генри Ли Мун, Тед Постон и Гомер Смит – журналистами[526].

Веселая жизнь в Москве

Съемочная группа «Черных и белых» прибыла в Москву в начале июля. В один из первых дней они приняли участие в демонстрации против судилища в Скоттсборо, проходившей в Парке культуры и отдыха, где выступала с трибуны Эмма Харрис. По свидетельству Хьюз, Харрис всегда представляли публике так: «Это наша дорогая негритянка, товарищ Эмма, которая до приезда на нашу советскую родину познала в своей родной Америке жгучий бич расовой ненависти». Харрис приехала в Россию задолго до того, как та превратилась в Советский Союз, так что никак нельзя было сказать, что от американской расовой ненависти ее избавили Советы. Но она поднаторела в актерском мастерстве и

ловко обличала расовые предрассудки хлесткими фразами, почти без передышки сыпля длинными предложениями на беглом русском. В конце выступления она привычными формулами прославляла мировой пролетариат, Советский Союз и товарища Сталина. На темном лице сверкали белки глаз, и она сходила с трибуны под крики «браво!». Если бы это была роль в спектакле, она наверняка отвешивала бы по полдюжины поклонов после каждого монолога, –

вспоминал Хьюз.

Для членов съемочной группы «Черных и белых» эта демонстрация – как и планы самих съемок, и затейливые обеды или ужины, и оркестр духовых, встречавший их в Ленинграде, и то, что с ними на протяжении всего пребывания в СССР обходились как со знаменитостями, – стала еще одним трогательным примером приверженности советской страны борьбе с расизмом и даже попыткам изменить саму человеческую натуру. Последней теме был посвящен советский фильм «Путевка в жизнь», который показали членам группы вскоре после их приезда: там показана трудовая коммуна, где юных сирот-беспризорников, промышлявших воровством, превращают в добропорядочных советских граждан. «Меня заворожил этот фильм», – написала Томпсон матери после просмотра[527].

Как выяснилось, у группы оказалось предостаточно времени для того, чтобы ходить на демонстрации и в кинотеатры. Хотя актерский состав просили приехать к началу июля, у киностудии не был готов сценарий: его еще требовалось перевести на английский. Члены съемочной группы сочли это досадным, хотя им платили и они с удовольствием осматривали достопримечательности. А кинематографисты, в свой черед, не слишком обрадовались, когда увидели хорошо одетых, культурных и в большинстве своем довольно светлокожих афроамериканцев, ни капельки не похожих на бедных, неграмотных и темнокожих «парней из Скоттсборо», чьи лица уже настолько примелькались благодаря советской пропаганде, что некоторые русские решили, будто все афроамериканцы – именно такие. Кроме того, «большинство участников группы не знало никаких народных негритянских песен, а некоторые не могли даже напеть никакого мотива или станцевать хоть какой-нибудь танец»[528].

Томпсон настолько не соответствовала расхожим советским представлениям об «американских неграх», что большинство людей, с которыми она сталкивалась, даже не принимали ее за иностранку:

Куда бы я ни пошла, повсюду чувствую себя бессловесной скотиной, – писала Томпсон матери. – Людей с моим цветом кожи не воспринимают как негров, если только рядом с ними не находятся люди потемнее, – поэтому они ожидают, что я пойму все, что они скажут, и возникают забавные ситуации.

Но, хоть она и ощущала себя бессловесным животным, все пересиливала огромная радость от того, что ее запросто обслуживали в любом ресторане, обращались с ней не просто как с человеком, а – довольно часто – как будто с кинозвездой.

Куда бы мы ни пришли, повсюду нас встречают бурными аплодисментами, как почетных гостей, и предлагают все самое лучшее, – с нескрываемым удовольствием рассказывала Томпсон матери. – Как же трудно будет потом возвращаться к прежнему бесславному существованию в старой недоброй Америке![529]

По-видимому, все члены съемочной команды неплохо проводили время в Москве – во всяком случае, поначалу. Жилье им предоставили очень удобное. Каждый день им выдавали по батону хлеба, а еще на правах иностранцев они оказались обеспечены спецпайком – то есть могли получать больше еды, причем лучшего качества, чем полагалось самим советским гражданам. Они посещали театральные и музыкальные спектакли в театре Мейерхольда, Камерном театре и театре Станиславского. А еще они гуляли по городу, ходили в ночные клубы и плавали в Москве-реке. Уэст сообщала, что Эмма Харрис забирает в стирку вещи у нее и у Джонс – и «тоже собирается сниматься в фильме». Возможно, Уэст не преувеличивала, когда писала матери: «Жизнь здесь по-прежнему – большой праздник»[530].

Как только Форт-Уайтман закончил переводить, Хьюз получил задание: переработать оказавшийся почти непригодным (как он заявил позднее) сценарий, изобиловавший ошибочными представлениями и об афроамериканцах, и об отношениях между черными и белыми в южных штатах. В середине июля, когда съемочная группа уже несколько недель томилась в ожидании, работа над фильмом так и не началась. «У русских время течет медленнее, чем у цветных, и „завтра“ иногда означает на следующей неделе, а иногда и через месяц», – жаловалась Томпсон матери. Впрочем, ее, похоже, это не слишком огорчало: ведь они «купались в роскоши»[531],[532].

Между тем остальные участники коллектива «разучивали песни». Сильвию Гарнер, единственную в группе профессиональную певицу, пригласили выступить на радио «Москва» со спиричуэлс, и она ломала голову над тем, как бы обойтись без нежелательных в СССР слов «Господи», «Боже», «Христос» и «Иисус». Независимо от того, умели ли члены съемочной группы петь или нет, они явно понимали, что русские ждут от них этого умения, и старались не обмануть их ожиданий. В одном доме отдыха для рабочих группу «принимали с большим энтузиазмом, на каждом шагу выбегали навстречу восторженные рабочие». Томпсон сообщала: «Мы присоединились к их групповым играм и спели для них на вечернем концерте»[533].

На другой демонстрации в Парке культуры и отдыха они оказались почетными гостями. Ярче всего запомнился один эпизод: после того, как перед группой проехали телеги с овощами из разных колхозов, одна телега подъехала прямо к трибуне и оттуда

сошла настоящая крестьянка – и перед тысячами собравшихся людей начала рассказывать о том, как она все это выращивала. Это надо было видеть и слышать. Она очень робела, то и дело запиналась, но люди хлопали, и ей приходилось продолжать. Да уж, чудесная сценка получилась, и хороший пример того, как советские люди превращают свою общественную программу в настоящее зрелище[534].

Томпсон ни разу не упоминала о голоде, который как раз тогда поразил обширные территории Советского Союза, прежде всего там, где крестьяне сопротивлялись коллективизации и где правительство в отместку, по сути, уморило их. Спустя много лет Хьюз признавался, что Эмма Харрис упоминала о голоде на Украине, «где, по ее словам, крестьяне отказывались убирать хлеб». Харрис будто бы говорила, что, хоть это и невозможно представить сытым гостям с Запада, «там, в Харькове, люди так страдают от голода, что отрезают куски мяса друг у друга с бедер и поедают!» Возможно, не все слышали эти сочные и в то же время леденящие рассказы Харрис, однако впоследствии некоторые члены группы в беседах с американскими журналистами решительно опровергали «сфабрикованные выдумки о „массовом голоде и голодных смертях“»[535].

Томпсон за время ее четырехмесячного пребывания в СССР больше всего впечатлили, пожалуй, будничные картины жизни людей, радующихся своему новому быту, – и, конечно же, драматичные перемены, которые советская система принесла национальным меньшинствам и женщинам. Рассказывая о трамваях, Томпсон замечала: «И нужно видеть, как женщины здесь запрыгивают в вагоны прямо на ходу». Но женщины не только ездили на трамваях – они еще и водили их: «Многие кондукторы и вагоновожатые – женщины, – продолжала она. – Собственно, женщины здесь делают все: работают на стройках, на улицах, конечно же, на фабриках, всюду». Она признавала, что выглядят они невзрачно, но замечала также, что, по мнению людей, жизнь понемногу налаживается и труд их осмыслен. Даже досуг в Советском Союзе наделяется воспитательным значением, утверждала Томпсон и сравнивала московский Парк культуры и отдыха с Кони-Айлендом. А Уэст отмечала, что женщины служат в Красной армии, и находила, что во время муштры «вид у некоторых очень нелепый», однако «другие – очень серьезные, прямые, сильные, а когда они становятся настоящими солдатами и ходят в форме, то на них очень приятно смотреть»[536].

Пока члены съемочной группы «Черных и белых» наблюдали за русскими, русские наблюдали за ними, и весьма внимательно. Однажды вечером в гостях у кинорежиссера Сергея Эйзенштейна, куда были приглашены, в числе прочих, танцоры из Большого театра, Эйзенштейн подошел к Дороти Уэст и проговорил «добрейшим вкрадчивым голосом: «Вы станцуете для меня?» Уэст это и позабавило, и немного ошарашило, и она ответила «вежливо и приветливо: „Я не танцую“». Эйзенштейн настаивал, Уэст снова отказала. Так продолжалось целых пятнадцать минут, и наконец Эйзенштейн рассердился, вскочил «и проорал… жутким голосом: „Я – великий Сергей Эйзенштейн, и вы станцуете для меня!“». Уэст «расплакалась, выбежала из комнаты» и – по лестнице – прочь из дома[537].

Оказалось, что кто-то решил подшутить над Уэст. Она вспоминала:

Слава о моих танцевальных способностях – а я не могла даже такт отбить – переходила из уст в уста, пока не разлетелась куда-то вдаль, и из меня сделали целое событие, чуть ли не главную джазовую танцовщицу, которую знают во всех больших городах Америки. Но, как рассказывали, есть у меня один недостаток: вне сцены я так скромничаю, что никогда не танцую, если меня попросят. И даже могу заявить, будто не умею танцевать.

Прошло время, и на какой-то званой вечеринке Уэст оказалась за одним столом с Эйзенштейном. Она слышала, что в России можно добиться чего угодно, если быстро, одну за другой, выпить пять стопок водки, – и вот теперь она проделала это и реабилитировала себя в глазах Эйзенштейна. На самом деле, он даже попросил у нее прощения за тот случай: точнее, за свою опрометчивую уверенность в том, что, раз она чернокожая, то непременно должна уметь танцевать.

Чаще всего повышенный интерес русских к чернокожим гостям был на руку последним. Мужчины с удовольствием «резвились голышом среди голых русских» на берегу Москва-реки и вовсю приударяли за русскими женщинами, наконец позабыв о том, что на родине им всю жизнь внушали: белые женщины – не для них. Томпсон даже сетовала: «Их падкость на русских женщин чересчур бросается в глаза и выглядит несомненным доказательством всего того, что белые американцы говорят о неграх-мужчинах и белых женщинах». По крайней мере некоторые женщины в группе тоже ощутили сексуальную раскованность в новой для себя революционной среде, несмотря на то что в Советском Союзе как раз в те годы в этой сфере уже началось заметное закручивание гаек[538].

У Сильвии Гарнер завязались ее первые лесбийские отношения с коллегой по съемочной группе Конни Уайт (которая позднее предпочла русскую женщину и едва не подтолкнула Гарнер к самоубийству). Уэст, флиртовавшая с Хьюзом с самого начала поездки, вдруг ощутила, что ее тянет и к красавице Милдред Джонс, а та, хотя за время пребывания в СССР успела закрутить романы с двумя русскими поклонниками, по-видимому, все-таки предпочитала Уэст им обоим. А Хьюз в разгар своего вялотекущего флирта с Уэст познакомился с Сильвией Чен, танцовщицей карибско-китайского происхождения, прославившейся в Москве исполнением чарльстона. Позже Хьюз называл Чен «своей тогдашней подругой». Сам Хьюз, как предполагают, был геем или бисексуалом, а может быть, и асексуалом – намеки на это можно найти и в переписке между ним и Чен (возможно, свою приязнь он выражал преимущественно на расстоянии: «Почему же ты не можешь сказать мне все эти приятные слова, когда я рядом и могу отреагировать на них?»), и в целом ряде оставленных без ответа писем Уэст к Хьюзу, явно указывающих на то, что ему становилось не по себе от чересчур настойчивых попыток обеих женщин подобраться к нему поближе.

Фильм и отмена съемок

Пока заокеанские чернокожие гости дожидалась, когда же начнутся съемки, для проб в «Черных и белых» набиралась группа добровольцев из американского сообщества. Юнгханс требовал «настоящих американцев, с американским выговором и в американских нарядах». По-видимому, найти подходящие типажи было трудно, хотя американское сообщество в Москве в ту пору было значительным и день ото дня разрасталось. Например, роль упрямого рабочего-агитатора, с риском для жизни пытающегося сплотить черных и белых рабочих на американском Юге, досталась Джону Бовингтону – вегану-нудисту, танцевавшему в стиле Дункан. Когда Хьюз пожаловался режиссеру, Юнгханс будто бы спросил: «Ф чём ше дело? Расфе Бофингтон похош нихт на американски рапочи?»[539]

В середине августа почти вся группа через Киев отправилась на Черное море и побывала в Одессе, Севастополе, Ялте, Батуми и нескольких других портовых городах. Предполагалось, что съемки начнутся в Одессе. Но там их встретил представитель «Межрабпома» и сообщил, что съемки фильма откладываются на неопределенное время из-за каких-то технических проблем. И почти сразу же появился Генри Ли Мун, ненадолго задержавшийся в Москве. Он привез тот самый номер газеты New York Herald Tribune, где сообщалось об отмене съемок; Мун заявил: «Товарищи, нас надули!» В одном московском баре Мун слышал, как главный инженер строительства Днепровской плотины полковник Хью Купер божился прекратить поддержку кампании за признание Советского Союза в США, если съемки фильма все-таки состоятся.

Мнения в группе быстро разделились между большинством (к которому примкнули Томпсон, Уэст, Хьюз, Миллер и Джонс), принявшим – во всяком случае, на словах – официальное объяснение того, почему съемки фильма «откладываются», и немногочисленными «раскольниками». Последние – а к их числу принадлежали Мун, Тед Постон, Макнэри Льюис и Лоренс Алберга – вскоре решили вернуться в Америку. Мун и Постон, будучи журналистами, почти сразу же продали собственную версию случившегося газетам, редакции которых обрадовались случаю опубликовать сенсационные материалы о беспомощных неграх, застрявших в СССР. Представители большинства тоже расстроились, но не стали поднимать шумиху; впрочем, они выразили свое недовольство «Межрабпому» и заметили, что отказ от съемок фильма вызовет «серьезный политический резонанс» не только среди афроамериканцев, но и среди «других темнокожих народов мира». Они даже напрямую обратились в Коминтерн и заявили, что сценарий «в целом правдиво отражал жизнь негров в Америке» и, попав «в руки умелого режиссера», мог бы послужить основой для «впечатляющего фильма»[540].

Хотя Хьюз впоследствии и заявлял, что по этому сценарию невозможно было бы снять фильм, и русский сценарий Гребнера, и его английский вариант (написанный Юнгхансом при участии Хьюза) представляются вполне годными. Оба начинаются с исторического обзора, рассказывающего о том, как европейцы захватывали африканцев в плен и продавали в рабство, а затем действие переносится в маленький городок в Алабаме – штате, навсегда запомнившемся в связи с судилищем в Скоттсборо[541]. Черные надрываются на самой тяжелой работе, а белые занимают все влиятельные должности. В двух переплетающихся сюжетных линиях улавливается намек на скоттсборское дело: во-первых, на фабрике, где трудятся и черные, и белые рабочие, нарастает недовольство условиями труда. Особенно усиливается оно после того, как в результате несчастного случая гибнет рабочий-афроамериканец. Вторая же сюжетная линия связана с изнасилованием, в котором невеста главного инженера Филлис («женщина-вамп», как охарактеризовал ее Юнгханс) обвинила чернокожего подростка Шайна – слугу в ее поместье. В действительности она сама издевалась над ним – и словесно, и физически, а когда он попытался воспротивиться побоям, заявила, будто он ее изнасиловал.

Изображение женщин в сценарии фильма – пожалуй, самое спорное в нем, однако не сохранилось свидетельств того, что оно вызывало у кого-либо возражения (критика Хьюза состояла в том, что сценарий обнаруживает полное незнание жизни чернокожих). Там есть только один положительный женский персонаж – жена и дочь белых агитаторов и их соратница по борьбе. Прочие же женщины – и черные, и белые – изображаются соблазнительницами или жертвами, или же эгоистками, лишенными классовой сознательности. Например, одна афроамериканка, жена рабочего, не хочет, чтобы ее муж жертвовал часть денег, только что принесенных домой, на похороны умершего товарища по работе; муж бранит ее и охотно вносит свою долю.

Другие чернокожие женщины показаны шаблонно, но хотя бы с сочувствием. Эмма, жена погибшего чернокожего рабочего, лишившись мужа, остается обездоленной и беспомощной (но при этом не утрачивает чувство ритма): в одной из сцен она сидит на краю кровати покойного мужа, глаза у нее наполняются слезами, и «ритмичные движения ее тела сопровождаются скорбными стонами». На шикарной вечеринке для начальства «молодая негритянка, Бейб, приносит напитки группе мужчин в библиотеке. Они шутят с ней и просят ее станцевать. Один из гостей крутит шкалу радиоприемника и находит зажигательную музыку». Камера показывает то Бейб в окружении белых мужчин, то Шайна (схваченного толпой белых линчевателей, среди которых есть и главный инженер), «привязанного к дереву в лесу», «стонущего, корчащегося и извивающегося, тоже окруженного белыми мужчинами». Толпа начинает сжигать Шайна на костре, а белые женщины, выглядывая из окон автомобилей, тянут шеи, чтобы получше рассмотреть творящуюся расправу. Когда линчеватели обливают Шайна горючим и языки пламени взметываются ввысь, камера снова возвращается к Бейб: теперь она спит в постели рядом с каким-то белым. Периодически эта линия, связанная с сексом и насилием, перемежается эпизодами забастовки на фабрике: зачинщиками выступили белые рабочие, но постепенно ее подхватывает все больше афроамериканцев. Сценарий заканчивается тем, что группа черных и белых демонстрантов со знаменами прорывается через фабричные ворота, а потом исчезает в клубах дыма, когда полиция пускает слезоточивый газ.

Качество сценария «Черных и белых» было ни при чем, Коминтерн в любом случае отказался от съемок фильма. Томпсон выпустила пресс-релиз для новостного агентства Crusader – синдиката чернокожих, имевшего связями с леваками-коммунистами, и назвала публикации Муна и других журналистов о дипломатической обеспокоенности «насквозь лживыми». Она написала и в другие газеты и напрямую оспорила напечатанные в них репортажи «раскольников». Другие представители большинства тоже разослали заявления людям, которые слыли сторонниками Советского Союза, и опровергли «все клеветнические обвинения и слухи, касающиеся откладывания съемок фильма». Насколько успешными оказались эти старания, неясно: фотограф Маргарет Бурк-Уайт спрашивала своего секретаря: «Мы можем чем-то помочь?»[542]

Томпсон сообщала матери: «Если не считать моего разочарования из-за отмены съемок, никому из нас не на что жаловаться: ведь мы совершили поездку, какой не получилось бы, если бы мы сюда приехали туристами и каждый уплатил бы по тысяче долларов. Повсюду нас устраивали по первому классу, и все мы жили и обедали в таких местах, куда в Америке нас бы и на порог не пустили». По мнению Томпсон, этот первоклассный прием, оказанный группе в Советском Союзе, должен был произвести большое впечатление на американских читателей:

Мы приехали сюда из страны, где нам отказано во всем: в работе, в защите жизни и собственности, в свободе перемещаться куда нам хочется и жить где нам пожелается, – где нас презирают и унижают на каждом шагу. А здесь нам оказывают всяческие почести, здесь мы можем поехать куда угодно и встретить радушный прием, здесь нам предоставлены все возможности радоваться жизни и путешествовать, мы можем устроиться на любую работу, какая нам понравится[543].

Свидетели перемен в советской Средней Азии

Несмотря на судьбу, постигшую фильм, ни одна из женщин, приехавших в Советский Союз для съемок в «Черных и белых», в итоге не пожалела об этой поездке. Все они согласились пробыть в СССР еще несколько месяцев, и все, кроме Сильвии Гарнер, охотно воспользовались возможностью совершить организованную государством экскурсию по советской Средней Азии – чтобы увидеть, как живут советские национальные меньшинства. В глазах женщин вроде Луизы Томпсон драматические перемены, случившиеся в жизни советских женщин, уже достаточно убедительно доказывали преимущество социализма, а вид «цветных» женщин, сбросивших головные покрывала (которые полагалось носить мусульманкам), остригших волосы и участвующих в жизни общества наравне с мужчинами, ввергал их в полное изумление. И действительно, для Томпсон поездка в советскую Среднюю Азию стала, по ее словам, «поворотным моментом в жизни»[544].

Во время поездки Томпсон сосредоточила внимание на изменившемся положении женщин – его не могли не заметить даже мужчины, входившие в состав группы. Собственно, на это явление особо указывали и советские гиды: ведь еще несколькими годами ранее «освобождение женщин было избрано главной стратегией большевиков для поиска союзников среди коренных народов Средней Азии»[545]. Прежде всего необходимо было снять с мусульманок паранджу, и это стало целью худжума – масштабной кампании, развернутой в 1927 году руководством Женотдела при ЦК ВКП(б), причем порой добиваться желаемых результатов приходилось с оружием в руках.

В Ташкенте заокеанские гости посетили Женский клуб с его курсами по ликвидации неграмотности, ясельными комнатами с поющими детьми и другие объекты. Но больше всего их поразили сами местные женщины. Например, Халима Казакова – сорокадвухлетняя мать пятерых детей, снявшая паранджу в 1925 году, овладевшая грамотой всего два года назад; Бахри Гулямова, снявшая паранджу в 1926 году, выданная замуж в 1927 году в пятнадцатилетнем возрасте, член городского совета, с короткой стрижкой; и Роза Балабаева, снявшая паранджу в 1928 году, ранее в четырнадцать лет выданная замуж за старика и теперь неспособная иметь детей. Она оставила мужа и, ничего не сказав родне, приехала в Ташкент. После учебы в текстильном техникуме нашла работу, а со временем ее продвинули в горсовет. Теперь она «возглавляла женскую профсоюзную работу» и была замужем за членом партии[546].

Посещая город за городом, село за селом, участники группы слышали рассказы о том, как революция изменила женщин, предоставила им экономическую самостоятельность, образование и свободу. Они побывали на шелкопрядильной фабрике, построенной в 1928 году специально с целью освобождения женщин: большинство трудившихся там (всего 1200 человек) составляли женщины, и почти все – бухарские еврейки и узбечки. Фабрика, при которой имелись ясли, детский сад, столовая, поликлиника и жилищный кооператив, уже стала образцовой для своего района. Некоторые узбекские женщины занимали руководящие должности. «Ни одной женщины в парандже», – отмечала Томпсон[547].

Джахон Абидова, заместитель председателя Центрального исполнительного комитета Узбекистана, рассказала группе историю своей жизни. Родилась она в очень бедной семье, и в возрасте одиннадцати лет ее продали в гарем богатому крестьянину – в качестве четвертой жены. После революции она ушла от мужа, поступила в школу и выучилась грамоте. Потом вступила в комсомол, стала делегаткой и принялась агитировать других женщин. В 1924 году она вступила в партию. А в 1929-м ее избрали заместителем председателя республиканского съезда Советов Узбекистана. Абидова носила короткую стрижку и одевалась по-европейски[548].

Под конец пребывания в Бухаре «негритянская делегация» выступила перед «рабочими и крестьянами Узбекской Советской Социалистической Республики» и похвально отозвалась об увиденном: об «освобождении женщин, полном устранении межнациональной розни, росте национальной пролетарской культуры и пролетаризации и коллективизации рабочих и крестьян-бедняков». Они, «как представители угнетенного национального меньшинства», обещали рассказать американскому рабочему классу – «особенно неграм» – о полном «решении национального вопроса» в СССР, а также об «успехах социалистического строительства»[549].

Поездка по советской Средней Азии принесла Томпсон невероятное «освобождение», потому что там она увидела, как государство активно заботится о «цветных людях, угнетенных национальных меньшинствах, женщинах». Много лет спустя дочь Томпсон передавала рассказ матери о том, как один мужчина избил свою жену после ее отказа носить паранджу, и его за это посадили в тюрьму, и замечала: «Это был символический суд над двойным или тройным угнетением… с которым можно было весьма наглядно покончить». В регионе, где мужья издавна колотили жен, а общество спокойно мирилось с этим обычаем, после прихода советской власти за такие побои можно было угодить за решетку.

При советской власти происходят колоссальные потрясения, каких в этих краях не происходило сотни лет. Крестьян и ремесленников освобождают от давних, привычных им форм труда путем коллективизации и пролетаризации, создавая колхозы и фабрики… Религия, невежество и полное отсутствие современных орудий труда быстро преодолеваются. Женщины сбрасывают, а очень многие уже и сбросили, паранджу – символ своего порабощения[550].

Если размышления, которыми одна женщина делилась в частных письмах к матери, внешне мало отличаются от публиковавшейся тогда пропаганды, то это оттого, что увиденное в советской стране выглядело нереальным, невероятным, как будто история творилась прямо на глазах.

Упомянув о парандже – женской верхней одежде, покрывающей все тело, с сеткой из конского волоса перед лицом (за отказ носить паранджу мусульманок убивали), – Томпсон утверждала: «Женщина, носящая это одеяние, не может работать ни на фабрике, ни где-либо еще». Само представление о принудительном ношении такого покрова оказалось весьма созвучно чувству «двойного сознания» афроамериканцев: ведь их тоже, по сути, заставляли жить за похожей загородкой. Однако, прославляя женщин, которые с риском быть избитыми и убитыми мужьями, братьями или отцами за отказ носить паранджу, все-таки снимали ее, Томпсон и другие не замечали иного насилия – того, что применялось советской властью, заставлявшей национальные меньшинства избавляться от традиционных покровов. Если говорить о реакции самих восточных народов на большевистскую кампанию против традиционной одежды, то для некоторых советских женщин в Средней Азии ношение паранджи стало поступком, выходившим далеко за рамки религии и традиционной морали; для многих оно стало политическим поступком, актом национального сопротивления внешней колониальной силе[551].

Дороти Уэст болела, когда группа отправилась в поездку, и лишь через несколько недель присоединилась к ним в Баку. Из Москвы Уэст привезла американские газеты с сенсационными публикациями о том, что съемочная группа «Черных и белых» якобы «застряла» в России. Саму ее, впрочем, гораздо больше волновало совсем другое. Расставшись с товарищами, она очень скучала по Джонс и по Хьюзу и «сама не знала, кого из них двоих [ей] недоставало больше» (как признавалась она сама в письме Хьюзу). Когда Уэст приехала в Баку, к ней примчалась Джонс. Это была «очень радостная встреча», признавала Уэст. И все-таки «повсюду искала глазами» Хьюза. Узнав, что он покинул группу, она поняла, что для нее «он важнее всего на свете». Она ощутила опустошенность. «Ты прощаешь мне это сумасбродство? – спрашивала его Уэст. – Тот ослепительный свет, который рождался вместе с нами, – смогу ли я заставить его вспыхнуть снова? О, Лэнк, я готова на коленях ползать. То, что я наделала [с Джонс?], простительно. Но о том, что я осталась без тебя – на три месяца в этой чудесной стране! – я буду сожалеть всю оставшуюся жизнь». Она писала, что никогда не разлюбит его и что, «после того, как [ее] первые чувства к М[илдред] остыли, [ее] любовь к [нему] продолжала неуклонно расти и крепнуть». В письме Хьюзу Уэст утверждала, что, хотя Милдред ей по-прежнему симпатична, «та пылает к [ней] большей страстью, чем [она] сама»[552].

Хьюз остался на несколько месяцев в Средней Азии и встретил Рождество в Ташкенте, в гостях у супругов Оливера Голдена и Берты Бялик. Афроамериканец Голден учился в Таскиги, а в середине 1920-х поступил на учебу в КУТВ. После возвращения в США он вступил в коммунистическую партию и познакомился со своей будущей женой, еврейкой Бертой Бялик. При участии Джорджа Вашингтона Карвера Голден набрал группу чернокожих агрономов, которые вместе с ним отправились в Советский Союз – помогать выводить там новые сорта хлопчатника. Позже Хьюз вспоминал поездку на их опытное хлопководческое хозяйство в жуткий холод и чудесный первый день Рождества, который он провел в обществе нескольких семей – с тыквенным пирогом и со «всеми блюдами американской кухни, которые эти хитроумные негритянские жены умудряются стряпать там, в Узбекистане»[553].

Пока Хьюз оставался в Средней Азии, другие вернулись в Москву. В поезде Томпсон размышляла:

Интересно наблюдать, как многие участники нашей группы, ехавшие в Россию без единой мысли в голове, ощутили потребность читать и задаваться вопросами, узнавать больше о России и о коммунизме. Конечно же, на них не могли не подействовать поразительные перемены, которые здесь происходят, и энтузиазм рабочих и крестьян, который мы повсюду видим. Что же это за новая идеология, которая позволяет строить в пустынных степях заводы, фабрики и электростанции, отлучает неразвитые народы от безграмотности и отсталой жизни и поднимает их на более высокий уровень, сближает русских и узбеков, евреев и армян, побуждает множество других народов бороться и трудиться ради единой общей цели?[554]

Томпсон объясняет, почему эта поездка произвела столь сильное впечатление на всю группу. Упоминая о пребывании в Ташкенте, она писала:

Оказавшись там в 1932 году, я своими глазами увидела, как люди совершили скачок в совершенно новый для них, промышленно и культурно развитый мир, и это завораживало. Люди там были очень похожи на нас. Они были смуглыми, некоторые – очень темнокожими. Единственное, что отличало их от нас, – это прямые волосы, а не курчавые[555].

Снова в Москве: танцы, любовь и цирк

В ноябре Томпсон отплыла домой, к заболевшей матери. Несколько человек, мужчины, надумали остаться в СССР навсегда. И Уэст, и Джонс решили задержаться в Москве еще хотя бы на полгода:

У меня очень бурная жизнь, я многому здесь учусь, – писала Уэст друзьям. – Это бесценный опыт… Если удача от меня не отвернется, я останусь в этой великой стране экспериментов до тех пор, пока не напитаюсь всеми ее добродетелями и не избавлюсь от всех своих пороков[556].

Джонс поступила в редакцию Moscow News, а Уэст устроилась работать в «Межрабпом» – очевидно, так и не отказавшись от идеи когда-нибудь появиться на советском экране.

В марте Хьюза, Джонс и Уэст постигли различные злоключения. У Джонс завязался роман с русским писателем Борисом Пильняком (который еще несколькими месяцами ранее признавался в любви к Маргарет Бурк-Уайт), а до этого она успела разбить сердце Константину Уманскому из наркомата иностранных дел. Какой характер приобрели в ту пору отношения Уэст и Джонс, не вполне ясно, но они по-прежнему жили вместе. Однажды вечером к ним зашел Хьюз и привёл Уэст знакомиться с Сильвией Чен. Уэст учуяла соперницу.

Это одна из самых известных здесь танцовщиц. Она, конечно же, принадлежит к новой танцевальной школе и слывет очень умной. Она наполовину китаянка и наполовину – вест-индская негритянка. Черты лица у нее немного негроидные, а волосы – красивые и только слегка вьющиеся. Она совершенно непохожа на американских негров, и выговор у нее английский.

Уэст с нетерпением ждала, когда же придет Хьюз, и стояла у двери в шляпе и калошах. Они «танцевали, пили чай, ели пирог и конфеты. Вечер прошел приятно, потому что Сильвия – очень интересная, хоть и зазнается немного»[557].

Чен в эту пору переживала расцвет – и в профессиональном, и в личном плане. Танцовщица классической выучки, Чен обладала экзотической внешностью, которая в детстве помогла ей исполнить разные этнические роли; если Полин Конер примеряла на себя такие роли, чтобы продемонстрировать собственную разносторонность, то Чен выступала в них просто по необходимости. Отец Сильвии, Евгений Чен, был ближайшим советником Сунь Ятсена, а после смерти Суня служил министром иностранных дел Китая. Семья Чен, вместе с Анной Луизой Стронг и Михаилом Бородиным, бежала из Китая после того, как в 1928 году оттуда выгнали коммунистов, и перебралась в Москву, где Сильвия в итоге обрела собственный стиль. В Москве Чен училась у многих наставников и для начала покорила публику, станцевав чарльстон на ежегодном концерте школы Веры Майи в Камерном театре. Чарльстон в исполнении Чен очень порадовал тех, кто увлекался настоящим негритянским джазом, принес ей множество похвал и даже приз в единственном ночном клубе Москвы, а также эпизодическую роль в фильме Леонида Оболенского «Торговцы славой» (или «Мертвые не возвращаются») (1929)[558].

Хотя Чен легко покоряла сердца зрителей, выступая в пикантных постановках хореографа Касьяна Голейзовского, известного своим уклоном в эротизм (на одном представлении во время перерыва в гримерку вбежала Анна Луиза Стронг и «выпалила: „Сильвия, ну и фурор ты вызвала!“»), со временем Чен пришла к заключению, что подлинный успех для танцовщицы в Советском Союзе – это нечто другое. Чтобы добиться его, нужно отказаться от устаревшей эстетики, из-за которой ее образ ассоциировался с миром, пребывающим в состоянии упадка. Последовав совету понаблюдать за движениями простых людей, попытаться «понять, как рождаются великие новые эмоции, чтобы затем спонтанно выразить их», Чен, в придачу к «этнографическому материалу», начала создавать протестные танцы, вобравшие некоторые элементы ее африканского и китайского наследия. Это не только принесло ей более устойчивый успех в СССР, но и укрепило в ней самой ощущение связи со своим этническим и расовым наследием, которого ранее она в полной мере не осознавала. Чен с ее новым репертуаром и новым сознанием стали называть «первой советской современной танцовщицей»[559].

Милли Беннет, знавшая Чен еще с тех пор, когда обе они жили в Китае, в обширном обзоре, опубликованном в Moscow News в январе 1932 года, хвалила Чен за «редкий мимический талант». Беннет отмечала, что Чен еще пять лет назад «танцевала хорошо. Но тогда ее мастерство было лишь выражением ее собственного живого духа. Ему недоставало общественного сознания». Говоря же о недавнем выступлении Чен в Камерном театре, Беннет утверждала, что та проделала «феноменальную работу над собой». Например, номер «Американский негр» (протест) представлял Сильвию Чен с новой стороны – как артистки с общественным сознанием: она танцевала перед силуэтом виселицы, на которой болталось тело убитого негра. Каждый жест был криком протеста против жестокого угнетения негров.

В пору знакомства с Хьюзом Чен гастролировала по три месяца в году, а в остальное время работала над своими номерами и выступала в Москве и Московской области. Она начала работать в ТРАМе – Театре рабочей молодежи, где давала уроки танцев фабричным рабочим и придумывала движения для пьес, «имевших отношение к каким-нибудь острым политическим или индустриальным темам: например, антисемитизм в университете или создание нового станка на заводе». Ей говорили, что такая работа «поможет преодолеть [ее] буржуазное происхождение». Это очень волновало Чен, которая, хоть и родилась в семье известных революционеров, росла в привилегированной среде и, пока в Москве не произошло ее политическое пробуждение, сама мало интересовалась политикой.

Летом 1931 года аккомпаниаторша Чен взяла с собой в гастрольную поездку по Крыму подругу, актрису Любовь Орлову, и та пела в сопровождении дуэта фортепиано и скрипки, пока Чен танцевала. Чен начала учиться в КУТВ. Она была единственной женщиной на своем курсе, единственным человеком с буржуазным прошлым «и единственным, кто никогда не зарабатывал себе на жизнь – по крайней мере, в том смысле, в каком остальные понимали, что такое работа». В силу всех этих причин Чен особенно заинтересовалась идеей съемок «Черных и белых». И стала лучше понимать содержание собственных номеров с расовым подтекстом[560].

Уэст, когда жаловалась на то, что Чен «задается», вероятно, ощущала угрозу со стороны этой более искушенной исполнительницы, которая, похоже, всерьез завладела воображением Хьюза. Но саму Чен со временем стали раздражать вялые знаки внимания со стороны Хьюза («Ты поцелуешь меня в следующий раз или нет? А? Давай уж! Какой национальности получится наш малыш? Главное, чтобы он (или она) был антифашистом!» – писал он в одном письме). В декабре 1934 года Чен еще говорила Хьюзу: «Я хочу быть с тобой, Лэнгстон, необязательно как жена, я просто хочу быть с тобой». В действительности же у нее уже завязались отношения с американским кинорежиссером и критиком Джеем Лейдой – протеже Эйзенштейна; она познакомилась с ним в Москве и в 1936 году вышла за него замуж. «Не помню, писала ли я тебе о моем муже-американце, – да, я устала дожидаться, когда же ты сделаешь мне предложение, и сама нашла себе супруга»[561].

Итак, и Чен, и Уэст отвергли Хьюза. Уэст отказалась еще и от планов сняться в кино. Как ни парадоксально, на это решение повлияла роль, которую наконец предложили Уэст: ей предложили сыграть служанку богатой женщины в каком-то фильме, название которого, похоже, кануло в Лету. Уэст вспоминала, как режиссер говорил ей, что у нее есть талант, даже задатки прекрасной актрисы. И напрямик спросил ее, не хочет ли она стать профессиональной актрисой. Уэст была ошарашена: нет, ответила она, она не хочет играть, она хочет писать. На следующий день она решила больше не приходить на съемочную площадку и попросила переводчика передать свои извинения режиссеру. Спустя много лет она утверждала, что ее смутили похвалы режиссера. А может быть, дело было еще в том, что ей не хотелось играть служанку: ведь именно такую роль ей наверняка пришлось бы исполнять, если бы она решила сниматься в американском кино. Собственно, именно отсутствие хороших ролей для афроамериканских актеров в США (наряду с престижем России как страны, славной своими театрами) побуждало актеров вроде Вейланда Родда и Фрэнсис Э. Уильямс приезжать в Советский Союз; в каком-то смысле именно это и завлекло туда всю команду «Черных и белых»[562].

Чен пришла к выводу, что расово окрашенные номера – придуманные ею самой – более верный путь к ее подлинному «я». Переехав в США, она поменяла имя Сильвия, которым пользовалась много лет, на данное ей при рождении имя Си-Лан и присоединилась к движению радикального танца. В своих номерах она делала акцент на китайских и афроамериканских темах и сознательно противопоставляла американский подход к расовому вопросу тому отношению, которое она испытала на себе в Советском Союзе. Хотя опыт жизни в СССР очень пригодился Чен и помог ей лучше понять китайскую и африканскую грани самой себя, ей все-таки очень повезло уехать оттуда в 1936 году вместе с мужем-американцем.

Забавно еще, что в снятом в 1936 году советском кассовом фильме «Цирк», где как раз резко критиковались американские межрасовые отношения, нашлась всего одна, и то незначительная, роль для афроамериканки: няня и горничная при белой циркачке Марион Диксон (в исполнении Любови Орловой), которая всячески скрывает от посторонних глаз своего темнокожего сына-полукровку. В титрах не указывалось, кто сыграл няню-негритянку, но, если верить некоторым источникам, это была Фрэнсис Э. Уильямс. Если это правда, то можно только подивиться иронии судьбы: ведь сама она мечтала о ролях, которые порывали бы со стереотипным изображением чернокожих. Под конец фильма тайна Диксон открывается, но «разоблачение» оборачивается для нее отнюдь не позором, а, наоборот, радостью: она видит, какой теплотой готовы окружить ее черного малыша советские люди самых разных национальностей.

В том же году, когда «Цирк» вышел на экраны, Виллиана Берроуз начала работать «голосом» англоязычного канала Иновещания «Московского радио» вместе с Ллойдом Паттерсоном, участником съемочной группы «Черных и белых», чей сын сыграл роль мальчика-полукровки в «Цирке» (у него, кстати, и жила Фрэнсис Уильямс). Берроуз приехала в четвертый и последний раз в СССР в 1934 году на том же корабле, что и Анна Луиза Стронг и Фрэнсис Уильямс, и первая, возможно, помогла ей получить работу редактора в Moscow News. Спустя некоторое время она стала в буквальном смысле слова голосом американцев в Москве. Берроуз выступала по радио под именем Ума Перси, ее бесплотный голос перелетал через океан, а расовая принадлежность оставалась скрытой[563].

Хотя практиковавшийся в СССР подход к расовым вопросам был неоднородным и менее свободным от предрассудков, чем это когда-либо были готовы признать советские лидеры, для многих цветных людей, приезжавших в Советский Союз, в том числе и для тех, кто приехал для съемок в «Черных и белых», этот опыт оказывался не просто положительным: он в корне менял всю их жизнь. Дороти Уэст впоследствии вспоминала год, проведенный в Москве, как счастливейший год своей жизни: «По Москве я буду тосковать всегда, пока я жива, – написала она в 1934 году, и со временем это ее ощущение только окрепло. – Там – моя утраченная юность и все, что было мне дорого. Там – мое ярчайшее приключение»[564].

ЧАСТЬ IV

Испытания, мытарства и борьба

Было еще многое, всего не вспомнишь.

Михаил Булгаков, «Мастер и Маргарита»[565]

«Буйная река» (1943) Анны Луизы Стронг – это «роман о людях, которые строили Днепровскую плотину, а потом разрушили ее в ходе мировой войны». Стронг называла эту книгу «дистиллятом своих двадцати лет, прожитых в Советской России»[566]. Главные герои – осиротевшие в пору голода дети и беспризорники, сбившиеся в коммуну, в чем-то похожую на колонию имени Джона Рида, над которой шефствовала сама Стронг. Члены коммуны «Юный пахарь» (которая позднее превратится в колхоз «Красная заря») вырастают и строят огромную Днепровскую плотину, а попутно сами становятся новыми мужчинами и новыми женщинами и посвящают свою жизнь построению советского социализма. Кульминацией сюжета становится Вторая мировая война: как это и произошло в действительности, многие из тех, кто годами строил плотину, намеренно разрушили ее, чтобы она не досталась нацистам. В эпическом повествовании Стронг конец 1930-х годов оказался почти обойден стороной. Что же касается темы советской новой женщины и советской мечты, то эта линия, претерпев разрыв в середине 1930-х, продолжилась и окрепла в годы Второй мировой войны – прежде чем снова исчезнуть, уже навсегда.

Какие же элементы конца 1930-х следует принимать во внимание, чтобы понять, почему тема новой советской женщины вновь всплыла в американской печати в пору Второй мировой, а потом опять пропала с началом холодной войны? В августе 1935 года Седьмой конгресс Коммунистического интернационала поддержал стратегию Народного фронта, призывавшую коммунистов снизить градус революционной риторики и заключить союзы со всеми врагами фашизма. В США Народный фронт проявлял себя в виде неофициальной коалиции с коммунистами, независимыми радикалами и либералами – сторонниками «нового курса». После того как представители американской коммунистической партии объявили, что «коммунизм – это американизм ХX века», компартия США старалась повысить свою привлекательность и обращалась уже не только к промышленным рабочим (мужчинам), а к более обширной категории: «народу»[567]. Приблизительно в то же время, когда в СССР происходили чистки и возникали радикально новые идеи, касавшиеся гендерных отношений и материнства, Народный фронт в Америке делал коммунизм более заметным и более приемлемым. Но появлялись и новые поводы для критики – со стороны как правых, так и левых. После «московских процессов» и последовавшего за ними Большого террора, после заключения нацистско-советского пакта (наводившего на мысль, что советское правительство думает не столько о разгроме Гитлера, сколько о самосохранении) и нападения СССР на Финляндию сформировалась антикоммунистическая коалиция. Антисталинисты указывали на прегрешения Советского Союза такими способами, что можно было предсказать уже не только роспуск Народного фронта, но и подъем маккартизма, и отказ от образа новой советской женщины как годного образца для подражания.

В середине 1930-х американское коммунистическое издание Working Woman («Трудящаяся женщина») переименовали в Woman Today («Женщина сегодня») и стали не только затрагивать проблемы, волновавшие женщин-специалисток – наряду с работницами фабрик и полей, – но и писать о том, что волновало домохозяек или молодых матерей. В Daily Worker появилась женская страничка – с рецептами, советами и рекомендациями для бережливых хозяек. Хотя в дискуссиях Народного фронта женщины, работавшие вне дома, по-прежнему занимали заметное место, акцент смещался в сторону женщин, игравших более традиционные роли. «Советские женщины возвращаются к домашним очагам», – заявлялось в статье, вышедшей в Christian Science Monitor в январе 1938 года, а в статье из Literary Digest отмечалось, что теперь в Советском Союзе обращают больше внимания на женскую красоту и растет спрос на косметику. В Soviet Russia Today называли Советский Союз «страной здорового детства» и прославляли крепкие советские семьи, обеспечиваемые государством и создаваемые по любви, а не из экономической необходимости: «Благодаря плодотворному и стимулирующему опыту советской жизни семейные отношения укрепляются и обогащаются», – говорилось в одной статье. В различных источниках подчеркивалось, что благодаря советской системе социального обеспечения советская мать могла заниматься не только домашними делами. В силу экономической необходимости она обычно еще и работала, однако то, что позднее феминистки назвали «двойной нагрузкой», можно было расценить и как свидетельство женского освобождения – или, как мы бы сейчас сказали, желания «урвать все сразу»[568].

В мае 1936 года Стронг опубликовала статью «Свободная женщина», где отмечала успехи советских женщин и прославляла женщин, которые увлечены своей работой, преданы советскому строю, привержены идее социальной справедливости и заинтересованы в создании отношений на принципах товарищеской любви[569]. На фотографиях, сопровождавших текст статьи, фигурировали, среди прочих: «К. Фрайберг, метеоролог, участница арктической экспедиции в бухту Тикси»; «Мираваева, первая в Узбекистане девушка-парашютистка, вместе с бабушкой, которая гордится своей внучкой»; «и Клавдия Павлова, капитан судна и начальница рыболовецкой бригады»; последняя, нацелив бинокль в море, повернула свое обветренное и умудренное лицо в сторону камеры.

Вторя Луизе Томпсон, Стронг рассуждала о женщинах советской Азии и об их освобождении от паранджи. Она отмечала, что женщины работают на промышленных предприятиях и участвуют в политической жизни, прославляла «героинь труда» вроде Марии Демченко, которая поначалу работала в хозяйстве кулака и лишь позднее, после коллективизации, «раскрыла свои таланты». Овладев грамотой, она несколько лет проучилась, а затем разработала новые методы выращивания свеклы; потом она отправилась делегаткой на съезд агрономов в Москве и там обещала лично Сталину повысить урожайность. «Давайте завалим страну сахаром», – сказала она вождю.

В фокусе статьи Стронг – способность советской женщины совмещать «противоположные задачи брака и карьеры, о которых так много рассуждают феминистки в условиях капитализма». Она писала, что, хоть советские женщины обычно выходят замуж, «большинство из них и после замужества продолжает работать; никакие законы не принуждают их к этому, но они сами находят это экономически целесообразным и к тому же более интересным с социальной точки зрения. Они рассчитывают на поддержку государства, зная, что оно поможет им вырастить, воспитать и выучить детей». Она приветствовала право женщин самостоятельно решать, заводить детей или нет, – что было возможно благодаря законности и доступности средств контроля над рождаемостью или разрешенным абортам.

Впрочем, в своем героическом произведении Стронг не упоминала о том, что в новом советском семейном кодексе, разработанном к 1936 году (а содержание этих законов в черновом варианте стало известно раньше – когда она еще писала роман), права женщин оказались существенно ограничены: прежде всего это касалось законности и доступности абортов и легкости развода. В июне 1936 года аборт в СССР был объявлен незаконной процедурой; новому запрету сопутствовали серьезные пронаталистские меры – в том числе пособие для молодых матерей, денежные поощрения для многодетных семей и более длительный отпуск по уходу за ребенком, оплачиваемый государством (наряду с другими мерами поддержки, такими как предродовый уход и увеличение числа детских учреждений). Ограничение разводов сопровождалось более высокими штрафами для мужчин, отказывавшихся участвовать в содержании ребенка.

Новые консервативные идейные подходы к гендерным вопросам в корне изменили самую сущность взгляда на советскую женщину – какой ее видели с момента революции. Впервые, как заметила историк Барбара Энгель, «сам дом как таковой и роль женщины в этом доме получили недвусмысленно положительную оценку». Помимо того, что больше внимания стали обращать на женскую красоту, женщин начали хвалить еще и как верных жен и заботливых матерей, а движение жен-активисток, возникшее в 1936 году, указывало на ту социальную роль, которую могли играть домохозяйки в советском обществе (вне трудовых коллективов). Эти женщины «организовывали детские сады, ясли и лагеря для детей; наводили уют в общежитиях и бараках для рабочих, инспектировали кафе, высаживали деревья и цветы и устраивали дискуссионные кружки»[570].

Парадоксальность этих перемен не ускользнула от внимания коллеги Стронг – более цинично настроенной Милли Беннет: «Ей [Валери, альтер эго автора] предстояло увидеть в Москве 1936 года, наряду с тучным изобилием, великое возрождение искусства домашней кухни», – писала Беннет в неопубликованном автобиографическом романе.

Взгляните на страничку «Комсомольской правды», отведенную для писем от робких невест, которые просят посоветовать им «хорошую советскую кулинарную книгу», – и почитайте, например, вот такие сообщения: «Мы с мужем поженились полгода назад. Мы очень любим друг друга и жили душа в душу, пока однажды он не высмеял обеды, которые я ему готовлю».

Если «Правда» (и Moscow News) раньше расхваливали фабрики-кухни, которые избавляют женщин от необходимости стряпать и дают возможность целиком сосредоточиться на работе, то теперь, как отмечала Беннет, газета восхваляла женщин, которые готовят для мужей, заводят детей и заботятся о домашнем уюте.

Многим русским женщинам новый закон о запрете абортов показался катастрофическим откатом в прошлое. «Когда обнародовали проект закона об абортах, сотни, тысячи советских женщин протестовали против него на собраниях и в письмах в газеты, в основном из-за нехватки жилья», – писала Беннетт. Маркуша Фишер, родившаяся в России жена американского журналиста Луиса Фишера, подтверждала, что этот закон народ встретил в штыки и многие думали, что его не примут: «Проект закона был вынесен на обсуждение; людей просили выразить свое мнение, и поскольку стало ясно, что страна против, мы были уверены, что закон не пройдет». Но он прошел. От одного старого большевика Беннет услышала: «У нас появятся естественные средства предохранения, когда у людей появятся другие способы самовыражения, кроме постели»[571].

Принятие закона об абортах против воли большинства указывало не только на консервативный сдвиг в гендерной политике, но и на сдвиг в сторону еще более авторитарного правления. «Контроль правительства над душой и телом людей постоянно ужесточался», – вспоминала Фишер о тенденциях середины 1930-х годов. Предпринимались активные попытки отделить интуристов от простых советских граждан, и сообщество иностранных резидентов неуклонно уменьшалось – одни люди уезжали добровольно, а другие бесследно исчезали после арестов, которые уже сделались привычными.

В 1938 году в Советский Союз приезжало уже в три раза меньше иностранцев, чем всего двумя годами ранее, – причем большинство составляли американцы. Рассказы тех, кто в эту пору приезжали в СССР в качестве туристов, были куда менее радужными, чем раньше. Однако отношение государства к женщинам (и детям) в те годы стало одной из сторон советской действительности, которую поклонники советского режима все еще находили похвальной.

Иностранные резиденты в Советском Союзе часто становились перед выбором: уехать или принять советское гражданство. Большинство предпочитало покинуть страну; многие из тех, кто остался, со временем сгинули в чистках, потому что все «чужаки» автоматически попадали под подозрение. Бывший автомобильный рабочий из Детройта Роберт Робинсон замечал:

Все чернокожие, которых я знал в начале 1930-х и кто принял советское гражданство, исчезли из Москвы в течение следующих семи лет. Тех, кому повезло, сослали в сибирские трудовые лагеря. Тех, кому не повезло, расстреляли[572].

После убийства Кирова в декабре 1934 года показная охота на участников заговора против него переросла в навязчивый поиск врагов государства. Особенно после публичных судов над старыми большевиками, начавшихся в Москве летом 1936 года (и затронувших в итоге почти все партийное руководство), были арестованы миллионы советских граждан, причем чаще всего – по политическим обвинениям. В 1937 и 1938 годах под стражей оказалось так много людей, что лагеря оказались неспособны прокормить, одеть и разместить их всех. Возникла атмосфера страха и недоверия, которыми пропиталась вся тогдашняя культура.

Маркуша Фишер рассказывала, как люди завели привычку звонить друг другу и «в завуалированной форме» осведомляться, все ли в порядке у друзей и родных. Догадываясь, что телефоны могут прослушиваться, они спрашивали, например: «Как Колино горло, уже не болит? Я не забыла у вас свой зонтик? Ты не опаздываешь на работу?» И тому подобное. Ответы на эти вопросы были совершенно не важны. Важно было услышать голос друга по телефону и понять, что ночью ничего не произошло.

Арестованы и расстреляны были несколько сотрудников редакции Moscow News, в том числе Роза Коэн – британская коммунистка, чья пылкость и «вечное цветение» сделали ее мишенью шуток, которыми обменивались Милли Беннет и Рут Кеннелл, когда они работали все вместе[573]. Мэри Ледер, работавшая в «Издательстве литературы на иностранных языках», вспоминала, как в конце 1930-х исчезло несколько ее коллег; одного взяли прямо с рабочего места: «Все, сидевшие в редакции, продолжали с каменными лицами, не отрываясь, заниматься своими делами». Ее саму попросили стать осведомительницей, и она поняла, что отказываться нельзя. И все-таки несмотря на то, что Мэри была активной комсомолкой и, по ее словам, «убежденной коммунисткой» (в ту пору), она постаралась не предоставлять своему куратору никаких полезных сведений. В то же время она начала следить за каждым своим словом и попутно догадалась, что многие из ее знакомых, вероятно, тоже сделались осведомителями[574].

Начали рваться дружеские связи – люди или подозревали друг друга, или боялись скомпрометировать кого-нибудь. У всех на устах было новое дежурное слово – «бдительность». Фишер попросили шпионить за другими американцами – намекая на то, что это поможет ей получить выездную визу. Однажды к ней домой прислали двух женщин – видимо, нарочно, чтобы проверить, точно ли она донесет о том, что между ними происходило.

Если я это сделаю, значит, я, вероятно, и в остальных случаях рассказываю правду и ни с кем тайно не вижусь. Впрочем, как бы мне удалось это делать, – загадка. Ведь перед нашим домом один тип торчит круглые сутки; а еще дворники, разнорабочие, домработницы – все они «докладывали куда следует»[575].

Если целью Большого террора было устранение врагов государства, то в действительности он превращал многих глубоко лояльных граждан в критиков режима. Фишер писала о той поре, когда в ней еще не угасла последняя надежда:

Не проходило и дня без нового повода для страданий, без сокрушения очередной надежды. Я отчаянно силилась не разочароваться окончательно. Я мысленно представляла себе весы и сверялась с ними, говоря себе: еще не все потеряно. Я всегда старалась замечать больше положительных моментов, чем отрицательных. Я смотрела на тех людей, кого не коснулись чистки, у кого были поводы для радости. А таких людей было много.

Но по мере того как «страх и неуверенность проникали во все сферы жизни», ей, как и другим, становилось все труднее внушать себе, что все обойдется.

Пегги Деннис, жена видного деятеля компартии США Юджина Денниса и сама член партии, жившая в Москве с 1931 по 1935 год, вернулась туда весной 1937-го и обнаружила, что атмосфера совершенно переменилась. Она звонила старым друзьям – но слышала «только незнакомые голоса, говорившие: „Не здесь“». Когда она отправилась взглянуть на номер, который им отвели в гостинице «Люкс», то увидела, что

двери, дверные ручки и замочные скважины повсюду густо оплетены какими-то лентами… В трех разных местах на каждой двери висели тяжелые сургучные печати, поблескивавшие красным в тусклом свете, который сочился из маленькой коммунальной кухни, находившейся по другую сторону узкого коридора.

Когда Пегги поинтересовалась у другого жильца, «какая заразная болезнь стала причиной этого карантина и давно ли висят штампы дезинфекции», сосед только «невесело усмехнулся» и сказал: «Сразу видно, что вы тут новенькая»[576],[577].

Мужчин арестовывали чаще, чем женщин (прежде всего потому, что мужчин на ответственных должностях было больше), но все-таки немало женщин тоже лишились свободы. Элинор Липпер в леденящих кровь воспоминаниях «Одиннадцать лет в советских лагерях» рассказывает, что встретила

в тюрьме и лагере [многих] революционерок или жен революционеров. После жестоких допросов все они получили длительные сроки тюремного заключения, даже если отреклись от мужей, если не жили с ними вместе в последние годы перед арестом, если имели маленьких детей или были беременны. Осуждали и приговаривали к заключению даже в том случае, если муж покончил с собой за год до ареста жены.

Липпер, преданная коммунистка, приехала в Советский Союз в 1937 году и была арестована уже через два месяца после приезда. «Я не делала, не говорила и не замышляла ничего такого, что могло бы объяснить мой арест, – утверждала она. – Моя единственная вина заключалась в безграничной наивности: я вообразила, будто в Советском Союзе осуществили мои идеалы». Из-за глубокой веры в эти идеалы Липпер решила, что ее заключение – просто случайность и ее скоро выпустят. Оказавшись в тюрьме, где содержали тысячи других женщин, переходя из одной общей камеры в другую, она мало-помалу освоила русский и

смогла понимать рассказы сокамерниц. Каждая новая история, которую [она] слышала, все больше раскрывала [ей] глаза, пока [она] наконец не поняла то, от осознания чего тщетно силилась уйти: все эти люди были так же невиновны, как [она] сама. Тогда [ее] личное страдание начало сливаться с огромным коллективным страданием.

Стало ясно, что за плечами у других женщин – тот же мучительный опыт[578].

Хотя запуганная Фишер каждое утро оставалась дома – на случай, если в одиннадцать часов ей позвонят, и тогда она ответит на все вопросы куратора, – ее донесения, скорее всего, сочли недостаточно полезными. Ей отказали в визе – она хотела уехать к мужу в Америку. Как и Ледер, она оказалась в западне. До смерти перепугавшись, Фишер послала сигнал бедствия мужу, и тот обратился за помощью напрямую к Элеоноре Рузвельт. И почти сразу же Фишер сообщили, что она может получить визу в любое время, когда пожелает.

А потом, накануне того дня, когда Фишер и двое ее сыновей собирались уехать из СССР, в полночь зазвонил телефон. Звонил ее куратор, Андрей. Он сообщил, что ждет в машине под домом, и попросил Фишер спуститься. Андрей молча повез ее куда-то, а потом, к ужасу Фишер, остановился «у здания ГПУ». Прождав несколько часов, Фишер оказалась в кабинете самого Лаврентия Берии, главы тайной полиции и одного из главных инициаторов чисток. Помощник Берии сказал Фишер, что она сможет принести пользу Советскому Союзу, если просто будет докладывать о знакомых европейцах, замышляющих «навредить Родине». Ужас Фишер обратился в цинизм, когда она поняла, что вся эта встреча – просто уловка, попытка гэпэушников сохранить лицо «после того, как в [ее] судьбе принял участие сам президент США». Фишер вела себя вежливо, те – тоже, и она постаралась выйти из ГПУ как можно скорее, не оглядываясь.

Судя по роману Стронг «Буйная река», с того момента, когда США и СССР вступили в альянс для совместной борьбы ради спасения мира (как многие тогда считали), лучшим способом пробудить в американцах сочувствие к Советскому Союзу была сочтена такая стратегия: эпический рассказ о строительстве социализма завершать серединой 1930-х, а далее перескакивать сразу к войне, причем использовать слухи о вредителях и диверсантах как оправдание того, что происходило в промежуточный период.

Самой Стронг не было в Советском Союзе в годы Второй мировой, и, возможно, поэтому «Буйную реку», выход которой явно объяснялся временным военным союзом между США и СССР, нельзя отнести к настоящим романам о войне. Осенью 1940 года муж Стронг настоятельно посоветовал ей уехать из страны, не дожидаясь нападения нацистов. Стронг и так проводила много времени в Китае, США и Испании (куда в конце 1930-х устремились антифашисты со всего мира), поскольку атмосферу страха и подозрительности, установившуюся в Москве, было уже трудно выносить даже верным приверженцам режима вроде Стронг. В августе 1936 года она стала свидетельницей знаменитого процесса – суда над «антисоветским объединенным троцкистско-зиновьевским центром». Шестнадцать ответчиков сознавались в участии в «различных заговорах с целью убийства Сталина и других партийных руководителей». Как и многие другие иностранцы, Стронг сочла их признания убедительным доказательством вины. В действительности же все они, «выбитые угрозами и пытками», были сплошной ложью. За Московскими процессами последовала тотальная охота на «врагов народа», и Стронг обеспокоило множество «несправедливых арестов и расстрелов»; позднее она вспоминала, что те сотрудники, которых «вычистили» из редакции Moscow News, работали усерднее прочих и были особенно преданы партии.

«Буйную реку» Стронг посвятила памяти покойного русского мужа, Джоэля Шубина, «чья жизнь и смерть прояснила [ей] советский образ жизни». Следует отметить, что муж Стронг не погиб на фронте, защищая советскую родину, как, наверное, можно подумать, читая строки посвящения и видя дату его смерти (1942 год). Стронг сообщили, что Шубин умер от воспаления легких, что, конечно, возможно, – но не исключено, что он стал очередной жертвой сталинского террора. Еврей, старый верный партиец, супруг иностранки: все эти факты биографии сближали его со многими людьми, сгинувшими в чистках[579].

Когда в Россию пришла война – и особенно когда СССР сделался союзником США, – задача познакомить американскую публику с более положительными сторонами советской жизни стала казаться просто необходимой для победы в войне. И тогда в американской массовой культуре образ новой советской женщины – уже с пулеметом в руке – воспрянул с новой мощью. А после войны его давние поклонники – наряду со многими другими радикалами и людьми передовых взглядов – остро осознали, что почти наверняка они долгое время молились не на того идола.

ГЛАВА 7

Героини и еретички на русском фронте

Приблизительно в конце первой трети фильма «Северная звезда» (1943), снятого по сценарию Лиллиан Хеллман, мы видим вдалеке фигурку лазутчика, скачущего по холмам на горизонте. Потом камера приближается, и обнаруживается, что этот лазутчик – поразительно красивая молодая женщина. Снятая снизу прямая и решительная фигура женщины вырисовывается огромным силуэтом на фоне рассветного неба, испещренного крапинками облаков. Заметив вдалеке эшелон фашистских грузовиков, она останавливается, разворачивает лошадь и мчится прочь – вероятно, чтобы предупредить свой отряд. А у Маргарет Бурк-Уайт в книге «Снимая русскую войну» (1942) есть описание русской разведчицы Тани: «широко расставленные голубые глаза, ниспадающие до плеч кудри цвета меда, крепкое, коренастое небольшое тело». Бурк-Уайт не скрывает своего восхищения Таней: «Она наизусть знала все тропы и по ночам, как только совсем темнело, пристегивала к поясному ремню оружие и на четвереньках ползла через густую траву и низкий кустарник к позициям немцев». Таня узнавала все, что могла, о вражеских передвижениях и боевых частях и до рассвета возвращалась с донесением. «Потом она спала несколько часов, шла в полевой госпиталь – помогала ухаживать за ранеными, а ночью, если нужно, снова отправлялась на разведку»[580].

Хеллман и Бурк-Уайт были самыми заметными американками, находившимися в Советском Союзе в годы Второй мировой войны и создававшими его популярные образы[581]. Обе принадлежали к числу тех немногих иностранцев – и были, пожалуй, единственными иностранками, – которые побывали на русском фронте. И их сочинения, фотографии, радиобеседы, выступления, фильмы и другие работы формировали общественное мнение о Советском Союзе во время войны, попутно привлекая внимание к важной роли женщин – и как авторов, и как объектов просоветского дискурса. Реакции на деятельность Бурк-Уайт и Хеллман и их работу в СССР указывают на то, что этот дискурс был уже почти исчерпан[582].

Маргарет Бурк-Уайт отправилась в Советский Союз весной 1941 года вместе с мужем, писателем Эрскином Колдуэллом, по заданию журнала Life. Они приехали меньше чем за два месяца до вторжения Германии; когда началась война, Маргарет оказалась единственным иностранным фотографом в СССР, и, несмотря на правительственный запрет на фотографирование, она все же получила разрешение на съемку; точно так же двенадцатью годами ранее она стала первой иностранкой, получившей разрешение фотографировать в СССР. Она уже бывала в Советском Союзе в 1930, 1931 и 1932 годах, выпустила свою первую книгу «Взгляды, прикованные к России» (1931) и цикл газетных статей. Еще она создала два кинотравелога, проиллюстрировала чужие материалы и выставляла свои фотоработы на престижных выставках. Новаторские фотографии Бурк-Уайт, показывавшие новую Россию, сыграли решающую роль в становлении ее репутации как фотографа и познакомили американскую публику с первыми постреволюционными образами русских людей и промышленными объектами в ту пору, когда интерес к этому в США был на пике. А поездки Бурк-Уайт в СССР не только способствовали ее карьерному взлету – они еще и повысили ее социальную сознательность[583].

В начале пребывания Бурк-Уайт в СССР в 1941 году ее фотографии и статьи, публиковавшиеся в Life, представляли собой нечто обособленное. Но после того, как США и СССР официально сделались союзниками, в американскую массовую культуру хлынул мощный поток просоветской информации. И во многом фотографии Бурк-Уайт, сделанные еще до того периода, задали тон и подсказали американцам, как нужно изображать русский фронт.

Лиллиан Хеллман впервые побывала в Советском Союзе в 1937 году – она приехала на Московский театральный фестиваль. В отличие от многих американцев, Хеллман заявила, что увиденное ее не впечатлило. И все же у нее установились дружеские отношения со знаменитостями из советского театрального и кинематографического мира. Она также съездила в колхоз – и впоследствии уверяла, что это помогло ей правдиво изобразить колхозную жизнь в фильме «Северная звезда»[584].

Во время войны Хеллман и режиссер Уильям Уайлер получили разрешение поехать в Советский Союз на съемки документального фильма для студии Сэмюэла Голдвина, которого убедил снять такую картину сам президент Рузвельт.

Зимой 1942 года из России поступали очень плохие новости, но всю Америку взволновала и потрясла отвага народа, который американцам на протяжении жизни двух поколений изображали какими-то пассивными рабами, –

писала позже Хеллман. Хотя съемки документального фильма и сорвались (из-за того, что Уайлер ушел в армию), Голдвин убедил Хеллман снять художественную ленту о русской молодежи на войне. Режиссером был назначен Льюис Майлстоун[585].

Хеллман не понравились изменения, которые Майлстоун внес в ее исходный сценарий («могла бы получиться хорошая картина, а не эта трескучая, сентиментальная тягомотина с плохой режиссерской и актерской работой, как вышло в итоге», – заявляла она позднее). И все-таки фильм довольно хорошо приняли в Советском Союзе:

Оказавшись в Москве, я узнала, что там «Северную звезду» восприняли просто как большую шутку, но, наверное, за пределами Москвы какие-нибудь бесхитростные крестьяне радовались, что их показали на экране такими благородными, –

замечала она. В Москве репетировали пьесы Хеллман «Стража на Рейне» и «Лисички». Ее отправили туда как своего рода посла доброй воли и временную замену второго фронта, с открытием которого Рузвельт все еще тянул.

И Бурк-Уайт, и Хеллман, работая в России и делая ее фокусом своей работы, получали поддержку от правительства США – хотя одновременно эта работа делала их объектами надзора со стороны ФБР. И обе были большими знаменитостями в своих областях: Бурк-Уайт часто называли самым выдающимся фотографом своей эпохи (и уж точно она была самой выдающейся женщиной-фотографом): она первой показала художественную красоту промышленности, первой запечатлела в своих кадрах суть нового времени. Хеллман же называли очень талантливой – а иногда и единственной – женщиной-драматургом своей эпохи. Однако репутации обеих женщин подвергались серьезным нападкам: критики ставили под сомнение их правдивость, честность, профессионализм и достоверность их работ, причем эти вопросы были неразрывно связаны с их интересом к Советскому Союзу.

Мемуары Хеллман привлекли не меньше (если не больше) внимания, чем ее пьесы, – главным образом со стороны критиков, которые утверждали, что она не могла сделать многое из того, что, по ее собственным словам, она сделала: например, широко известно заявление Хеллман о том, что в 1937 году она вывезла деньги из Москвы в Германию для людей, оказывавших сопротивление нацистам. А Бурк-Уайт не только добилась того, что ее имя стали помещать на фото, которые она публиковала в журналах Fortune и Life (когда такое еще почти не практиковалось), но и рассказывала всем о том, как взбиралась на небоскребы, как едва не попала под бомбежку или как добилась разрешения сфотографировать Сталина. «Взгляды, прикованные к России», – это, безусловно, книга о стране, какой ее увидела сама Бурк-Уайт, а «Снимая русскую войну», конечно же, рассказывает не столько о войне, сколько о Бурк-Уайт.

Если говорить о критике, то обе женщины, пользовавшиеся у широкой публики уважением, часто подвергались со стороны рецензентов нападкам, полным презрения или даже ненависти. Писатель Джеймс Эйджи, как хорошо известно, «презирал» Бурк-Уайт за книгу «Вы видели их лица», написанную в 1937 году совместно с Эрскином Колдуэллом. Критик Калеб Крейн замечал:

Бурк-Уайт подстерегала своих жертв, вооружившись вспышкой, и с удовольствием писала о том, как «заключала их в темницу своей пленки еще до того, как они успевали сообразить, что произошло». В результате получались то слащавые, то карикатурные портреты, а потом они с Колдуэллом публиковали их, придумывая заголовки от первого лица.

Среди прочих Мэри Маккарти схожим образом ругала Лиллиан Хеллман за фальшь и подтасовки, причем обрушивалась на нее так яростно, что в ее нападках явно просматривается нечто большее, чем просто расхождение художественных вкусов: «Каждое слово, написанное ею, – ложь, включая союзы „и“ и „но“»[586].

В обоих случаях претензии напоминают критику со стороны левых-антисталинистов. Это и политические претензии – осуждение тех коммунистов, которые одобряли Московские процессы, сталинские чистки, нацистско-советский пакт и так далее, – и эстетические, например: Народный фронт выхолостил наше искусство, создав посредственные, сентиментальные суррогаты, «уничтожающие интеллектуальное и нравственное содержание опыта»[587]. Критическим нападкам такого рода подвергались левые художники, которых обвиняли не просто в мягкости по отношению к коммунизму, но еще и в расплывчатости и «мягкости» вообще – то есть в женственности. Критика в адрес Бурк-Уайт и Хеллман символична, так как ясно указывает на этот крен. А еще их заметное положение в военную пору помогает нам понять, почему в годы Второй мировой войны образ новой советской женщины вновь ненадолго возродили в качестве образца для подражания, предлагавшегося американкам, и почему этот интерес оказался лишь временным.

Женщины, шаткие альянсы и пропаганда военного времени

В декабре 1941 года, когда США и СССР сделались военными союзниками, американское общественное мнение о Советском Союзе было почти рекордно отрицательным. Хотя большинству американцев оставался просто неведом полный размах Большого террора, всякий, кто следил за новостями, знал, что в СССР с недавних пор происходят массовые чистки, затеянные с целью выявить и ликвидировать внутренних врагов. Если добавить к этому знанию новость о заключенном в августе 1939 года нацистско-советском пакте (который резко снизил популярность коммунизма в США, особенно среди евреев) и известие о нападении СССР на Финляндию несколькими месяцами позже, то можно не удивляться тому, что в июне 1942 года лишь 41 % американцев считали, что Советскому Союзу можно доверять как военному союзнику.

Альянс военного времени в некоторой степени узаконил симпатии к СССР: правительство начало поддерживать и даже поощрять попытки распространять положительные образы советских людей. Среди этих изображений, пожалуй, наиболее яркими получались портреты новой советской женщины. В статье «Свободные женщины России», опубликованной в журнале Woman’s Home Companion в 1943 году, говорилось о снайпершах, бомбардировщицах, партизанках и радистках в Советском Союзе; статья из Colliers о «бесстрашных русских женщинах» рассказывала «о подвиге девушки-партизанки». В Survey Graphic Роза Маурер замечала, что «не нужно было никакого Гитлера, чтобы Юлия Плякова стала инженером-металлургом, а Анна Щетинина – капитаном мореходного судна». Однако

необходимость разгромить «величайшего врага женщин» дала о себе знать, когда Мария Никитенко взялась за работу мужа – укрощать полудиких лошадей на конезаводе в Средней Азии, или когда Мария Попова сделалась «буксиром Анни», чья команда, ходившая на Волге и целиком состоявшая из женщин, читала письма от благодарных поклонников – красноармейцев, которым они передавали боеприпасы.

А еще много женщин, продолжала Маурер, находились на фронте: сражались и погибали за родину[588].

В фильмах на советские темы, снятых американскими киностудиями во время войны, главных героинь больше всего интересовали уже не «перемена убеждений или освобождение», как это было в нескольких популярных фильмах конца 1930-х (пожалуй, самый известный пример – «Ниночка» [1939]). В «Миссии в Москву» (1943), «Северной звезде» (1943), «Песне о России» (1944), «Днях славы» (1944), «Трех русских девушках» (1943) и других фильмах советская женщина изображалась привлекательной, преданной делу и готовой сражаться за родину, причем ее смелость и пыл показывались так, что становилось понятно: это – общие качества всего русского народа[589].

Как показывали примеры Тани (из книги Бурк-Уайт) и «Северной звезды», советские партизанки и разведчицы обретали легендарный статус. Пожалуй, больше других прославилась Зоя Космодемьянская – ее называли «современной русской Жанной д’Арк». Зою поймали с поличным, когда она поджигала немецкий штаб в родной деревне, протащили по улицам, пытали, а потом повесили, и тело с табличкой «Поджигатель домов» несколько недель провисело на деревенской площади. Образ Зои сделался неотъемлемой частью массовой культуры военного и послевоенного времени, а также изобразительного искусства. В 1944 году о Зое сняли фильм, памятники ей стоят по сей день. В марте 1942 года в журнале Time вышел посвященный Зое материал. Там рассказывалось о девушке, которая сразу после 10-го класса ушла в партизанский отряд:

Коротко остриженная, одетая по-мужски высокая восемнадцатилетняя Зоя оказалась ловкой диверсанткой: перед тем как ее схватили немцы, она перерезала кабель немецкого полевого телефона, обстреляла немецкий военный штаб и уничтожила вражескую конюшню на двадцать лошадей.

Схватив Зою, нацисты пытками выбивали из нее информацию:

Пороли кожаным ремнем, избивали кулаками. Подносили к подбородку зажженные спички. Царапали спину пилой. Подталкивая остриями штыков, ее провели босиком по снегу.

Наконец Зою привели к месту казни, и перед смертью она будто бы бросила в лицо своим палачам:

Вы меня сейчас повесите, но я не одна. Нас двести миллионов. Всех не перевешаете. Вам отомстят за меня![590]

В американской прессе появлялось множество репортажей об ожесточенном сопротивлении советских женщин врагам. Например, Национальный совет американо-советской дружбы распространял письмо, полученное одним красноармейцем от сестры. Она рассказывала о гибели нескольких подруг, которых схватили и повели в какой-то дом «для утоления скотской похоти» четырнадцати немецких офицеров:

Когда Таню схватил немецкий подполковник, она подхватила со стола вилку и выколола ему глаза. Зина опрокинула баллон с бензином, стоявший возле двери, и бросила на пол зажженную сигарету. Вера заперла дверь и швырнула ключ в печку. Пьяные фашисты очутились в западне. Девушки погибли вместе с ними. Из четырнадцати офицеров спаслись только двое[591].

В конце 1930-х годов место женщин в советском обществе оказалось коренным образом переосмыслено в более консервативном ключе: новая правительственная политика и пропаганда все чаще подчеркивали, что женщина – прежде всего жена, мать и домашняя хозяйка. Однако в военные годы присутствие женщин на фронте – причем в небывалых до той поры количествах – открывало перед ними такие возможности, которые раньше возникали лишь на самых «утопических» этапах советской истории. Многие воевавшие женщины прошли очень хорошую подготовку и принадлежали к «профессиональной и технической элите вооруженных сил. Они стреляли из пулеметов и гаубиц, служили снайпершами, артиллеристками, боевыми летчицами, младшими командиршами в мужских, смешанных и женских отрядах; их численность составляла более 120 тысяч из полумиллиона женщин, находившихся в действующей армии во время войны». И несмотря на чистки конца 1930-х, большинство этих женщин страстно желали сражаться за родину. Более того, они видели в армейской службе «выражение своей новой, освобожденной советской женской природы»[592].

Если оставить за скобками репрессивный характер и противоречивую идеологию, сталинская система в целом пошла на пользу многим женщинам. В конце 1930-х годов и во время войны перед молодыми женщинами, верными режиму и безропотно принимавшими ограничения своей личной независимости, открывались реальные возможности для получения образования и профессионального роста. В частности, война позволила женщинам увидеть себя в качестве будущих матерей и одновременно гражданок-солдаток – и «глубоко переосмыслить женское предназначение»[593].

Советская женщина в большей степени, чем Клепальщица Роузи[594] и ее сестры, трудившиеся на сборочных конвейерах американских заводов, брала на себя роли, традиционно считавшиеся мужскими, и работала на оборону страны, тем самым бросая вызов «военной системе» и – шире – всей стоявшей за ней гендерной системе[595]. И образы советских женщин на фронте, и образы американок, документировавших и прославлявших свои трудовые достижения, оказывались по-своему подрывными – и одних людей восхищали, а других ужасали. Неоднозначная реакция на заключение союза между США и СССР и на обозначенную им динамику гендерных отношений указывает на то неудобное, но прочное место, которое занял в американской поп-культуре образ новой советской женщины. Война не только породила новую моду – открыто говорить о Советском Союзе; она положила начало и самой масштабной и тщательно срежиссированной кампании по формированию положительного представления о советских людях. Женщины и активно участвовали в проведении этой кампании, и служили объектами изображения в ней.

Эти тенденции наблюдались не только в США. Благодаря войне доброжелательное изображение советской жизни сделалось частью повседневной жизни и в Британии. Из Лондона Мэй О’Каллагэн писала Рут Кеннелл, с которой близко подружилась, когда они вместе работали в англоязычном отделе Коминтерна:

Люди, которые раньше никогда даже не слышали про эту страну, теперь слушают лекции о ней и проявляют живой интерес. Так они хотя бы что-то узнают о реальном положении дел, чего не было в довоенное время.

Она замечала:

Мир, в котором мы живем, вдруг перевернулся вверх тормашками. Особенно это касается разворота на 180 градусов в отношении СССР: есть такие, кто и раньше выступал злейшими критиками Советов, а сейчас вовсю хвалят их. Но, глядя на доблесть Красной армии, разве можно не восхищаться?[596]

Во время войны в США было снято около двадцати пяти просоветских фильмов, а также вышло множество документальных книг, романов (вроде «Буйной реки»), сборников стихов, детских книжек, плакатов и других материалов. Во многих из этих произведений заметное место занимала новая советская женщина и ее особые проблемы, а также воспевалась смелость русских женщин и девушек. В «Буйной реке» Степан вырастает и становится советским «новым человеком» во многом благодаря женщинам, присутствующим в его жизни, особенно – благодаря Ане, образцовой ударнице-свекловодке. Когда она возвращается из Москвы, где ее благодарил за трудовые достижения сам Сталин, ее переполняют гордость, волнение и порыв к новым свершениям. Однако она видит, что Степана обеспокоил ее недавний успех, он боится потерять ее. Аня упрекает его:

Ну разве это по-товарищески – говорить о том, что ты меня теряешь, или что я зазнаюсь? Разве я твоя собственность, или предмет поклонения? Я считаю, что равенство между мужчиной и женщиной – вот лучший вид отношений, и его-то труднее всего достичь.

Аня считает, что ее супружеская жизнь неотделима от всего остального, что ее вдохновляет в жизни, Степан же явно находит, что Анина работа – «только помеха их браку». Книга Стронг наводила на мысль, что гендерные битвы, разыгрывавшиеся между советскими мужчинами и женщинами – и наверняка находившие живое понимание у образованных работающих женщин в США, – были нерасторжимо связаны с главными целями борьбы за светлое будущее, которую вели советские люди[597].

В ряде детских книг – от «Юных бойцов страны Советов» (1944) Веры Эдельштадт до сборника «Молодость отвечает: „Я могу“: рассказы о сопротивлении» (1945) – рассказывается об отваге советских детей; в других война просто становится поводом для изображения советской жизни в положительном ключе. Во многих книгах особое внимание уделено девочкам. В романе Генри Грегора Фельзена «Борьба – наша сестра» (1943) девочка-подросток рискует жизнью, но старается не выдать место, где прячутся партизаны. В рассказе Рут Кеннелл, давшем название ее сборнику «Мальчик Николка и другие рассказы о советских детях» (1945), речь идет о молодой беженке из Германии, Эльзе, которая вызывается спрятать в погребе сорок нацистских солдат, а потом затыкает вентиляционное отверстие[598].

В других рассказах для детей – как, например, в «Иленке», получившей в 1945 году награду от гильдии литературы для юношества, – в центр внимания не ставится война или политика, зато подчеркивается, что в Советском Союзе очень расширилась возможная сфера деятельности для молодых женщин. Героиня этой подкупающей книжки с картинками, Иленка, никак не может решить, кем же она хочет стать, когда вырастет: «крестьянкой, инженером, пожарницей, художницей, танцовщицей, певицей, портнихой, подметальщицей улиц, медсестрой или врачом». В стране, где «девочки могут стать кем хотят», колебание Иленки напоминало читателям о том, что перед ней распахнуты все двери – не то что в США, где выбор профессий для девочек оставался ограниченным. Даже описание типичного дня из жизни Иленки – уже вызов американским нормам, потому что в СССР считалось, что ходить в детский сад – не только нормально, но и полезно для детей. В США же ясли и детсады (уже открытые федеральным правительством в некотором количестве, чтобы женщины могли работать на оборонные нужды страны) было принято ругать за то, что они ставят под угрозу институт семьи и наносят вред детям[599].

И само правительство США – через Отдел военной информации и его подразделения, и независимые организации, среди которых больше всего выделялись, пожалуй, Общество помощи России в войне и Национальный совет американо-советской дружбы, содействовали созданию положительных образов Советского Союза. Отдел военной информации работал сообща с Голливудом, библиотеками, музеями, информационными и другими агентствами – вроде Библиотечной ассоциации США, вместе с которой они в мае 1944 года выступили соучредителями информационной кампании, посвященной России. Особенно активные попытки победить враждебное отношение американцев к советским союзникам предпринимало Бюро кинофильмов при Отделе военной информации. Глава этого бюро, Лоуэлл Меллетт, тесно сотрудничал с голливудскими режиссерами, продюсерами и сценаристами (многие из которых, как и Хеллман, уже были сторонниками СССР) и помогал им сориентироваться и благополучно пройти по полному опасностей пути между американской риторикой военного времени, «в которой война представала движением за общемировое расширение свободы, демократии и управляемого капитализма», и необходимостью межсоюзнического сотрудничества. Как замечал историк Тодд Беннет,

демонстрируя чудеса интеллектуальной акробатики, публицисты в целом избегали упоминаний о социализме и Сталине, придумывали рациональные обоснования для прошлых поступков советской власти, высказывали предположения, что Советский Союз как государство понемногу охладевает к революционным идеям, и сосредоточивались прежде всего на героических подвигах и самоотверженности советских людей на войне[600].

Правительство США также молчаливо одобряло и поддерживало независимые просоветские организации, которые, не впадая в большие противоречия, восхваляли советскую систему. Общество помощи России в войне (основанное в 1941 году) всячески стремилось внушить народным массам сочувствие к Советам и оказать материальную помощь раздираемой войной стране и ее народу. Оно публиковало десятки книг и брошюр – от «Русской кулинарной книги для американских домохозяек» до коллекций советских военных плакатов, ранее выставлявшихся в Метрополитен-музее, и детских книжек вроде «Игорева лета» и «Мальчика Николки»[601].

Национальный совет американо-советской дружбы (NCASF), также учрежденный в 1941 году, привлекал известных людей – от деятелей Народного фронта из мира культуры (например, Чарли Чаплина, Нормана Корвина и Аарона Копленда) до сторонников прогресса и либералов из самых разных областей (например, полковника Хью Купера, педагога-новатора Люси Спраг Митчелл, Хелен Келлер, сенатора Клода Пеппера, университетских преподавателей, ученых и так далее). К результатам деятельности NCASF относились публикации, выставки, кинофильмы, программы и конференции, курсы обучения и много всего другого. В одном только 1944 году совет разослал 282 экспоната в 152 места – в разные школы, колледжи и университеты, библиотеки, воинские части, универмаги и церковные приходы. Комитет образования NCASF сотрудничал со школами, влияя на формирование учебных программ, пропагандировал советские и посвященные советским темам детские книжки и фильмы, а также изучал разные аспекты советского школьного образования. Выставки и программы рассказывали о вкладе Советского Союза в приближение военной победы, а также о его социальных программах и культуре; это позволяло привлечь либералов, которых совсем не восхищали ни политика, ни экономический строй СССР. Другие комитеты сосредотачивали работу на более специфических сторонах советской культуры или советского общества. Например, в состав танцевального комитета входили критик Джон Мартин, танцовщицы Полин Конер, Агнес Де Милль, Кэтрин Данэм, Дорис Хамфри и Хелен Тамирис; эта группа подготовила и выслала в Советский Союз материалы, посвященные американскому танцу, – от фильмов до различных обзоров и программ. Художественный комитет организовал передвижную выставку рисунков советских детей, начав с Музея современного искусства. Театральный комитет продвигал постановки советских пьес в американских театрах[602]. О том, какой масштаб обрела в годы войны кампания по созданию положительных образов Советского Союза, свидетельствует уже сам список видных членов и организаторов NCASF и его успешных попыток агитации и пропаганды.

Наверное, самым активным отделом NCASF, не считая его Комитета по образованию, был Женский комитет[603]. Среди участниц и/или кураторов последней группы были пионерки суфражизма Керри Чапмен Кэтт и Элис Стоун Блэкуэлл; афроамериканская активистка Мэри Маклеод Бетюн (которая на одном из собраний NCASF приветствовала «полное устранение проблемы меньшинств» в Советском Союзе); Сидони Грюнберг, глава Ассоциации изучения детства; миссис Хью Купер (жена главного инженера строительства Днепровской плотины); доктор Элис Гамильтон; Клара Сэвидж Литтлдейл, редактор журнала Parents; модельер Элизабет Хоуз; миссис Сидни Хилмен, жена видного деятеля рабочего движения; Джессика Смит (директор комитета по обучению); лидер движения сеттльментов Мэри К. Симкович; писательницы Кэтрин Энн Портер, Женевьева Таггард, Мюриэль Рукейсер и Анна Луиза Стронг; несколько преподавательниц, а также другие общественные деятельницы[604]. Комитет установил партнерские отношения с другими группами – Национальным советом негритянок, Детским бюро, Национальной федерацией женских клубов, Конгрессом женской вспомогательной службы производственных профсоюзов и Американской ассоциацией университетских женщин.

Помимо попыток вовлечь больше женщин в NCASF Женский комитет ставил себе целями: популяризировать «успехи женщин Советского Союза при помощи просветительской программы, посвященной их методам воспитания детей, их семейным и общественным отношениям, опыту советских женщин во многих областях работы, где они успели проявить себя, и их подвигам на войне»; способствовать общению женщин из двух стран; а также вовлекать больше женщин в военную экономику и послевоенные планы[605]. Комитет устраивал выставки и собирал материалы, которые отсылал прямо в Советский Союз, а также выпускал печатные издания – например, брошюры Розы Маурер «Советские дети и как о них заботятся» и «Советские женщины».

Деятельность комитета часто имела (пусть и ограниченный) феминистский подтекст. Тельма Нюремберг, член комитета и уроженка Советского Союза, давала интервью для New York Telegram об «общественном мнении русских женщин» и сообщала, что русские женщины задавались вопросами о том, почему американки недостаточно представлены в разных профессиях, и считали, что тех «постыдно удерживают от работы на военные нужды» как «первых кандидаток на увольнение в условиях недостатка рабочих мест», тогда как «их собственные экономические преимущества остаются неизменными». В репортаже The New York Times под заголовком «Женщинам срочно нужна работа на неполный рабочий день» об одном организованном комитетом мероприятии отмечалось, что декан Барнард-колледжа, обращаясь к Женскому комитету NCASF, «сказал, что американки могли бы брать пример с русских, совмещающих дом и работу». В этой статье приводились слова Джессики Смит, объяснявшей, почему изменения в советском законодательстве, усложнившие процедуру развода, не перечеркивают недавно завоеванные права женщин: «Прежние законы, облегчавшие развод, были направлены не против брака как такового, а против того брака-рабства, который существовал в дореволюционной России». Теперь же, когда женщины стали экономически независимыми и браки «заключаются только на основе настоящей любви и товарищества, необходимость в законном разрешении на легкий развод уже отпала»[606].

Работа Женского комитета строилась на обмене между советскими женщинами и американками, которому содействовал Американский совет по советским отношениям (ACSR). Среди многочисленных заявлений, сделанных известными женщинами и собранными в брошюре ACSR, призывавшей американок и советских женщин сплотиться для борьбы с фашизмом, особняком стоит заявление Лиллиан Хеллман – отчасти потому, что обычно она не высказывалась о чем-то, что имело отношение к женщинам, а отчасти потому, что в ее заявлении оказалась обозначена связь с остальными женскими высказываниями.

Часто бывает, что ловишь себя на мысли: быть женщиной – очень хорошо. Один из таких поводов у всех нас, кто наблюдает за вашей великолепной борьбой против фашизма, появляется и сегодня вечером, когда вы выступаете не только от великого имени русских женщин, но и заступаетесь за всех женщин, где бы они ни жили[607].

Хеллман вступила в NCASF в 1944 году и в ноябре 1945-го выступала на одном мероприятии, посвященном американо-советскому культурному сотрудничеству. Позднее же она заявляла, будто никогда не имела отношения к этой организации. Связь Бурк-Уайт с NCASF остается неясной, но совет совместно с Обществом помощи России в войне опубликовал в виде брошюры ее фоторепортаж «Познакомьтесь с русскими людьми». Она также значилась в списке адресатов совета.

Отважные женщины и дети

Среди обширных и разнообразных материалов некоторые из наиболее авторитетных создавались Бурк-Уайт и Хеллман: журнал Life, где в течение нескольких месяцев 1941 года публиковались сделанные в России снимки Бурк-Уайт, выходил в ту пору «тиражом около 2,86 миллиона экземпляров, причем часто журнальные номера переходили из рук в руки, так что число его реальных читателей было намного больше». Фотографии и очерки Бурк-Уайт, посвященные России военного времени, появлялись и в Harpers и Vogue и вошли потом в сборник «Снимая русскую войну». Кроме того, у Бурк-Уайт (вместе с Эрскином Колдуэллом) была практически монополия на радиопередачи в прямом эфире из Москвы – не считая тех, которые вели сами сотрудники Московской радиостанции. Что касается Хеллман, то «Северная звезда» стала «наиболее кассовым военно-пропагандистским фильмом» и номинировалась на несколько премий «Оскар». Сэмюэл Голдвин потратил на съемки более 2 миллионов долларов, создав «полноценную современную русскую деревню площадью больше 4 гектаров» и, опираясь на фотографии агентства «Совфото», оснастил ее «сотнями подлинных русских предметов: мебелью, часами, самоварами, газетами, плакатами и картинами». Он нанял Бурк-Уайт, поручив ей снимать сцены своего фильма, которые затем публиковались в Life, – «как если бы тот факт, что ранее она документировала советскую войну на месте, волшебным образом придавал подлинность постановочным сценам, изображавшим советскую реальность» (как заметила историк Бет Холмгрен). После успеха «Северной звезды» чуть ли не каждое высказывание Хеллман стало попадать в прессу, и ее рассказы о поездке в Советский Союз – и тогдашние, и более поздние – тоже пользовались большим вниманием публики[608].

Утверждать, что у Бурк-Уайт или Хеллман имелась феминистская повестка как таковая, было бы неверно, однако обе они были очень заметны как единственные американки на русском фронте и уже в силу этого фактически выступали носительницами «женского взгляда» на Советский Союз. Бурк-Уайт утверждала, будто отвергала любые предложения освещать войну «под женским углом», но все-таки она уделяла внимание поражавшему воображение женскому вкладу в борьбу с фашистами. Журналистка левого толка Элла Винтер, рассказывавшая читателям New York Post о работе тыла в СССР (в противовес «фронтовым новостям»), одну из глав своей книги «Я видела русский народ» посвятила «героиням вблизи»:

Это были танкистки, партизанки, крестьянки, девушки, угнанные в Германию и потом бежавшие и сражавшиеся в лесах, женщины, оставшиеся стоять у станков, несмотря на бомбежки, ужас и голод.

Даже рассказывая о тыловой работе, нельзя было не коснуться темы женского участия в боевых действиях на передовой: почти по определению, тема женщин на войне размывала границу между тылом и фронтом[609].

На самом деле, Бурк-Уайт постоянно уделяла внимание женской роли в военной экономике и рассказывала о труженицах, «не щадивших сил в полях», заменяя ушедших на фронт крестьян, о студентках, оставивших книги и учившихся водить трактора, и даже о горничных в гостинице (где жила сама Бурк-Уайт), которые «вызвались заменить официантов и носильщиков, чтобы те могли оставить работу и уйти на войну». Это означало, что женщины взваливали на себя двойную работу. Хотя Бурк-Уайт отмечала готовность женщин самим идти на фронт, она явно не ожидала, что им действительно может представиться возможность собственными глазами увидеть бои. В сценарии одного ее выступления по радио русский цензор вычеркнул такую строчку, следовавшую за утверждением, что «все девушки хотят уйти [на фронт]»: «но им говорят, что в Советском Союзе на фронт отправляют только тех женщин, у кого есть медицинское образование и для кого там найдется работа». Остается непонятным, знал ли цензор о том, что женщины воюют наравне с мужчинами, или дело тут просто в советской привычке – избегать публичных упоминаний об ограниченности женских возможностей. В действительности в июне 1941 года в армейские ряды записывались сотни тысяч советских женщин[610].

Бурк-Уайт придавала большое значение тому, что они с Колдуэллом имели возможность делать эти радиопередачи в прямом эфире, и отмечала, что NBC «в течение трех лет выплачивала ему полноценную зарплату просто чтобы удержать его на месте, ради живых эфиров». Хотя ей и приходилось предварительно показывать цензору свои сценарии, ей доверяли, рассчитывая, что она не станет отклоняться от них. В остальном же, как она утверждала, голос Московского радио был всецело голосом советских граждан[611].

Однако Бурк-Уайт все-таки упоминала о том, что «в штате радиоцентра» работало «несколько американцев-экспатриантов», которые «пару лет назад приняли советское гражданство». Чаще всего она работала вместе с двумя «неграми: мистером Уиттекером из Гарлема и какой-то цветной „няней“ из Южной Каролины, чьего имени [она] никогда не слышала». Уиттекер сообщал радиослушателям из Нью-Йорка, что сейчас состоится прямое включение Бурк-Уайт и Колдуэлла, и радиостанция переходила в режим «одновременной передачи по станциям всей страны». Говоря же о «товарище няне», Бурк-Уайт поясняла:

Наши отношения… сводились к тому, что мы постепенно выталкивали ее со скамьи перед микрофоном, когда подходило наше время, а она, в свой черед, выталкивала оттуда нас, когда наше время подходило к концу и снова наступало ее время зачитывать подготовленный правительством сценарий[612].

«Цветной няней» была, разумеется, Виллиана Берроуз (работавшая под псевдонимом Ума Перси) – имевшая высшее образование и грамотную речь. Она была вовсе не из Южной Каролины и не переходила в советское гражданство – но понятно, что Бурк-Уайт не могла знать, откуда Берроуз родом, раз она даже не поинтересовалась, как ее вообще зовут. «Уиттекером» был, вероятно, Ллойд Паттерсон, скорее всего, пользовавшийся вымышленным именем. Внимание Бурк-Уайт к роли женщин на войне и ее попытки связать интересы Советского Союза с интересами США явно не приводили к сколько-нибудь подлинному увлечению кампанией за «двойную победу», равнозначными целями которой признавались уничтожение фашизма и искоренение американского расизма – давней мишени советской критики.

В книге «Снимая русскую войну» большое внимание уделено занятиям женщин. Например, показано, как они обезвреживают бомбы: «Этот процесс известен как ликвидация огня». Или как они «обучаются сестринскому делу»: одна молодая женщина перевязывает голову другой, а на дальнем плане, на полках, стоят головы манекенов, демонстрирующие разные виды перевязок. Мы видим, как женщины несут ночную вахту: например, пожилая крестьянка в головном платке снята снизу, так что она кажется огромной рядом с деревянной дверью в бомбоубежище, которое она стережет. Другой снимок изображает женщин, идущих собирать урожай, пока его не захватили нацисты: мы видим стоящих плечом к плечу украинских крестьянок в белых платках, держащих высоко над головами грабли. Эти крестьянки, тоже снятые снизу, занимают почти половину кадра. В подписи к фото говорится, что они добровольно трудятся втрое больше обычного, потому что их мужья ушли на фронт, и что «эти колхозницы уже не просто идут на работу – они маршируют. Они даже начали называть свои рабочие инструменты полевым оружием»[613].

В книге «Снимая русскую войну» Бурк-Уайт рассказывает о посещении яслей при техническом училище. Молодые матери, учившиеся там, регулярно делали перерывы, чтобы покормить детей:

В яслях висел всегдашний портрет Сталина – в десять раз больше натуральной величины, с улыбающимся ребенком у него на коленях. Вокруг картины развешаны лозунги, например: «Да здравствуют женщины СССР, которым 122 статья Конституции предоставила равные с мужчинами права».

Соседний кадр, сделанный сверху и названный «Лестница в типичных яслях», показывает нескольких улыбающихся женщин в белоснежных халатах и косынках. Нам сообщают, что эти женщины – медсестры и выпускницы медицинского института, а еще – что матери надевают похожие белые халаты и косынки, когда приходят сюда с фабрики покормить грудью своих младенцев. Женщина на первом плане держится за перила и как будто поднимается по лестнице, как бы приглашая зрителя шагнуть внутрь кадра. Весь дальний план занят огромным соцреалистическим полотном со Сталиным, который держит за огромной вазой с цветами улыбающуюся девочку; картина окружена лозунгами, прославляющими дары Советского Союза женщинам и детям. Самыми крупными буквами выведен лозунг «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство», который регулярно скандировали советские дети по команде воспитателей[614].

У Бурк-Уайт весьма живой слог, и в ее книге «Снимая русскую войну» текста больше, чем фотографий. К большинству фотоснимков прилагаются пространные подписи, а еще в текст вошло много такого, что не попало на пленку. Например, о разведчице Тане можно узнать только из словесного описания (ее Бурк-Уайт называет «человеком, запомнившимся [ей] ярче всех остальных русских, с которыми [ей] довелось познакомиться»)[615].

Если Бурк-Уайт сознательно отвергала все призывы показывать жизнь под «женским углом», то Лиллиан Хеллман – порывистая, резкая в высказываниях и не желавшая считаться феминисткой – наверняка с возмущением опровергла бы любые намеки на то, что ее подход «ограничивался» сугубо женской перспективой. С другой стороны, обширные заметки, которые Хеллман делала при подготовке к работе над сценарием «Северной звезды», указывают на то, что она сознавала особую роль советских женщин на фронте; однако о том, что они сражались на фронтах в рядах Красной армии, не говорится ни слова ни в фильме, ни в каких-либо посвященных СССР материалах, опубликованных во время войны, а в исходном сценарии Хеллман лазутчик, появляющийся на горизонте, – вообще мужчина. И все-таки нет никаких свидетельств, которые говорили бы о том, что она противилась предложению сделать его женщиной, хотя многие изменения, внесенные в ее сценарий Майлстоуном, вызывали у нее возражения. И хотя в «Северной звезде» не показаны женщины, воюющие наравне с мужчинами-красноармейцами, в фильме все же фигурируют молодые женщины (из числа главных героинь), с оружием в руках партизанящие в лесах[616].

В киносценарии Хеллман представлены отважные женщины и девушки всех возрастов, но наиболее заметное место занимают молодые. В фокусе действия – русские дети, которые давно присутствовали в левофеминистском дискурсе в США в связи с темой Советского Союза. Как мы уже видели, советские дети, с одной стороны, олицетворяли надежду на социалистическое будущее, а с другой – напоминали о необходимости защитить это будущее.

Работая над «Северной звездой», Хеллман сверялась со множеством книг и статей о советском воспитании, семейной жизни и ролях детей на войне; среди этих материалов были статьи из Soviet Russia Today, «Советы этого ждали» Анны Луизы Стронг, фрагменты выступлений, печатавшихся в Moscow News, и «Снимая русскую войну» Бурк-Уайт. Хеллман также ознакомилась с новейшими детскими книгами, изображавшими Советский Союз в выигрышном свете, с книжками вроде «Мальчика Николки» Рут Кеннелл и «Тимура и его команды» Аркадия Гайдара (выходившего и в США в переводе на английский), где рассказывалось о том, как советские ребята помогают семьям ушедших на фронт солдат.

И в сценарии Хеллман, и в снятом по нему фильме главными героями выступает молодежь – несколько подростков, лет примерно от одиннадцати до девятнадцати, – из украинского колхоза «Северная звезда» (правда, в фильме он фигурирует не как колхоз, а просто как деревня)[617]. Название это отсылает к Подземной железной дороге[618] и в то же время нагружено библейскими коннотациями, косвенно намекая на пророческую роль, отведенную Советскому Союзу. Главные герои – Демьян (Фарли Грейнджер), первый ученик в сельской школе, и его подруга Марина (Энн Бакстер). Эти юные идеалисты-патриоты любят друг друга и мечтают пожениться. Взяв с собой брата Демьяна и подругу Марины с младшим братом, они впятером отправляются вместе с ними пешком в Киев, отделившись от остальных членов общины. По пути идиллия внезапно обрывается: в небе показываются немецкие самолеты и начинается бомбежка. Хотя сами участники группы и остаются целыми и невредимыми (пусть и потрясенными), ранен ребенок, которого они повстречали в пути, – и затем он умирает у них на глазах. Сразу после этого зрителя снова переносят в «Северную звезду» – там во время авианалета погибает младшая сестра Марины. Мать (Энн Хардинг) сжимает мертвую девочку в объятьях, в ее глазах читается ярость. Позже героиня, которую играет Хардинг, выносит зверские пытки (нацисты-оккупанты ломают ей ногу и руку), но не выдает местонахождение односельчан, которые скрываются в лесах и планируют нападение на немцев. В другой сцене показано, как она и другие женщины поджигают свои дома, чтобы ничего не досталось нацистам, – как действительно часто делалось в рамках сталинской политики «выжженной земли».

Из-за смелости и стойкости советских юношей и девушек фильм получился скорее обнадеживающим, чем трагическим. Хеллман было очень трудно соблюсти нужное равновесие. Отчасти ее недовольство получившимся в итоге фильмом объяснялось недостатками его визуального строя и музыкальных номеров. Как отмечает Дэн Георгакас в своем критическом обзоре изменений, внесенных в изначальный замысел Хеллман, «самый сокрушительный удар по концепции Хеллман нанесло представление Голдвина о том, что расположения американской публики к русским следует добиваться при помощи музыки». В самом деле, «эти песни, пляски и разговоры отнимают чуть ли не треть фильма. Простоватые крестьяне – чистые умом, телом и духом – резвятся в скучных восточноевропейских декорациях, будто очередные канзасские фермеры-кукурузники. Они любят свою землю, своих детей, жен (мужей) и свою родную деревню так, как и положено крестьянам». Сама Хеллман называла отснятый фильм «затянутой оперой-буфф, где действуют не настоящие, живые крестьяне, а персонажи музыкальной комедии – без единой мысли или заботы»[619].

Однако в самом сценарии Хеллман прямо указывалось на присутствие музыки, хотя, очевидно, она представляла себе музыкальный фон совершенно не таким, каким он в итоге получился. Исполняемые под балалайку песни Аарона Копленда на слова Айры Гершвина придают многим сценам фильма простонародный колорит. В одном эпизоде показано сельское празднество – там есть и «обильные угощения, и фальшивые русские частушки с их добродушным подтруниванием над присутствующими, и постановочные пляски: девушки кокетливо машут платочками, а пареньки, подпрыгивая, изображают казачий танец вприсядку». Однако в самом сценарии указывалось, что в одной из первых сцен, в школе, дети поют хором «Интернационал»[620],[621].

Хеллман хотела создать картину, которая выглядела бы «честной» – по крайней мере, в ее собственных глазах.

Никому из нас не хочется иметь отношение к модному теперь направлению – наживаться на русской борьбе. Я хочу сделать русскую картину и надеюсь, что вы хотите того же. Сейчас ни к чему изощряться и фокусничать: идет война, и мы должны честно писать и говорить об этом. Я понятия не имею о том, чего желает публика, а гадать – обычно дело бесполезное и неблагодарное.

Хеллман настаивала на том, что зрителям наверняка захочется увидеть хорошую и притом «честную» картину. Она сознательно пыталась показать уязвимость детей – и одновременно их отвагу. Самый трагический эпизод в фильме – это самое гнусное действие нацистов: они выкачивают кровь из деревенских детей, чтобы перелить ее своим раненым. Такие факты действительно происходили, Хеллман нашла им документальное подтверждение[622].

В итоге же не только сама Хеллман, но и ее критики сетовали именно на отсутствие честности и правдивости. Мэри Маккарти, чьи критические нападки невозможно отделить от ее открытого антисталинизма, назвала фильм «политической пропагандой»; ее рецензия стала, пожалуй, первым выстрелом из целой серии попыток дискредитировать соперницу. Маккарти ругала Хеллман за то, что она изобразила «миролюбивую деревушку», но не показала «террор, державший страну в осаде изнутри задолго до того, как границу перешли первые немецкие отряды». Маккарти охарактеризовала фильм как «ткань лжи, сотканную из всевозможных нитей неправды»[623].

Пропаганда, ложь и тонкая грань между чувствами и сентиментальностью

Уже через несколько лет после своей премьеры «Северная звезда» оказалась в числе нескольких фильмов, которые фигурировали на заседаниях Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности (HUAC) в качестве доказательства того, что в Голливуд просочились коммунисты, и в ходе слушаний этот фильм упоминался особо – как «неправдивая картина» о Советском Союзе. Среди других фильмов, о которых шла речь на тех заседаниях, были «Миссия в Москву» (1943) и «Песнь о России» (1944). В «Миссии в Москву», которая привлекла меньше зрителей и навлекла на себя больше критики, чем «Северная звезда», механически воспроизводилась советская риторика, оправдывавшая и Московские процессы, и чистки как необходимые меры для искоренения внутренних врагов и укрепления СССР в преддверии неизбежной войны против нацизма[624].

«Песнь о России» («техническим консультантом» для нее выступала не указанная в титрах Анна Луиза Стронг) рассказывала о любви, вспыхнувшей между Джоном Мередитом – американским дирижером, выступавшим с гастролями в Советском Союзе, – и русской красавицей Соней, которая приехала из своего села Чайковского просить его выступить с концертом у них. Соня покоряет сердце Джона своей красотой, изумительной игрой на фортепиано, а еще – силой духа и преданностью, каких он еще никогда не видел в женщинах. Стронг считала, что Соня «ни за что не променяла бы своих общественно-политических убеждений на любовь». И, несмотря на представление протагониста-американца о том, что «любовь должна поглощать женщину целиком», Стронг указывала, что «Соня не могла бы удовольствоваться только легкой и безопасной ролью богатой жены Джона Мередита». Среди ее заметок к сценарию есть такая: «Она говорит Джону, что ни за что не будет счастлива, ведя благополучную жизнь в Америке, пока ее народ сражается на войне»[625]. Когда Джон приезжает в село к Соне, чтобы сказать, что любит ее всем сердцем, в кадре появляется сама Соня за рулем трактора в поле; а позже мы видим, что она и ее подруги учатся стрелять из пулемета.

Айн Рэнд, выступавшая в качестве свидетельницы на заседании Комиссии по расследованию антиамериканской деятельности, заявила, что «Песнь о России» насквозь лживый фильм – от «прилизанных кинозвезд за рулем тракторов и счастливых женщин, приходящих с работы с песнями», до самой идеи, что героиня способна сделать такой выбор: остаться в России, чтобы «воевать», вместо того чтобы уехать в США и безбедно зажить там. Похожей критике подвергали и «Северную звезду»: свидетельствуя перед Комиссией, Джеймс Макгиннесс, редакционный инспектор киностудии Metro-Goldwyn-Mayer и член исполнительного комитета Киноальянса за сохранение американских идеалов (группы, созданной видными деятелями голливудской киноиндустрии для борьбы против влияния коммунистов) сказал, что и «Северная звезда», и «Песнь о России» лживо «изображают Россию как сказочную страну, текущую молоком и медом». Однако Макгиннесс не стал преувеличивать значение этих картин, заявив, что

никогда не относился к ним слишком серьезно, учитывая, что все это снималось во время войны. Собственно, [он] воспринимал это как некую разновидность интеллектуального ленд-лиза[626].

Так можно ли было, в самом деле, сделать «честный» просоветский фильм, да и вообще любой просоветский материал, в годы войны? Несмотря на критику со стороны Хеллман, обвинять во всех изъянах и огрехах «Северной звезды» одного только Льюиса Майлстоуна несправедливо. Однако Хеллман очень хотела передать в этом фильме некоторые истины, а Майлстоун помешал ей в этом:

Я изо всех сил стремилась избежать в этой картине сентиментальности – и противопоставить ей настоящие чувства. Сентиментальность – это ничего не стоящий вздор, а истинные чувства – вот то единственное, что по-настоящему занимает всех.

К сожалению, замечала, режиссер «превратил одну важную любовную сцену в слащаво-слезливую»[627].

Особенно беспокоил Хеллман образ Клавдии – незрелой, романтичной и застенчивой подруги Марины, которая выказывает только ужас, когда другие молодые люди заключают, что всем им нужно готовиться сражаться с нацистами. Хотя Клавдия постоянно борется с собственным страхом, под конец она преодолевает себя и помогает в нападении на немецкий эшелон. В этой решающей сцене она вся дрожит от испуга и шепчет что-то вроде молитвы, обращенной к бабушке и дедушке (она просит дать ей силы, чтобы совершить праведное дело), и с ружьем в руках тихонько пробирается по темному лесу к дороге, по которой проезжают немцы. Когда показывается колонна мотоциклов, Клавдия собирает все свое мужество, прицеливается и стреляет. Ей удается уложить одного врага, но после ее выстрела начинается погоня, и сама девушка погибает.

Для Хеллман было очень важно, чтобы характер Клавдии показывался последовательно на протяжении всего фильма, так чтобы под конец ее поступок производил особенно сильное впечатление – именно потому, что она была еще ребенком, и чувства у нее детские. «Я хотела изобразить Клавдию девочкой, для которой все неприятное – попросту мучительно», – писала Хеллман Майлстоуну, который сделал Клавдию более решительной.

Поэтому в той сцене, где она рвет ткань на перевязочные бинты [для раненого ребенка], я написала, что она отворачивается, как будто ее вот-вот вытошнит. Если же она – такая девушка, которая берет на себя инициативу и способна действовать в трудных обстоятельствах, значит, она уже не та девушка, которой нужно бороться с самой собой, чтобы шагнуть навстречу смерти[628].

Лоуэлл Меллетт, глава бюро кинокартин Отдела военной информации, сказал Хеллман, что ее исходный сценарий нравится ему больше, но все-таки у него нашлись добрые слова и для фильма. Сама Хеллман, несмотря на все свои претензии, все-таки сочла фильм «ценной и хорошей картиной, рассказывающей много правды о фашизме». Того же мнения держались и критики: «Северную звезду» номинировали на шесть наград Киноакадемии, а журнал Life назвал «фильмом года». В Washington Post писали, что это «трогательная человеческая драма», а в Variety называли «одной из самых зрелищных картин сезона». Даже утреннее издание консервативного New York Mirror Херста хвалило «Северную звезду» как «одну из самых ярких военных драм». Но после того, как в киосках появилась рецензия Фрэнка Куинна, все газеты Херста получили указание: поносить фильм как «большевистскую пропаганду». И уже вечернее издание вышло с разгромной статьей.

Бурк-Уайт и Хеллман в зоне боевых действий

В опыте, который обрела Хеллман в России военного периода, прослеживаются интересные параллели с аналогичным опытом Бурк-Уайт, полученным несколькими годами ранее (хотя имеются и отличия). Им часто доводилось знакомиться с одними и теми же людьми, в том числе с Сергеем Эйзенштейном, Всеволодом Пудовкиным и Григорием Александровым (режиссером «Цирка»). Обе побывали на фронте. Но если Хеллман, по ее словам, было страшно находиться в зоне боевых действий, то Бурк-Уайт, по всей видимости, очень радовалась этой возможности. Эта бесстрашность в сочетании с абсолютной сосредоточенностью на работе и придавала особую мощь ее фотографиям, но одновременно ослабляла впечатление человеческой связи между фотографом и тем, что попадало в объектив. Джон Скотт (американец, проработавший несколько лет в советской промышленности) ощутил в книге «Снимая русскую войну» «какую-то жутковатую отстраненность от всего того насилия и внезапных смертей, происходивших вокруг мисс Бурк-Уайт, пока она орудовала своей камерой». Абсолютная поглощенность Маргарет работой способствовала и распаду ее брака с Эрскином Колдуэллом вскоре после поездки в Россию. Фотография c запечатленной в Сибири парой послужила рождественской поздравительной открыткой в 1941 году; после расставания с мужем Бурк-Уайт, не желая лишаться хорошего снимка, просто отрезала Колдуэлла и использовала свое фото, уже без него, в рекламных анонсах своей книги «Снимая русскую войну»[629].

Бурк-Уайт так оправдывала свой отказ прислушаться к совету американского посла и эвакуироваться из Москвы: «Всякий должен был понимать: я начну метать свои объективы, как ручные гранаты, в любого, кто попытается увезти меня от такой сенсации». Как единственный американский фотограф во всем Советском Союзе, она собиралась использовать это положение наилучшим образом. Она постоянно игнорировала распоряжения спуститься в бомбоубежище на подземной станции метро во время ночных налетов: когда инспекторы в гостинице обходили номера, она пряталась под кроватью, а после того, как обход заканчивался, вылезала. Ее фотографии, запечатлевшие бомбежки Москвы, поразительны, но еще больше поражают ее эстетизированные описания их вида (будто картин) и звукового сопровождения (будто музыки). Она писала позднее:

Раньше я и не знала, что в авианалете столько музыки. Самый красивый звук – эхо пушечных залпов, которое возвращается на более низкой ноте, как бас бетховеновских струнных. Общее впечатление – как будто одновременно исполняется два вида музыки: классические струнные, а поверх них – джазовая увертюра. Особый свист, который быстро начинаешь узнавать, издают бомбы, падающие на ближайший район, – как будто капельку Гершвина примешивают к классическому симфоническому фону[630].

Бурк-Уайт была не единственной, кто использовал такое сравнение. В книге Эллы Винтер глава, рассказывающая о советских героинях войны, названа словами командира танковой роты Евгении Костриковой, дочери Сергея Кирова: «Я люблю симфонию танковой музыки!»[631] Однако описание Бурк-Уайт наводит на мысль о ее отстраненности от истинного ужаса войны.

Бурк-Уайт чуть ли не требовала, чтобы ее отправили на фронт, и, похоже, совсем не думала о собственной безопасности. Попав же в зону боевых действий, она словно одержимая охотилась за вожделенными кадрами. Однажды ранним утром, после бомбежки в деревне, она увидела семью из четырех человек на пороге их дома, «совсем неподвижных, в неестественных позах», и тут же принялась снимать. Признав, что такой импульс может показаться странным, она заметила:

Есть в кадрах такого рода нечто особенное. У меня в сознании как будто опускается защитная заслонка, так что я могу думать о таких вещах, как фокус и освещение, и о других приемах фотографирования, совсем беспристрастно, как будто у меня перед объективом – какая-то отвлеченная композиция. Эта защитная шторка висит ровно столько, сколько нужно, – пока я работаю с камерой. А уже через несколько дней, проявляя негативы, я с удивлением обнаруживаю, что не могу заставить себя посмотреть на пленку[632].

На ее фотографию «Смерть приходит в Вязьму» тяжело смотреть. Но еще труднее представить, как Бурк-Уайт снимала это. Два (или три?) изувеченных трупа лежат среди развалин и проводов. Тело мужчины распростерто, покрыто кровью, какими-то обломками и спутанными проводами. Возле его правой руки, в нижнем углу фотографии, видна чья-то рука и кусочек рукава. В правом углу в согнутом положении застыло тело женщины, ее ноги обнажены. На плечи наброшено одеяло, так что кажется даже, будто она просто спит, упершись головой во что-то трудно различимое – возможно, тельце маленького ребенка, которого она пыталась защитить. Рядом с телом женщины торчат откуда-то две руки, но непонятно, чьи – обе ее или чужие[633].

Бурк-Уайт признавалась, что ненадолго взволновалась, когда услышала стоны матери, обнаружившей в группе пострадавших от бомбежки людей свою дочь – мертвую, «с въевшейся в волосы желтой пылью».

Когда я фокусировала камеру на этом зрелище человеческого горя, мне показалось, что превращать ее страдание в фотографию – бессердечно. Но война есть война, и такие мгновенья запечатлевать нужно[634].

Бурк-Уайт описывала увиденные разрушения скорее с упоением, чем с ужасом; она перечисляла странные предметы на поле боя в Ельне через несколько дней после ухода оттуда немцев: кусок ткани, ложка, заплесневелый хлеб, который разлетелся на части, когда она нечаянно задела его ногой. «Когда мы въехали на разрушенные улицы [Ельни], я поняла, что здесь наконец-то я сниму то, что мне нужно: кадры, похожие на настоящую войну». Плакала Бурк-Уайт только тогда, когда ей мешали снять те кадры, которые ей очень хотелось сделать[635].

Хеллман же, наоборот, открыто говорила о том, что ей было очень страшно ехать на фронт, и она отправилась туда только потому, что не смогла отказаться от приглашения. И вид разрушений явно потряс ее до глубины души – ей не была свойственна отстраненность, типичная для Бурк-Уайт. Но любопытно, что, когда Хеллман уже попала на театр военных действий, ее страх совершенно улетучился, хотя вокруг велась стрельба. «Я не знаю, в какой близости от боев мы оказались, но мне не было страшно – я чувствовала только бодрость и уверенность в себе», – записала она в дневнике. Увиденный пейзаж напоминал ей то родную ферму в Уэстчестере, то «Войну и мир». Красноармейцы, в лагере которых ей довелось остановиться, показались ей на редкость приятными людьми. «Это душевные, сильные люди», – записала она и упомянула о том, что кокетничала с генералом Черновым, а он подарил ей на память зажигалку с выгравированной надписью. За ужином она принялась шутить с военными:

Я сказала, что, наверное, ужинаю в обществе стольких генералов, сколько не окружало ни одну женщину со времен Екатерины II, и им это очень польстило. Мы подняли огромное множество тостов – за президента Рузвельта, за Красную армию, а еще – столько раз за мое здоровье, что я уж испугалась: неужели у меня такой больной вид? У русских мужчин, почти у всех, есть одно очень привлекательное качество: они сознают себя мужчинами и любят выказывать это – с простотой и ласковостью. Особенно те, кто рад видеть иностранца, тем более иностранку: каждый сообщал мне об этом за стопкой водки. Им не терпится показать, что война их не огрубила. Я думаю, что каждая девочка лет в тринадцать мечтает вырасти и попасть на бал. Весь зал – красивые господа в военной форме – оборачиваются как один и направляются к ней, чтобы танцевать с ней весь вечер напролет. У меня эта мечта не сбылась, и я никогда не вспоминала о ней вплоть до этого самого ужина. А когда вспомнила, то рассмеялась[636].

Сталин(изм), патриотизм и вероломство

В «Незавершенной женщине» (1969) Хеллман сообщала, что уехала из Москвы на неделю раньше запланированного, чтобы избежать разговора со Сталиным, который согласился дать ей интервью, о котором она и не просила. После отъезда она все же написала ему теплое письмо – очевидно, в ответ на его записку. Хеллман благодарила Сталина за «поистине удивительные три месяца, проведенные в [его] стране», и добавляла, что трудно подыскать слова, которые передали бы всю глубину ее чувств:

Все мои соотечественники испытывают к Советскому Союзу огромное уважение и восхищение, и теперь я обязательно попытаюсь рассказать им о теплоте, добродушии, юморе и настоящей человеческой ласке, которые я повсюду видела в СССР[637].

Хеллман действительно испытывала теплоту и симпатию по отношению к советскому народу, и, похоже, эти чувства были взаимными – судя по многим письмам, которые она получала от самых разных русских – от актеров, игравших в спектаклях по ее пьесам, и режиссеров (Пудовкина, Эйзенштейна и Александрова) до женщин, с которыми Хеллман познакомилась во время пребывания в СССР. В конце дневника, который она вела во время поездки, упоминается чье-то замечание – о том, что приезд Хеллман в Советский Союз принес больше пользы, чем чей-либо еще визит. Вполне возможно, это ощущение возникло благодаря прямым человеческим контактам, которые ей удалось установить с большим количеством людей[638].

Пусть Хеллман и не встречалась лично со Сталиным и, предположительно, не хотела этой встречи, это все равно не оградило ее от обвинений в сталинизме, преследовавших ее всю оставшуюся жизнь. Более того, эти обвинения и лежали в основе утверждений о ее «лживости». В книге «Незавершенная женщина» Хеллман замечала в связи с Московским театральным фестивалем 1937 года, на который она приезжала: «Я даже не знала, что оказалась там в разгар ужасных чисток». Даже если бы она это знала, вряд ли это что-либо изменило бы: в 1938 году она подписала заявление в поддержку Московских процессов, опубликованное в коммунистическом журнале New Masses. К 1969 году Хеллман явно успела изменить свое отношение к сталинскому террору. Но тогда же она утверждала, будто написала в своем дневнике 1944 года (на страницах, которые я не нашла в русских дневниках, хранящихся в ее архиве), что

следует отдать великую честь тем, кто не побоялся выступить против преступных чисток. Трудно осуждать тех, кто метался в молчаливых сомнениях и отчаянии, но еще труднее поверить в то, что они не понимали происходившего тогда[639].

В глазах критиков Народного фронта худшим проявлением добровольного неведения сталинистов была как раз попытка не замечать происходившего. Однако с началом Второй мировой войны эту моральную «слепоту» порой стали расценивать как признак патриотизма – примеры можно увидеть в «Миссии в Москву» и в сборнике Женевьевы Таггард «Сокол: стихи на советские темы» (1942). В книгу Таггард вошли стихотворения, написанные ею на протяжении двадцати пяти лет, причем многие из них она сочинила во время пребывания в Советском Союзе в 1936–1937 годах, когда общалась с москвичами вроде Маркуши Фишер (которая позднее, как мы уже упоминали, писала об атмосфере страха тех лет). Но, например, в стихотворении Таггард «Дом отдыха на Черном море» (1937) ощущается только надежда. В стихотворении есть отсылка к истории и античным мифом, связанными с этими краями: упоминаются Ясон и Медея, «древние народы» и богатство, добытое благодаря «согнутым спинам рабов». А теперь здесь «то, чего люди на земле не видели еще никогда, новое и прочное, словно скала: богатство по справедливости, начало без конца, советское». Здесь «отдыхает искусный рабочий». Здесь «раздеваются и плавают творцы грядущего великого века»[640]. Другие стихи из того же сборника, прославлявшие героизм военной поры, во многом покоились на основании, заложенном в предшествующие годы. Быть может, Хеллман – и Таггард – действительно не понимали, что идут чистки. А может быть, они просто убеждали себя в том, что все происходящее ведет к лучшему.

Некоторые из критиков Хеллман утверждали, что она изобразила в «Северной звезде» процветающий украинский колхоз и колхозников, оказывающих сопротивление нацистам, по указке советского правительства. Того самого советского правительства, которое уморило украинских крестьян голодом в отместку за то, что тамошние кулаки (десятилетием раньше) ожесточенно противились коллективизации. А когда началась война, многие украинцы в действительности сотрудничали с нацистами, а вовсе не боролись с ними и не защищали советскую власть. Впрочем, у Бурк-Уайт есть фотографии, запечатлевшие как раз украинских колхозников, вооружавшихся против нацистов[641].

Помимо самого фильма, многие высказывания Хеллман намекали на то, что она молчаливо соглашалась с советской линией. В 1945 году журналист Эрик Севарейд попросил ее сказать что-нибудь о Финляндии (нападение на которую широко осуждалось в США). Та ответила: «Ну, я не припомню, чтобы кто-то хотя бы упоминал о финнах. Тем более, там считают, что финны виновны в страшных зверствах. Я считаю, с ними заключили мир на очень щедрых условиях». А потом она перевела разговор на другую тему[642]. Хотя этот ответ мог указывать на то, что Хеллман просто следовала коммунистической «линии», ее пьесы были последовательно антифашистскими – даже в период действия нацистско-советского пакта (когда сами коммунисты, по сути, отказались от прежней антифашистской риторики). Более того, именно по этой причине коммунисты подвергли критике ее пьесу «Стража на Рейне», когда она только вышла.

По-видимому, Бурк-Уайт была лучше осведомлена о сталинских чистках, когда находилась в Москве, но ее они тоже мало тревожили. Возможно, это чувство отстраненности, которое она всегда выказывала, и помогло ей в дальнейшем избежать обвинений в сталинизме. Бурк-Уайт не только лично встречалась со Сталиным – она настойчиво добивалась от советских властей разрешения сфотографировать его. Один сделанный ею фотопортрет Сталина стал впоследствии каноническим символом союза США – СССР, его помещал на своей обложке журнал Life. И в книге «Снимая русскую войну», и по меньшей мере в одной опубликованной статье Бурк-Уайт рассказывала о своих попытках пробиться к вождю и о неожиданной удаче – когда ей удалось дождаться от него намека на улыбку: она опустилась на колени, чтобы снять Сталина снизу, а потом привлекла к работе и его переводчика – попросила подержать фотовспышки. Ей хотелось снять Сталина сидящим или ведущим разговор, но – писала она – «непонятно, что можно сделать, если сам диктатор желает просто стоять посреди ковра». Ее впечатления от самого Сталина в чем-то перекликаются со словами Анны Луизы Стронг, сказанными десятилетием ранее:

Он выглядит очень сильным человеком, неподвижным и невозмутимым, но сквозь эту видимость пробивается отчетливое ощущение, что это человек огромного обаяния, притягивающий к себе как магнит[643].

В «Снимая русскую войну» Бурк-Уайт признает, что «с несогласными, которые еще оставались в последние годы, покончено. Таким образом, никакой организованной оппозиции больше не существует». Она упоминает о том, что принятые «радикальные меры» помогли укрепить Советский Союз, однако «оставили след – посеяли страх. Этот страх заметен даже среди патриотов и людей, верных режиму». У нее проскальзывает мысль, что репрессированные были действительно виноваты – или же, в крайнем случае, что справедливость в итоге брала верх. Здесь весьма показателен рассказ Бурк-Уайт о ее московском секретаре Татьяне. Татьяну – по словам Бурк-Уайт, «добрейшей души человека, каких мало на свете», – арестовали «в начале 1938 года, в пору чисток», но когда это произошло, она не столько испугалась, сколько удивилась. «Я не волновалась, – рассказывала Татьяна. – Я же знала, что не сделала ничего дурного». Татьяна провела два года в Средней Азии, работая в крестьянском хозяйстве при тюрьме, и отсидела полгода в московской тюрьме, но все это время, по ее словам, она «верила, что [ее] освободят». И ее в самом деле выпустили – когда выяснилось, что какой-то вредитель «нарочно доносил на лучших сотрудников, чтобы их посадили», добиваясь замедления работы. «Его ликвидировали, а всех, кого он оболгал, выпустили на свободу», – рассказывала Татьяна. По словам Бурк-Уайт, Татьяна не держала зла на правительство. Ей позволили вернуться на прежнюю работу, выплатили зарплату за все пропущенное время и даже дали новую квартиру – «просторнее старой и окнами на парк» – в качестве компенсации[644]. Если опыт Татьяны и был хоть в чем-то типичным, можно было сделать вывод, что в спешке, когда велась охота на врагов режима, изредка совершались ошибки, но потом эти ошибки – неизбежные издержки при неизбежных мерах – в большинстве своем исправлялись. Безусловно, именно такую картину желало бы преподносить советское правительство.

Впоследствии и Хеллман, и Бурк-Уайт (как и многих других) неотступно преследовали за то, что в военное время они восхваляли в своих работах Советский Союз. Хеллман лишилась работы в Голливуде, попав в «черный список» после «недружественного» выступления в качестве свидетеля перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. Однако она продолжила писать пьесы. Имя Бурк-Уайт звучало в HUAC, но ее так и не вызвали туда давать показания. Досье, собранное на нее в ФБР, было не меньше, чем у Хеллман, и редакции Life приходилось отбиваться от жалоб на то, что они держат у себя «красного» фотографа. И все-таки, как заметил один исследователь, «охота на ведьм не повредила ее профессиональной деятельности и не нанесла ущерба ее репутации: она продолжала считаться одним из великих фотографов». В январе 1951 года Бурк-Уайт представила министру обороны США заявление, в котором утверждала, что никогда не была коммунисткой, никогда сознательно не поддерживала коммунистические организации и «никогда не сочувствовала коммунистической партии или коммунистической идеологии». Хотя Бурк-Уайт и поддерживала многочисленные левые организации, сомнительно, что она сама когда-либо состояла в компартии; Хеллман же точно там состояла, пусть и славилась тем, что далеко не всегда придерживалась партийной линии[645].

В своем заявлении 1951 года Бурк-Уайт утверждала, что в 1941 году они с Колдуэллом поехали в СССР по инициативе высшего руководства империи Люса[646]. В действительности они с Колдуэллом по крайней мере с 1936 года переписывались с советскими культурными деятелями – вначале с Сергеем Динамовым, членом Международного объединения революционных писателей (МОРП), а потом, после того как в 1938 году Динамова репрессировали, с Михаилом Аплетиным, возглавившим МОРП. В апреле 1939 года Колдуэлл в письме Аплетину выражал надежду, что через полгода они с Бурк-Уайт смогут приехать в Советский Союз[647]. Словом, инициатором поездки вовсе не был Люс. Обе женщины лукавили, когда речь заходила об их советском опыте. Но поскольку разные ведомства американского правительства одновременно и поощряли, и осуждали их интерес к СССР, этот недостаток искренности не должен вызывать удивления.

Подытоживая, зададимся вопросом: что же важного мы узнаем, рассматривая совокупно случаи Хеллман и Бурк-Уайт в связи с войной и в связи с Советским Союзом? Обеих женщин часто критиковали, ставя под вопрос их намерения, но обе ненавидели нацистов совершенно искренне: Хеллман была еврейкой, а Бурк-Уайт – наполовину еврейкой, хотя с иудаизмом у обеих были довольно сложные отношения[648]. Причина неприязни, которую навлекали на себя обе женщины с самых разных сторон, коренилась в том, что обе они, будучи женщинами, добились большого успеха (пусть и с некоторыми оговорками) в традиционно мужских профессиональных сферах. Но злобу вызывала еще и их связь с Советским Союзом. В условиях военной экономики попытки представить русских в выигрышном свете были необходимы для поддержания заключенного с СССР альянса, который всегда оставался хрупким и никогда не пользовался большой популярностью в США. Но ни Хеллман, ни Бурк-Уайт не оправдывали ни свои поездки в Советский Союз, ни свою работу – изображение военных усилий СССР – просто (или вообще) желанием исполнить патриотический долг. Как независимым женщинам, высоко ценившим свое творчество, свою карьеру и свое право любить тех и так, как они сами желают, и вообще сопротивляться предписанным нормам женственности, и Хеллман, и Бурк-Уайт наверняка очень понравилось советское пренебрежение буржуазными понятиями о гендерных ролях – и особенно то, что женщин в СССР запросто отправляли на фронт. Судя по свидетельскому выступлению Айн Рэнд в HUAC, именно эти факторы отчасти способствовали тому, что некоторых американцев так пугал Советский Союз, тем более что в пору холодной войны традиционные гендерные роли вновь стали считаться очень важными. Поэтому неудивительно, что «миссии в Москву» Хеллман и Бурк-Уайт вызвали в обществе столько жарких споров.

Как ни парадоксально, ни Бурк-Уайт, ни Хеллман не слишком-то интересовались Сталиным или советской идеологией. Обе были очень впечатлены ожесточенным сопротивлением советского народа нацистам, их привлекали и другие стороны жизни в Советском Союзе, и не в последнюю очередь – то, что там высоко оценили их самих. Здесь уместно вспомнить, что Анна Луиза Стронг, напротив, всей душой была предана Сталину, но ее собственную деятельность в СССР так до конца и не оценили. Кроме того, если и Хеллман, и Бурк-Уайт в США сопутствовал коммерческий успех (пусть не всегда очень громкий), то книги Стронг никогда не продавались там очень хорошо, и критики тоже не особенно хвалили их.

У Стронг ближе к концу «Буйной реки» один из мальчишек из старой компании Степана (вместе с ним вступивший в «Красную зарю» и вместе с ним строивший Днепровскую плотину), когда они уже разрушают плотину, а Аня с товарищами поджигают крестьянское хозяйство, чтобы ничего не досталось врагу, вслух задается вопросом: неужели они вернулись к той точке, с которой начинали? И Степан ему отвечает:

Нет, мы туда не вернулись. Мы оказались на двести миллионов жизней впереди. Мы не только построили колхоз «Красная заря» и Днепровскую плотину. Мы создали народ, который сжег колхоз и взорвал плотину – на войне, которую мы ведем, чтобы спасти весь мир.

Хотя «Буйная река» вызвала и ряд положительных откликов, особенно показателен отрицательный отзыв. Бертрам Вольф в рецензии для The New York Times написал, что эта книга интересна прежде всего «как документ, свидетельствующий о психологическом саморазоблачении». По словам Вольфа, Стронг стала

символом целого поколения восторженных паломников – чьи «репортажи» рассказывают не столько о том, что они увидели в Москве, сколько об их готовности поверить во что угодно[649],[650].

Если во время Второй мировой войны во многих заметных областях массовой культуры и можно было восхвалять Советский Союз и особенно новую советскую женщину – например, в фильмах, номинировавшихся на «Оскар», на страницах журнала Life и в романах, получавших хотя бы немного серьезного внимания и признания, – то уже становилось ясно, что американский «роман» с Советской Россией близится к концу. Так, один обозреватель похвалил Маркушу Фишер за то, что в книге «Мои жизни в СССР» (1944) она написала о Большом терроре (ведь «в ту пору было не очень принято, да и считалось бестактным, критиковать внутренние дела Советского Союза»), но одновременно осудил ее за «утопическую слепоту» – то есть за упорную надежду на то, что когда-нибудь Советский Союз еще станет демократической страной.

Союз США – СССР был «браком по расчету». В конце войны сталинский террор, предшествовавший войне и в ослабленном виде продолжавшийся после нее, практически свел на нет или, во всяком случае, сильно обесценил многие реальные советские достижения. Среди прочего, по этой причине померк и образ новой советской женщины, так ярко сиявший и в романах вроде «Буйной реки», и в выставках, организованных NCASF, и на фотографиях, и в книгах и статьях Бурк-Уайт, и в фильмах вроде «Северной звезды» и «Песни о России».

ЭПИЛОГ

Королевы красного шпионажа?

21 мая 1942 года американская писательница Джозефина Хербст, жившая в Вашингтоне (округ Колумбия) и – как многие антифашистски настроенные творческие люди – писавшая пропагандистские материалы в поддержку военных нужд, вернувшись с обеденного перерыва, наткнулась на ожидавшего ее охранника в форме. Охранник запер на замок ее письменный стол и ящик, ощупал ее сумочку и бесцеремонно выпроводил ее из здания[651]. Вскоре Хербст оказалась в какой-то «большой, безликой комнате» с «чистыми столами, блестящими стульями и пустыми окнами, выходящими на небо с клочковатыми облаками», где ей пришлось оправдываться чуть ли не за всю свою взрослую жизнь. «Нам стало известно, что в 1930 году вы ездили в Советский Союз», – сообщил ей какой-то незнакомец. Далее последовали обвинения, и все они были неразрывно связаны с первым сообщением. Вот как рассказывала об этом сама Хербст:

Голоса этих людей, с ритуальным благоговением твердивших все ту же фразу – «нам стало известно», – уже звучали как заклинание, гипнотизировали… В водовороте событий как будто захлопывались двери. Скитальческая дорога к двадцатым оказалась перекрыта. Пытливые странствия тридцатых… завершились в этом кабинете… Стоит ли выудить из-под обломков двадцатых страстную строчку Рильке: «Полюби перемену за дивное пламя»[652]? Слишком литературно для нынешних потребителей. Но этот призыв – «Измени мир» – воспламенил факелы тридцатых, и можно не сомневаться: мир в самом деле изменился. И я тоже[653].

Это конкретное расследование, закончившееся увольнением Хербст, произошло на довольно раннем этапе той длительной волны расследований, которые подорвали попытки Народного фронта построить более справедливую социальную систему и продвинуть «левофеминистскую» повестку, куда входили «вопросы, касавшиеся труда, бедности, жилья, здравоохранения, медицинского страхования, прав потребителей и мира во всем мире». Охватывала эта повестка и вопросы более личного характера: доступность абортов, средств предохранения от беременности и разводов; возможность иметь и работу, и семью; и идеал товарищеской любви, свободной от экономических стимулов. В пору холодной войны все эти темы казались чересчур созвучными большевистской риторике и практике, и потому активные сторонники решения этих вопросов выглядели потенциальными бунтарями[654].

Выслушивая обтекаемые формулировки обвинений, материалы для которых допросчики Хербст собрали по крупицам благодаря системе слежки, кажущейся по сегодняшним меркам очень старомодной, она пыталась сопоставлять собственные воспоминания с длинным перечнем «фактов», которые они ей перечисляли.

Может быть, мне попытаться вернуться к тому перекрестку, где моя собственная история пересеклась с историей нашего времени? Но ведь каждое такое перепутье – всего лишь мгновенье. Да и куда это заведет меня?[655]

Хербст всегда поступала по совести, но, по понятиям ее допросчиков, она была изменницей, предательницей, возможно, даже представляла опасность для страны. «Факты», которые они перечисляли ей теперь, в отрыве от связанных с ними обстоятельств, звучали как ложь. Из-за разрыва между воспоминаниями Хербст и обвинениями этих людей ей казалось, будто обвинители говорят на каком-то чужом языке.

Я хорошо понимала только то, что целью всей этой сухой трескотни, всех этих «нам стало известно» было свести лучшие пережитые мною дни к избитым лозунгам, к телефонным номерам людей, которые давно сменили адрес или умерли, и к перехваченным документам.

Она пробовала отвечать вопросом на вопрос: «Зачем вы повторяете „нам стало известно“, если это факт?» А потом поймала себя на мысли: что же делать с действительно важным вопросом:

А что такое факт? Кто должен толковать его? Какие идеи он несет в себе? И моему изменчивому Я хотелось разорвать путы и взлететь – пусть только снова к себе на чердак, где все же оставалась хоть какая-то надежда добраться до источников[656].

Что же она могла найти у себя на чердаке? Старые газеты. Издания вроде «Little Review, которые в 1917 году [она] брала с собой на занятия в Беркли – вместо клубка шерсти, чтобы вязать носки солдатам». Нет, носки солдатам она не вязала. Даже за это ее стоило осудить. The Masses. Фотографии. О да, они могли вызвать большое неодобрение. На одном снимке Хербст была запечатлена вместе с писателем Натаниэлем Уэстом: он держал молот, а она серп – «скрестив их, как дуэлянты некогда скрещивали шпаги». Самого сурового порицания заслуживала фотография Хербст в Москве:

портрет автора в круглом берете, вид в три четверти; полуопущенные ресницы над серьезными, глядящими вниз глазами; рука на столе, раскрытая, как книга, выражение лица – настороженное, слушающее, нежное и прочувствованное[657].

Я вернулась к этому очерку из мемуаров Хербст после того, как ознакомилась с ее испепеляющим портретом в книге Стивена Коха «Двойные жизни: шпионы и писатели в тайной советской войне идей против Запада» (1994). Кох неохотно признает, что «нет никаких доказательств того, что сама [Хербст] была лично причастна к деятельности вашингтонского [шпионского] аппарата». Но немедленно перечеркивает это признание, замечая, что ее «пропагандистская работа» на Вилли Мюнценберга и Отто Каца, то есть «выполнение „журналистских“ заданий в Испании, Берлине и Латинской Америке, по сути дела, явно обличает в ней агента Коминтерна». Даже если Хербст была невиновна в шпионаже как таковом, «по меньшей мере», замечает Кох, «ей можно вменить в вину осведомленность о вашингтонских шпионских операциях»[658].

Я и раньше держала Хербст в поле зрения, но не проводила обширных исследований, связанных с ее биографией, поскольку та ее поездка 1930 года, длившаяся всего несколько недель (на съезд писателей в Харькове), по-видимому, была ее единственной поездкой в СССР. И все же контраст между автопортретом, проступающим со страниц мемуаров Хербст, и тем ее образом, что обрисован Кохом, – не просто изменницы, а еще и «властной, агрессивной и склонной к сквернословию» женщины, – показался мне подходящим отправным моментом для того, чтобы задуматься о самых болезненных вопросах, то и дело встающих в этой книге. Эллен Шрекер и Морис Иссерман заметили:

Трудно сохранять ощущение меры, говоря о шпионаже. Стоит только коснуться этой темы, как любые попытки соблюсти интеллектуальную тонкость характеристик рискуют потерпеть крах. В конце концов, кому хочется выказывать хотя бы тень сочувствия к такому грязному существу, как шпион?[659]

Но в такой книге разве могла я совсем уйти от проблемы шпионажа? Мое желание понять, что привлекало американских новых женщин к русской революционной идеологии, вовсе не обязательно должно было привести меня к теме шпионов, однако с самого начала поднимало вопрос о верности. Верности своей стране, своим убеждениям, своему опыту, своему чувству справедливости, партии, возлюбленному, сообществу. Для кого или для чего стоит приносить жертвы, верить, доверять? Все это – и еще опасение, что критики обвинят меня в том, что, раз я ухожу от этой темы, значит, я что-то скрываю или отрицаю, – наконец заставило меня активно выискивать шпионов. В любом случае, мне захотелось понять и объяснить, чем те люди, чьи судьбы я изучала, отличаются от мутных и опасных личностей, находящихся за рамками истории.

Согласно логике что маккартистов, что сегодняшних правых, между коммунистами с большой и маленькой буквы, «прогрессистами», «попутчиками» и «либералами нового курса» нет практически никакой разницы. К чему тогда эти ярлыки – раскрывают ли они более глубокую истину или только напускают лишний туман? Контраст, возникающий между автопортретом очень человечной и сопереживающей женщины в воспоминаниях самой Хербст и образом лживой мегеры, который рисует Кох, можно встретить еще во многих местах. Обычно этот разрыв наблюдается, если мы сравниваем одномерную или искаженную характеристику, которую дает оппонент, с совершенно иным портретом, вырисовывающимся в рассказах друзей или воспоминаниях самого человека. С другой стороны, есть и полные любви воспоминания Тони Хисса об отце, написанные с целью снять с него обвинения в измене. Из этих мемуаров явствует, что Элджер Хисс был хорошим отцом. Но значит ли это, что он не был шпионом?[660]

Пытаясь выявить «шпионок», я обнаружила гораздо больше недосказанного, чем допускает дискурс, сформировавшийся в условиях холодной войны (и отводящий шпионам на шкале приемлемости для общества место где-то рядом с педофилами). Мои поиски привели меня в Москву, в архивы Коминтерна, где я нашла в личном деле Анны Луизы Стронг запись о том, что Милли Беннет – после того, как она уехала в Мадрид в 1936 году освещать военные события, – регулярно присылала оттуда в Москву сведения о добровольцах в Испании[661]. Было ли это шпионством?

Как мне было понимать длинное автобиографическое заявление Майры Пейдж, которая, как я знала, была членом коммунистической партии США?[662] Джон Эрл Хейнс, специалист по советскому шпионажу, пояснил мне, что такого рода заявления служили обычно выражением готовности выполнять подпольную или нелегальную работу на партию. Но еще Хейнс говорил мне, что в Москве никто не даст мне копаться ни в чьих личных делах. Полагал ли кто-нибудь в Российском государственном архиве социально-политической истории – где мне выдали-таки все личные дела, которые я запрашивала, – что я истолкую материалы из этих дел иначе, чем консерватор Хейнс? И как же мне толковать их?

Сильвия Чен, прежде чем выехать из Москвы в США, подала в Коминтерн докладную записку, где сообщала, что цель ее поездки – «работать на К. П. в Америке – выступая на сцене, или же в любом другом качестве, какое партия сочтет для [нее] подобающим». Что она хотела этим сказать? Можно ли считать, что эта докладная записка делала ее предательницей по отношению к принявшей ее стране, – пусть даже ей отказали в американском гражданстве и над ней постоянно нависала угроза депортации, так как китайское происхождение стало помехой для ее натурализации?[663],[664] В силу схожих исключительных обстоятельств нельзя однозначно осуждать афроамериканцев за то, что их так тянуло в Советский Союз.

Мэри Ледер, предпринимая попытки получить визу, которая позволила бы ей вернуться на родину, в США, и воссоединиться с семьей, без лишних колебаний согласилась шпионить на СССР. Она провела почти полгода в особой секретной школе, где осваивала иностранные языки, коротковолновую радиосвязь, микрофотографию и азбуку Морзе, изучала историю и современность, а пройдя курс обучения, приготовилась к отъезду в США, где ей предстояло ожидать дальнейших распоряжений. Но получилось так, что ее задание отменили раньше, чем она смогла выехать в Америку: произошло слишком много арестов, и вся агентура оказалась под угрозой[665]. Если бы Ледер выполнила это задание, то предала бы свою родную страну. Но иного выхода у нее не было: иначе ее не отпустили бы на родину. Читая ее мемуары, невозможно не проникнуться к ней сочувствием.

Меня гораздо больше интересует не шпионаж как таковой, а историческое наследие и вопрос верности. В 1969 году Рут Эпперсон Кеннелл опубликовала книгу «Теодор Драйзер и Советский Союз, 1927–1945». «Возможно, на этих страницах наша бунтующая молодежь и их встревоженные родители найдут своевременную информацию», – написала Кеннелл в предисловии к книге. Эта «бунтующая молодежь» именовала себя «новыми левыми» – отчасти потому, что отвергала верность «старых левых» Советскому Союзу. Кеннелл же считала, что «двум поколениям студентов успели промыть мозги. Из учебников, по которым их учат, убрали все важные факты, касающиеся русской революции, причин Второй мировой войны и решающей роли Красной армии в нашей общей победе». Кеннелл, теперь уже пожилая женщина, приступив к попыткам оправдать собственное прошлое и попутно переоценить наследие Драйзера, оказалась в затруднительном положении. Свою книгу она посвятила «Памяти Сергея Динамова, 1901–1939», которого назвала «дорогим другом Теодора Драйзера во время его пребывания в Москве». Динамов – известный литературовед и верный ленинец – был расстрелян в пору репрессий, выкосивших ряды старых большевиков. В этом посвящении можно усмотреть попытку Кеннелл осудить перегибы Советского Союза, но в то же время не перечеркивать его достижения[666].

Примерно через год после выхода в свет книги Кеннелл Джессика Смит прислала ей письмо, в котором просила прощения за то, что в течение почти сорока лет не пыталась связаться с ней[667]. За четыре десятилетия, истекшие с тех пор, как Кеннелл опубликовала в American Mercury ряд легкомысленных очерков (кстати, она сообщила Смит, что сожалеет о том, что написала их), успело произойти очень многое. Один осведомитель ФБР заявлял, будто бывший любовник Кеннелл, журналист Джуниус Вуд, признал в ней (в письмах, обнаруженных уже после его смерти) агента ОГПУ. Мне представляется это сомнительным, хотя, конечно, все возможно[668].

В 1950-е годы Смит давала свидетельские показания в Юридическом комитете Сената (и в HUAC), но отказалась отвечать на большинство вопросов комитета, прежде всего на те, что касались ее первого и второго мужей: до своей гибели в автокатастрофе в 1935 году Гарольд Уэр будто бы взращивал в администрации Рузвельта тайных оперативников, работавших на СССР, а Джон Абт, входивший (вместе с бывшим мужем Хербст Джоном Херрманом) в так называемую «группу Уэра», тоже подозревался в шпионаже. Сама Смит будто бы передавала советскому руководству информацию различного характера[669].

Как и Джозефина Хербст, Смит явственно чувствовала, что она и ее допросчики говорят, по-настоящему не слыша друг друга:

Если бы вы действительно хотели получить от меня какую-то информацию, то, наверное, расспросили бы меня о нашем журнале, о работе, благодаря которой мы старались достучаться до общества и изо всех сил… стремились создать основу для прочного взаимопонимания между государствами – ради окончания атомной гонки, ради мира… [Смит была редактором New World Review – журнала, сменившего Soviet Russia Today, где она работала ранее.] Почему… если это честное расследование, вы не пытались расспрашивать меня об этом?

Допросчики же упорно допытывались, состояла ли Смит когда-либо в коммунистической партии – как если бы сами не знали, как обстояло дело, и как если бы этим все исчерпывалось. На жалобы Смит один из следователей ответил:

Уверяю вас, мы не ведем охоту на ведьм, и все это никому не приносит удовольствия. Мы здесь представляем американский народ и выполняем порученную нам работу[670].

Предавала ли Смит США? Мне кажется, сама она так не считала. Представляла ли она угрозу для страны? По меркам общественного уклада 1950-х, да, но это мало о чем говорит.

Луиза Томпсон, в 1940 году вышедшая замуж за Уильяма Паттерсона, лидера борьбы за гражданские права и активиста коммунистической партии, сделалась видной деятельницей партии еще в конце 1930-х. ФБР и лично Дж. Эдгар Гувер внимательно следили за Томпсон-Паттерсон вплоть до середины 1970-х годов. Составители донесений постоянно возвращались к тому факту, что она ездила в Советский Союз «в 1932 или 1933 году». Они также обращали внимание на ее участие в деятельности таких организаций, как Национальный негритянский конгресс, Американская лига против войны и фашизма, Совет по африканским делам, «Международная защита труда», Конгресс гражданских прав и «Странники за правду и справедливость». Считалось, что все или большинство этих организаций были связаны с коммунистами, но их цели – содействие гражданским правам, миру, правам трудящихся и так далее – нельзя было квалифицировать как антиамериканские. В разное время Томпсон-Паттерсон писала для коммунистического журнала Working Woman и редактировала Harlem Liberator (издание подобного же рода). На торжествах в День цветного американца она выступала с речью против пыток Луан Пина, китайского активиста рабочего движения. Она публично выступала против линчевания и объезжала страну вместе с женами жертв линчевания. В 1934 году ее арестовали в Бирмингеме за «бродяжничество» – конечно же, за то, что в ту пору она работала над защитой «парней из Скоттсборо». Она «критиковала программу „Четвертого пункта“ [программу технического содействия развивающимся странам] президента Трумэна как попытку приковать африканский народ к программе Уолл-стрит». Она «интересовалась Неделей негритянской истории». Она писала в ЮНЕСКО, «призывая эту организацию обратить внимание на дискриминацию негритянок в области трудоустройства и получения образования». И да, она была коммунисткой. Но сам факт, что деятельность Томпсон-Паттерсон – борьба за гражданские права, за права женщин и трудящихся и выступления против фашизма, линчевания и колониализма (а именно эта деятельность и фигурировала чаще всего в ее досье, составленном в ФБР), – делала ее в глазах правительства США «неблагонадежной личностью», наглядно демонстрирует, почему эта самая формулировка, особенно в пору холодной войны, являлась чрезвычайно спорной и использовалась для ограничения совершенно законного политического инакомыслия и движений за социальную справедливость[671].

Какие же соображения двигали теми женщинами, которые действительно передавали информацию или Советам, или компартии США? Мотивы у них были самые разные – от неприязни к фашизму или колониализму до искреннего восхищения Советским Союзом и до жажды одобрения, любви или власти[672]. Например, Марта Додд, дочь посла США в Германии, явно начала шпионить из желания доказать свою любовь советскому дипломату, который завоевал ее расположение по заданию НКВД. А еще у нее была подруга в немецком сопротивлении – Милдред Харнак (тоже ставшая шпионкой), которой она очень восхищалась. Додд зашла дальше большинства других преданных активистов в попытках помочь Советскому Союзу, однако ничто из сведений, которые она передавала в Москву – включая сообщения о разговорах, подслушанных в американском посольстве, – не наносило большого урона безопасности США. В СССР Додд провела всего пару недель, но в своих публикациях заостряла внимание на тех преимуществах, которыми советский строй наделил женщин. Это роднит ее с другими американками, которые отмечали ровно те же стороны советской действительности[673]. Так в чем же все-таки была принципиальная разница между ними?

Додд уклонилась от явки в суд, бежав в Мексику (а также на Кубу и в Чехословакию). Анна Луиза Стронг тоже проводила последние годы жизни в коммунистической стране – Китае. Только Стронг не скрывалась от закона, а просто чувствовала, что ее отвергают и родная страна, и ставший ей родным СССР. В 1949 году, после различных конфликтов, связанных с работой Стронг в Китае, ее посреди ночи арестовали и отвезли на Лубянку, где «конфисковали все пожитки, отвели в тесную камеру и велели раздеться донага». После нескольких допросов выяснилось, что Советы подозревают Стронг в шпионаже. В итоге ее выслали из страны, которой на протяжении последних тридцати лет она отдавала почти все свои силы и надежды. Вновь оказавшись в США, Стронг сделалась изгойкой среди американских коммунистов, хотя в ФБР и подвергали сомнению ее лояльность[674]. Спустя пять лет советские власти сняли с нее все обвинения, но ее репутация в глазах американских левых уже была безнадежно запятнана.

И все-таки даже после случившегося Стронг в глубине души продолжала верить в Советский Союз. В книге «Сталинская эпоха» (1956) – вышедшей в том же году, когда Хрущев публично осудил ужасы, творившиеся при Сталине, – она хотя и признавала, что от репрессий (которые, по ее словам, сопутствовали необходимому процессу искоренения нацистской пятой колонны) страдали невинные люди, но явно намекала на то, что большинство из них пострадало не слишком сильно. Она рассказывала о подруге, которую арестовали как «жену врага народа» и сослали в городок в Казахстане, где она работала учительницей. «Раз в месяц она должна была являться с донесением к местному чиновнику ГПУ – интеллигентному человеку, с которым у нее состоялось много интересных бесед». Позже ее освободили[675]. Очевидно, Стронг желала показать, что именно так все обычно и происходило.

Разумеется, Сталин был параноиком, писала Стронг в той же книге, потому что «враг пробрался в самую цитадель руководства» и «никто уже не понимал, кто предан партии, а кто предатель». После того, как несколько хороших сотрудников редакции Moscow News были арестованы, Михаил Бородин заверил Стронг в том, что невиновных рано или поздно обязательно выпустят. Но потом арестовали самого Бородина – и его ждала смерть в лагере на Дальнем Востоке[676].

Худшее, что Стронг сказала о Сталине, – это что он попрал права советских граждан, которые ранее сам же и гарантировал им, хотя «считал, что тем самым спасает революцию». Урок из этого следовало извлечь такой:

Никого нельзя обожествлять так, как обожествили Сталина… Вечная бдительность – такова цена свободы и справедливости, и не только при капитализме, но и, даже в большей степени, при социализме.

Как и Кеннелл, Стронг возлагала надежды на молодое поколение: в 1960-е, уже на склоне лет, она посылала деньги организации «Студенты за демократическое общество» и хвалила «Черных пантер». Сегодня же историки едва удостаивают ее беглого взгляда. «Вездесущая наемная писака-сталинистка» – и этим все сказано[677],[678].

Сталинистами обзывали всех левых, кто не выступал с публичными осуждениями Советского Союза. Если откровения из советских архивов и расшифровки проекта «Венона» восхвалялись как повод переосмыслить обвинения историков в адрес маккартизма, то впору задуматься: что же можно сказать о нашем нынешнем времени (тем более, живя в эту пору), глядя на прошлое сквозь призму этих уже не новых откровений и применяя их к судьбам женщин, живших в 1960-е и 1970-е? В 1978 году Лиллиан Хеллман признавалась, что, «увы, с большим запозданием поверила в существование политических и интеллектуальных преследований при Сталине», но все равно утверждала, что не действовала «ни по чьей указке». В мемуарах Хеллман вновь возвращается к своим поездкам в СССР и дает понять, что в ту пору она критически мыслила в куда большей степени, чем показывала[679].

Похожим образом дело обстояло и с Хербст: вспоминая тридцать лет спустя свою поездку в Харьков на съезд писателей, она замечала, что ее встревожило отсутствие многих известных писателей, а еще то, что идейной верности придается большее значение, чем литературному мастерству. Но этих критических замечаний нет в репортажах, которые она опубликовала сразу же после посещения съезда в 1930 году. Обращая на это внимание, я все равно чувствую, что меня трогают такие ее слова:

Но кто из нашего литературного поколения не был своего рода «криминальным снобом»? Кого не тянуло больше положенного ко всяким обездоленным, уличным лоточникам, ворам, проституткам? Ко всему этому дну, к изнанке мира, который наверху выглядел слишком сытым и чопорным? Быть может, мы ездили в Россию именно потому, что ее почти поголовно презирали все осторожные и почтенные… кто из нас не мечтал о свободе, о чистой душевности, о яркости чувств, о жарких дружбах? И не стал одновременно требовательным, властным? Мы жаждали обладать целым миром, мы жаждали ВСЕГО. И, высовываясь из вагонов поезда, чтобы помахать на прощанье, мы начинали двигаться по этой длинной кривой, – а она снова вывозила нас на войну[680].

После Второй мировой, после холодной войны, после всего, что было, что остается тем, кто с неохотой признавал место Советского Союза в наследии левых движений вообще или «левого феминизма» в частности? И Советский Союз, и коммунизм сам по себе, несмотря на огромное влияние, которое они оказали на многих людей, – уже почти табуированные темы, – потому что, как мне кажется, быть коммунистом (даже с маленькой буквы) значило изменить родине, а изменник – это предатель, а предатель – потенциальный шпион, и на этом все споры заканчиваются.

В наше время, когда мы пытаемся отличать беженцев от террористов, а законное политическое инакомыслие – от угрозы для безопасности страны и когда женщины продолжают бороться все с теми же проблемами, которые тревожили их в 1920-х, 1930-х и 1940-х (стремление уравновесить карьеру и материнство; попытки добиться равенства с мужчинами в политической, экономической областях и дома; поиски такого романтического союза, в котором оба партнера были бы по-настоящему равны), узнать очень многое – о желании, вере, человеческой подверженности ошибкам и упущенных шансах – можно, познакомившись с надеждами и неудачами «новых женщин» минувших лет, тех женщин, которым когда-то казалось, что «русская глава» могла бы изменить заново всю их жизнь.

Благодарности

Как дитя холодной войны (я родилась в 1968 году и окончила колледж в 1990-м), я долгое время чувствовала необъяснимое притяжение к Советскому Союзу. Когда я училась в последнем классе старшей школы, учитель истории мистер Элгес задал нам «Манифест Коммунистической партии», и, читая его, я ощущала какое-то трепетное и бунтарское удовольствие. Все мы знали, что коммунизм – нечто табуированное, но нам он не внушал того страха, который, похоже, испытывало старшее поколение. А еще я выросла с любовью к русской культуре: в детстве дедушка водил нас с сестрой на выступления русского цирка на арене Медисон-сквер-гардена, а позже он присылал мне книги Толстого, Гоголя, Чехова, Тургенева и других великих русских писателей. В колледже я подумывала специализироваться сразу по двум главным направлениям – русскому и американскому, но русский язык давался мне нелегко, да и о родной стране мне хотелось узнать как можно больше. Однако спустя годы Россия то и дело сама вклинивалась в предметы моих исследований. Когда я собирала материалы для своей первой книги – об американских левых, – мне стало казаться, что Советский Союз – как пресловутый слон в музее, такой огромный, что его уже никто не замечает; в либеральных и левых журналах, начиная с 1930-х годов, полно позитивных изображений СССР, причем особое внимание уделялось там женщинам и детям. Однако, если не считать тех людей, кто рвался доказать существование заговора коммунистов с целью создания «Советской Америки», восхищение советским экспериментом среди американцев не удостаивалось большого внимания.

Все время, пока я писала эту книгу, я то и дело брала в руки матрешек, которых мои бабушка и дедушка привезли из Советского Союза, когда мне было лет шесть или семь. Я до сих пор помню жгучее желание раскрыть последнюю, самую маленькую куколку, спрятанную внутри остальных, – как будто там-то и таится самая важная правда. И вот эта книга – в некотором смысле моя попытка вскрыть ту самую маленькую матрешку.

Если бы я захотела выразить надлежащую признательность всем, кто помогал этой книге родиться на протяжении десяти лет вынашивания и созревания, то она стала бы еще длиннее, но мне хотелось бы, по крайней мере, упомянуть здесь названия всех учреждений, организаций и, конечно же, имена людей, без чьей помощи она бы точно никогда не появилась на свет.

Ассоциация детской литературы профинансировала ту судьбоносную поездку в Юджин (штат Орегон), которая неожиданно побудила меня переключить внимание с детских книг Рут Эпперсон Кеннелл на тот факт, что она два года прожила в Сибири. После того, как четко вырисовалась тема моего исследования, средства на мою работу выделяли: Национальный фонд гуманитарных наук, Библиотека Шлезингера при Гарвардском университете, Собрание Софии Смит в колледже Смит, Центр изучения холодной войны Нью-Йоркского университета, Висконсинский университет с его стипендией имени Джей К. и Рут Холлс для приглашенных профессоров, Гуманитарный центр имени Гарри Рэнсома, Колледж свободных искусств Техасского университета (и в форме стипендии на гуманитарные исследования, и – совсем недавно – в форме субсидии на покрытие части расходов на издание этой книги), вице-президент Техасского университета по исследованиям (в форме двух грантов на специальные исследования), магистратура (в форме ассигнования на летние исследования) и Центр русистики и восточноевропейских исследований. Техасский университет также выделял мне средства, которые позволяли мне представлять мои работы на конференциях. Я благодарна и за факультетскую стипендию Института гуманитарных наук, и за почетную стипендию от Института исследований в области гуманитарных наук Висконсинского университета.

Я глубоко признательна всем преподавателям русского языка в Техасском и в Висконсинском университетах, позволявшим посещать мне их занятия: Хёнгсуп Киму, Дженнифер Тишлер, Аманде Мёрфи, Филипу Заковалу, Белле Джордан, Алексею Лало и Гилу Раппапорту. Меня всячески поддерживало отделение американских исследований; особенно признательна я заведующим кафедрами Стиву Хёльшеру и Элизабет Энгельхардт и техническим сотрудницам Стефани Кауфман и Элле Шварц.

Я также благодарна за помощь и поддержку, которую мне оказывали в многочисленных библиотеках и архивах. Вот их (далеко не полный) перечень: Библиотека Тамимента (покойный Майкл Нэш, Питер Филардо, Кевин Баар, Эндрю Ли, Кейт Донован и Сара Моазени), Нью-йоркская публичная библиотека исполнительских видов искусства (Сьюзен Крафт, Чарльз Перрье и Касси Мей), Специальные коллекции искусств и гуманитарных наук Нью-йоркской публичной библиотеки (Тал Надан), Висконсинское историческое общество, Специальные коллекции Вашингтонского университета (Николь Бауч и Джеймс Стэк), Библиотека Софии Смит, Библиотека Шлезингера (Сара Хатчен и Эллен Ши), Библиотека Гуверовского института, архив Вестоверской школы (Маффи Грин), Библиотека редких книг и рукописей Бейнеке (Адриенн Шарп и Мэри Эллен Бадни) и Мемориальная библиотека Стерлинга в Йельском университете, Гуманитарный центр Гарри Рэнсома, Библиотека Сиракузского университета (Николетт Добровольски), Библиотека Университета Эмори (Кейти Шумейкер), Международный институт социальной истории в Амстердаме, Библиотека Американского комитета Друзей на службе общества (Дон Дэвис), «Коллекция мира» Суортмор-колледжа, Специальные коллекции Хаверфорд-колледжа, Библиотека Друзей в Лондоне (Джозеф Кейт), Национальная библиотека Франции, Бодлианская библиотека Оксфордского университета (Колин Харрис), Библиотека Уэллкома, Мемориальная библиотека Маркса в Лондоне, Библиотека Конгресса (Джон Эрл Хейнс), Специальные коллекции Иллинойсского университета (Марк Буллок), Библиотека Хантингтона (Сью Ходсон), Историческое общество Миннесоты, Специальные коллекции Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, Американский фонд слепых (Хелен Селсден), Бруклинский музей (Бет Каснер), Специальные коллекции Западного колледжа (Энн Марр), Специальные коллекции Пенсильванского университета (Дэниел Трейстер), Библиотека рукописей Сили Г. Мадда в Принстонском университете, Федеральное бюро расследований (Дэвид М. Харди), Национальные архивы, Центр русской культуры Амхерст-колледжа (Стэнли Рабиновиц), Библиотека Рейтера в Университете Уэйна и библиотеки Техасского университета, особенно Межбиблиотечный абонемент. А в Москве, где приключения в архивах превзошли все мои ожидания, это были: Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ), Российский государственный архив литературы и искусства (РГАЛИ) (Влада Гайдук), Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ) (Светлана Розенталь) и, особенно, Отдел хранения документов личных собраний, входящий сейчас в Центральный государственный архив (ЦГА) города Москвы (Виктория Смоленцева). За организационную помощь я благодарю Ани Мухерджи, Шона Гиллена, Энди Спенсера и Марину Сорокину. Москву я не представляю без Джоан Нейбергер или Лайзы Киршенбаум.

В Москве бесценную помощь в исследованиях я получила от Любови Пуховой и Дарьи Лотаревой, дополнительно мне помогал Сергей Журавлев, а с переводами выручала Галина Белокурова. В США в исследовательской работе мне различными способами помогали Мелоди Айвинс, Ребекка Анион, Анди Густавсон, Ализ Камю, Питер Карлсон, Анни Петерсен, Мэтью Прикетт, Камилла Рикеттс и Кристина Худ, а помощь в переводе оказывали Эндрю Бредстайн, Ирина Левшина и Катя Котей, Кевин Платт. За очень любезную помощь с общими и практическими вопросами мою благодарность заслужили Джулия Аллен, Фрэнсис Бекетт, Эллисон Блейкли, Джеймс Бойлан, Элиот Боренстайн, Донна Корнхабер, Бертруд Патенод, Карен Петроун, Дженнифер Поук, Иштиак Рахман, Томас Риджо, Мередит Роман, Ригмайла Салис, Трейси Стронг, Бетани Уиггин, Эндрю Уилбер и Дэвид Шнеер.

Плодотворными обсуждениями, предложениями и отзывами мне очень помогали в работе Боб Абцуг, Джойс Антлер, Молли Арболеда, Марина Балина, Бенджамин Балтейзер, Сабрина Бартон, Эрин Баттат, Кейт Браун, Майя Винокур, Ханна Чапелл Войцеховски, Мелани Гетрейер, Дэвид Голдстайн, Дайо Гор, Эллен Грубер-Гарви, Сьюзен Дэвид-Бернстайн, Лесли Дебош, Уилл Джонс, Джо Доринсон, Джек Зайпс, Пернилла Ипсен, Элизабет Вудбери Касиус, Расс Кастроново, Джуди Коффин, Лиза Киршенбаум, Катрин Киш-Скляр, Аарон Леклайдер, Стив Ли, Боб Локхарт, Элейн Тайлер Мэй, Лари Мэй, Эрик Макдаффи, Тони Майкелс, Билл Маллен, Джоан Нейбергер, Джинджер Джанет Пинкард, Марина Потопляк, Рив-Эллен Прелл, Дженнифер Ратнер-Розенхаген, Энн Рейнолдс, Ким Рейнолдс, Джейн Розен, Карен Санчес-Эпплер, Джейсон Эндрю Сипли, Эвери Слейтер, Лэндон Сторрз, Джереми Сури, Брайан Сэндберг, Анастасия Уланович, Алан Уолд, Сьюзен Фербер, Шейла Фицпатрик, Лиз Фогель, Эстелла Фридман, Андреа Фридман, Сьюзен Стэнфорд Фридман, Элис Кесслер-Харрис, Линда Хендерсон, Черил Хагадиша, Дэн и Хелен Хоровиц, Энн Цветкович, Чой Чаттерджи, Мэри Чепман, Шерен Шеррард-Джонсон и Дэвид Энгерман. В Висконсинском университете Фрэн Хирш и Дэвид Макдональд разрешили мне посещать их семинары для выпускников и встречаться с учеными мирового класса, которые помогли продвинуть мою работу в важных направлениях. Лорен Фокс и Элизабет Вудбери Касиус оказали мне моральную поддержку в важнейшие моменты.

Карола Берроуз, Виктор Гарлин, Мэри-Луиза Паттерсон, Эмили Соколов и Джоан Холден любезно дали мне интервью. Часть главы 2 выходила (в более раннем варианте) в публикации: Julia L. Mickenberg, «Suffragettes and Soviets: American Feminists and the Specter of Revolutionary Russia», Journal of American History (Vol. 100. 2014. № 4. Р. 1021–1051). Материал, посвященный Полин Конер, из главы 5 публиковался (в более раннем варианте) в сборнике Lineages of the Literary Left: Essays in Honor of Alan Wald, ed. Howard Brick, Robby Lieberman, and Paula Rabinowitz (University of Michigan Press, 2015).

Я благодарю тех, кто читал мою работу и помогал мне откликами на нее: это Беттина Аптекер, Робби Биберман, Говард Брик, Джанет Дэвис (прочитавшая всю рукопись целиком), Хелен Кинселла, Рэнди Льюис, Джефф Мейкл, Мэри Нейбергер, Роб Оппенхайм, Пола Рабиновиц, Сью Риджл, Ребекка Россен, Миранда Спилер, Маделин Су и Нэн Энстад. Особенно ценные советы, которые помогли мне значительно улучшить книгу, я получила от своей изумительной сестры, Рисы Микенберг. Особую благодарность я выражаю также Гленде Гилмор и неизвестной читательнице из издательства Чикагского университета, моему агенту Гери Тома, моему восхитительному издателю Тиму Менделю и редактору Келли Файнфрок-Крид.

Слова глубокой благодарности мне хочется сказать родным: моим родителям Иветт Микенберг и Айре Микенбергу; мачехе Пэт Фэи; родителям мужа Дину и Джанет Биркхольц; сестре Рисе Микенберг. Все они заботились о моих детях, пока я занималась исследованиями, и оказывали мне поддержку самыми разными способами, которых и не перечислить. Во время работы я часто вспоминала моих дедушку и бабушку, Эдди и Фанни Микенбергов. Мои дочери, Лина и Эди Биркхольц, прожили рядом с этой книгой большую часть своей жизни. Они ездили вместе со мной в Нью-Йорк, Юджин, Амстердам и Бостон; терпели мои отлучки, когда я отправлялась в исследовательские командировки и покидала их на целые недели, и в остальном позволяли мне заниматься работой, которая так или иначе сказывалась на их жизни. Больше всего я ценю то, что мои дочери все время заставляли меня замедлять бег, смешили меня и напоминали о том, что в мире существует еще много всего, кроме моей книги. Дэн Биркхольц был все время рядом, слушал, читал, редактировал, вдохновлял, воодушевлял, любил и оставался потрясающим мужем и отцом. Спасибо!

Список сокращений

АИК – Автономная индустриальная колония «Кузбасс»

АКДСО – Американский комитет Друзей на службе общества

АКК – Американский Красный крест

АЛС – Анна Луиза Стронг

АРА – Американская администрация помощи

ВОКС – Всесоюзное общество культурной связи с заграницей

ГАРФ – Государственный архив Российской Федерации (Москва)

ГПУ/ОГПУ – Объединенное государственное политическое управление

ДСР – Друзья Советской России

ИРМ – «Индустриальные рабочие мира»

КБДОПЖВ – Комитет британских Друзей по оказанию помощи жертвам войны

КП США – Коммунистическая партия США

КУТВ – Коммунистический университет тружеников Востока

МОРП – Международное объединение революционных писателей

ОТПСР – Общество технической помощи Советской России

ПСР – Партия социалистов-революционеров

РГАЛИ – Российский государственный архив литературы и искусства (Москва)

РГАСПИ – Российский государственный архив социально-политической истории (Москва)

ЦГА – Центральный государственный архив (города Москвы)

ЧКАЖ – Чрезвычайный комитет Американских женщин

ACSR – Американский совет по советским отношениям

HRC – Гуманитарный центр имени Гарри Рэнсома (Остин, Техас)

HUAC – Комиссия по расследованию антиамериканской деятельности

IISH – Международный институт социальной истории (Амстердам)

NAACP – Национальная ассоциация содействия цветному населению

NCASF – Национальный совет американо-советской дружбы

OWI – Отдел военной информации

SAFRF – Общество американских друзей русской свободы

Сноски

1

Bennett M. American Girls in Red Russia // Every Week. 1932. May 28–29. P. 4.

2

Выражение «красный Иерусалим» взято из статьи Рут Кеннелл и Милли Беннет «Все они едут в Москву»: They All Come to Moscow // American Mercury. 1931. Dec. P. 394.

3

Примерно то же самое наблюдалось и в Британии, особенно если говорить о популярности России среди феминисток; главной фигурой здесь являлась Сильвия Панкхерст. См. например, Connelly K. Sylvia Pankhurst: Suffragette, Socialist and Scourge of Empire. London, 2013. См. также Fauré C. The Utopia of the New Woman in the Work of Alexandra Kollontai and Its Impact on the French Feminist and Communist Press // Women in Culture and Politics: A Century of Change / Ed. J. Friedlander, B. W. Cook, A. Kessler-Harris, and C. Smith-Rosenberg. Bloomington, 2006. P. 376–389.

4

Bourke-White M. Eyes on Russia. New York, 1931. P. 23; Дневник Полин Конер, 1–31 мая 1935 года, коробка 1, папка 14, архив Полин Конер, Нью-йоркская публичная библиотека (NYPL), отдел зрелищных искусств.

5

См. Feuer L. S. American Travelers to the Soviet Union, 1917–32: The Formation of a Component of New Deal Ideology // American Quarterly. 1962. 24. P. 119–149.

6

Lyons E. Assignment in Utopia. New York, 1937. P. 329–330.

7

Так за «либеральным нарративом» (по выражению Томаса Шауба) юношеского идеализма в межвоенные годы последовал «реализм» послевоенной поры. Schaub T. H. American Fiction in the Cold War. Madison, 1991. О нескольких известных примерах см. Bentley E. Out of Bondage: The Story of Elizabeth Bentley. New York, 1951; Chambers W. Witness. New York, 1952; Massing H. This Deception. New York, 1951; Counts G. S., Lodge N. P. The Country of the Blind: The Soviet System of Mind Control. Boston, 1949. «Империей зла» называл СССР Рональд Рейган в 1980-е годы, но сам этот взгляд появился раньше. См. также Gornick V. The Romance of American Communism. New York, 1977.

8

Понятие «темнейшая Россия», возможно, пошло от пьесы с таким названием, опубликованной в 1890 году и изобличавшей травлю евреев в России; само выражение так и осталось в речевом обиходе. См. Donnelly H. G. Darkest Russia (A Play in 4 Acts). New York, 1891.

9

Уиннифред Харпер Кули и Керри Чапмен Кэтт цитируются в: Cott N. The Grounding of Modern Feminism. New Haven, 1987. P. 15, 14.

10

Stansell Ch. American Moderns: Bohemian New York and the Creation of a New Century. New York, 2000. P. 43, 227, 321. О пришлом характере социализма см. Michels T. A Fire in Their Hearts: Yiddish Socialists in New York. Cambridge, 2005.

11

Engel B. A. Women in Russia, 1700–2000. New York, 2004. P. 142. Слова Ленина взяты из беседы 1920 года с Кларой Цеткин; см.: sfr-21.org/zetkin.html (дата обращения: 06.04.2011). Goldman W. Z. Women, the State, and Revolution: Soviet Family Policy & Social Life, 1917–1936. Cambridge, 1995. P. 51. О Декрете ВЦИК о заработной плате рабочих и служащих см.: Wood E. A. The Baba and the Comrade: Gender and Politics in Revolutionary Russia. Bloomington, 1997. P. 50. Декрет был издан, возможно, уже в начале декабря 1917-го, а в 1920 году он точно действовал (Френкель Е. П. Половые преступления. Одесса, 1927. C. 12).

12

Ленин В. И. Речь на IV Московской общегородской беспартийной конференции // Полное собрание сочинений. М., 1974. Т. 39. С. 198.

13

Engel B. A. Women in Russia. Р. 142–147; Wood E. A. The Baba and the Comrade. Р. 30–36, 51; Николай Ленин, речь на IV Московской общегородской беспартийной конференции работниц (сентябрь 1919 года). Среди феминистских журналов, освещавших события в Советской России: Hayes E. Woman, Bolshevism, and Home // Woman Citizen. 1919. № 47. Р. 1002; Rockman J. The Alleged «Nationalization» of Women // International Woman Suffrage News. 1919. № 8. Р. 110–111; As We Unfortunately Get No Direct News from the Women of Russia // International Woman Suffrage News. 1924. № 2. Р. 19; Black R. A. Women in Russia // Equal Rights. 1925. № 50. Р. 395; Russia Becoming Feminist // Equal Rights. 1925. № 50. Р. 394; An Enviable Record // Equal Rights. 1925. May 2. Р. 92; Murray E. R. Women under the Soviet // Weekly News. New York League of Women Voters. 1928. № 2. Р. 1; Enter the Woman Warrior // Modern Review. 1921. № 5. Р. 549.

14

Doty M. Z. Behind the Battle Line, around the World in 1918. New York, 1918. P. 34, 36, 40–41.

15

Гарлемский ренессанс (англ. Harlem Renaissance), или Новое негритянское движение (англ. New Negro Movement), – культурное движение, возглавляемое ведущими афроамериканскими писателями и художниками, яркий период в истории афроамериканской культуры в 1920–1930-е годы. Развитие Гарлемского ренессанса привело к признанию большого влияния афроамериканской культуры на культуру США. Америка впервые попыталась избавиться от стереотипных представлений о чернокожих. Возник новый образ афроамериканца: образованного, высококультурного и равноправного члена общества. Это культурное движение избрало своим центром нью-йоркский район Гарлем. – Примеч. ред.

16

Томпсон – матери, 4 июля 1932 года, коробка 1, папка 1, архив Луизы Томпсон-Паттерсон, Университет Эмори.

17

Luscomb F. Russia diary. Р. 61–62, коробка 12, папка 291, архив Флоренс Ласкомб, MC 394, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет.

18

Benjamin S. Shedding the White and Blue: American Migration and Soviet Dreams in the Era of the New Economic Policy // Ab Imperio. 2013. № 1. Esp. 70–71. См. также Bernstein S., Cherny R. Searching for the Soviet Dream: Prosperity and Disillusionment on the Soviet Seattle Agricultural Commune, 1922–1927 // Agricultural History. 2014. Vol. 88. № 1. Р. 22–44.

19

О нэпе см.: Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. New York, 1989; Fitzpatrick S. Rabinowitch A., Stites R. Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture. Bloomington, 1991. Отзывы путешественников см.: Strong A. L. The First Time in History: Two Years of Russia’s New Life (August, 1921 to December, 1923). New York, 1924. Р. 210; Fischer M. My Lives in Russia. New York, 1944. Р. 12, 13, 15; Mally L. Culture of the Future: The Proletkult Movement in Revolutionary Russia. Berkeley, 1990; Marx M. The New Russian Women // Nation. 1923. № 117. Р. 508–510. Цитаты – из Фишера и Маркса.

20

Например, Роберту Робинсону, который на заводе Форда в Детройте зарабатывал 140 долларов в месяц, предложили зарплату на уровне 250 долларов в месяц, оплату проезда до России, тридцать дней оплачиваемого отпуска, горничную и бесплатное жилье в Советском Союзе (Tzouliadis T. The Forsaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. New York, 2008. P. 39).

21

Корниенко Н. Л. Развитие интернациональных связей советского рабочего класса в годы первой пятилетки // История СССР. 1979. № 6. С. 170; Tzouliadis T. The Forsaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. New York, 2008. P. 35–37; Roman M. L. Racism in a ‘Raceless’ Society: The Soviet Press and Representations of American Racial Violence at Stalingrad in 1930 // International Labor and Working-Class History. 2007. № 71. Р. 1993; Журавлев С. «Маленькие люди» и «большая история»: Иностранцы московского электрозавода в советском обществе 1920-х – 1930-х гг. М., 2000. C. 29–31.

22

Судя по отчетным документам «Интуриста» – советского бюро путешествий, учрежденного в 1929 году для сотрудничества с иностранными туристическими агентствами, – количество иностранцев, приезжавших в Советский Союз, неуклонно возрастало вплоть до середины 1930-х годов. Из почти 25 тысяч туристов, посетивших СССР в 1936 году, 29,1 % составляли американцы (британцы оказались на втором месте, составив 13,5 %). После 1936 года количество туристов довольно резко снизилось, так как на смену советским стараниям культивировать связи с зарубежными союзниками пришел подавляющий страх перед иностранцами. Duranty W. Immigration Now an Issue in Soviet // New York Times. 1932. Mar. 14. Р. 8. О данных «Интуриста» см.: ГАРФ. Ф. 9612. Оп. 2. Д. 146.

23

Engel B. A. Women in Russia. Р. 166; Friedrich G. Miss U. S. S. R.: The Story of a Girl Stakhanovite. New York, 1930; Chatterjee Ch. Celebrating Women: Gender, Festival Culture, and Bolshevik Ideology, 1910–1939. Pittsburgh, 2002. Р. 106.

24

David-Fox M. l. Showcasing the Great Experiment: Cultural Diplomacy and Western Visitors to the Soviet Union. New York, 2011. Р. 16.

25

Отчетные документы ВОКС: ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 3. Д. 39. Л. 146 (1927); Ф. 5283. Оп. 3. Д. 1003. Л. 14, 30, (1937); Ф. 5283. Оп. 3. Д. 1001. Л. 11 (1937).

26

MacCannell D. The Tourist: A New Theory of the Leisure Class. Berkeley, 1999. Р. 7; Hawes E. Fashion Is Spinach. New York: Random House, 1938. Р. 292; Diedrich M. Cornelia James Cannon and the Future American Race. Amherst: University of Massachusetts Press, 2011. Р. 219–220; Storrs L. R. Y. The Second Red Scare and the Unmaking of the New Deal Left. Princeton, 2013. Р. 38–40; Oberlander P. H. Newbrun E., Meyerson M. Houser: The Life and Work of Catherine Bauer. Vancouver, 1999. Р. 146–147.

27

Fitzpatrick S. Foreigners Observed: Moscow Visitors in the 1930s under the Eyes of Their Soviet Guides // Russian History / Histoire Russe. 2008. Vol. 35. № 1–2. Р. 224–225; Smith J. Woman in Soviet Russia. New York, 1928. Р. 166 («научное изучение» и «румяная крестьянка»); Reyher R. Russia/Palestine diary, коробка 12, папки 3+4, архив Ребекки Рейхер, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет.

28

Williams F. E. To Hell with Bandanas, интервью с Карен Энн Мейсон и Ричарду Кандида Смиту, 1992–1993, расшифровка, pp. 236–237, UCLA Oral History Program, Библиотека Бэнкрофта, Калифорнийский университет в Беркли. URL: https://archive.org/details/tohellwithbandan00will (дата обращения: 21.10.2015).

29

Hollander P. Political Pilgrims: Travels of Western Intellectuals to the Soviet Union, China, and Cuba, 1928–1978. New York, 1981. Р. 141; Fitzpatrick S. «Foreigners Observed»; David-Fox M. «The Fellow Travelers Revisited: The ‘Cultured West’ through Soviet Eyes» // Journal of Modern History. 2003. Vol. 75. № 2. Р. 300–335; David-Fox M. Showcasing the Great Experiment; Stern L. Western Intellectuals and the Soviet Union, 1920–40: From Red Square to the Left Bank. New York, 2006.

30

Babb S. There Are No Fences in Russia: Collective Farm (машинопись). Р. 3, коробка 30, папка 14, архив Саноры Бабб, Центр гуманитарных исследований Гарри Рэнсома, Техасский университет. Фотографии: коробка 68, папки 7–8. В книге Бабб «Чьи имена неизвестны» (Whose Names Are Unknown, написана в 1930-х, но опубликована только в 2004 году) подробно рассказано о тяжелой жизни фермера-мигранта в Америке.

31

Allen J. Passionate Commitments: The Lives of Anna Rochester and Grace Hutchins. Albany, 2013. Р. 120–123; Gruber R. I Went to the Soviet Arctic. New York, 1939, цит. в: Nekola C., Rabinowitz P. Writing Red: An Anthology of American Women Writers, 1930–1940. New York, 1987. Р. 236.

32

David-Fox M. Showcasing the Great Experiment. Р. 25–26.

33

Flanagan H. Three Russian Women (машинопись), Hallie Flanagan papers, NYPL for the Performing Arts. Частично опубликовано под названием Two Russian Women // Tanager. 1932. Sept.

34

Pesman R. Duty Free: Australian Women Abroad. Melbourne, 1996. P. 140; Lillian D. Wald, Windows on Henry Street. Boston, 1934. Р. 262.

35

Хелльбек Й. Революция от первого лица: Дневники сталинской эпохи / Пер. с англ. С. Чачко. М., 2021. С. 20. Как попытался продемонстрировать Хелльбек и другие, используя советские дневники, а также теоретические инструменты, взятые в основном у Мишеля Фуко, «советская власть не просто подавляла и стирала личность и ее мысли, но и сама создавала личности – как объекты познания, которые можно было формировать и совершенствовать (индивидуация), и как субъекты, способные к действию и к деятельности (индивидуализация)» (Chatterjee Ch., Petrone K. Models of Selfhood and Subjectivity: The Soviet Case in Historical Perspective // Slavic Review. 2008. Vol. 67. № 4. Р. 978).

36

Хелльбек Й. Революция от первого лица; дневник Конер, 16 декабря 1934 года.

37

Massing H. This Deception. Р. 51; Duncan I., Macdougall A. R. Isadora Duncan’s Russian Days and Her Last Years in France. New York, 1929. P. 66.

38

Stokes R. P. Impressions of Russia, микрофильм 67, секц. 24, архив Розы Пастор Стоукс, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет.

39

Allen J. Passionate Commitments. Р. 120. Выражение «риторика цельного человека» относилось к понятию о том, что все их грани жизни, от писательства до близких отношений и даже одежды, должны быть подчинены «революционным целям». Ibid. Р. xi.

40

Выражение «волшебное паломничество» взято у Клода Маккея из описания его поездки в Советский Союз в 1922 году: McKay C. A Long Way from Home / Ed. Gene Andrew Jarrett. New Brunswick, 2007. P. 118. Soyer D. Back to the Future: American Jews Visit the Soviet Union in the 1920s and 1930s // Jewish Social Studies. 2000. Vol. 6. № 3. Р. 125; Weinberg R. Stalin’s Forgotten Zion: Birobidzhan and the Making of a Soviet Jewish Homeland: An Illustrated History, 1928–1996. Berkeley, 1998. P. 13. Полин Конер почти не пишет в своем русском дневнике о еврейских делах, хотя незадолго до того она как раз провела несколько месяцев в Палестине; впрочем, она упоминает о том, что видела постановку «Короля Лира» на идиш в Московском государственном еврейском театре. Дневник Конер, 4 марта 1935 года. Судя по фотографиям, возможно, она сама исполняла в России один из своих «еврейских танцев». Коробка 31, архив Полин Конер. Об афроамериканцах и Советском Союзе см. Baldwin K. A. Beyond the Color Line and the Iron Curtain. Dunham, 2002; Carew J. G. Blacks, Reds, and Russians: Sojourners in Search of the Soviet Promise. New Brunswick, 2008; Gilmore G. E. Defying Dixie: The Radical Roots of Civil Rights, 1919–1950. New York, 2008; McDuffie E. S. Sojourning for Freedom: Black Women, American Communism, and the Making of Black Left Feminism. Durham, 2011; Solomon M. I. The Cry Was Unity: Communists and African Americans, 1917–1936. Jackson, 1998; Roman M. L. Opposing Jim Crow: African Americans and the Soviet Indictment of U. S. Racism, 1928–1937. Lincoln, 2012; Blakely A. Russia and the Negro: Blacks in Russian History and Thought. Washington, 1986; Matusevich M. Journeys of Hope: African Diaspora and the Soviet Society // African Diaspora. 2008. № 1. Р. 53–85.

41

Leder M. M., Bernstein L. My Life in Stalinist Russia: An American Woman Looks Back. Bloomington, 2001. Подробнее об американцах – жертвах Сталина см. Tzouliadis T. The Foresaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. New York, 2008. См. также Haynes J. E., Klehr H. In Denial: Historians, Communism & Espionage. San Francisco, 2003. Р. 235–247.

42

Джесси Ллойд – Лоле Мэверик Ллойд, 30 июля 1927 года, коробка 32, папка 2, архив Лолы Мэверик Ллойд, отдел архивов и рукописей Нью-йоркской публичной библиотеки.

43

Беннет – Флоренс [фамилия не опознана], 27 января 1932 года, коробка 2, папка 1, архив Милли Беннет, Гуверовская библиотека; Goldman E. My Disillusionment in Russia. Garden City, NY: Doubleday, Page, 1923.

44

Любен – КП США, 13 октября 1926 года, ф. 515, ф. 773, катушка микрофильма 55, архив КП США, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет.

45

Sawyer B. Shedding the White and Blue. P. 67; Baker C. L., Page M. In a Generous Spirit: A First-Person Biography of Myra Page. Urbana, 1996. P. 125; Fitzpatrick Sh. Foreigners Observed. P. 234.

46

Джессика Смит, Мэри «Миньон» Гарлин и Луиза Томпсон, проведя некоторое время в СССР, вероятно, под влиянием этого опыта стали попутчицами или даже коммунистками, хотя лишь Томпсон позднее признавалась в том, что вступила в компартию – и что ее подтолкнул к такому решению именно опыт жизни в Советском Союзе (Louise Thompson Patterson oral history, recorded Nov. 16, 1981, Oral History of the American Left collection, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет). Хеда Массинг утверждала, что на нее опыт жизни в Советском Союзе подействовал ровно обратно (Massing H. This Deception. New York, 1951. Р. 98). Сложность с этим заявлением Массинг состоит в том, что после одного, а затем и второго негативного опыта, обретенного в Советском Союзе, она продолжала шпионить на СССР.

47

О «новом быте» см. Everyday Life in Soviet Russia: Taking the Revolution Inside / Eds. Kiaer Ch., Naiman E. Bloomington, 2006.

48

Френкель Е. П. Половые преступления. Одесса, 1927. См. также: Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin de Siecle Russia. Ithaca, 1992; Carleton G. Sexual Revolution in Bolshevik Russia. Pittsburgh, 2005; Fitzpatrick Sh. Sex and Revolution: An Examination of Literary and Statistical Data on the Mores of Soviet Students in the 1920s // Journal of Modern History. 1978. Vol. 50. № 2. P. 252–278; Kon I. S. The Sexual Revolution in Russia: From the Age of the Czars to Today. New York, 1995; Naiman E. Sex in Public: The Incarnation of Early Soviet Ideology. Princeton, 1997.

49

Слова Александры Коллонтай приводятся в: Clements B. E. Emancipation through Communism: The Ideology of A. M. Kollontai // Slavic Review. 1973. Vol. 32, № 2. P. 336; Fitzpatrick Sh. Sex and Revolution. P. 255. См. также: Коллонтай А. М. Дорогу крылатому Эросу // Коллонтай А. М. Хочу быть свободной. М., 2022.

50

Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М., 1955. С. 48–49.

51

Clements B. E. Emancipation through Communism. P. 336 («Эрос бескрылый»); Коллонтай А. М. Хочу быть свободной. М., 2022.

52

Winter E. Red Virtue: Human Relationships in the New Russia. New York, 1933. P. 6.

53

Ibid. Р. 116.

54

Foley B. Radical Representations: Politics and Form in U. S. Proletarian Fiction, 1929–1941. Durham, 1993; Foreman H. J. Sex in the Civilization of the Twentieth Century // New York Times Book Review. 1929. June 9 («Карл Маркс»); Calverton V. F. Sex and the Social Struggle // Sex in Civilization / Ed. V. F. Calverton, Samuel D. Schmalhausen. New York, 1929. P. 276–279; Hindus M. Humanity Uprooted. 1929; repr. New York, 1932. P. 90.

55

Page M. Moscow Yankee. New York, 1935. P. 16; Delegard K. Battling Miss Bolsheviki: The Origins of Female Conservatism in the United States. Philadelphia, 2012. P. 28–29. Журнал правого толка Woman Patriot публиковал множество статей, якобы свидетельствовавших о проведенной большевиками «национализации женщин» и осуждавших Александру Коллонтай.

56

Thompson D. The New Russia. Henry Holt, 1928. P. 263–264, 274; Goldman, Women, the State, and Revolution, p. 109.

57

Надин [фамилия не опознана] – Уэст, письмо из Бостона, 15 июля 1932 года, картонный ящик 1, папка 9, архив Дороти Уэст, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет; Kennell R. Soviet Satisfied with ‘Free Love’: Prudery and Hypocrisy Ended, Says American Woman // San Francisco News. Без даты, ок. 1928, вырезка, коробка 6, папка 16, архив Рут Эпперсон Кеннелл, Орегонский университет, Юджин (далее – архив Кеннелл); Кеннелл – Сэму Шипману, 20 марта 1926 года, коробка 9, папка 3, архив Кеннелл.

58

Hindus M. Humanity Uprooted. P. 97; Lloyd J. A Flapper in Russia (неопубликованная рукопись). Р. 22, коробка 88, папки 10–15, архив Джесси Ллойд O’Коннор, колледж Смит.

59

Healey D. Homosexual Desire in Revolutionary Russia: The Regulation of Sexual and Gender Dissent. Chicago, 2001; Беннет – Элмеру Розингеру, 28 сентября 1934 года, коробка 4, папка 22, архив Милли Беннет, Гуверовская библиотека.

60

Bourke-White M. Silk Stockings in the Five-Year Plan // New York Times. 1932. Feb. 14. SM4.

61

Hindus M. Humanity Uprooted. Р. 288.

62

Джонсон – Уэст, октябрь 1932 года, картонный ящик 1, папка 9, архив Дороти Уэст, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет. Подробнее см., например, Scharf L., Jensen J. M. Decades of Discontent: The Women’s Movement, 1920–1940. Boston, 1987; Melosh B. Engendering Culture: Manhood and Womanhood in New Deal Public Art and Theater. Washington, 1991.

63

Flanagan H. Blood and Oil: In Russia Drama Is Made to Serve Man’s Welfare in Unprecedented Ways // Theatre Guild Magazine. Р. 28.

64

Goldman, Women, the State, and Revolution. Р. 96.

65

Engel B. A. Women in Russia. Р. 150–153.

66

O’Hare McCormick A. The Hammer and the Scythe: Communist Russia Enters the Second Decade. New York. 1928. Р. 159; Chatterjee Ch. Celebrating Women. H. 139 (об обстановке на фабриках и на селе); Engel B. A. Women in Russia. Р. 172 (об Украине).

67

Engel B. A. Women in Russia. Р. 180–185.

68

Корнелия Кэннон, Русский дневник, 17 августа 1935 года, коробка 12, папка 9, архив Корнелии Кэннон, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет.

69

National Security Council, «NSC-68: United States Objectives and Programs for National Security», Apr. 15, 1950. URL: http://fas.org/irp/offdocs/nsc-hst/nsc-68.htm (дата обращения: 04.09.2015). Об отношениях между старыми левыми и новыми левыми см. Isserman M. If I Had a Hammer: The Death of the Old left and the Birth of the New Left. New York, 1987; Diggins J. P. The Rise and Fall of the American Left. New York, 1992. Бывали и исключения: например, в 1950-х и 1960-х, после того как Хрущев поддержал африканские движения за деколонизацию, в Советский Союз устремилось большое количество афроамериканцев. Carew J. G. Blacks, Reds, and Russians. Р. 200–207.

70

Berlant L. Cruel Optimism. Durham, 2011; Scott J. Fantasy Echo: History and the Construction of Identity // Critical Inquiry. 2001. Vol. 27. № 2. Р. 289.

71

Friedan B. The Feminine Mystique. New York, 1963. О послевоенных гендерных ролях и сексуальных нравах см. May E. T. Homeward Bound: American Families in the Cold War Era. New York, 1988. О динамике холодной войны как определяющей черте отношений между США и СССР после большевистской революции см. Buck-Morss S. Dream world and Catastrophe: The Passing of Mass Utopia in East and West. Cambridge, 2000.

72

Sandberg Sh., Scovell N. Lean In: For Graduates. New York, 2014; Stassinopoulos Huffington A. Thrive: The Third Metric to Redefining Success and Creating a Life of Well-Being, Wisdom, and Wonder. New York, 2014; Chua A. Battle Hymn of the Tiger Mother. New York, 2011; Rosin H. The End of Men: And the Rise of Women. New York, 2012.

73

О подъеме международной журналистики см. Giovanna Dell’Orto, Giving Meanings to the World: the First U. S. Foreign Correspondents, 1838–1859. Westport, CT: Greenwood Press, 2002. О росте знаний о России и внимания к ней в Америке см. David C. Engerman, Modernization from the Other Shore: American Intellectuals and the Romance of Russian Development. Cambridge, 2003. О подъеме современного (международного) феминистского движения см. Cott N. The Grounding of Modern Feminism. New Haven, 1987; Rupp L. J. Worlds of Women: The Making of an International Women’s Movement. Princeton, 1997. Об участи женщин в работе над прогрессивными реформами см. Muncy R.n, Creating a Female Dominion in American Reform, 1890–1935. New York, 1991. О «прогрессивном интернационализме» см. Dawley A. Changing the World: American Progressives in War and Revolution. Princeton, 2003. Р. 7.

74

Strunsky A. Revolutionary Lives (неопубликованная рукопись), коробка 32, папка 388, архив Анны Струнской Уоллинг (АСУ), Йельский университет; Wald L. The House on Henry Street. New York, 1915. Р. 248.

75

Winsor M. The Status of Women in Soviet Russia (машинопись), 1927, архив Мэри Винзор, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет.

76

Hunter J. H. Women’s Mission in Historical Perspective: American Identity and Christian Internationalism // Competing Kingdoms: Women, Mission, Nation, and the American Protestant Empire, 1812–1960 / Ed. B. Reeves-Ellington, K. Kish Sklar, C. A. Shemo. Durham, 2010. Р. 26, 29; Kaplan A. Manifest Domesticity // American Literature. 1998. Vol. 70. № 3. Р. 585–586.

77

Frankel J. Prophecy and Politics: Socialism, Nationalism, and the Russian Jews, 1862–1917. Cambridge, 1981.

78

Название этой главы – аллюзия на название картины Василия Кандинского «Маленькая мечта в красном» (1925). – Примеч. пер.

79

Strunsky A. Woman and the Russian Revolutionary Movement // California Woman’s Magazine. 1905. Vol. 5. № 12. P. 1–2.

80

Образ женщины, стоящей «на серой заре свободы», перекликается со стихотворением в прозе «Порог» (1878) Ивана Тургенева, написанным сразу после того, как революционерка Вера Засулич совершила покушение на генерал-губернатора Санкт-Петербурга Трепова, желая отомстить за зверскую порку сидевшего в тюрьме товарища. Этот выстрел сделал из Засулич народную героиню; ее речь в суде так тронула присяжных, вместо того, чтобы вынести ей суровый приговор, они оправдали ее.

81

Chatterjee Ch. Transnational Romance, Terror, and Heroism: Russia in American Popular Fiction, 1860–1917 // Comparative Studies in Society and History. 2008. Vol. 50. № 3. Р. 669. Романтические и героические изображения русских революционеров, создававшиеся до 1917 года, см., например, в: Cahan A. Russian Revolutionists // World’s Work. 1904. № 8. Р. 5311–5315; Howard W. L. In Prison and Exile: The Experience of a Russian Student // Arena. 1905. № 33. Р. 600–608; Okuntsoff I. Martyrs of the Revolution // The Independent. 1907. № 62. Р. 1120–1123.

82

Zangwill I. The Melting Pot: A Drama in Four Acts. New York: Macmillan, 1909; Beneath the Czar, American Film Institute Catalog. URL: www.afi.com/members/catalog/DetailView.aspx?s=&Movie=13570 (дата обращения: 22.03.2010).

83

Russian Girl Glories in Death of Tyrant; Mlle Spiridonova Tells Her Tale of Wrongs; Happy in Her Martyrdom // New York Times. 1906. Apr. 30. Р. 6; Durland K. «Red Reign» as Seen By an American: A Widespread Revolutionary Movement, in Which Are Many Women Leaders // New York Times. 1907. Oct. 13. О масштабе участия женщин в деятельности русских революционеров и террористов см. Knight A. Female Terrorists and the Russian Socialist Revolutionary Party // Russian Review. 1979. Vol. 38. № 2. Р. 139–159. О революционерках в России см. Five Sisters: Women against the Tsar / Ed. A. B. Engel, С. N. Rosenthal. New York, 1975; Maxwell M. Narodniki Women: Russian Women Who Sacrificed Themselves for the Dream of Freedom. New York, 1990; Broido V. Apostles into Terrorists: Women and the Revolutionary Movement in the Russia of Alexander II. New York, 1977.

84

Scott L. Women of the Russian Revolution // The Outlook. 1908. № 90. Р. 915, 917.

85

Идеями о важности личных связей для возникновения сопереживания я обязана статье Грегори Шайа – Shaya G. Empathy and Modernity: With Evidence from the Visual Culture of the Railway Disaster in Nineteenth Century France (материал, представленный на семинаре Global France 10 мая 2012 года в Париже). В архивах социалистов-революционеров хранятся сотни писем американских женщин Брешковской. Архив Партии социалистов-революционеров (ПСР), Международный институт социальной истории, Амстердам (далее – архив ПСР).

86

Good J. E., Jones D. R. Babushka: The Life of the Russian Revolutionary Ekaterina K. Breshko-Breshkovskaia (1844–1934). Newtonville, 1991. P. 7–31; Blackwell A. S. The Little Grandmother of the Russian Revolution: Reminiscences and Letters of Catherine Breshkovsky. Boston, 1917. P. 39. Биографическую информацию о Брешковской я черпала из: Good J. E., Jones D. R. Babushka; Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution (включая очерк Аврама Кагана); Breshko-Breshkovskaia E. K., Hutchinson L. Hidden Springs of the Russian Revolution. London, 1931; Strunsky A. Catherine Breshkovsky (неопубликованный очерк), коробка 33, папка 396, архив АСУ, Йельский университет.

87

О «хождении в народ» см. Venturi F. Roots of Revolution: A History of the Populist and Socialist Movements in Nineteenth Century Russia. London, 1960. Р. 62–70.

88

В этот раз Брешко-Брешковская уже три года провела в заключении, поэтому от каторжного срока ей оставалось менее полугода. – Примеч. ред.

89

Travis F. F. George Kennan and the American-Russian Relationship, 1865–1924. Athens, 1990. P. 26. Дипломат и вдохновитель холодной войны Джордж Ф. Кеннан был дальним родственником и тезкой этого, жившего раньше, Кеннана.

90

Джордж Кеннан – Анне Доуз, цит. ibid. Р. 111–112.

91

Кеннан цит. ibid. Р. 129–130.

92

Ibid. Р. 177, 178 (цитата из Марка Твена). О том, как Кеннан появлялся перед публикой в лохмотьях и кандалах, см. Good J. America and the Russian Revolutionary Movement, 1888–1905 // Russian Review. 1982. Vol. 41. № 3. P. 274.

93

О Степняке см. Moser C. A. A Nihilist’s Career: S. M. Stepniak-Kravchinskij // American Slavic and East European Review. 1961. Vol. 20, № 1. Р. 55–71.

94

Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. Р. 125.

95

Самым ранним воспоминанием Мэри Хитон Ворс, имевшим отношение к политике, было как раз чтение вместе с матерью книги Джорджа Кеннана «Сибирь и каторжно-ссыльная система». Vorse M. H. A Footnote to Folly: Reminiscences of Mary Heaton Vorse. New York, 1935. P. 22. См. также Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 2. С. 53–70.

96

Hildermeier M. The Russian Socialist Revolutionary Party before the First World War. New York, 2000. Р. 52; Strunsky A. Revolutionary Lives (неопубликованная рукопись), коробка 32, папка 388, p. 39, архив АСУ, Йельский университет.

97

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Т. 1. С. 41; Havel H. предисловие к: Goldman E. Anarchism and Other Essays. New York, 1917. P. 12.

98

Siljak A. Angel of Vengeance: The «Girl Assassin», the Governor of St. Petersburg, and Russia’s Revolutionary World. New York, 2008. P. 50.

99

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Т. 1. С. 91. О том, какие персонажи Чернышевского вдохновляли мужчин и женщин, см. Siljak A. Angel of Vengeance. Р. 75.

100

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Т. 2.

101

Там же. С. 58.

102

О философии, стоявшей за движением благотворительных «поселений», или сеттльментов, см.: Davis A. F. Spearheads for Reform: The Social Settlements and the Progressive Movement, 1890–1914. New Brunswick, 1987. Об антимодернистском порыве на рубеже XIX и XX веков см. Jackson Lears T. J. No Place of Grace: Antimodernism and the Transformation of American Culture, 1880–1920. Chicago, 1994. О женщинах, работавших в сеттльментах, см. Sklar K. K. Florence Kelley and the Nation’s Work. New Haven, 1995; Muncy R. Creating a Female Dominion in American Reform, 1890–1935. New York, 1991; Taylor M. L. Mother-Work: Women, Child Welfare, and the State, 1890–1930. Urbana, 1994.

103

Wald L. The House on Henry Street. New York: Henry Holt, 1915. P. 231, 239–240. О жизни Уолд см. Feld M. N. Lillian Wald: A Biography. Chapel Hill, 2008.

104

О влиянии Толстого на Аддамс см. Behrends J. C. Visions of Civility: Lev Tolstoy and Jane Addams on the Urban Condition in Fin de Siècle Moscow and Chicago // European Review of History / Revue européenne d’histoire. 2011. Vol. 18. № 3. P. 335–357.

105

Брешковская признавалась товарищу: «[Аддамс] оказала мне теплый прием, и завтра пройдет встреча под ее попечительством, и все-таки она чго-то опасается и как будто подозревает. В частной обстановке она хорошо меня принимает и относится ко мне уважительно – но как хороший организатор, она понимает, что слишком тесные связи с русскими революционерами могут привести к уменьшению средств, которые жертвуют чикагские капиталисты, а этого ей не хочется» (Брешковская – Феликсу Волхонскому, 28 января 1905 г. папка 691, архив ПСР). В архиве Халл-хауса имеется обширная папка с перепиской между Брешковской и Эллен Гейтс Старр.

106

Самоописание в письме Блэквелла к Брешковской, 9 декабря 1904 года, папка 688, архив ПСР.

107

Блэквелл – Петру Кропоткину, 11 марта 1904 года. ГАРФ. Ф. 1129. Оп. 2. Д. 615. Стоун Блэкуэлл была связана с SAFRF с момента его основания в 1891 году и вместе со своими родителями участвовала в судьбе Бориса Горова – изгнанника, в 1884-м выступавшего в США с лекциями. Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. P. 124. Smith S. From Relief to Revolution: American Women and the Russian-American Relationship, 1890–1917 // Diplomatic History. 1995. Vol. 19. № 4. P. 610–611. Gilman C. P. Our Attitude toward Russia // Woman’s Journal. 1904. № 35. Р. 90. Афроамериканские газеты, как правило, выражали поддержку «русской свободе» именно по причине очевидных параллелей между тяготами жизни крепостных в России и чернокожих рабов в США. В числе примеров подобных статей: The Revolution Subdued; Drastic Methods Employed by Russia in Poland. Thousands are Victims to Government’s Policies // Wichita Searchlight. 1906. Dec. 22. P. 3; The Underground Railroad in Russia: Extracts from Dr. Booker T. Washington’s Forthcoming Book the Man Farthest // Savannah Tribune. 1912. Jan. 20. P. 3. Little L. S. Disciples of Liberty: The African Methodist Episcopal Church in the Age of Imperialism, 1884–1916. Knoxville, 2000. В 1909 году несколько американцев, оказывавших поддержку русским революционерам, в том числе Уоллинги и Лиллиан Уолд, приняли участие в основании NAACP; в работе этой организации также приняла деятельное участие Стоун Блэкуэлл.

108

Блэкуэлл – Брешковской, 3 января 1905 года, папка 688, архив ПСР. Не переводя напрямую с оригинала, Блэкуэлл предпочитала составлять литературный перевод, чтобы передать поэтический характер подлинника. См. напр. Songs of Russia / Ed. and trans. ASB. Dorchester: MA: published by the author, 1906.

109

Бэрроуз – «[Своему] дорогому Исааку» [Гурвичу?], 29 марта 1905 года, папка 688, архив ПСР. Впоследствии Джун Бэрроуз Масси, внук Изабель Бэрроуз, подростком объехал Европу под именем фокусника Хаджи Бабы и навестил Брешковскую и ее протеже, Георгия Лазарева, в пражском изгнании. Письма от Джуна Бэрроуза Масси и Мебл Бэрроуз Масси Георгию Лазареву. ГАРФ. Ф. 5824. Оп. 1. Д. 258. Л. 256, архив.

110

Дневник А. С. Блэкуэлл. 11 декабря 1904 года, коробка 2, катушка микрофильма 3, архив АСБ, Библиотека Конгресса; АСБ Лазареву, 13 февраля 1913 года. ГАРФ. Ф. 5824. Оп. 1. Д. 436. Архив Лазарева. 27 октября 1904 года Стоун Блэкуэлл записала в дневнике, что Китти (Барри Блэкуэлл) отчитала ее за общение с Эммой Гольдман, а 16 марта 1905 года, через два дня после отъезда Брешковской из США, Стоун Блэкуэлл записала, что «открыла тете Изабель, кто же такая Э. Г. Смит».

111

О частоте выступлений Брешковской см. Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. Р. 123. О мероприятии в Фанейль-холле см. Cradle Rocked for Free Russia // Boston Herald. 1904. Dec. 15, и Woman’s Journal. 1904. Dec. 17, цит. в: Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. Р. 112.

112

В течение первой недели пребывания в Бостоне Брешковская выступила перед Женским клубом Новой Англии, перед Женской суфражистской ассоциацией Бруклина, перед гостями на приеме в Денисон-хаусе, перед членами Бостонского отделения SAFRF, перед студентами и преподавателями колледжа Уэллсли, на собрании в бостонском еврейском квартале и в Клубе Двадцатого века.

113

Копия текста выступления Брешковской в Фанейль-холле хранится в папке 697 архива ПСР. Он также воспроизведен в: Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. Р. 112–118, где воспроизводится рассказ об этом мероприятии, помещенный в выпуске Woman’s Journal от 17 декабря 1904 года. Cradle Rocked for Free Russia // Boston Herald. 1904. Dec. 15.

114

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Т. 2. С. 59.

115

Брешковская – Феликсу [Волхонскому?], 28 января 1905 года, Чикаго, папка 687, архив ПСР.

116

Describes Life in Dark Russia // [название газеты невозможно разобрать]. 1905. Jan. 3. Camden, NJ; Russian Woman Cheered: Madame Breshkovsky the Star of Enthusiastic Meeting // Philadelphia Record. 1905. Mar. 6. Обе статьи – в папке 701, архив ПСР.

117

Речи, собранные в папке 703, архив ПСР.

118

Об ажиотаже среди желавших увидеть выступление Брешковской см. Hear Slav Agitator // [название газеты отрезано]. 1905. Jan. 23. Чикаго, папка 701, архив ПСР. О том, как Брешковская собирала средства, см. Good J. E., Jones D. R. Babushka. Р. 87–89; Emma Goldman: A Documentary History of the American Years / Ed. Falk C. 3 vols. Urbana. 2005. Vol. 2. P. 158

119

Блэкуэлл – Брешковской, 27 января 1905 года, папка 688, архив ПСР.

120

Дадли – Брешковской, 21 декабря 1904 года; Старр – Брешковской, 5 марта 1905 года; и Тодд – Брешковской, без даты. Все три письма – в папке 688, архив ПСР.

121

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Т. 2. С. 70.

122

Michels T. A Fire in Their Hearts: Yiddish Socialists in New York. Cambridge, 2005.

123

Boylan J. R. Revolutionary Lives: Anna Strunsky and William English Walling. Amherst, 1998. P. 92.

124

Ibid. Р. 92–93.

125

Анна Струнская, фрагмент (рукопись), коробка 37, папка 415, архив АСУ, Йельский университет.

126

Струнская – отцу, 19 января 1906 года, коробка 5, архив АСУ, Йельский университет; Boylan, Revolutionary Lives. P. 96.

127

Грэм Фелпс Стоукс, известный как «миллионер-социалист», женился на Розе Пастор, которая брала у Стоукса интервью для Yiddish Forward, а Лерой Скотт женился на Мирьям Финн – специалистке по раннему детскому развитию, чья первая работа заключалась в организации игровой площадки для Университетского поселения. В 1907 году Скотты отправились вслед за Инглишем и Анной в Санкт-Петербург. Роза Пастор Стоукс была в числе основателей коммунистической партии США. Стоуксы основали маленькую колонию на острове Каритас неподалеку от Стэмфорда (штат Коннектикут), чтобы семьи могли жить поблизости друг от друга. См.: Stokes Plans a Utopia // New York Times. 1909. Dec. 17. P. 8. См. также: McGinty K. Still Jewish: A History of Women and Intermarriage in America. New York, 2009. P. 19–62. О Розе Пастор Стоукс см.: Zipster A., Zipster P. Fire and Grace: The Life of Rose Pastor Stokes. Athens, 1989.

128

Boylan J. R. Revolutionary Lives. P. 94–95. Цитата: Strunsky A. Revolutionary Lives. P. 15.

129

Bykov. In the Steps of Jack London. URL: http://www.jacklondons.net/writings/Bykov/ihs_chapter14.html (дата обращения: 08.05.2012). Анна Струнская – мистеру и миссис Элиас Струнски, 1 июля 1906 года, архив АСУ, Йельский университет, цитируется в: Fink L. Progressive Intellectuals and the Dilemmas of Democratic Commitment. Cambridge, 1997. Р. 158.

130

В дневнике Струнской постоянно втречаются записи о том, что она не уверена в чувствах Уоллинга к ней. Архив АСУ, Йельский университет. Strunsky A. Revolutionary Lives. P. 2. О значении «Послания России» см. Foglesong D. S. The American Mission and the Evil Empire: The Crusade for a ‘Free Russia’ since 1881. New York, 2007. P. 38–39.

131

Alleged Morals of Gorky Cause Panic: Statement Made That Companion Is Not His Legal Wife // Los Angeles Times. 1906. Apr. 15. P. 11; Timely Exposure of Gorky // Washington Post. 1906. Apr. 18. P. 6; Holtzman F. A Mission That Failed: Gorky in America // Slavic and East European Journal. 1962. Vol. 6. № 3. P. 227–235; Thompson A. W. The Reception of Russian Revolutionary Leaders in America, 1904–1906 // American Quarterly. 1966. Vol. 18, № 3. P. 452–476.

132

Vorse M. H. Footnote to Folly. P. 34. О клубе «А» см. также Stansell C. American Moderns: Bohemian New York and the Creation of a New Century. New York, 2000. P. 65–66; McFarland G. W. Inside Greenwich Village: A New York City Neighborhood, 1898–1918. Amherst, 2001. P. 120–128; Boylan, Revolutionary Lives. Р. 126. О Твене и Горьком см. Thompson A. W., Hart R. A. An Uncertain Crusade: America and the Russian Revolution of 1905. Amherst, 1970. P. 129–131.

133

Siljak A. Angel of Vengeance. Р. 73. Подробнее на эту тему см. Stansell Ch. American Moderns. Показательны брачные обеты Мадлен З. Доти и Роджера Болдуина, пристально наблюдавших за русской революцией. Намереваясь выстроить образцовое «новое братство», они обещали друг другу, что «не будут связываться никакими законами, покоряться никакой силе, а лишь всецело подчиняться любви». Коробка 1, папка 4, архив Мадлен З. Доти, коллекция Софии Смит, колледж Смит.

134

Strunsky A. Revolutionary Lives. P. 47–48.

135

Boylan J. R. Revolutionary Lives. P. 134–135; Strunsky A. Revolutionary Lives. P. 360–370; Strunsky R. Siberia and the Russian Woman // Forum. 1910. № 44. P. 139.

136

Бэрроуз – Лиллиан Уолд, 28 февраля 1909 года, коробка 1, катушки микрофильма 1, архив Лиллиан Уолд, Специальные коллекции Колумбийского университета; Barrows I. The Island Palace // The Outlook. 1909. № 14. P. 888–889.

137

Чайковский много лет жил изгнанником за границей, но вскоре после возвращения в Россию в 1907 году его схватили. О Чайковском и революции см., например, Americans Active for Tchaykovsky, 500 Prominent Men Petition Stolypin for a Fair Trial for Him and Mme. Breshkovsky // New York Times. 1909. Dec. 2. Р. 6.

138

Barker E. Breshkovskaya // New York Times. 1910. Mar. 13. Р. 10.

139

Sociological Conditions in the Far East: Miss Lillian Wald, the Famous Settlement Worker of New York, Tells Her Impressions during Extended Trip around the World // New York Times. 1910. July 10.

140

Strunsky R. Siberia and the Russian Woman. P. 139.

141

Екатерина Брешковская – Эллен Гейтс Старр, 26 сентября 1913 года, цитируется в: Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. P. 207. Об отношениях Дадли с Видой Скаддер см. Sklar K. K. Florence Kelley and the Nation’s Work. P. 373n48. Об отношениях Стоун Блэкуэлл с Китти Барри см. Faderman L. To Believe in Women: What Lesbians Have Done for America – a History. Boston, 1999. P. 37–39. Об отношениях Старр с Джейн Аддамс см. ibid. P. 118. Виктория Бисселл Браун отмечает отсутствие явных свидетельств того, что между ними существовала эротическая связь. Brown V. B. The Education of Jane Addams. Philadelphia, 2004. P. 361. На рубеже веков христианский социалист и гомосексуал Эдвард Карпентер высказывался о «существовании сексуального меньшинства – третьего пола, – который характеризуется не только предпочтением половых партнеров своего же пола, но и повышенным интересом к социальной справедливости и к союзам, заключаемым во имя социальной справедливости, невзирая на прочие различия». Hackett R. предисловие к: Allen J. M. Passionate Commitments: The Lives of Anna Rochester and Grace Hutchins. Albany, 2013. P. xi – xii.

142

Изабель Бэрроуз – Мэри Хиллиард, декабрь 1912 года, архив Вестоверской школы, Миддлбери, Коннектикут.

143

Брешковская – Блэкуэлл, 27 мая – 9 июня 1911 года, в: Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. P. 180; Брешковская – Блэкуэлл и Хелене Дадли, 13 октября 1910 года, коробка 5, катушка микрофильма 4, архив Национальной американской женской суфражистской ассоциации, Библиотека Конгресса; Брешковская – в Вестоверскую школу, для Мэри Люси Пратт, апрель 1916 года, архив Вестоверской школы, Миддлбери, Коннектикут.

144

Мейбл Хей Бэрроуз Масси – Георгию Лазареву, 6 апреля 1914 года. ГАРФ. Ф. 5824. Оп. 1. Д. 258; Abbott G., Sorensen J., Sealander J. The Grace Abbott Reader. Lincoln, 2008. P. 5–6; Мейбл Хей Бэрроуз Масси – Георгию Лазареву, 26 июня 1915 года. ГАРФ. Ф. 5824. Оп. 1. Д. 256. О Сукловой см. Sukloff M. The Life Story of a Russian Exile. New York, 1914. См. также The Making of a Russian Terrorist // Century. 1915. № 89. P. 93–105.

145

Golden Valley Chronicle (Billings, MT). 1915. Nov. 12; Seattle Star. 1915. Nov. 4; Washington Herald (Washington, D. C.). 1916. Jan. 18; Costin L. B. Two Sisters for Social Justice: A Biography of Grace and Edith Abbott, 1st pbk. ed. Urbana, 2003. P. 144–145. В газете правого толка Woman Patriot можно найти десятки упоминаний о Коллонтай, причем в большинстве случаев делаются попытки увязать ее деятельность с американским феминизмом и сферой социального обеспечения. См. напр. Kollontay and Our Children’s // Bureau, Woman Patriot. 1925. № 9. P. 66. Nielsen K. E. Un-American Womanhood: Antiradicalism, Antifeminism, and the First Red Scare. Columbus, 2001. P. 107.

146

Уолд – АСБ, март 1917 года, катушка микрофильма 2, архив Лиллиан Уолд, Специальные коллекции Колумбийского университета.

147

Sack A. J. Back from Siberia: Our Dear Grandmother // New York Sun. 1917. Aug. 6. P 6; Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. P. 314.

148

Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. P. 330.

149

Mme. Breshkovsky’s Last Days Vividly Pictured in Letter: Alice S. Blackwell Produces Epistle Written Shortly before Revolutionist’s Death; Her Demise Is Confirmed // Women’s Press. 1918. Nov. 23. Vol. 2. № 12. P. 3a; Blackwell A. S. When Babushka Came // Woman Citizen. 1919. № 37. P. 759.

150

Some Memories of Mme. Breshkovsky’s Visit to Westover (машинопись), архив Вестоверской школы, Миддлбери, Коннектикут.

151

Блэкуэлл – Георгию Лазареву, 22 февраля 1920 года и 28 мая 1922 года ГАРФ. Ф. 5824. Оп. 1. Д. 190; Уолд – Екатерине Брешковской, 27 февраля 1919 года, коробка 93, папка 1.1, архив Лиллиан Уолд, Специальные коллекции Колумбийского университета.

152

Bryant L. Six Red Months in Russia. New York, 1918. P. 111.

153

Boylan J. R. Revolutionary Lives. P. 265; Strunsky A. Catherine Breshkovsky.

154

См. Goldman E. My Disillusionment in Russia. New York, 1923.

155

Bryant L. Serge (неопубликованная рукопись), 1918, коробка 12, папка 52, архив Луизы Брайант, Йельский университет.

156

Barnett M. Empire of Humanity: A History of Humanitarianism. Ithaca, 2011. P. 6. Троцкий цитируется в: Weissman B. M. Herbert Hoover and Famine Relief to Soviet Russia, 1921–1923. Stanford, 1974. P. 15.

157

Dell F. Were You Ever a Child? // The Liberator. 1918. № 6. P. 5–9; The New Generation: The Intimate Problems of Modern Parents and Children / Ed. Calverton V. F., Schmalhausen S. D. New York, 1930. P. 10; Duncan I. I Will Go to Russia // Isadora Speaks. San Francisco, 1981. P. 63.

158

Дневник Эвелин Шарп, 7, 8 и 16 января 1922 года, mss. Eng. misc. e. 632-3, архив Эвелин Шарп, Бодлианская библиотека, Оксфордский университет.

159

Keller H. Helen Keller for Soviet Russia // Krupskaya N. Smith J., Kruse W. F. Children at Work and Play in School Communes (брошюра). New York, 1923. P. 7.

160

См. Mickenberg J. L. Suffragettes and Soviets: American Feminists and the Specter of Revolutionary Russia // Journal of American History. 2014. Vol. 100. № 4. Р. 1021–1051.

161

Gawo Kennell R. E. N. H. From Blockade to Trade: Allied Economic Warfare against Soviet Russia, June 1919 – January 1920 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas Neue Folge. 1975. Vol. 23. № 1. P. 39–69. Официально США не участвовали в блокаде союзных стран, и тем не менее США фактически ограничили весь экспорт и все связи с Советской Россией. Foglesong D. S. America’s Secret War against Bolshevism: U. S. Intervention in the Russian Civil War, 1917–1920. Chapel Hill, 1995. P. 248–252. Пример воззваний ЧКАЖ см. в: Bitter Cry of the Children // Survey. 1919. Dec. 20. Vol. 43. № 8. Р. 252.

162

Police Fail to Stop Protest for Russia: Reserves Go to the Commodore but Women Hold an Orderly Sidewalk Parade // New York Times. Nov. 2, 1919. P. 18; Benthall D. From Occoquan to Cream Puffs (вырезка из газеты, датированная 1919 годом). Архив Люси Брэнем, Библиотека Конгресса.

163

Брайант, речь, произнесенная миссис Беннет, коробка 16, папка 110. Архив Луизы Брайант, Йельский университет; Halt Russian Protest: Police Seize, Then Release, Leader of 35 Women in Wall Street // New York Times. 1919. Dec. 13.

164

Survey. 1919. Dec. 20. Vol. 43. № 8. P. 251.

165

Например, 4 и 17 февраля 1921 года Люси Брайант участвовала в собраниях АКДСО, посвященных оказанию помощи России. Архив АКДСО, центральная контора АКДСО, Филадельфия (далее – архив АКДСО). Имейл от архивиста Дона Дэвиса автору, 23 сентября 2013 г. Relations with Russia: Hearing before the Committee on Foreign Relations, United States Senate 66th Cong. 96 (1921) (выступление Хэрриот Стэнтон Блэтч из Чрезвычайного комитета американских женщин).

166

Relations with Russia 66th Cong. 101 (1921) (выступление Люси Г. Брэнем). О сотрудничестве Брэнем с АКДСО см. Minutes of a Meeting of Committee on Work in Poland and Russia Held Wednesday, Dec. 29, 1921 в архиве АКДСО. Finder J. Red Carpet. New York, 1983. P. 22. Watts A. J. The Care of Children in the Russian Soviet Federated Socialist Republic (A Preliminary Survey), октябрь 1920 года, коробка 7, пакет 3. Архив Комитета британских Друзей по оказанию помощи жертвам войны (КБДОПЖВ), Библиотека Религиозного общества Друзей, Лондон (далее – архив КБДОПЖВ). Сжатая версия рассказа Уоттса, под названием «Продовольствие для детей в Советской России» («The Provision for Children in Soviet Russia», 1921), хранится в общей папке в архиве АКДСО (в России). О приезде Уоттса в Москву см. Scott R. C. Quakers in Russia. London, 1964. P. 229.

167

Barber M. A British Nurse in Bolshevik Russia: The Narrative of Margaret H. Barber, April, 1916 – December, 1919. London. P. 47–48; Davis J. Friends among the Children in Russia // New Republic. 1921. № 28. P. 375–377; Bryant L. Russian Children (машинопись), 1921, коробка 13, папка 64. Архив Луизы Брайант, Йельский университет, также опубликовано в: Portland Oregonian, Aug. 31, 1921, p. 1.

168

Patenaude B. The Big Show in Bololand: The American Relief Expedition to Soviet Russia in the Famine of 1921. Stanford, 2002. P. 26; Asquith M. Famine (Quaker Work in Russia 1921–23). London, 1943. P. 9.

169

Goldman W. Z. Women, the State, and Revolution: Soviet Family Policy & Social Life, 1917–1936. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 67; Weissman B. M. Herbert Hoover and Famine Relief. P. 522.

170

Friends of Soviet Russia, The Russian Famine: Appeals, Photographs. New York: Friends of Soviet Russia, 1921. См. илл. 2.5 в брошюре, где помещен этот и по крайней мере еще один фотоснимок из собрания КБДОПЖВ.

171

Haines A. The Story of a Quaker Woman in Russia. New York: Russian Famine Fund (Distributing through the American Friends), (1921), n. p.

172

Starri-Gumerova: We Stop at One of the Richer Villages, [Feb. 18, 1923], донесения Джессики Смит, Гуверовская библиотека, Стэнфорд. Недатированная (но оригинальная) копия в папке с рекламными материалами, архив АКДСО (в России).

173

Bryant L. Six Red Months in Russia. New York, 1918. P. 258.

174

Laqueur T. W. Bodies, Details, and the Humanitarian Narrative // The New Cultural History / Ed. Hunt L. Berkeley, 1989. P. 177; Зонтаг С. Смотрим на чужие страдания / Пер. В. П. Голышева. М., 2014. С. 17.

175

Слова Мэри Хитон Ворс пересказаны в: Garrison D. Mary Heaton Vorse: The Life of an American Insurgent. Philadelphia, 1989. P. 178. Ворс – журналистка и участница рабочего движения, сотрудничавшая с ДСР, – получила особое разрешение въехать в зону, охваченную голодом, вместе с Бесси Битти и несколькими представителями советской власти (Р. 177). Слова Джорджа Бернарда Шоу приведены в: Veerman P. E. The Rights of the Child and the Changing Image of Childhood. Leiden, 1992. P. 88.

176

Irwin J. F, Making the World Safe. New York, 2013. P. 2. Polk J. A. Constructive Efforts: The American Red Cross and the YMCA in Revolutionary and Civil War Russia, 1917–1924 (кандидатская диссертация. Университет Торонто, 2012). P. 23, 60. О «Джойнте» см. Beizer M. The Joint Distribution Committee, American Government, Jewish Community, Soviet Authorities and Russian Jewish Public, 1920–1924 (материал, представленный на 44-й конференции Американской ассоциации еврейских исследований [American Association for Jewish Studies], Чикаго, 16–18 декабря 2012 года), URL: http://pluto.huji.ac.il/~beizer/files/JDC%201920-1924.pdf (дата обращения: 02.08.2013); Shachtman T. I Seek My Brethren: Ralph Goldman and «The Joint»: Rescue, Relief and Reconstruction. New York, 2001; Handlin O. A Continuing Task: The American Jewish Joint Distribution Committee, 1914–1964. New York, 1964.

177

Fry R. A Quaker Adventure: The Story of Nine Years’ Relief and Reconstruction. London, 1926. P. xvii – xviii; Feldman I. The Quaker Way: Ethical Labor and Humanitarian Relief // American Ethnologist. 2007. Vol. 34. № 4. Р. 692–693 (две последние цитаты).

178

Feldman I, The Quaker Way. P. 692–693.

179

Weissman B. M. Herbert Hoover and Famine Relief. P. 29.

180

Ильин М. Рассказ о великом плане; Wilson L. L. W. The New Schools in the New Russia // Progressive Education. 1929. Vol. 5. № 3. Р. 253, 254; Strong A. L. Education in Modern Russia // Progressive Education. 1924. № 3. Р. 157–159.

181

Айседора Дункан – Айвору Новелло, 4 сентября 1921 года, коробка 2, папка 18, коллекция Айседоры Дункан, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Подчеркивание в оригинале.

182

Patenaude В. The Big Show in Bololand. P. 50.

183

Scott R. C. Quakers in Russia. P. 32; Хейнс – Генри Кэдбери, 1 июня 1917 года, личное дело Анны Хейнс, архив АКДСО; Register of Alumnae and Former Students, Bryn Mawr College. Bryn Mawr: The College, 1917. P. 75.

184

Haines A. J. Children of Moscow // Asia. 1922. № 22. Р. 216.

185

Haines A. J. Across the Steppes of Russia // Quaker Adventures: Experiences of Twenty-Three Adventurers in International Understanding. New York, 1928. P. 114–115.

186

Смит – миссис Элайзе М. Коуп (на печатном бланке Межвузовского социалистического общества), 28 декабря 1920 года. Подлинник письма Смит, в котором она просила принять ее на работу в АКДСО и направить в Россию, датирован 6 июля 1919 года. Оба документа хранятся в личном деле Джессики Смит в архиве АКДСО (далее – личное дело Смит).

187

Дороти Детцер, заметка о Джессике Смит, коробка 2, архив Дороти Детцер, «Коллекция мира» Суортмор-колледжа; Э. Карлтон Макдоналд, рекомендательное письмо, приложенное к заявке Джессики Смит на вступление в АКДСО, 18 апреля 1921 года, личное дело Смит.

188

Джессика Смит, бланк с заявления о вступлении в Women for Service in Russia, 6 июля 1919 года, личное дело Смит. Позже текст заявления был скорректирован.

189

Хейнс – Рут Фрай, 18 июня 1919 года, коробка 7, пакет 1, папка 9, архив КБДОПЖВ.

190

Согласно протоколам заседания КБДОПЖВ 13 октября 1920 года, отплытие Хейнс планировалось 30 октября. Протоколы заседаний КБДОПЖВ, том 1, 1918–1921, архив КБДОПЖВ; Bryant L. Russian Children.

191

Уоттс – в лондонскую контору, 16 декабря 1920 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

192

Bryant L. Russian Children; Хейнс и Уоттс – Рут Фрай, 17 февраля и 24 марта 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

193

Bryant L. Russian Children; Уоттс и Хейнс – в лондонскую контору, 30 декабря 1920 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

194

Хейнс и Уоттс – Рут Фрай, 20 января 1921 года (об АКК), Уоттс – в лондонскую контору, 21 октября 1920 года («буржуазных филантропов»). Оба письма – коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ. Протоколы заседания 20 ноября 1920 года (посвященного реакции американского комитета на идею выступления) и выдержка из письма от Уоттса, 2 марта 1921 года, протоколы заседания 9 марта 1921 (о фонде Save the Children). Оба хранятся в архиве КБДОПЖВ; первый – из протоколов КБДОПЖВ, том 1, 1918–1921, второй – из протоколов КБДОПЖВ, том 2, 1921–1923. Фонд Save the Children был учрежден в Великобритании в 1919 году как ответвление совета Fight the Famine, которое оказывало давление на британское правительство, с тем чтобы оно прекратило блокаду России. Совет раскололся из-за политических разногласий. Breen R. Saving Enemy Children: Save the Children’s Russian Relief Organisation, 1921–1923 // Disasters. 1994. Vol. 18. № 3. P. 221–237.

195

Хейнс – Рут Фрай, 21 апреля, 5 мая и 14 июня 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

196

Уоттс и Хейнс – донесение для Рут Фрай, 20 января 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ; телеграмма Рут Фрай от Уоттса и Хейнс, 9 августа 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ; Scott R. Quakers in Russia. P. 229, 231.

197

Горький цитируется в: McFadden D., Gorfinkel C. Constructive Spirit: Quakers in Revolutionary Russia. Pasadena, 2004. P. 59; Patenaude B. The Big Show in Bololand. P. 31–32.

198

Хейнс и Уоттс – Рут Фрай 14 марта 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ, цитируется в: Weissman B. M. Herbert Hoover and Famine Relief. P. 40; Patenaude B. The Big Show in Bololand. P. 38; Хейнс – Рут Фрай, 21 апреля 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ. АЛС – Сидни Стронгу, 31 декабря 1921 года, коробка 3, папка 12, архив АЛС, номер доступа 1309-001, Вашингтонский университет (далее – архив АЛС).

199

Герберт Гувер – Руфусу Джонсу, цитируется в: McFadden D., Gorfinkel C. Constructive Spirit. Р. 72.

200

В августе Анна Хейнс побывала в пострадавшей от голода зоне с целью изучить тамошние условия и доставить туда продовольствие; через несколько недель туда прибыла Стронг. Телеграмма для Рут Фрай от Уоттса, 9 августа 1921 года, коробка 7, пакет 3, архив КБДОПЖВ. Garrison D. Mary Heaton Vorse. P. 177.

201

Strong A. L. I Change Worlds.Seattle: The Seal Press, 1979. P. 5, 13, 21 (цитаты); Strong T. B., Keyssar H. Right in Her Soul: The Life of Anna Louise Strong. New York, 1983. P. 15.

202

Strong A. L. I Change Worlds. P. 39–43.

203

Ibid. P. 69, 71.

204

О том, как Стронг организовывала цикл выступлений Брайант, см. Gardner V. «Friend and Lover»: The Life of Louise Bryant. New York: Horizon Press, 1982. P. 153. Луиза Брайант – Джону Риду, «Saturday on the Train» (1919), цит. ibid., p. 155. Strong A. L. I Change Worlds. P. 89. АЛС – Уилбуру К. Томасу (далее – УКТ), датировано 7 февраля 1920 года, но помечено как полученное 14 февраля 1921 года, а «1920» обведено красным карандашом (так что 1920 – возможно, опечатка); АЛС – УКТ, 20 февраля 1921 года. Оба письма хранятся в личном деле АЛС, архив АКДСО.

205

АЛС – УКТ, 30 апреля 1921 года; УКТ – АЛС, 2 мая 1921 года; АЛС – УКТ, 7 мая 1921 года; письмо от Р. И. Г. копирующее письмо от Джона Г. Робертса, датированного 1 июня 1921 года. Все – в личном деле АЛС, архив АКДСО.

206

Strong A. L. I Change Worlds. P. 91–92.

207

Ibid. P. 91, 93, 94.

208

McFadden D., Gorfinkel C. Constructive Spirit. P. 64.

209

Ibid. P. 69.

210

Strong A. L. I Change Worlds. P. 101, 127; Стронг – Карр, 6 февраля и 1, 2 и 10 марта 1922 года. Ф. 515. Оп. 1. Д. 120, катушка микрофильма 7, архив КП США, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет.

211

Strong A. L. I Change Worlds. P. 101–102.

212

Уоттс – Рут Фрай, 9 и 24 сентября 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ; Strong A. L. I Change Worlds. P. 111–112.

213

Strong A. L. I Change Worlds. P. 112.

214

Ibid. P. 109.

215

Уоттс – Рут Фрай, 24 сентября 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

216

Ibid. Телеграмма Рут Фрай от Уоттса, 12 августа 1921 года: «ПРИШЛИТЕ ДЕЛЕГАЦИЮ ВЫЗВАТЬ СОСТРАДАНИЕ АНГЛИЙСКОЙ ПУБЛИКИ СОЧНЫМИ ОБРАЗАМИ ТРЕБУЕТСЯ ОДИН КВАКЕР СМОЖЕТЕ ДЕЙСТВОВАТЬ ИЛИ НАМ ПРИСЛАТЬ КВАКЕРА ОТСЮДА ОТВЕТЬТЕ СРОЧНО». Коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

217

Strong A. L. I Change Worlds. P. 95, 90; Уоттс – Рут Фрай, 7 октября 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

218

Уоттс – Рут Фрай, 14 октября 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ. Он объяснял, что она сама вызвалась временно поработать на ARA – «не посоветовавшись с нами» (ibid.). Strong A. L. I Change Worlds. P. 115. Scott R. Quakers in Russia. P. 251.

219

Weisbord M. R. Famine on the Steppe // Some Form of Peace: True Stories of the American Friends Service Committee at Home and Abroad / Ed. Weisbord M. R. New York, 1968. P. 68–69.

220

Дневник Эвелин Шарп, 16 января 1922 года.

221

АЛС – Сидни Стронгу, 31 декабря 1921 года, коробка 3, папка 12, архив АЛС (цитаты); Рут Фрай – Уоттсу, 16 сентября 1921 года, коробка 7, пакет 4, папка 1, архив КБДОПЖВ. В письме волонтеру Роберту Данну, социалисту, Томас заметил, что его самого привлекает «работа в радикальном движении», и признался, что, скорее всего, «примкнул бы к такой работе», если бы не «обязательства перед семьей». УКТ – Данну, 15 января 1919 года, личное дело Роберта Данна, архив АКДСО.

222

Этим человеком был Гарольд Уэр, эксперт по сельскому хозяйству и один из основателей американской коммунистической партии. О симпатии Стронг к Гарольду Уэру см.: Strong T. B., Keyssar H. Right in Her Soul. P. 93.

223

Смит – УКТ, 20 и 24 января 1922 года; Смит – УКТ, без даты, штамп о получении – 21 января 1922 года. Все три письма хранятся в личном деле Смит.

224

Смит – УКТ, 4 февраля 1922 года; Джессика Смит, дополнение к заявлению, 23 января 1922 года. Оба документа хранятся в личном деле Смит.

225

С 1932 г. – Сорочинск. – Примеч. пер.

226

Замечания Джессики Смит приводит Роберт Данн в: Need for Famine Relief Continues // Soviet Russia Pictorial. 1922. Sept. 15. P. 162–163.

227

Sorochinskoya Nightingale, 2 мая 1922 года, коробка 6, папка 40, архив Labor Research Association, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет.

228

Данн – родным, четверг, 28 июля 1922 года, коробка 6, папка 40, архив Labor Research Association, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет; Jessica Smith, Efim’s Vocabulary Increases, Feb. 1923, рекламные материалы, архив АКДСО (в России).

229

Смит – УКТ, 26 декабря 1922 года, личное дело Смит.

230

Smith J. In the Monastery at Shar, Feb. 18, 1923, Sorochinskoye, Jessica Smith reports, Hoover Library; Smith J. In the Children’s City, Feb. 1923, Gamaleyevka, Russia, рекламные материалы, архив АКДСО (в России).

231

Цитата в замечании Смит – из Brailsford H. N. The Russian Workers’ Republic. London, 1921. P. 17.

232

Smith J. Why They Suffered So, Feb. 15, 1923, Sorochinskoye, Russia, рекламные материалы, архив АКДСО (в России).

233

Жена Гарольда Уэра Кларисса заболела во время поездки. Вскоре после возвращения на родину она легла в больницу, так как нуждалась в хирургической операции, и скончалась на операционном столе. Harris L. Harold M. Ware (1890–1935): Agricultural Pioneer, USA and USSR // Occasional Paper 30. New York, 1978. P. 19, 16–17. Bloor E. R. We Are Many: An Autobiography by Ella Reeve Bloor. New York, 1940. P. 187, 268–272.

234

УКТ – Смит, 20 сентября и 10 декабря 1923 года, личное дело Смит.

235

Smith J. «Quaker Mission Worker Disputes Spewack’s Views», письмо, присланное Робертом У. Данном, помощником руководителя Союза американских гражданских свобод, в New York World, дата не видна, вырезка, коробка 6, папка 40, архив Labor Research Association, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет; Smith J. In the House of the Sugar King // Nation. 1923. № 117; House of Sugar King // Soviet Russia Pictorial. Feb. 1924. P. 40–41.

236

Вероятнее всего, речь идет о П. А. Харитоненко. – Примеч. ред.

237

Hamilton A. Exploring the Dangerous Trades: The Autobiography of Alice Hamilton, M. D. Boston, 1985. P. 319, 337. Гамильтон не называет Смит, а вот Дороти Детцер, одна из волонтерок, работавших в квакерской миссии вместе со Смит, приводя «необычную характеристику Смит», данную ей Гамильтон, замечала, что «всякий, кто прочитал бы это описание, моментально понял бы, о ком это сказано». Дороти Детцер Денни – Андре Элион Брукс, 28 марта 1977 года, коробка 1, архив Андре Элион Брукс, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет.

238

Смит – УКТ, 18 ноября 1924 года, личное дело Смит; Black R. A. Women In Russia // Equal Rights. 1925. Vol. 11. № 50. P. 395. Эта книга – Smith J. Woman in Soviet Russia. New York, 1928.

239

Стронг – доктору Кунцу и Яворской, 8 февраля 1926 года, коробка 6, папка 13, архив АЛС. (Доктор Чарльз Кунц был основателем еврейской колонии в Биробиджане.) О ситуации с беспризорниками см. Goldman E. Women, the State, and Revolution. P. 59.

240

Strong A. L. I Change Worlds. P. 192.

241

Ibid. P. 193; АЛС – Сидни Стронгу, 17 мая 1924 года, коробка 3, архив АЛС; Эдвард К. Боллз – Элис Найк, Международная служба Друзей, 7 июля 1924 года, коробка 8, пакет 3, папка 1, архив КБДОПЖВ (о нежелании оказывать поддержку колониям, учреждаемым большевиками). О сохранявшемся недоверии к Стронг в Филадельфии см. ответ Томаса на ее просьбу о проведении там собраний с целью вербовки лиц, которые хотели бы поддержать колонию имени Джона Рида. Он ответил, что несколько «русских собраний» уже проводятся и провести еще одно нет возможности. УКТ – АЛС, 10 февраля 1925 года, личное дело АЛС, архив АКДСО.

242

Стронг – Сидни Стронгу, 7 июня и 2 августа 1924 года, коробка 3, папка 24, архив АЛС. На бланке также значатся имена Гарри Стивенса, бывшего волонтера КБДОПЖВ, Розы Коэн и Гертруды Хэсслер (британской и американской коммунисток соответственно) и Марии [Сукловой] Яррос, известной революционерки и автора книги «История русской ссылки» (The Story of a Russian Exile [1915]). АЛС – Сидни Стронгу, 2 августа 1924 года. Об ослаблении дружбы Стронг со Смит см.: Strong T., Keyssar H. Right in Her Soul. P. 103.

243

Стронг – «Бобу», отослано из гостиницы «Люкс», Москва, 5 мая 1924 года, коробка 3, папка 24, архив АЛС.

244

Strong A. L. A Children’s School-Commune // Soviet Russia Pictorial. 1924. Vol. 9. № 10. P. 274–277; Strong A. L. A Children’s Colony on the Volga (брошюра). London, 1924. Коробка 3, папка 26, архив АЛС.

245

Стронг – Сидни Стронгу, 16 сентября 1924 года, коробка 3, папка 25, архив АЛС.

246

Ibid. (о планах освоения Алексеевки); ALS, A Children’s School-Commune. P. 277.

247

Стронг – Сидни Стронгу, 13 ноября 1924 года, коробка 3, папка 26, архив АЛС.

248

Стронг – Сидни Стронгу, 21 ноября 1924 года, коробка 3, папка 26, архив АЛС; АЛС – Сидни Стронгу, 12 августа 1925 года, коробка 3, папка 28, архив АЛС.

249

Стронг – Сидни Стронгу, 10 октября 1924 года, коробка 3, папка 26, архив АЛС. См. также ALS, Back from Our Children’s Colony [брошюра], 15 октября 1924 г., коробка 6, папка 17, архив АЛС.

250

Имеется в виду университет для афроамериканцев, основанный в 1880-х годах в городе Таскиги (штат Алабама) в рамках программы, призванной сделать доступным школьное и высшее образование для чернокожего населения США. – Примеч. пер.

251

Стронг – Сидни Стронгу, 5 декабря 1924 года, коробка 3, папка 26, архив АЛС. Об американских ремесленных училищах см. ALS, «Report on John Reed Children’s Colony» to Comrades Oanzhenski and Konovalof, 2 сентября 1925 года, коробка 3, папка 28, архив АЛС.

252

Стронг – Эллен Хейс, 25 августа 1925 года, коробка 6, папка 13, архив АЛС.

253

Ibid.

254

Strong A. L. Report on John Reed Children’s Colony.

255

Стронг – Аде [Фломенбаум] и Вивиан [Уилкинсон], 26 июня 1925 года, коробка 6, папка 12, архив АЛС.

256

Стронг – Эллен Хейс, 25 августа 1925 года, коробка 6, папка 13, архив АЛС.

257

Strong A. L. Present Prospects for Our Children’s Colonies, 15 мая 1925 года, коробка 6, папка 11, архив АЛС. В начале ХX века движение за игровые площадки отражало тогдашнюю убежденность людей в том, что развитие детского организма тесно связано с развитием детского ума. См. Cavallo D. Muscles and Morals: Organized Playgrounds and Urban Reform, 1880–1920. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1981.

258

Стронг – Эллен Хейс, 25 августа 1925 года, коробка 6, папка 13, архив АЛС; Strong A. L. John Reed Colony Has a Tractor and Needs Now a Social-Center-School: Recent Visit by Anna Louise Strong (рекламная рассылка), 25 июня 1925 года, коробка 6, папка 17, архив АЛС.

259

Стронг – Сидни Стронгу, 17 августа 1925 года; АЛС – Хейс, 25 августа 1925 года. Оба – коробка 6, папка 13, архив АЛС. ALS, John Reed Colony Has a Tractor.

260

Strong T., Keyssar H. Right in Her Soul. P. 101.

261

Стронг – Аде [Фломенбаум] и Вивиан [Уилкинсон], 26 июня 1925 года, коробка 6, папка 12, архив АЛС.

262

Strong A. L. Wild River. Boston: Little, Brown, 1943. P. 26–27.

263

Strong A. L. John Reed Colony Has a Tractor; АЛС – доктору Кунцу и Яворской, 8 февраля 1926 года, коробка 6, папка 13, архив АЛС. Последующая хронология событий и цитат, относящихся к разрыву АЛС с колонией имени Джона Рида, взята из этого письма.

264

Strong A. L. I Change Worlds. P. 198; Strong T., Keyssar H. Right in Her Soul. P. 358 (об отказе от сотрудничества с колонией имени Джона Рида).

265

Помощник секретаря АКДСО – Дороти Детцер, 26 июня 1924 года, личное дело Дороти Детцер, архив АКДСО. О Марке Шефтеле см. Brooks A. A. Russian Dance: A True Story of Intrigue and Passion in Stalinist Russia. Hoboken, 2004. P. 128–151. Примером того, что Хейнс не прекращала оказывать поддержку советским проектам, является тот факт, что в 1933 году она подписала петицию на имя Франклина Рузвельта, призывавшую признать СССР. Amity with Russia Urged in Petition // New York Times. 1933. May 15. P. 7.

266

Smith J. Woman in Soviet Russia. P. 77.

267

В США книга И. Я. Маршака («М. Ильина»), написанная в 1930 году и переведенная на многие языки, вышла под названием New Russia’s Primer («Азбука новой России»). – Примеч. пер.

268

О закрытии квакерских представительств см. Oelschlegel Z. Bolshevism and Christianity: The American Friends Service Committee in Russia, 1919–1933 (магистерская диссертация, Темпльский университет, 2012). О квакерском доме как центре притяжения для американцев см. дневник Джесси Ллойд О’Коннор, коробка 90, папка 4, архив Джесси Ллойд О’Коннор, колледж Смит. Об «Азбуке Новой России» см. Mickenberg J. The New Generation and the New Russia: Modern Childhood as Collective Fantasy // American Quarterly. 2010. Vol. 62. № 1. P. 103–134.

269

Аллюзия на название сборника путевых заметок Марка Твена «Простаки за границей» (The Innocents Abroad, 1869). – Примеч. пер.

270

Kennell R. E. The New Innocents Abroad // American Mercury. 1929. № 17. Р. 10; Statute of Organization & Provisions on the Basis of the Agreement with the Soviet of Labor and Defence. Без даты. Ф. 515. Оп. 1. Д. 4296, Л. 57. Катушка микрофильма 324, архив КП США, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет; Martin. A Letter from Siberia // Kuzbas Bulletin. 1922. Nov. 20. P. 8.

271

Sawyer B. Shedding the White and Blue: American Migration and Soviet Dreams in the Era of the New Economic Policy // Ab Imperio. 2013. № 1. Р. 70.

272

Graziosi A. A New, Peculiar State: Explorations in Soviet History, 1917–1937. Westport, 2000. P. 226; Sawyer В. Shedding the White and Blue. P. 69, 72; Bernstein S., Cherny R. Searching for the Soviet Dream: Prosperity and Disillusionment on the Soviet Seattle Agricultural Commune, 1922–1927 // Agricultural History. 2011. Vol. 88. № 1. P. 22–44.

273

Graziosi A. A New, Peculiar State, 226; Sawyer B. Shedding the White and Blue. P. 73; Lies and Free Love Cure U. S. Reds in Russia // Chicago Daily Tribune. 1923. Apr. 7; Kennell R. E. The New Innocents Abroad. P. 14.

274

Kennell R., Bennett M. They All Come to Moscow // American Mercury. 1931. Dec. P. 394–401. «The Red Jerusalem» – p. 394–397. «Martyr from the South» – p. 398–399. О спорах в США, последовавших за публикацией этого материала, см. Seeley E. Her Article on Russia Aroused Protest Here, but Soviet Officials Laughed and Let Her Stay // New York World Telegram. 1932. Jan. 16.

275

Kennell R. E., Bennett M. American Immigrants in Russia // American Mercury. 1932. P. 463.

276

Решения XVI съезда ВКП(б) приводятся в: Graziosi А. A New, Peculiar State. P. 226; Tzouliadis T. The Forsaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. New York, 2008. P. 6–7.

277

Allan S. R. Comrades and Citizens. London, 1938. P. 28–30.

278

Организации с таким названием не существовало. Возможно, речь идет о Центральном научно-исследовательском институте швейной промышленности, основанном в 1930 году. – Примеч. ред.

279

Bourke-White M. Silk Stockings in the Five-Year Plan: Despite the Soviet Drive and the New Order of Things, Russia’s Women Are Still Feminine // New York Times. 1932. Feb. 14.

280

Неприличный контраст между дорогой одеждой самой Бурк-Уайт и одеждой бедняков, на фотографировании которых она порой зарабатывала большие деньги, стал предметом знаменитой критики со стороны Джеймса Эйджи в книге «А теперь давайте похвалим знаменитых людей» (Let Us Now Praise Famous Men, 1941). Подробнее см. Rabinowitz P. They Must Be Represented: The Politics of Documentary. New York, 1994. P. 68.

281

Allan S. R. Comrades and Citizens. P. 18–19.

282

Lyons E. Assignment in Utopia. New York, 1937. P. 229–231.

283

Kennell R. E. Kuzbas, a New Pennsylvania // Nation. 1923. № 116. Единственная книга об американской колонии в Кузбассе была выпущена коммунистической партией. См. Morray J. P. Project Kuzbas: American Workers in Siberia (1921–1926). New York, 1983. См. также Smith W. T. The Kuzbas Colony, Soviet Russia, 1921–1926: An American Contribution to the Building of a Communist State (кандидатская диссертация, Университет Майами, 1978); Evans M. A. Kuzbas Colony, 1921–1927 (магистерская диссертация, Кембриджский университет, колледж Св. Екатерины, 1976); Bakers V. E. American Workers in the Soviet Union between the Two World Wars: From Dream to Disillusionment (магистерская диссертация, Университет Западной Виргинии, 1998). Об американской колонии в Кузбассе рассказывается в фильме 1 российского документального сериала «Соблазненные страной Советов» (реж. Татьяна Малова, 2007), который называется «Наш маленький Интернационал в Сибири». Теодор Драйзер описывает опыт, обретенный Кеннелл в Кузбассе, в очерке «Эрнита»: в томе 1 A Gallery of Women, 2 vols. New York: Horace Liveright, 1929.

284

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle (неопубликованные мемуары). P. 8, архив Кеннелл, Орегонский университет, Юджин. Если не указано иное, излагая последовательность событий, о которых идет речь в этой главе, я опираюсь на неопубликованные мемуары Кеннелл и очерк Драйзера «Эрнита».

285

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 8–16. См. также Michelson A., Solomson K. Remnants of a Failed Utopia: Reconstructing Runnymede’s Agricultural Landscape // Perspectives in Vernacular Architecture. 1997. № 6. P. 3.

286

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 23. Об «Индустриальных рабочих мира» см. Dubofsky M. We Shall Be All: A History of the Industrial Workers of the World, 2nd ed. Urbana, 1988; Salerno S. Red November, Black November: Culture and Community in the Industrial Workers of the World. Albany, 1989.

287

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 21.

288

Gold M. Wanted, Pioneers for Siberia! // The Liberator. 1922. № 3. P. 1, 6. О работе Калверта в компании Форда как подготовке к дальнейшей работе в России см. Calvert H. S., Calvert M. M. The Kuzbas Story: History of the Autonomous Industrial Colony Kuzbas, 1973. Архив Герберта С. Калверта, Университет Уэйна.

289

Calvert H. Economic Reconstruction, Apr. 1921, цитируется в: Calvert H. S., Calvert M. M. Kuzbas Story; Kuzbas: An Opportunity for Workers and Engineers, листовка, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет (цитаты из рекламной публикации); The Cooperatives of Kuzbas, ф. 515, д. 4304, катушка микрофильма 325, архив КП США, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет (о воображаемом обеде).

290

С. Рутгерс цитируется в: Industrial Labor Colony Kuzbas: Economic Reconstruction in Soviet Russia, вырезка, РГАСПИ. Ф. 626. Оп. 1. Д. 11; замечания «товарища Пирсона», 27 августа 1922 года. Кузбасское заседание. Ф. 515. Оп.1. Д. 4299. Л. 145–147, катушка микрофильма 324, архив КП США, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет.

291

Wood C. W. H. S. Calvert’s Giant Task in Industry: Once a Worker in a Ford Factory, He Has Engaged to Develop a Russian Territory Bigger than New Jersey // New York World. 1922. Feb. 12; РГАСПИ. Ф. 626. оп. 1. д. 12. Письмо от Хейвуда, 13 октября 1921 года, ф. 515, оп. 1. д. 4298, катушка микрофильма 324, архив КП США, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет. Цитата о женщинах-пионерках (Gold M. Wanted: Pioneers for Siberia! P. 7). По-видимому, Голд опиралась на статью Вуд.

292

Statute of Organization & Provisions on the Basis of the Agreement with the Soviet of Labor and Defence, катушка микрофильма 324, архив КП США, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет. См. также вариант, датированный ноябрем 1921 года: Kuzbas // Nation. 1922. № 114. Р. 730–732. Текст заявления для колонистов. РГАСПИ. Ф. 626. Оп. 1. Д. 13.

293

Кеннелл – Хиберу Эпперсону, 7, 8 и 13 апреля 1924 года, коробка 6, папка 33, архив Кеннелл.

294

Драйзер Т. Эрнита / Пер. В. О. Станевич // Драйзер Т. Собрание сочинений: В 12 т. М., 1986. Т. 12. С. 66.

295

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 37; Кеннелл – Элле Эпперсон, 25 июля 1922 года, коробка 9, папка 5, архив Кеннелл. Все письма, которыми обменивались Кеннелл и Элла Эпперсон, хранятся к коробке 9, папке 5 архива Кеннелл. В последующих ссылках на их переписку указываются только имена и даты.

296

More Pioneers Leave for Siberia // Kuzbas Bulletin, 20 августа 1922 года. P. 9 (о составе группы); Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 36; Кеннелл – Элле Эпперсон, 25 июля 1922 года; Kennell R. E. Kuzbassers Enjoy Themselves on the Atlantic // Kuzbas Bulletin. 1922. Oct. 20. P. 9.

297

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 37, 39.

298

Ibid. P. 39–40.

299

Кеннелл – Элле Эпперсон, 19 августа 1922 года («унылое место»); Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 40 (о пейзаже).

300

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 41.

301

Ibid.; Wilson H. C., Mitchell E. R. A Light Running Utopia // Asia. 1928. № 28. P. 1035.

302

Wilson H. C., Mitchell E. R. A Light Running Utopia. P. 961–962.

303

Kuzbas Bulletin, Apr. 1, 1923. P. 4 (подчеркивание в оригинале).

304

Morray, Project Kuzbas. P. 95.

305

Хейвуд цитируется в: Morray, Project Kuzbas. P. 100.

306

Kennell R. E. A Kuzbas Chronicle // Nation. 1923. № 116. P. 9.

307

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 42.

308

Ibid. P. 45.

309

Гофер-Прери («Сусликовая прерия») – вымышленный захолустный городок из романа «Главная улица» (Main Street, 1920) американского писателя Синклера Льюиса (1885–1951). – Примеч. пер.

310

Ibid. P. 46. О ролях, доставшихся женщинам в кузбасской колонии, см. материалы, собранные Мелли Калверт, обработанные Рут Кеннелл и затем отосланные дочерью Рутгерса в Москву. РГАСПИ. Ф. 626. Оп. 1. Д. 13.

311

Wilson H. C., Mitchell E. R. A Light Running Utopia. P. 960.

312

Kennell R. E. A Kuzbas Chronicle. Р. 9.

313

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 48.

314

Кеннелл – Элле Эпперсон, 24 и 29 сентября 1922 года. «Именно через половое влечение мощнее всего выражается тяга к единству – тяга, которая объединяет все человеческое существование с его расщепленностью, отчуждением и раздробленностью». Dhuill C. N. Sex in Imagined Spaces: Gender and Utopia from More to Bloch. Oxford, 2010. P. 18.

315

Kennell R. E Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 46.

316

Ibid. P. 59–60, 65.

317

Ibid. P. 54–56.

318

Smith J. The Kuzbas Colony. P. 192–193. О нэпе см. Fitzpatrick S., Rabinowitch A., Stites R. Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture. Bloomington: Indiana University Press, 1991.

319

Sparks N. Lenin and the Americans at Kuzbas. P. 623.

320

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 67; дневник Кеннелл, 15 января 1923 года, коробка 2, папка 2, архив Кеннелл.

321

Кеннелл – Элле Эпперсон, 20 декабря 1922 года.

322

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 75–77.

323

Starved, Robbed, Back from Russia // New York Times. 1923. Apr. 7. P. 16; Kuzbas Prisoners Plea Not Guilty // New York Times. 1923. Apr. 25. P. 44; Lerner Is Freed of Bomb Charge // New York Times. 1923. May 24. P. 11; Eight Kuzbas Indictments Dropped // New York Times. 1923. Sept. 27. P. 5.

324

Smith J. The Kuzbas Colony. P. 86.

325

Barker T. Hell in Siberia // New Masses. 1926. № 1. P. 15.

326

Хотя эта статья была напечатана в выпуске от 2 мая, датирована она 12 февраля.

327

Kuzbas Bulletin. 1923. Apr. 1, цитируется в: Garb P. They Came to Stay: North Americans in the U. S. S. R. Moscow, 1987. P. 19. Статьи из New York World обсуждаются в: Calvert H. S. Indictment of the Organizing Committee, глава 8 в: Calvert H. S., Calvert M. M. Kuzbas Story. P. 2. Kuzbas Tells Its Own Story // Nation. 1923. № 117. P. 145–147. Kennell R. E. Lenin Called to Us: A Kuzbas Chronicle, черновой вариант статьи, отосланный Джессике Смит в ноябре 1971 года. P. 12, коробка 2, папка 5, архив Кеннелл (замечание Сассмена).

328

The Promised Land // New York Times. 1923. Apr. 28. P. 12; Хотя статья Кеннелл появилась в выпуске Nation от 2 мая, она непременно должна была выходить где-то еще раньше, так как к ней уже есть прямая отсылка в статье в Times.

329

Kuzbas Bulletin. 1923. May 7; Garb. They Came to Stay. P. 20.

330

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 83.

331

Ibid. P. 85.

332

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 89.

333

Ibid. P. 90.

334

Ibid. P. 92; Kuzbas Bulletin. 1923. Aug. 30. P. 9, 7.

335

Кеннелл – Фрэнку Кеннеллу, 4 сентября 1923 года.

336

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 94.

337

Ibid. P. 97.

338

Кеннелл – Хиберу Эпперсону, 2 января 1924 года, коробка 6, папка 33, архив Кеннелл.

339

Кеннелл – Элле Эпперсон, 4 октября 1923 года.

340

Там же.

341

Дневник Кеннелл, 22 октября 1923 года; Кеннелл – Элле Эпперсон, 24 октября 1923 года.

342

Кеннелл – Хиберу Эпперсону, 13 апреля 1924 года, коробка 6, папка 33, архив Кеннелл.

343

Кеннелл – Фрэнку Кеннеллу, недатированный фрагмент [вероятно, от 30 ноября или 4 декабря 1923 года].

344

Кеннелл – Фрэнку Кеннеллу, 30 ноября 1923 года; Кеннелл – Элле Эпперсон, 24 октября 1923 года.

345

Элла Эпперсон – Кеннелл, 3 декабря 1923 года; дневник Кеннелл, 30 ноября и 7 декабря 1923 года.

346

В целях предохранения от беременности она разработала систему записей в дневнике: каждый месяц помечала точками дни начала менструального цикла, а звездочками или двумя крестиками – дни, в которые она занималась сексом. Очевидно, что такая система была ненадежной.

347

Дневник Кеннелл, 30 декабря 1923 и 3 января 1924 года; Кеннелл – Фрэнку Кеннеллу, 6 января 1924 года; Wilson H. C., Mitchell E. R. A Light Running Utopia. P. 1036.

348

Wilson H. C., Mitchell E. R. A Light Running Utopia. P. 1035–1036; Kennell R. E. Kuzbas in 1924 // Nation. 1924. № 119. P. 568.

349

Kennell R. E. Kuzbas in 1924. P. 568; Дневник Кеннелл, 29 марта 1924 года; Кеннелл – Фрэнку Кеннеллу, 4 мая 1924 года.

350

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 60, 85; Кеннелл – Фрэнку Кеннеллу, 4 сентября 1923 года (описание бани).

351

Kennell R. E. Lenin Called to Us: A Kuzbas Chronicle. P. 15; материал, переданный Кеннелл доктору Тринчер-Рутгерс, которая переслала его в Коминтерн, 17 января 1966 года. РГАСПИ. Ф. 626. Оп. 1. Д. 13.

352

Фрэнк Кеннелл – Кеннелл. 8 января 1924 года; Кеннелл – Фрэнку Кеннеллу, 6 января 1924 года.

353

Фрэнк Кеннелл – Кеннелл. 3 и 15 мая 1924 года.

354

Фрэнк Кеннелл – Кеннелл. 25 мая 1924 года; и переписка Кеннелл, коробка 9, папка 1, архив Кеннелл.

355

Кеннелл – Элле Эпперсон, 5 августа 1924 года.

356

Там же; дневник Кеннелл, 13 августа 1924 года.

357

Кеннелл – Фрэнку Кеннеллу, 15 августа 1924 года.

358

Фрэнк Кеннелл – Кеннелл, 27 сентября 1924 года и Кеннелл – Фрэнку Кеннеллу, 17 октября 1924 года.

359

Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 174. Драйзер Т. Эрнита; Кеннелл – Элле Эпперсон, 9 марта и 6 апреля 1925 год; Кеннелл – Шипману, 5 марта 1925 года; Шипман – Кеннелл, 13 марта 1925 года; Кеннелл – Шипману, 23 августа 1926 года (о «Русских новаторских фермах»). Все три письма – в коробке 9, папке 3 архива Кеннелл. Kennell R. E. Kuzbas: A Romantic Chronicle. P. 191.

360

Рут упоминает о надежде на то, что Хелен заинтересуется Фрэнком, в письме к матери от 18 мая 1925 года. Описание ссоры, вспыхнувшей вокруг романа Фрэнка с Хелен, почерпнуто из письма Рут к матери от 30 августа 1925 года.

361

Kennell R. E. The End of Kuzbas. P. 171–172.

362

Драйзер Т. Эрнита. С. 87

363

Dhuill N. Sex in Imagined Spaces. P. 166–167.

364

После взрыва, случившегося в 1936 году на одном из кемеровских рудников, в 1937-м состоялся громкий суд, на котором подозреваемых обвинили во вредительстве и троцкизме. См. Conquest R. The Great Terror: Stalin’s Purge of the Thirties, rev. ed. New York, 1973. Filtzer D. A. A Dream Deferred: New Studies in Russian and Soviet Labour History. New York, 2008. P. 213. Данные о количестве колонистов, сосланных в лагеря и впоследствии умерших там, я почерпнула из документального сериала «Соблазненные страной Советов» (Россия, 2007).

365

Wilson H. C., Mitchell E. R. A Light Running Utopia. P. 956.

366

Беньямин В.Московский дневник. С. 212.

367

Saul N. E. Friends or Foes? The United States and Soviet Russia, 1921–1941. Lawrence, 2006; Engerman D. C. Modernization from the Other Shore: American Intellectuals and the Romance of Russian Development. Cambridge, 2003; Dorn H. Hugh Lincoln Cooper and the First Détente // Technology and Culture. 1979. Vol. 20. № 2. P. 322–347.

368

Castronovo R. Propaganda, Prenational Critique, and Early American Literature // American Literary History. 2009. Vol. 21. № 2. P. 184; Hellbeck J. Revolution on My Mind: Writing a Diary under Stalin. Cambridge, 2006. P. 9–10.

369

Strong A. L. I Change Worlds. Seattle, 1979. P. 11; Scott J. Fantasy Echo: History and the Construction of Identity // Critical Inquiry. 2001. Vol. 27. № 2. P. 288.

370

Strong A. L. I Change Worlds. P. 126.

371

Стронг – Брайант, 13 января и 16 декабря 1918 года, коробка 7, папка 101, архив Луизы Брайант, Йельский университет.

372

Strong A. L. I Change Worlds. P. 109, 126.

373

Ibid. P. 127.

374

Spenser D. The Impossible Triangle: Mexico, Soviet Russia, and the United States in the 1920s. Durham, 1999.

375

Strong A. L. I Change Worlds. P. 224.

376

Ibid. P. 110.

377

Вероятно, Бородин надеялся и на то, что эта газета поможет улучшить его собственное положение: после того, как большевикам не удалось захватить власть в Китае, его понизили до замдиректора деревоперерабатывающего комбината, а потом поставили на должность еще менее значительную – фабричного инспектора, – прежде чем перевести в народный комиссариат труда, где он уже отвечал за «отношения со специалистами и иммигрантами из Америки».

378

Стронг – Сидни Стронгу, 6 июля 1930 года, коробка 4, папка 9, архив АЛС, номер доступа 1309-001, Вашингтонский университет; Strong A. L. I Change Worlds. P. 200–301; Jacobs D. N. Borodin: Stalin’s Man in China. Cambridge, 1981. P. 314–315.

379

Стронг – Сидни Стронгу, 6 июля и 4 августа 1930 года, коробка 4, папка 9, архив АЛС; Plan for a Weekly Newspaper Issued in Moscow, без даты, коробка 6, папка 18, архив АЛС.

380

Plan for a Weekly Newspaper Issued in Moscow, без даты, коробка 6, папка 18, архив АЛС.

381

Strong A. L. I Change Worlds. P. 302.

382

StrongA. L. I Change Worlds. P. 305.

383

Ibid. Цензор вырезал несколько абзацев юмористической колонки Эда Фальковского о жилищных условиях в Москве; Стронг согласилась с тем, что он, пожалуй, в самом деле перегнул палку.

384

Duranty W. First American Paper Appears in Moscow // New York Times. 1930. Oct. 6. P. 5; Taylor S. J. Stalin’s Apologist: Walter Duranty, the New York Times’s Man in Moscow. New York, 1990.

385

Equality an Actuality // Moscow News. 1931. Oct. 15. P. 8; Birth Control Scientifically Handled by the State // Moscow News. 1931. Oct. 30. P. 3.

386

Strong A. L. I Change Worlds. P. 305.

387

Bennett M. The Girl with the Whistling Eye (машинопись), коробка 14, папка 1, архив Беннет, Гуверовская библиотека (далее – архив Беннет). Упомянутые статьи см.: коробка 6, папка 5, архив Беннет.

388

Стронг знала, что на борту того же парохода поедет Межлаук, и ей казалось, что Беннет будет полезно завести знакомство с человеком, который, возможно, подыщет ей работу. АЛС – Беннет, 15 февраля 1931 года, коробка 5, папка 10, архив Беннет.

389

Драйзер – Кеннелл, 18 марта 1928 г. 20 марта 1929 г., коробка 6, папка 32, архив Кеннелл. Драйзер и Г. Л. Менкен дружили, и Драйзер регулярно писал для American Mercury. Фрэнк Кеннелл – Кеннелл, 18 августа 1929 года, коробка 9, папка 2, архив Кеннелл.

390

Кеннелл – Элле Эпперсон, 1 марта 1931 года. Это письмо и тот факт, что Вуд уехал из Москвы еще до августа, позволяют предположить, что Рут забеременела от Фрэнка.

391

Беннет – неопознанному получателю, 2 апреля 1931 года; Беннет – Холли [фамилия неизвестна], 4 мая 1931 года. Оба письма – в коробке 1, папке 21, архив Беннет. О чувствах Кеннелл см. Кеннелл – Элле Эпперсон, 5 апреля 1931 года.

392

Беннет – Рози [фамилия неизвестна], Эвелин Сили, Энн и Джину Конам, Мартинсену [полное имя неизвестно], Амариллис Найкол и Ирме [фамилия неизвестна], без даты [зима 1931 года], коробка 1, папка 21, архив Беннет; Tzouliadis T. The Forsaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. New York, 2008.

393

Беннет – Эвелин Сили, 2 апреля 1931 года, коробка 1, папка 21, архив Беннет.

394

Беннет М. Неопубликованный роман. Коробка 8, папка 8, архив Беннет.

395

Беннет – «мистеру Хузису», 22 апреля 1931 года, коробка 1, папка 21, архив Беннет.

396

Беннет – Рози [фамилия неизвестна], Эвелин Сили, Энн и Джину Конам, Мартинсену [полное имя неизвестно], Амариллис Найкол и Ирме [фамилия неизвестна], без даты [зима 1931 года], коробка 1, папка 21, архив Беннет.

397

M. M. The Sidewalks of Moscow // Moscow News. 1931. Mar. 27.

398

Кеннелл – Элле Эпперсон, 27 апреля и 22 июня 1931 года.

399

Беннет – Блейку [фамилия неизвестна], 12 апреля 1931 года, коробка 1, папка 21, архив Беннет.

400

Ibid.; Беннет – Фреду [фамилия неизвестна], 8 апреля 1931 года, коробка 1, папка 21, архив Беннет.

401

Беннет – Этель Богардус, 4 мая 1931 года, коробка 1, папка 21, архив Беннет; M. M. In the Marching Lines // Moscow News. 1931. May 4. P. 1–2.

402

Беннет – Бетти [фамилия неизвестна], 6 мая 1931 года, коробка 1, папка 21, архив Беннет; Беннет, неопубликованный роман.

403

Кеннелл – родным, фрагмент, без даты [1931 год], коробка 9, папка 5, архив Кеннелл; Беннет, неопубликованный роман; M. M. May Night in Moscow // Moscow News. 1931. May 24. P. 6.

404

Беннет. Неопубликованный роман.

405

Надо заметить, что отсылки к «Алисе в Стране чудес» довольно часто встречаются в статьях того периода о сталинской России, что говорит о том, насколько трудно было иностранцам осмыслять все происходившее тогда. Юджин Лайонс наделял наивностью «Алисы в Стране чудес» иностранных авторов, которые отваживались касаться таких «тем, как политические заключенные и подавление революционной мысли»; в книге Хуберта Хессела Тилтмана «Террор в Европе» (1932), в главе «Сталин в Стране чудес», рассказывалось об обнаружении «саботажников» в октябре 1930 года, а Тим Цулиадис называл новостями из «Алисы в Стране чудес» новости из СССР (Lyons E. Assignment in Utopia. New York, 1937. P. 332).

406

Там же.

407

Беннет – Эвелин [Сили] 2 апреля 1931 года, коробка 1, папка 21, архив Беннет.

408

Strong A. L. Textile Worker Dunia // Moscow News. 1931. Mar. 15; Strong A. L. Flamelike Shadiva // Moscow News. 1931. Mar. 18; Strong A. L. Ustina The Chicken Woman // Moscow News. 1931. Mar. 23; Saslavsky D. Complete Equality of Women Is Only Possible under Soviet Conditions // Moscow News. 1931. Aug. 27. P. 4.

409

R. K. Soviets Run Factory Kitchens to Relieve Women of Drudgery // Moscow News. 1931. May 29. P. 5.

410

M. M. You Can Eat in Moscow // Moscow News. 1931. Apr. 17. P. 3; Беннет, неопубликованный роман.

411

Bennett M. Soviet Russia Discovers Home Sweet Home: The New Place of Women in the State Reflected in Stricter Social Laws // New York Times Magazine. 1935. Nov. 10. P. 12.

412

Kennell R. E. Soviet Family Life, in Theory and Practice (неопубликованный черновой вариант статьи Where Women Are Really Equal), без даты [но начало 1930-х], коробка 5, папка 80, архив Кеннелл; Kennell R. E. Where Women Are Really Equal // Every Week. 1932. Feb. 7. коробка 6, папка 22, архив Кеннелл.

413

Давление, вызывавшееся коллективизацией на селе, индустриализацией и неустойчивостью семей, – наряду с так и не решенной проблемой беспризорников, – ясно указывало на то, что бремя, которое оказалось непосильным для государства, должны были взвалить на себя устойчивые семьи, а нужды промышленности и военного сектора обостряли обеспокоенность государства снизившимися темпами рождаемости. (См.: Goldman W. Z. Women, the State, and Revolution: Soviet Family Policy & Social Life, 1917–1936. Cambridge, 1995. P. 296–322; Naiman E. Sex in Public: The Incarnation of Early Soviet Ideology. Princeton, 1997. P. 290; Kon I. S. The Sexual Revolution in Russia: From the Age of the Czars to Today. New York, 1995. P. 78–79; Carleton G. Sexual Revolution in Russia. Pittsburgh, 1995. P. 18.)

414

Strong A. L. We Soviet Wives // American Mercury. 1934. Aug. P. 415–423.

415

Strong A. L. I Change Worlds. P. 310.

416

Ibid. P. 312.

417

Кеннелл – Фрэнку и родным, 24 августа 1931 года, коробка 9, папка 2, архив Кеннелл.

418

Изначально я думала, что «кошерными» она называла коммунистов, но поскольку Беннет не была коммунисткой, но оставалась в штате сотрудников, можно уверенно заключить, что и «избранным народом», и «кошерными» названы именно евреи.

419

Кеннелл – «Дорогим родным и O’К» [ее подруге Мэй O’Каллаган, с которой она познакомилась в Москве в 1920-х], 26 октября 1931 года, коробка 9, папка 5, архив Кеннелл. Она упоминает о том, что ей необходимо «уладить свои дела, договориться о лечении в больнице, может быть, закончить операцию». Последняя статья Кеннелл в Moscow News – «Кузбасские ветераны все еще держатся в Сибири» («Kuzbas Veterans Still Going Strong in Siberia») – была опубликована 26 октября 1931 года.

420

Беннет – Лайонелу [фамилия неизвестна], 1 сентября 1931 года, коробка 1, папка 21, архив Беннет.

421

Her Article on Russia Aroused Protest Here, but Soviet Officiаls Laughed and Let Her Stay: Ruth Kennell Returns with Kind Words for O. G. P. U. // New York World Telegram. 1932. Jan. 16; Кеннелл – Джессике Смит, ноябрь 1970 года, коробка 7, папка 7, архив Кеннелл. Кеннелл опубликовала в Mercury три статьи о России, две из них совместно с Беннет, в 1929, 1931 и 1932 годах. См. например, Kennell R., Bennett M. They All Come to Moscow // American Mercury. 1931. Dec. P. 394–401.

422

Беннет – Флоренс [фамилия неизвестна], 27 января 1932 года, коробка 2, папка 1, архив Беннет, Гуверовская библиотека.

423

См. Беннет – Нельде [фамилия неизвестна], 13 апреля 1932 года, коробка 2, папка 1, архив Беннет. Она замечает, что больше не работает в Moscow News.

424

Jacobs D. N. Borodin: Stalin’s Man in China. Cambridge, 1981. P. 318; Strong A. L. I Change Worlds. P. 333.

425

Описание встречи Стронг со Сталиным почерпнуто в Strong A. L. I Change Worlds. P. 335–343.

426

Strong T. B., Keyssar H. Right in Her Soul: The Life of Anna Louise Strong. New York, 1983. P. 155; P. Strong A. L. I Change Worlds. Р. 353; Strong A. L. We Soviet Wives. P. 419. В личном деле Стронг в ФБР говорится, что они с Шубиным поженились в 1932 году. В ее воспоминаниях также говорится, что они поженились вскоре после той встречи со Сталиным. Strong A. L. FBI file, FOIA request #1149391-000.

427

Беннет – Кеннелл, 24 апреля 1932 года, коробка 6, папка 29, архив Кеннелл; АЛС – О’Коннор, 1 июня 1932 года, архив О’Коннор.

428

Беннет – Биллу [фамилия неизвестна, но, вероятно, это Билл Пром, с которым Беннет работала в Китае], 3 октября 1934 года, коробка 2, папка 2, архив Беннет.

429

Стронг – Беннет, 24 апреля 1934 года, коробка 5, папка 10, архив Беннет.

430

Другие сочинения Стронг позволяют предположить, что в книге «Я меняю миры» довольно точно описано впечатление, произведенное на нее Сталиным, так что можно полагать, что поправки Сталина не поменяли сути написанного там. Strong T. B., Keyssar H. Right in Her Soul. P. 159–161.

431

Стронг А. Л. Автобиографическое заявление, Москва. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 261. Д. 13. Д. 205–207. С переводом помогала Галина Белокурова.

432

Halfin I. Terror in My Soul: Communist Autobiographies on Trial. Cambridge, 2003. Р. 7; Strong A. L. I Change Worlds. P. xxii; Пейдж M. Автобиографическое заявление. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 261. Д. 2043. Л. 5–11.

433

Стронг А. Л. Автобиографическое заявление

434

Личное дело Стронг. РГАСПИ. Ф. 49. Оп. 261. Д. 13. Л. 199, Л. 204, Л. 208.

435

Strong A. L. I Change Worlds // Forum and Century. 1935. June. Vol. 93. № 6. P. iv; Strong T. B., Keyssar H. Right in Her Soul. P. 163.

436

Беньямин В. Московский дневник. М., 2012. С. 179.

437

Айседора Дункан – А. В. Луначарскому, весна 1921 года, цит. в: Duncan I., Rosemont F. Isadora Speaks. San Francisco, 1981. P. 64.

438

Sirotkina I. Dance-plyaska in Russia of the Silver Age // Dance Research. 2010. Vol. 28. № 2. P. 137, 141; Souritz E. Isadora’s Influence on Dance in Russia // Dance Chronicle. 1995. Vol. 18. № 2. P. 287–288.

439

Айседора Дункан, цит. в: Daly A. Done into Dance: Isadora Duncan in America. Bloomington, 1995. P. 195–196.

440

Duncan I. My Life. New York, 1927. P. 239; Duncan I. Art of the Dance. New York. 1928 P. 109, 113. О «Славянском марше» как «первом революционном танце» см. Blair F. Isadora: Portrait of the Artist as a Woman. New York, 1986. P. 294.

441

Здесь и далее мемуары А. Дункан «Моя жизнь» приводятся в нашем переводе из-за множества расхождений в существующих переводах с оригиналом. – Примеч. пер.

442

Souritz Е. Isadora’s Influence on Dance in Russia. P. 282. О русском Серебряном веке см. Bowlt J. E. Moscow & St. Petersburg 1900–1920: Art, Life & Culture of the Russian Silver Age. New York, 2008. P. 9–27. О популярности Ницше в России и США см. Nietzsche in Russia / Ed. Rosenthal B. G. Princeton, 1986; Ratner-Rosenhagen J. American Nietzsche: A History of an Icon and His Ideas. Chicago, 2012. О влиянии Ницше на Дункан и ее творчество см. LaMothe K. L. Nietzsche’s Dancers: Isadora Duncan, Martha Graham, and the Revaluation of Christian Values New York, 2006.

443

Sirotkina I. Dance-plyaska. P. 136.

444

Duncan I. My Life. P. 119.

445

Ibid. P. 122–123, 124.

446

Интервью В. Д. Дувакина с С. Д. Рудневой, 28 апреля 1971 года. Цитируется в: Sirotkina I. Dance-plyaska. P. 142.

447

Duncan I. Art of the Dance. P. 209.

448

Ibid. P. 45; Schneider I. Isadora Duncan: The Russian Years, trans. David Magarshack. New York, 1968. P. 37.

449

Duncan I., Macdougall R. Isadora Duncan’s Russian Days. P. 53.

450

Ibid. P. 57, 59–60.

451

Ibid. P. 61.

452

Речь о последнем владельце особняка по адресу Пречистенка, 20 («Дома Ермолова») Алексее Ушкове и его жене Александре Балашовой. – Примеч. пер.

453

Roslavleva N. Prechistenka 20: The Isadora Duncan School in Moscow // Dance Perspectives. 1975. № 64. P. 9.

454

Шихматов Л. От студии к театру. Москва, 1970. С. 144; Duncan I., Macdougall R. Isadora Duncan’s Russian Days. P. 96; Dikovskaya L. In Isadora’s Steps: The Story of Isadora Duncan’s School in Moscow, Told by Her Favourite Pupil. Sussex, 2008. P. 23.

455

Roslavleva N. Prechistenka 20. P. 14, 18.

456

Roslavleva N. Prechistenka 20. P. 119.

457

Duncan I., Rosemont F. Isadora Speaks. P. 78.

458

Подробнее о турне Дункан по США в 1923 г. см.: Duncan I., Macdougall R. Isadora Duncan’s Russian Days. P. 143–170.

459

Duncan I. My Life. P. 140. В рассказе об отношениях Айседоры с Есениным я опираюсь на: Duncan I., Macdougall R. Isadora Duncan’s Russian Days; McVay G. Isadora and Esenin. Ann Arbor, 1980.

460

Цитируется в: Duncan I., Macdougall R. Isadora Duncan’s Russian Days. P. 257.

461

Ailamasian А. The Fortune of Musical Movement // Ballet International. 1997. № 4. P. 20.

462

Roslavleva N. Prechistenka 20. P. 6; Sirotkina I. Dance-plyaska. P. 143–144.

463

Ивинг В. Мимо-танец (рукопись). РГАЛИ. Ф. 2694. Оп. 1. Д. 4. Примеры другой критики в адрес Дункан в 1920-х: см. Стефанида Руднева, заметки с цитатами из К. Сомова (13 февраля 1922 года) в: Сомов К. А. Письма. Дневники. Суждения современников / Сост. Ю. Н. Подкопаевой и А. Н. Свешниковой. М., 1979. С. 207.

464

Duncan I., Rosemont F. Isadora Duncan’s Russian Days. P. 245, 257–260; Roslavleva N. Prechistenka 20. P. 27.

465

Daly A. The Continuing Beauty of the Curve: Isadora Duncan and Her Last Compositions // Ballet International. 1990. Vol. 13. № 8. P. 1596.

466

Айседора Дункан цитируется в: Duncan I., Rosemont F. Isadora Duncan’s Russian Days. P. 264; Daly A. The Continuing Beauty of the Curve. P. 1687. О презрении к «дунканизму» см. Sirotkina I. Dance-plyaska. P. 146.

467

Sirotkina I. Dance-plyaska. P. 146; Всеволод Мейерхольд цитируется в: Braun E. Meyerhold on Theatre. New York. P. 141–143; Всеволод Мейерхольд цитируется в: Hoffman D. L. Bodies of Knowledge: Physical Culture and the New Soviet Man // Language and Revolution: Making Modern Political Identities / Ed. Halfin I. New York, 1992. P. 231.

468

Graff E. Stepping Left: Dance and Politics in New York City, 1928–1932. Durham, 1997. P. 28.

469

Ibid. P. 138; 49; 44; 20,000 Pack Garden to Salute Soviet // New York Times, Nov. 14, 1937. P. 39.

470

Mass Dance in the Soviet Union // New Theatre. 1934. Feb. P. 4–5.

471

Meyers M. The Dance in Moscow // New Theatre. 1934. Oct. P. 25. О влиянии Станиславского на танцоров в США см. Graff, Stepping Left. P. 72–75. Сигал упоминала о том, что изучала метод Станиславского, в интервью Фарлоу в 1991 году. О массовом танце см. Mass Dance in the Soviet Union; и Dudley J. The Mass Dance // New Theatre. 1934. Dec. P. 17–18.

472

Сигал, интервью Фарлоу, 1991 год; Анна Соколова, интервью Барбаре Ньюман, декабрь 1974 – май 1975 года, отдел танца Джерома Роббинса, NYPL, отдел зрелищных искусств. Подробнее об опыте Соколовой см. Warren L. Sokolow A.: The Rebellious Spirit. Princeton, 1991. P. 51–60.

473

Verne M. The Dance // New Theatre. 1934. Jan. P. 15–16; Garland M. Isadora Duncan // Daily Cal Arts Magazine. 1971. Feb. 19; Johnson O. The Dance // New Theatre. 1934. Feb. P. 17; Glickman H. The New Dance Advances // New Theatre. 1934. May. P. 18.

474

Rossen R. Hasidic Drag: Jewishness and Transvestism in the Modern Dances of Pauline Koner and Hadassah // Feminist Studies. 2011. Vol. 37. № 2. P. 340. Станцевала Конер и антигитлеровский танец в 1933 году, а еще она часто выступала на мероприятиях еврейских организаций. См. Pauline Koner, Brilliant 21-Year-Old Dancer, Greatly Incensed at Adolf // Jewish Examiner. 1933. June.

475

Koner P. Solitary Song: An Autobiography. P. 68.

476

Дневник Полин Конер, 16 декабря 1934 года, коробка 1, папка 14, архив Конер. Подчеркивание в оригинале.

477

Там же.

478

Там же. 26 января 1935 года.

479

Там же. 27 января 1935 года.

480

Там же. 21 и 27 января 1935 года.

481

Дневник Конер, 1 февраля 1935 года; Sargeant A. Vsevolod Pudovkin: Classic Films of the Soviet Avant Garde. P. vii. В недатированном письме (1935 или 1936 год).

482

Дневник Конер, 2, 3, 6 и 10 февраля 1935 года.

483

Там же. 16 февраля 1935 года.

484

Там же. 20 февраля – 8 марта 1935 года.

485

Там же. 20 и 23 февраля и 8 и 20–21 марта 1935 года; Koner Р. Solitary Song. P. 93.

486

Там же. 29 апреля и 1–31 мая 1935 года.

487

Там же. 1–31 мая 1935 г.

488

Misler N. A Choreological Laboratory // Experiment. 1996. P. 178, 230.

489

Дневник Конер, 12 октября 1935 года.

490

Hoffman D. L. Cultivating the Masses: Modern State Practices and Soviet Socialism, 1914–1939. Ithaca, 2011. P. 110.

491

Newhall M. A. S. Uniform Bodies: Mass Movement and Modern Totalitarianism // Dance Research Journal. Vol. 34. № 1. P. 27–50.

492

Дневник Конер, 24 декабря 1935 года; Markwick R. D., Cardona E. C. Soviet Women on the Frontlines during the Second World War. London, 2012. P. 7.

493

Дневник Конер, Dec. 24, 1935; Koner P. Solitary Song. P. 104–105.

494

Petrone K. Life Has Become More Joyous. P. 1; Дневник Конер, 9 апреля 1936 года.

495

Дневник Конер, без даты [но до записи 9 апреля 1936 года – последней записи в дневнике]; Koner Р. Solitary Song. P. 107.

496

Спартак (Ленинград), 12 июля 1936 года, вырезка в альбоме для вырезок Конер, коробка 41, архив Конер; Физкультурный парад в Ленинграде, 13 июля 1936 года. C. 1.

497

Koner P. Russia Dances // New Theatre. 1936. Oct. P. 22–23; Koner Р. Solitary Song. P. 108, 110.

498

Fischer-Lichte E. Theatre, Sacrifice, Ritual: Exploring Forms of Political Theatre. New York, 2005; Bryant L. How the Great Arts Live in Russia (машинопись), без даты, коробка 13, папка 61, архив Луизы Брайант, Йельский университет. Подробнее о пролетарском театре в Советском Союзе см. Mally L. Culture of the Future: The Proletkult Movement in Revolutionary Russia. Berkeley, 1990.

499

Carter H. The New Theatre and Cinema of Soviet Russia. London: Chapman & Dodd, 1924. P. 5.

500

Ibid. P. 2–3.

501

Taylor D. The Archive and the Repertoire: Performing Cultural Memory in the Americas. Durham, 2003. P. 3, 7; Butler J. Performative Acts and Gender Constitution: An Essay in Phenomenology and Feminist Theory // Theatre Journal. 1988. Vol. 40. № 4. P. 519–531.

502

Foulkes J. L. Modern Bodies: Dance and American Modernism from Martha Graham to Alvin Ailey. Chapel Hill, 2002. P. 9.

503

Flanagan H. Shifting Scenes of the Modern European Theatre. New York, 1928. P. 99; Bourke-White M. Nothing Bores the Russian Audience: At Opera, Play, and Political Meeting the People Are Invariably Intense, Eager and Stirred to Emotion // New York Times. 1932. Mar. 13.

504

Уэст – матери, датировано: «суббота», с корабля, июнь 1932 года; и Уэст – матери, датировано: «воскресенье», июнь 1932 года. Оба в картонном ящике 1, папке W, архив Дороти Уэст, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет (далее – архив Уэст). Томпсон – матери, 4 июля 1932 года [хотя в письме есть указания на то, что текст с корабля был написан раньше], коробка 1, архив ЛТП.

505

Томпсон – матери, 4 июля 1932 года, коробка 1, архив ЛТП.

506

Уэст – «дорогой мамочке», 29 июня 1932 года, картонный ящик 1, папка W, архив Уэст; Томпсон – матери, 4 июля 1932 г. коробка 1, архив ЛТП; Луиза Томпсон-Паттерсон (ЛТП), мемуары (машинопись), коробка 20, архив ЛТП.

507

Starr S. F. Red and Hot: The Fate of Jazz in the Soviet Union, 1917–1980. New York, 1983. P. 32–33. См. также Alexandrov V. E. The Black Russian. New York, 2013.

508

Nekrassova L. A Negro Artist and Citizen of the USSR // Soviet Russia Today. 1943. Aug. P. 25; Saul N. E. Historical Dictionary of Russian/Soviet Foreign Policy. Lanham, 2015. P. 30–31.

509

McKay C. Report on the Negro Question (speech to the Fourth Congress of the Third Communist International, Moscow). URL: https://www.marxists.org/history/etol/newspape/internationalist/pamphlets/Com-Int-&-Black-Lib-OptV5.pdf (дата обращения: 12.08.2016); Solomon, The Cry Was Unity. P. 42; Turner J. M., Turner W. B. Caribbean Crusaders and the Harlem Renaissance. Urbana, 2005. P. 104.

510

Starr S. Red and Hot; Banes S. The Moscow Charleston: Black Jazz Dancers in the Soviet Union // Writing Dancing in the Age of Postmodernism / Ed. Banes S. Middletown, CT, 1994. P. 298–309.

511

Starr S. Red and Hot. P. 55–56; Негритянская оперетта // Цирк, специальный выпуск. 1926; Snelson Jr. F. Chocolate Kiddies Company Sails for Germany // Pittsburgh Courier. 1925. May 6. P. 10; Jules-Rosette B. Josephine Baker in Art and Life: The Icon and the Image. Urbana, 2007. P. 178; Margaret Simms obituary // Jet. 1974. Mar. 21. P. 7; Lawrence A. H. Duke Ellington and His World: A Biography. New York, 2001. P. 34; Brown J. Babylon Girls. Black Women Performers and the Shaping of the Modern. Durham, 2008. P. 198.

512

Brown, Babylon Girls, 205; Bushell G., Tucker M. Jazz from the Beginning. Ann Arbor, 1988. P. 55–56.

513

Негритянская оперетта. О чернокожих телах как объекте потребления см. Tompkins K. W. Racial Indigestion: Eating Bodies in the Nineteenth Century. New York: New York University Press, 2012.

514

Bushell and Tucker, Jazz from the Beginning. P. 65–66.

515

Кеннелл – Элле Эпперсон, 2 апреля и 14 января 1926 года, коробка 9, папка 5, архив Кеннелл, Орегонский университет, Юджин.

516

Эта пьеса ставилась и в других советских республиках и даже за пределами СССР. Посмотрев спектакль в 1936 году, партийное руководство решило учредить Центральный детский театр. Kayiatos A. I. Silence and Alterity in Russia after Stalin, 1955–1975. Кандидатская диссертация, Калифорнийский университет, 2012. P. 75; Wolfson B. Juggernaut in Drag: Theater for Stalin’s Children // Russian Children’s Literature and Culture / Ed. Balina M., Rudova L. New York: Routledge, 2008. P. 173–192. В англоязычном буклете с обзором творчества Московского детского театра на обложке присутствует изображение сцены из «Негритенка и обезьяны», а сама «пьеса с танцами и песнями, цирковыми интермедиями, мультипликацией и бегущими комментариями Доброй Негры», называется превосходным образцом постановок этого театра. Rozanov S. The Moscow Theatre for Children. Moscow: Cooperative Publishing Society of Foreign Workers in the USSR, 1934.

517

Kayiatos A. I. Silence and Alterity in Russia after Stalin. P. 77.

518

В постановке в рамках Федерального театрального проекта вместо «Доброй Негры» фигурирует «Негритянка-кормилица», бабушка «негритенка» (у нее труднопроизносимое африканское имя, но публике она сообщает: «Можете звать меня просто нянушкой, там зовут меня все ребятишки») (Наталья Сац и Сергей Розанов, «Негритенок и обезьяна: пьеса для детей в восьми действиях», перевод с русского и адаптация Розы Сигель, в собрании Федерального театрального проекта Университета Джорджа Мейсона).

519

Ibid.

520

Edwards T. The Moscow Theatre for Children // Woman Today. 1937. Mar. P. 7; Kayiatos, Silence and Alterity in Russia after Stalin. P. 78; Эсланда Робсон цитируется в: Duberman M. Paul Robeson: A Biography. P. 188. Несколько африканских и афроамериканских студентов КУТВ все же отказались играть в пьесе, причем этот отказ был частью общего решения выступить с протестом против негативного изображения «негров» в советских «культурных учреждениях». Kayiatos A. I. Silence and Alterity in Russia After Stalin. P. 80; McClelland W. Africans and Black Americans in the Comintern Schools, 1925–1934 // International Journal of African Historical Studies. 1993. Vol. 26. № 2. P. 382.

521

Solomon M. I. The Cry Was Unity, 8, 146; Hirsch F. Empire of Nations: Ethnographic Knowledge & the Making of the Soviet Union. Ithaca, 2005. P. 9–10.

522

McKay C. Soviet Russia and the Negro, pt. 1 // The Crisis. 1923. Dec. 27. P. 64; Moon H. L. Woman under the Soviets // The Crisis. 1934. № 41. P. 108.

523

Kelley R. D. G. Hammer and Hoe: Alabama Communists during the Great Depression. Chapel Hill, 1990; Solomon M. I. The Cry Was Unity; Roman, Opposing Jim Crow. P. 25–55; Page M. Moscow Yankee. New York, 1935. P. 13. См. также Robinson R., Slevin J. Black on Red: My 44 Years inside the Soviet Union: An Autobiography. Washington, 1988.

524

Page M. Help Us or We Burn! // Moscow News. 1932. Mar. 14. P. 3; GilmoreG. E. Defying Dixie. P. 119; Kelley R. D. G. Hammer and Hoe. P. 81; Miller J. A., Pennybacker S. D., Rosenhaft E. Mother Ada Wright and the International Campaign to Free the Scottsboro Boys, 1931–1934 // American Historical Review. 2001. Vol. 106. № 2. P. 388.

525

Roman M. L. Opposing Jim Crow. P. 94–95; Communism the Only Hope of the Negro People // Moscow News. 1931. Sept. 17. P. 1; Miller J. A., Pennybacker S. D., Rosenhaft E. Mother Ada Wright. P. 391, 88, 401.

526

Мэри Луиза Паттерсон, интервью автору, октябрь 2014 года, Лос-Анджелес.

527

Томпсон – матери, 14 июля 1932 года, коробка 1, архив ЛТП. За работу над фильмом Николай Экк удостоился награды Венецианского международного кинофестиваля «Самый убедительный режиссер»: http://www.imdb.com/name/nm0252388/awards?ref_=nm_awd (дата обращения: 14.08.2016).

528

Roman M. L. Opposing Jim Crow. P. 113–115; Patterson L. T. With Langston Hughes in the USSR. P. 154.

529

Томпсон – матери, 14 июля 1932 года, коробка 1, архив ЛТП.

530

Уэст – «мамочке», 29 июня 1932 года; Уэст – матери, с парохода «Абзахия» (sic), без даты [но на Черном море]. Оба письма – картонный ящик 1, папка W, архив Уэст. О деятельности членов съемочной группы см. театральные программы в архиве Уэст; в письмах к матери Уэст пишет и о том, как они пили чай у себя в каютах (картонный ящик 1, папка W, архив Уэст); и Smith H. Black Man in Red Russia: A Memoir, 1964. P. 28.

531

Томпсон – матери, 14 июля 1932 года, коробка 1, архив ЛТП. Hughes L. I Wonder as I Wander: an autobiographical Journey. New York, 1956. P. 78.

532

Например, в своих мемуарах Хьюз упоминает об одной сцене, в которой белый человек из высшего сословия просит чернокожую служанку станцевать с ним на вечеринке. Учитывая, что действие фильма происходило в Алабаме в 1930-е годы, всякий, кто был хотя бы немного осведомлен о характере межрасовых отношений в США, сразу понял бы, что подобного рода сцена была попросту невозможна в реальной жизни.

533

Hughes L. I Wonder as I Wander. P. 81; Томпсон – матери, 14 июля 1932 года, коробка 1, архив ЛТП.

534

Томпсон – матери, 14 июля 1932 года, коробка 1, архив ЛТП.

535

Hughes L. I Wonder as I Wander. P. 85; Заявление Лорен Миллер (машинопись), без даты, коробка 14, архив Лорен Миллер, Библиотека Хантингтона.

536

Томпсон – матери, 14 июля 1932 года, коробка 1, архив ЛТП; Уэст – Дотти [фамилия неизвестна], 16 апреля 1933 года, картонный ящик 1, коробка W, архив Уэст.

537

West D. An Adventure in Moscow // The Richer, the Poorer. New York, 1995. P. 205.

538

Smith J. Black Man in Red Russia. P. 28; мемуары ЛТП.

539

White W. C. Americans in Soviet Russia // Scribner’s. 1931. Feb. P. 172; Ashleigh C. «Black and White» New Film, Illustrates the Class Struggle in USA // Moscow Daily News. 1932. July [дата не видна, но сокращенный вариант этой же статьи появился в еженедельном номере, вышедшем 5 июля 1932 года, p. 8], вырезка, коллекция Марка Соломона, посвященная афроамериканцам и коммунизму, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет; Hughes L. I Wonder as I Wander. P. 89.

540

Известия об отмене съемок фильма появились и в массовой печати, и в газетах, издававшихся чернокожими. См.: Carew J. G. Blacks, Reds, and Russians. P. 128–129. Мнение большинства см. в заявлении для прессы (подписанном пятнадцатью членами съемочной группы), коробка 2, архив ЛТП.

541

Мои источники для рассказа о русском сценарии – Steven Sunwoo Lee, Multiculturalism versus «Multi-National-Ness»: The Clash of American and Soviet Models of Difference (кандидатская диссертация, Стэнфордский университет, 2008); Lee, The Ethnic Avant-Garde; и Gilmore, Defying Dixie. P. 134–140. В письме к матери, датированном 24 августа 1932 года, Томпсон упоминает о том, что есть два варианта сценария: один – Гребнера, а другой – «переделанный нашим режиссером-немцем Юнгхаусом». Коробка 1, архив ЛТП. Экземпляр одного из сценариев «Черных и белых» хранится в коробке 2 архива ЛТП. В русском варианте некоторые имена отличаются. Есть и другие различия, однако сюжеты похожи. Подробнее см. Lee S. S. The Ethnic Avant-Garde: Minority Cultures and World Revolution. New York, 2015.

542

Если говорить о стараниях Томпсон, то сохранилось ее письмо в Pittsburgh Courier и ответ ей из Liberator: коробка 1, архив ЛТП. См. также пресс-релизы, освещение в прессе и заявление (подписанное пятнадцатью членами съемочной группы) в коробке 2 архива ЛТП; записка Маргарет Бурк-Уайт, коробка 70, архив Маргарет Бурк-Уайт, Сиракузский университет.

543

Томпсон – матери, 24 августа 1932 года, цитируется в мемуарах ЛТП.

544

Мэри Луиза Паттерсон, интервью автору, октябрь 2014 года, Лос-Анджелес.

545

Northrop D. T. Veiled Empire: Gender & Power in Stalinist Central Asia. Ithaca, 2004. P. 12. Примеры того, как даже мужчины из числа членов съемочной группы отмечали перемены в положении женщин, см. у Хьюза (замечания о сбрасывании паранджи): Hughes L. I Wonder as I Wander. P. 139. См. также Hughes L. Going South in Russia // The Crisis. 1934. № 41. P. 162–163. Среди немногочисленных опубликованных рассказов о той поездке – статьи Хьюза того периода, его книга «Негр смотрит на Среднюю Азию» (A Negro Looks at Central Asia), вышедшая в СССР небольшим тиражом, и его написанные позже мемуары.

546

Томпсон, заметки о поездке в Среднюю Азию (машинопись), коробка 1, архив ЛТП.

547

Ibid.

548

Ibid.

549

Документ, датированный 5 октября 1932 года и подписанный Лэнгстоном Хьюзом, Лорен Миллер, Луизой Томпсон, Мэттом Кроуфордом, Аланом Маккензи, Милдред Джонс, Кэтрин Дженкинс, Джорджем Самплом, Молли Льюис, Констанс Уайт и Хуанитой Льюис, коробка 1, архив ЛТП.

550

Томпсон – матери, 7 октября 1932 года, цитируется в мемуарах ЛТП.

551

Томпсон – матери, 25 сентября 1932 года, цитируется в мемуарах ЛТП; Northrop D. T. Veiled Empire. P. 13. См. также Baldwin K. Beyond the Color Line and the Iron Curtain. P. 120.

552

Уэст – Хьюзу, 27 октября 1932 года, коробка 149, архив Лэнгстона Хьюза, Библиотека Бейнеке.

553

Khanga Y. Soul to Soul: The Story of a Black Russian American Family, 1865–1992. New York, 1992. P. 48–49, 72–78; Hughes L. I Wonder as I Wander. P. 180.

554

Томпсон – матери, 18 октября 1932 года, коробка 1, архив ЛТП.

555

Мемуары ЛТП.

556

Уэст – Грейс и Мари Тернер, 22 ноября 1932 года, архив Уэст, Бостонский университет. За ссылку благодарю Эрин Баттат.

557

Уэст – матери, 6 марта [1933 года], архив Уэст.

558

Когда Сильвия показала Бородину награду, которую они с братом Джеком получили на соревновании по чарльстону, тот, как вспоминала Чен, вместо того чтобы поздравить их обоих, «подверг [их] процессу сдувания спеси, который помог [им] изменить свою жизнь». Отчитав брата с сестрой, он заявил им, что «единственные медали, заслуживающие уважения, – это те, которыми награждают за более важные победы. Неужели мы готовы довольствоваться публикой, состоящей из тех буржуазных элементов, которые жиреют на нэпе, или все-таки мы заинтересованы в более широкой, более сознательной публике?» (Leyda S-Ch. Footnote to History. New York, 1984. P. 105. О фильме см. Torgovtsy slavoi [Merchants of Glory] // Antti Alanen: Film Diary (blog). 2012. Oct. 11. URL: http://anttialanenfilm (дата обращения: 11.09.2016).

559

Leyda S-Ch. Footnote to History. P. 139, 147; Джек Чен – Сильвии Чен, 10 июля 1931 года, архив Сильвии Чен Лейды, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет (далее – архив Лейды).

560

Ibid. P. 160–161.

561

Хьюз – Чен, 18 октября 1934 года, коробка 29, папка 4, архив Лейды; Чен – Хьюзу, 16 августа 1936 года, коробка 43, папка 770, архив Лэнгстона Хьюза, Библиотека Бейнеке. О ее обиде на него см. Чен – Хьюзу, 11 мая и 26 июня 1934 года, коробка 43, папка 770, архив Лэнгстона Хьюза, Библиотека Бейнеке.

562

Об этом как о мотивации Уильямс см. Williams F. E. To Hell with Bandanas, интервью с Карен Энн Мейсон и Ричардом Кандида Смит, 1992–1993, расшифровка, pp. 71, 290, UCLA Oral History Program, Библиотека Бэнкрофта, Калифорнийский университет в Беркли. URL: https://archive.org/details/tohellwithbandan00will (дата обращения: 21.10.2015).

563

Интервью Уильямс (1986). Об имени Ума Перси см. досье на Виллиану Джонс Берроуз в ФБР, FOIA request #1149393.

564

Christopher M. [Dorothy West], A Room in Red Square // Challenge. 1934. Vol. 1. № 1. P. 15; Strong A. L. Alive and Well and Living on the Island of Martha’s Vineyard: An Interview with Dorothy West, Oct. 29, 1988 // Langston Hughes Review. 1993. Vol. 12. № 2; West oral history. P. 66.

565

Булгаков М. А. Белая гвардия. Театральный роман. Мастер и Маргарита. М., 1988. С. 741.

566

Strong A. L. Wild River. Boston: Little, Brown, 1943.

567

Burke K. Revolutionary Symbolism in America // American Writers’ Congress / Ed. Hart H. New York, 1935. P. 87–94.

568

Об изданиях Working Woman, Woman Today и the Daily Worker см. Gosse V. To Organize in Every Neighborhood, in Every Home: The Gender Politics of American Communists between the Wars // Radical History Review. 1991. № 50. P. 109–141; Faue E. Community of Suffering & Struggle: Women, Men, and the Labor Movement in Minneapolis, 1915–1945. Chapel Hill, 1991. См. Также: Soviet Women Return to Homemaking // Christian Science Monitor. 1938. Jan. 26. P. 13; Beauty in Russia: Women Turn to Cosmetics and a Vast New Industry Arises // Literary Digest. 1936. № 122. P. 44; Lamont M. I. What of the Soviet Family? // Soviet Russia Today. 1938. Nov. P. 41; Schmidt W. MD, Land of Healthy Childhood // Soviet Russia Today. 1938. Nov. P. 48, 49, 62; Lamont M. I. Servicing Mother and Child // Soviet Russia Today. 1939. Jan. P. 20–21, 32. О работавших матерях см. Fairchild M. The Russian Family Today (an address before the National Council of Parent Education, Chicago, 1936) // Journal of the American Association of University Women. 1937. Vol. 30. № 3. P. 142–148.

569

Strong A. L. Free Women // Asia. 1936. May. P. 327–332.

570

Engel B. A. Women in Russia, 1700–2000. New York, 2004. P. 181, 182.

571

Fischer M. My Lives in Russia. New York, 1944. P. 136.

572

Robinson R., Slevin J. Black on Red: My 44 Years inside the Soviet Union: An Autobiography. Washington, 1988. P. 13–14. Практика фактически принуждать американцев в СССР переходить в советское гражданство началась еще раньше, но особенно заметно проявилась в конце 1930-х. См.: Tzouliadis T. The Forsaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. New York, 2008. P. 63, 64, 134. Некоторые резиденты искали разные обходные пути. Например, в июне 1941 года Виллиана Берроуз пыталась получить советский паспорт, не отказываясь от американского гражданства. Берроуз – товарищу Россу, 10 июня 1941 года. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 261. Д. 3497. Л. 27. Москва, из заметок исследовательницы Роми Тейлор, присланных автору по электронной почте Каролой Берроуз 14 января 2015 года. О судьбе иностранцев в 1930-е см. Conquest R. The Great Terror: Stalin’s Purge of the Thirties. New York, 1973. P. 574; Conquest R. The Great Terror: A Reassessment. Oxford, 2008. P. 399–418; Haynes J. E., Klehr H. In Denial: Historians, Communism & Espionage. San Francisco, 2003.

573

Беннет – Кеннелл, 23 февраля 1934 года, архив Кеннелл. Здесь Беннет замечает, что под Розу «копают», хотя она надеется, что Роза победит. Но вышло иначе: в 1937-м ее арестовали и затем расстреляли. Callaghan J., Phythian M. State Surveillance and Communist Lives: Rose Cohen and the Early Communist Milieu // Journal of Intelligence History. 2013. Vol. 12. № 2. P. 134–155. Добрая приятельница Кеннелл Мэй O’Каллаган ранее состояла в лесбийской связи с сестрой Розы Нелли. См. письма от O’Каллаган Кеннелл в архиве Кеннелл.

574

Leder M. M., Bernstein L. My Life in Stalinist Russia: An American Woman Looks Back. Bloomington, 2001. P. 140.

575

Маркуша Фишер, неопубликованные главы из мемуаров, pp. 10, 15, серия 8, коробка 40, папка 4, архив Маркуши и Луиса Фишеров, Библиотека рукописей Сили Дж. Мадда, Принстонский университет.

576

Dennis P. The Autobiography of an American Communist: A Personal View of a Political Life, 1925–1975. Westport, 1977. P. 113, 115.

577

Джин и Пегги Деннис добровольно оставили сына в СССР под конец своего последнего пребывания там, потому что партийное руководство сочло, что для них будет слишком рискованно возвращаться в США с ребенком, говорящим только по-русски; поскольку Джин был видной личностью в американской компартии, партийным руководителям хотелось, чтобы ничто не подтверждало подозрения правых в том, что компартия США действует по указке Москвы, – и все четырехлетнее пребывание супругов в СССР должно было оставаться тайной. В 1935 году Пегги Деннис неохотно мирилась с этой логикой, но два года спустя атмосфера, воцарившаяся в Москве, повергла ее в шок.

578

Lipper E. Eleven Years in Soviet Prison Camps. Chicago: Regnery, 1951. P. 17, 14–15. В числе прочих историй, услышанных Липпер, была история молодой женщины, которая получила пять лет за то, что не пожелала донести на младшего брата, которого в шестнадцать лет арестовали за участие в деятельности организации детей, протестовавших против арестов родителей. (Ibid. P. 71–74).

579

См. например, Conquest R. The Great Terror: A Reassessment. P. 401; Snyder T. Bloodlands: Europe between Hitler and Stalin. New York, 2010; Haynes J. E., Klehr H. In Denial.

580

«Северная звезда», режиссер Льюис Майлстоун (1943; United Kingdom: Reel Enterprises, 2006), DVD; Bourke-White M. Shooting the Russian War. New York: Simon and Schuster, 1942. P. 259.

581

Архив Маргарет Бурк-Уайт в Библиотеке редких книг и рукописей в Сиракузском университете и архив Лиллиан Хеллман в Центре гуманитарных исследований Гарри Рэнсома (HRC) свидетельствуют о колоссальном общественном резонансе, который породили обе женщины в течение жизни просто благодаря своим связям, путешествиям и, конечно же, своему творчеству.

582

Неясно, были ли Бурк-Уайт и Хеллман знакомы лично, но они знали друг о друге, и Хеллман несколько раз писала Бурк-Уайт, желая заручиться ее поддержкой для различных политических дел. Обе женщины сотрудничали с PM, журналом Народного фронта, и имели общих друзей. В коробке 22 архива Бурк-Уайт хранится письмо от Лиллиан Хеллман, в котором та приглашала ее на просмотр фильма, снятого левой киностудией Frontier Films (10 декабря 1938 года), и просила оказать Frontier Films финансовую поддержку, а также письмо с просьбой поддержать ветеранов бригады имени Авраама Линкольна, сражавшихся за лоялистов во время Гражданской войны в Испании (14 июля 1941 года).

583

Goldberg V. Margaret Bourke-White: A Biography. New York, 1986. P. 155.

584

Hellman L. Pentimento. 1973; Hellman L. An Unfinished Woman // Three. Boston, 1979. P. 91. Примеры благоприятных впечатлений, которые американцы составили от этого театрального фестиваля, см. в: Санора Бабб – Джеймсу Уонгу Хау, 5 сентября 1936 года, коробка 46, папка 6, архив Саноры Бабб, HRC. О дружеских отношениях, завязавшихся во время поездки Хеллман в 1937 году, см. Rollyson C. E. Lillian Hellman: Her Legend and Her Legacy. New York: St. Martin’s Press, 1988. P. 141.

585

Hellman L. An Unfinished Woman. London: Macmillan, 1969. P. 103. О сообщении Рузвельта Голдвину см. Miller G. William Wyler: The Life and Films of Hollywood’s Most Celebrated Director. Lexington, 2013. Если не указано другое, информация о Хеллман почерпнута из ее мемуаров: Pentimento, An Unfinished Woman и Scoundrel Time. New York: Little, Brown, 1976.

586

Rabinowitz P. They Must Be Represented: The Politics of Documentary. New York, 1994. P. 68–69; Crain C. It Happened One Decade: What the Great Depression Did to Culture // New Yorker. 2009. Sept. 21; McCarthy M. Mary McCarthy: Portrait of a Lady // Paris Metro. 1978. P. 16.

587

Greenberg C. Avant-Garde and Kitsch // Partisan Review. 1939. Vol. 6. № 5. P. 34–49; Warshow R. The Immediate Experience. Garden City, 1962. P. 8; Macdonald D. Masscult and Midcult. New York, 1961.

588

Halle F. W. Free Women of Russia // Woman’s Home Companion. 1943. № 70. P. 30–31; Skariatina I. Fearless Women of Russia // Colliers. 1942. № 110. P. 157; Maurer R. Those Russian Women // Survey Graphic. 1944. № 33. P. 108–109.

589

Holmgren B. Russia on Their Mind: How Hollywood Pictured the Soviet Front // American Experience Russia. New York. 2013. P. 165; Robinson H. Russians in Hollywood, Hollywood’s Russians: Biography of an Image. Boston, 2007. P. 115–145.

590

Winter E. I Saw the Russian People. Boston, 1945. P. 86; Harris A. M. Memorializations of a Martyr and Her Mutilated Bodies: Public Monuments to Soviet War Hero Zoya Kosmodemyanskaya, 1942 to the Present // War and Culture Studies Journal. 2012. Vol. 5. № 1. P. 73–90; Heroes: Kosmodemyanskaya // Time. 1942. Mar. 2. P. 23.

591

Национальный совет американо-советской дружбы (NCASF), Pictures and Stories of Soviet Women in the War (альбом с вырезками), коробка 15, папка 2, архив NCASF, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет (далее – архив NCASF).

592

Markwick R. D., Cardona E. C. Soviet Women on the Frontlines during the Second World War. London, 2012. P. 2; Krylova A. Soviet Women in Combat: A History of Violence on the Eastern Front. New York, 2010. P. 10, 13–14.

593

Chatterjee C. Celebrating Women: Gender, Festival Culture, and Bolshevik Ideology, 1910–1939. Pittsburgh, 2002; Krylova A. Soviet Women in Combat. P. 37. См. Также: Markwick R. D., Cardona E. Soviet Women on the Frontlines. Как ни странно, после войны память о роли женщин, по сути, изгладилась из советского сознания. Krylova А. Soviet Women in Combat. Р. 1–14.

594

См. одноименную картину Нормана Роквелла (1943). – Примеч. пер.

595

Goldstein J. S. War and Gender: How Gender Shapes the War System and Vice Versa. New York, 2001.

596

O’Каллаган – Кеннелл, 3 октября 1943 года, коробка 7, папка 4, архив Кеннелл.

597

Strong A. L. Wild River. Boston: Little, Brown, 1943. P. 271, 282. О просоветских СМИ в США см. Bennett M. T. One World, Big Screen: Hollywood, the Allies, and World War II. Chapel Hill, 2012. P. 198.

598

Felsen H. G. Struggle Is Our Brother / Ed. Ishmael W. New York, 1943; Kennell R. E. That Boy Nikolka, and Other Tales of Soviet Children New York, 1945.

599

Kingman L. Ilenka. Boston, 1945. О нападках на ясли и детские сады в США см. Tuttle W. M. Daddy’s Gone to War: The Second World War in the Lives of America’s Children. New York, 1993. P. 69–90.

600

Bennett М. Culture, Power, and Mission to Moscow. P. 497. О совместной программе Отдела военной информации и Американской библиотечной ассоциации см. Davies J. E. Destroying the Legacies of Suspicion // ALA Bulletin. 1944. Vol. 38. № 3. P. 99–101.

601

Maddox G. Noble R. E. and Russian War Relief Inc. Russian Cook Book for American Homes. New York, 1942; Taylor F. H. Soviet War Posters [New York]: Russian War Relief Inc. 1944; Beim J., Beim L. Igor’s Summer, a Story of Our Russian Friends. New York, 1943; Kennell R. E. That Boy Nikolka.

602

Exhibits Committee report, 1945 (о выставках 1944 года); Report on the Committee of Women. 1945. Nov. 5; Report on Cultural Committees. 1943. Nov. 22.

603

И это несмотря на то, что Женский комитет был создан только в 1944 году.

604

Mrs. Bethune Hails U. S. S. R. // People’s Voice. 1944. Nov. 25; Альбом с вырезками Женского комитета NCASF, коробка 11, архив NCASF; Sponsors and Members of the Committee of Women (частичный список) // Women United for One World (брошюра), коробка 5, архив NCASF.

605

The Purpose and Program of the Committee of Women of the National Council of American Soviet Friendship, Inc. Протокол заседания Женского комитета NCASF. 1944. Oct. 30. Оба – в коробке 5, архив NCASF.

606

Wells Ridley M. Soviet Woman Looks to U. S. Counterpart // World Telegram. 1945. Jan. 19; Part Time Jobs for Women Urged // New York Times. 1944. Nov. 19. Оба – в альбоме с вырезками Женского комитета NCASF, коробка 11, архив NCASF.

607

Conversations with Lillian Hellman. University Press of Mississippi, 1986. Ed. J. R. Bryer. P. 193; American Council on Soviet Relations, Soviet Women to the Women of the World: The Moscow Women’s AntiNazi Meeting and American Women’s Response/ New York: American Council on Soviet Relations, 1941. Основную часть этой брошюры составляет подборка откликов десятков известных американок, многие из которых со временем вступили в Женский комитет NCASF.

608

Strong A. L. Realism for the Masses: Aesthetics, Popular Front Pluralism, and U. S. Culture, 1935–1947. Jackson, 2009. P. 150; Bourke-White M. Shooting the Russian War. P. 125; Holmgren B. Russia on Their Mind. P. 107; Kessler-Harris A. A Difficult Woman: The Challenging Life and Times of Lillian Hellman. New York, 2012.

609

Bourke-White M. Shooting the Russian War. P. 104; Winter E. I Saw the Russian People. P. 76. О скользком значении понятия тыла в работе женщин-фотографов см. Wexler L. Tender Violence: Domestic Visions in an Age of U. S. Imperialism. Chapel Hill, 2000.

610

Bourke-White M. This Is Moscow (сценарий для радиопередачи на CBS). РГАЛИ. Ф. 631. Оп. 10. Д. 39; Krylova A. Soviet Women in Combat. P. 9–10.

611

Bourke-White M. Shooting the Russian War. P. 125.

612

Ibid. P. 129.

613

Bourke-White M. Shooting the Russian War. P. 180, 60–63, 14–15, 64–65.

614

Ibid. P. 62–63; Brooks J. Thank You, Comrade Stalin! Soviet Public Culture from Revolution to Cold War. Princeton, 2000.

615

Bourke-White M. Shooting the Russian War. P. 259.

616

Hellman L. The North Star, a Motion Picture about Some Russian People. New York, 1943. О нежелании Хеллман причислять себя к феминисткам см. Kessler-Harris, A Difficult Woman.

617

Оригинальный сценарий Хеллман для «Северной звезды» – в коробке 30, папке 3 архива Хеллман, а еще он опубликован: см. Hellman L. The North Star, a Motion Picture.

618

Так называлась существовавшая с конца XVIII века вплоть до начала Гражданской войны в США система тайных маршрутов, помогавшая рабам с американского Юга бежать и прятаться в северных штатах, где не существовало рабства, или пробираться в Канаду или Мексику. – Примеч. пер.

619

Georgakas D. The Revisionist Releases of North Star // Cineaste. 1996. № 22. P. 46.

620

В фильме в этой сцене дети хором поют «Широка страна моя родная» на английском языке; «Интернационал» звучит позже, примерно в середине фильма: он льется из уличных громкоговорителей уже после первой бомбежки, когда колхоз узнает о нападении Германии. – Примеч. пер.

621

Holmgren B. Russia on Their Mind. P. 23.

622

Хеллман – Голдвину, 20 октября 1942 года, коробка 84, папка 9, архив Хеллман. В статье из Chicago Daily News от 27 июня 1941 года сообщалось, что польских детей угоняли в нацистские военные госпитали, чтобы «запасать» их кровь для будущих переливаний; в сообщении американского информагентства United Press International (UPI), датированном 11 февраля 1942 года, говорилось, что немцы забирают кровь у советских детей и запасают ее для раненых нацистов. В папке материалов, относящихся к «Северной звезде», коробка 81, папка 2, архив Хеллман.

623

McCarthy M. A Filmy Version of the War // Town and Country. 1944. Jan. P. 72. Особенно содержательно обсуждение этого литературного соперничества у Элис Кесслер-Харрис; см. Kessler-Harris А. A Difficult Woman. Этому же соперничеству посвящена пьеса Норы Эфрон «Воображаемые друзья» (Imaginary Friends, 2002).

624

Адольф Менжу, свидетельство перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности, 20–24, 27–30 октября 1947 года.

625

Holmgren B. Russia on Their Mind. P. 158.

626

«Ayn Rand’s HUAC Testimony» URL: http://www.noblesoul.com/orc/texts/huac.html (дата обращения: 31.07.2015); Айн Рэнд и Джеймс Макгиннесс, свидетельство перед Комиссией по расследованию антиамериканской деятельности. URL: https://archive.org/stream/hearingsregardin1947aunit/hearingsregardin1947aunit_djvu.txt (дата обращения: 31.07.2015).

627

Хеллман – Майлстоуну, 19 февраля 1943 года, коробка 84, папка 9, архив Хеллман.

628

Ibid.

629

Scott J. Review of Shooting the Russian War // Russian Review. 1942. Vol. 2. № 1. P. 108. О причинах разрыва между ними см. Колдуэлл – Бурк-Уайт, без даты [хотя письмо не датировано, вероятно, оно написано в ноябре 1942 года], коробка 2, архив Эрскина Колдуэлла, Специальные коллекции Сиракузского университета. См. также Бурк-Уайт – мистеру Вайсу, 19 ноября 1942 года, коробка 2, архив Колдуэлла. Фотография рождественской открытки Бурк-Уайт и Колдуэлла – в коробке 1, архив Колдуэлла. Рекламное изображение, сделанное с того же снимка, но уже без Колдуэлла, – в коробке 58, архив Маргарет Бурк-Уайт, Сиракузский университет.

630

Bourke-White M. Shooting the Russian War. P. 57–58, 89; Bourke-White M. I Saw the Moscow Blitz: The Only Non-Russian Photographer, Armed with Six Documents, Photographed, Took These Notes // Vogue. 1942. Feb. 1. P. 62.

631

Winter E. I Saw the Russian People. P. 80.

632

Bourke-White M. Shooting the Russian War. P. 231.

633

Ibid. P. 230.

634

Ibid. P. 231.

635

Ibid. P. 267–269.

636

Лиллиан Хеллман, русский дневник, коробка 103, папка 2, архив Хеллман.

637

Хеллман – Сталину, 17 января 1945 года, альбом с вырезками, коробка 154, архив Хеллман.

638

Письма в коробке 86, папке 12, архив Хеллман; и русский дневник Хеллман.

639

Hellman M. An Unfinished Woman. P. 111.

640

Taggard G. Falcon: Poems on Soviet Themes. Harper & Brothers, 1942. P. 16–17; Fischer M. My Lives in Russia. New York, 1944. Она упоминает, что в 1936 году у нее в гостях побывала Женевьева Таггард (ibid. P. 138).

641

Georgakas, Revisionist Releases of North Star. P. 47.

642

Интервью Хеллман Эрику Севарейду, CBS radio, 3 февраля 1945 года, расшифровка в альбоме с вырезками, коробка 154, архив Хеллман.

643

Bourke-White M. How I Photographed Stalin and Hopkins Inside the Kremlin // Life. 1941. Sept. 8. № 10. P. 26–27.

644

Bourke-White M. Shooting the Russian War. P. 177–179, 99–103.

645

Snyder R. E. Margaret Bourke-White and the Communist Witch Hunt // Journal of American Studies. 1985. Vol. 19. № 1. P. 25; Kessler-Harris A. A Difficult Woman.

646

Имеется в виду Генри Робинсон Люс (1898–1967) – медиамагнат, создатель и владелец журналов Life, Fortune, Time, Sports Illustrated. – Примеч. пер.

647

Snyder R. E. Margaret Bourke-White and the Communist Witch Hunt. P. 22–23; Эрскин Колдуэлл – Михаилу Аплетину, 25 апреля 1939 года, ф. 631, оп. 10, д. 39, РГАЛИ.

648

О еврействе Бурк-Уайт см. Goldberg V. Margaret Bourke-White; о непростых отношениях Хеллман с еврейством см. Lyons B. Lillian Hellman: The First Jewish Nun on Prytania Street // From Hester Street to Hollywood: The Jewish American Stage and Screen. Bloomington, 1986. P. 106–122.

649

Strong A. L. Wild River. P. 327; Wolfe B. D. New York Times. 1943. Nov. 21. P. 30.

650

Вызвала «Буйная река» и несколько хороших откликов. «Эта книга – не просто пропаганда, – так начиналась неуклюжая похвала в Book Week. – Это правдивое изображение героических усилий русских на войне и в мирной жизни. Она помогает читателю понять чудо русского сопротивления». Автор же, писавший для Springfield Republican, утверждал: «Эта благородная история соткана из нитей живой современной истории и самых жизненных социальных экспериментов наших дней». Этот обозреватель называл персонажей книги «правдивыми и простыми, несущими достоинство созидательного труда», и говорил, что книга – не из тех, «что легко забываются». Однако некоторые другие критики начинали свои рецензии с предупреждения (с некоторыми вариациями) о том, что «[эту книгу] нельзя отнести к великим романам».

651

Langer E. Josephine Herbst. Boston: Little, Brown, 1984. 249.

652

Райнер-Мария Рильке. Сонеты к Орфею. XII. Перевод Юрия Тарнопольского.

653

Herbst J. Yesterday’s Road // The Starched Blue Sky of Spain and Other Memoirs. Boston, 1999. P. 102.

654

Storrs L. R. Y. The Second Red Scare and the Unmaking of the New Deal Left. Princeton, 2013; May E. T. Homeward Bound: American Families in the Cold War Era. New York, 1988.

655

Herbst J. Yesterday’s Road. P. 102.

656

Ibid. P. 107, 108.

657

Ibid. P. 109.

658

Koch S. Double Lives: Spies and Writers in the Secret Soviet War of Ideas against the West. New York, 1994. P. 234.

659

Ibid. P. 232; Schrecker E., Isserman M. The Right’s Cold War Revision // Nation. 2000. Vol. 271. № 4. P. 23.

660

Hiss T. The View from Alger’s Window: A Son’s Memoir. New York, 2000.

661

Личное дело Анны Луизы Стронг. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 261. Д. 13. Л. 91–94. С переводом помогала Галина Белокурова.

662

Личное дело Майры Пейдж. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 261. Д. 2043. Л. 5–11.

663

Личное дело Сильвии Чен. РГАСПИ. Ф. 495. Оп. 225. Д. 1185. Без даты.

664

Помехой стало и ее московское прошлое, и связи с Китаем, и контакты с коммунистическими и «подставными» коммунистическими организациями. Если она вообще вступала в компартию, то непохоже, чтобы она активно участвовала в ее деятельности (в отличие от своего отца и брата Джека), но ФБР пристально следило за ней. Досье ФБР и переписка, связанная с попытками натурализации, оба – в архиве Сильвии Чен Лейды, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет.

665

Leder M., Bernstein L. My Life in Stalinist Russia: An American Woman Looks Back. Bloomington, 2001. P. 132–137.

666

Kennell R. E. Theodore Dreiser and the Soviet Union, 1927–1945: A First-Hand Chronicle. New York, 1969. P. 7.

667

Кеннелл и Смит познакомились, когда обе находились в России; Кеннелл навещала Смит на «Русских новаторских фермах», которые основали в ту пору Смит с мужем, Хэлом Уэром, и даже задумывалась о том, не устроиться ли туда на работу.

668

Осведомитель ФБР, чьи слова приводятся в досье Кеннелл, намекал на то, что она пыталась шантажировать его (по-видимому, когда Вуд умер, у него не оставалось за душой ни гроша, и, не имея ни малейших доказательств в подкрепление своей версии, этот осведомитель утверждал, будто это Кеннелл регулярно вымогала у того деньги). Досье на Рут Эпперсон Кеннелл в ФБР, FOIA request #1149384.

669

И Абт, и Смит поставляли советским властям разного рода сведения, если верить записным книжкам Александра Васильева – главного источника, на который ссылается Аллен Вайнштейн в своей разоблачительной книге «Лес с привидениями». См. например: Weinstein A., Vassiliev A. The Haunted Wood: Soviet Espionage in America – the Stalin Era. New York, 1999. Элизабет Бентли, давая свидетельские показания, заявляла, будто у нее происходили важные встречи с оперативниками в квартире Абтов (Olmsted K. S. Red Spy Queen: A Biography of Elizabeth Bentley. Chapel Hill, 2002. P. 65).

670

Scope of Soviet Activity in the United States: Hearing before the Committee to Investigate the Administration of the Internal Security Act and Other Internal Security Laws of the Committee on the Judiciary, United States Senate 84th Cong. 1143 (1956).

671

Досье на Луизу Томпсон-Паттерсон в ФБР, FOIA request #0923275.

672

Элизабет Бентли, очевидно, жаждала и признания, и власти. Kessler L. Clever Girl: Elizabeth Bentley, the Spy Who Ushered in the McCarthy Era. New York, 2003. Агнес Смедли шпионила на СССР в Китае, надеясь помочь китайским коммунистам – и тем самым помочь индийским революционерам, которые и были ее истинной страстью. Price R. The Lives of Agnes Smedley. New York, 2005.

673

Как и многие другие женщины, Додд отмечала, что при большевиках проституция в России пошла на спад, что можно было объяснить «экономическими изменениями, благодаря которым все, включая женщин, получили право на работу; новыми законами, облегчавшими регистрацию браков и разводов; исчезновением богатых и испорченных классов, представителям которых были по карману услуги проституток. Большинство мужчин, имевших работу, были не «прикованы» к женам, а женаты на желанных для них женщинах – женщинах, которые сами могли иметь работу или заниматься каким-то интересным для них делом». На Додд также произвели большое впечатление «больницы, ясли, кухни и центры отдыха, устроенные для рабочих»; короткий рабочий день; то, что «бывшие дворцы и особняки и прилегающие к ним парки превращены в дома культуры и отдыха, игровые площадки, медицинские центры, детские школы или места отдыха»; и то, что «все это делалось для рабочих другими рабочими, вставшими во главе государства, причем не с тем, чтобы просто умиротворить их и держать их в узде, не в качестве подачки, чтобы пресечь другие требования с их стороны, рост самоуважения или ощущение своей власти, а для того, чтобы предоставить им привилегии и возможности, которых те заслуживают как творцы народного благосостояния».

674

Strong T. B., Keyssar H. Right in Her Soul: The Life of Anna Louise Strong. New York, 1983. P. 246. Досье, собранное в ФБР на Стронг, действительно настораживает: в донесении, датированном 11 июля 1946 года, отмечается, что в июле 1944-го Стронг «планировала поездку в Советский Союз в качестве корреспондентки журнала „Atlantic Monthly“» и будто бы наладила контакт с Хейфецем (главой резидентуры КГБ в Сан-Франциско), якобы для того, чтобы тот помог ей с организацией поездки. «Доверенные источники» доносили также, что она собиралась взять с собой в СССР «кое-какой „культурный багаж“», который передала ей Луиза Брэнстен, обвинявшаяся в шпионаже. Досье на Анну Луизу Стронг в ФБР, FOIA request #1149391-000.

675

Strong A. L. The Stalin Era. Altadena, 1956. P. 65.

676

Ibid. P. 65. P. 70.

677

Ibid. P. 64–71.

678

Об обиде Стронг на американских коммунистов см. письмо Анны Луизы Стронг Харви и Джесси О’Коннорам, 16 октября 1951 г., коробка 61, папка 24, архив Джесси Ллойд О’Коннор, колледж Смит; ее переписка с Демократическим обществом и об интересе к «Пантерам»: см. письма конца 1960-х, архив Анны Луизы Стронг, номер доступа 1309-019, Вашингтонский университет. Ярлык «вездесущая наемная писака-сталинистка» придумал Кох, но похоже, что таково было общее мнение.

679

Hellman М. Three. P. 205–207. Об этом см. главу 7.

680

Herbst J. Yesterday’s Road. P. 126–127.

Content

Джулия Л. Микенберг
Американки в Красной России. В погоне за советской мечтой

Введение

Новые женщины, феминизм и революционная Россия

Зов революционной России

Революционный туризм, политические паломники и советские методы гостеприимства

Новые мужчины и новые женщины

Красные возвращаются

Новые женщины и «новая мораль»

Что значит быть новой женщиной

Страдание, насилие и утопическое сознание

Жестокий оптимизм

ЧАСТЬ I Нежные революционерки и спасительницы детей

ГЛАВА 1 Мечты в красном РЕФОРМАТОРЫ, БУНТАРИ И «БАБУШКА»-РЕВОЛЮЦИОНЕРКА

Нежные революционерки

Бабушка и друзья русской свободы

Бабушка на гастролях

Роман с Россией

«Сколь узким показался дамский круг»: Бабушка и революция

Благая весть революции

ГЛАВА 2 Спасители детей и дети-спасители

Суфражистки в Стране Советов

«Дети для нас – это всегда дети»

Квакеры и феминистки

Продовольствие как оружие: ARA, голод и Друзья

«Я расскажу об этом иначе»: пропагандистский трюк Анны Луизы Стронг

«Единое понимание цели»: Джессика Смит и АКДСО

Поволжские дети Стронг

Развязка

ЧАСТЬ II Жизнь и работа в новой России ОТ КУЗБАССА ДО МОСКВЫ

ГЛАВА 3 «Новая Пенсильвания» ПОИСКИ СВОЕГО ДОМА В СИБИРИ

ГЛАВА 4 «Взгляды, прикованные к России» РЕПОРТЕРШИ ИЗ MOSCOW NEWS

Анна Луиза Стронг и традиция женской журналистики в Советской России

У истоков Moscow News

Пропагандисты-скептики

Любовь, работа, свобода… и Дядя Джо

Автобиография, самокритика и коммунизм

ГЛАВА 5 Революция в танце

Айседора Дункан и революционная душа

Айседора, «пляска» и русский Серебряный век

Дункан в большевистской России

Советские измерения американского движения революционного танца

Новая танцовщица будущего

Физическая культура и «Новый советский танец»

ЧАСТЬ III Зрелищная революция

ГЛАВА 6 «Черные и белые» – и желтые – среди красных РАСОВЫЕ ИГРЫ В РОССИИ

Выступления афроамериканцев в России и Советском Союзе

От «негритянского вопроса» до суда в Скоттсборо: советский антирасизм в действии

«Черные и белые»: подготовка к съемкам и их отмена

Веселая жизнь в Москве

Фильм и отмена съемок

Свидетели перемен в советской Средней Азии

Снова в Москве: танцы, любовь и цирк

ЧАСТЬ IV Испытания, мытарства и борьба

ГЛАВА 7 Героини и еретички на русском фронте

Женщины, шаткие альянсы и пропаганда военного времени

Отважные женщины и дети

Пропаганда, ложь и тонкая грань между чувствами и сентиментальностью

Бурк-Уайт и Хеллман в зоне боевых действий

Сталин(изм), патриотизм и вероломство

ЭПИЛОГ Королевы красного шпионажа?

Благодарности

Список сокращений

Сноски