Марта Нуссбаум

Политические эмоции. Почему любовь важна для справедливости

Предисловие к русскому переводу

Политическая жизнь пронизана эмоциями. Они играют важную роль в самых разных политических режимах. Многим людям, когда они задумываются о роли эмоций в политике, на ум приходят автократии, где страх и групповая ненависть являются средствами контроля и манипуляции людьми. Граждане демократических государств, размышляя о роли эмоций в своих обществах, склонны думать о хаосе и опасностях. Они вспоминают страх, который заставляет людей отказываться от общих обязательств; гнев и ненависть, которые подпитывают групповую вражду и преступления; жажду мести, которая вынуждает даже добропорядочных людей становиться одержимыми в стремлении уничтожить тех, кто причинил им зло. Такие мысли часто заставляют приверженцев демократии и верховенства закона в целом с подозрением относиться к эмоциям. Очень часто они оказываются убеждены в том, что главная задача демократии – контролировать и даже подавлять эмоции и что эмоции не могут предложить ничего конструктивного нашей общей политической жизни.

Цель моей книги – доказать ошибочность этой простой идеи. Очевидно, что эмоции опасны и потенциально являются источником хаоса и разрушений. Но демократические страны опрометчиво избегают сильных политических эмоций. И поскольку речь идет именно о демократических нациях, их существование может быть поддержано только постоянным участием граждан в проектах, способствующих общему благосостоянию. Эти проекты не могут продвигаться авторитарной директивой сверху, но должны поддерживаться людьми, которых они заботят. Прекрасные принципы и законы сами по себе не находят той поддержки, которая делала бы их устойчивыми. Они должны искренне волновать людей. А это значит, что даже самым рассудительным и сдержанным политикам необходимо задуматься о том, как сделать людей неравнодушными.

Эта задача была бы относительно простой, если бы политическим лидерам достаточно было изложить основные принципы нации и предложить людям воспитать у себя эмоции, направленные на эти принципы. В таком случае вряд ли что-то могло бы пойти не так. Джон Ролз в третьей части «Теории справедливости» показывает, как граждане его хорошо «организованного общества» могут развивать основанные на принципах эмоции, которые будут поддерживать построенное на абстрактных принципах справедливости общество.

Ролз частично объясняет, как это возможно. Но я полагаю, что направляемые принципами эмоции, о которых он говорит, слишком абстрактны, чтобы мотивировать реальных людей к действиям. Именно поэтому мудрые политические лидеры осознали, что принципы должны быть связаны с образами и нарративами, которые покоряют сердца людей. Мы – существа, имеющие потребности и нуждающиеся в любви. И если политическому проекту не удастся мотивировать реальных людей испытывать любовь – любовь сродни той, что мы испытываем в раннем детстве, – то он потерпит неудачу из-за отсутствия поддержки. Поэтому я призываю к постоянному диалогу между принципами справедливости и более хаотичными и менее абстрактными эмоциями настоящей любви. Такой диалог возможен в публичной риторике и публичном искусстве через создание образов нации и ее проектов, которые надежно связаны с идеями справедливости, но в то же время более конкретны и волнующи, нежели какая бы то ни было абстрактная речь. Этот проект таит в себе множество опасностей, поскольку, как только мы вступаем на территорию детства и эмоциональных образов, все может запросто пойти не так. И все же без такого проекта и таких волнующих образов нации невозможно обеспечить долговременную поддержку.

Отдельная опасность заключается в том, что образ нации может вдохновлять воинственные проекты, направленные против других наций. Чтобы показать, как этого избежать, я говорю в этой книге о политических лидерах, которые надежно связывают политические эмоции со стремлением ко всеобщему миру и справедливости.

Вспомните политику президента Соединенных Штатов Франклина Делано Рузвельта в разгар ужасной нищеты Великой депрессии. В то время богатых американцев не волновали страдания бедняков. Проведение крайне важного «Нового курса», за которым последовало создание Администрации социального обеспечения США и принятие других связанных с этим политических мер, потребовало от Рузвельта заставить людей проявить сострадание к экономическим трудностям бедных слоев населения. Это позволило им увидеть «Новый курс» как общий проект, который представляет всех нас в равной степени уязвимыми перед экономическими потрясениями. Рузвельт поручил художникам и писателям работать над созданием публичных образов тяжелого экономического положения (например, потрясающие до глубины души фотографии Доротеи Ланж). В итоге эти образы стали эффективным способом обратиться ко всем гражданам и объединить их сильным состраданием, основанным на чувстве общей уязвимости. Рузвельт всегда связывал эти идеи со стремлением к экономической справедливости «во всем мире».

А теперь подумайте о политике Джавахарлала Неру, который в самом начале существования Республики Индия попытался создать образ новой нации. В то время многие хотели, чтобы основной политической эмоцией новой Индии стала ненависть индуистов к мусульманам и христианам. То были те самые люди, которые сегодня, увы, контролируют Индию и быстро превращают демократию в пропитанное злобой и охваченное насилием государство. Неру и его союзники (Махатма Ганди и великий юрист Бхимрао Рамджи Амбедкар) думали иначе: Индия должна стремиться побороть бедность, кастовое разделение и вражду между индуистами и мусульманами, а также поддерживать эти ценности во всем мире. В своих речах Неру создавал волнующие образы Индии. Вместе с союзниками он придумал флаг, воспроизводящий положительный образ нации: цвет шафрана символизирует мужество, белый цвет – чистоту намерений, зеленый – процветание, а в центре флага изображено буддийское колесо закона.

Они также отказались от национального гимна, предложенного правыми индуистами, который требовал от индуистов подчинения нации как всемогущей матери. Вместо него они выбрали гимн, написанный великим либеральным поэтом Рабиндранатом Тагором, – гимн призывал к созданию Индии, которая объединяла людей из разных регионов и разного вероисповедания и которая обязывала их соблюдать принципы и законы. Музыка гимна (которую также написал Тагор) – чувственная, динамичная и похожая на одну из его знаменитых танцевально-драматических постановок – символизирует всеобщий танец граждан во имя победы нации над ненавистью и нищетой. Поскольку довольно большой период своей карьеры я провела, работая в Индии и изучая ее, для меня этот пример имеет особое, хотя на сегодняшний день и трагическое, значение: политика религиозной ненависти в Индии взяла верх и намеревается избавиться от этих высоких целей. (Причин тому много, и я рассматриваю их в своей книге «Внутренний конфликт: демократия, религиозное насилие и будущее Индии»[1], 2007.)

Вспомните речь великого ненасильственного революционера Мартина Лютера Кинга – младшего, выступавшего в августе 1965 года перед теми, кто шел маршем на Вашингтон, требуя расовой справедливости. Кинг отлично понимал, что многие из них, подстегиваемые жаждой мести, хотели расовой войны и насилия по всей стране. Задача Кинга была в том, чтобы сподвигнуть собравшихся на протест против несправедливости и поддержать их смелое требование справедливости, в то же время вдохновив их следовать ненасильственным и некарательным стратегиям. В знаменитой речи «У меня есть мечта» он находит это вдохновение в возвышенной поэзии и пророческих библейских образах будущего братства. Что не менее важно – он напоминает своей аудитории о любви к родной земле, используя чувственные образы «фигурных склонов Калифорнии» и «Аллеганских гор, что в Пенсильвании». Благодаря Кингу и вопреки его скоропостижной смерти в результате убийства Движение за гражданские права темнокожих в США достигло многих своих целей, а сегодня вдохновлено дальнейшей борьбой за те из них, которых достигнуть не удалось.

В книге я размышляю об этих и многих других исторических примерах в контексте общего философского спора о патриотизме, его возможностях и опасностях. Будучи большой поклонницей русской литературы и культуры (прямо сейчас я в третий раз перечитываю «Войну и мир»), я благодарю переводчицу и издательство за проделанную работу и буду рада оставаться на связи с русскоязычными читателями. Надеюсь, что эта книга вдохновит вас на свои собственные размышления об этих извечных проблемах. Это предисловие было написано для вас – с уважением, любовью и искренними пожеланиями мира и справедливости во всем мире.

Марта К. Нуссбаум

Памяти Теренса Мура,

1953–2004

После многих треволнений,

бурных сцен и приключений

общей радостью, весельем

должно день закончить нам!

В. А. Моцарт и Лоренцо да Понте «Женитьба Фигаро» (1786)

ГЛАВА 1. ОДНА ПРОБЛЕМА В ИСТОРИИ ЛИБЕРАЛИЗМА

Вот, тело и душа – моя страна,

Мой Манхэттен, шпили домов, искристые и торопливые

воды, корабли,

Разнообразная широкая земля, Юг и Север в сиянии, берега

Огайо и сверкающая, как пламя, Миссури,

И бескрайние вечные прерии, покрытые травой и кукурузой.

Уолт Уитмен «Когда сирень цвела пред домом»[2]

Моя золотая Бенгалия,

Я люблю тебя.

Навсегда твое небо и воздух

В сердце моем,

Будто бы флейты игра.

Рабиндранат Тагор «Моя золотая Бенгалия», сейчас – национальный гимн Бангладеш[3]

Все общества полны эмоций. И либеральные демократии не исключение. Каждый день, каждая неделя даже в относительно стабильном демократическом обществе сопровождается различными эмоциями – злостью, страхом, сочувствием, отвращением, завистью, чувством вины, горем и любовью в самых разных ее формах. Одни эмоции мало связаны с политическими принципами или общественной культурой; с другими же дела обстоят иначе: такие эмоции ориентированы на нацию, ее институты и политических лидеров, ее географическое положение и сограждан, сосуществующих в общем публичном пространстве. Довольно часто эмоции (как, например, в двух эпиграфах выше), обращенные к географическим особенностям той или иной нации, – это способ направить их в правильное русло, то есть на службу открытости, равенства, утешения и искоренения рабства. Строчки из стихотворения Уитмена, где тот оплакивает смерть Авраама Линкольна, выражают одновременно страстную любовь, гордость и глубокую скорбь – эмоции, которые автор испытывает в отношении нынешнего положения своего народа. В «Моей золотой Бенгалии» выражен бескрайний гуманизм Тагора, его стремление к всеобъемлющей «религии человечества», которая объединила бы все касты и религии его страны. Будучи национальным гимном бедного народа, «Моя золотая Бенгалия» воспевает любовь к красотам земли; гордость за нее в следующих строфах сочетается с печалью в связи с работой, которую еще предстоит завершить.

Такие публичные эмоции (обычно довольно сильные) оказывают огромное влияние на достижение народом поставленных целей. Они могут вдохнуть новую энергию в достижение этих целей, придать глубину, а могут и подорвать это желание, привнося и усугубляя разрозненность, иерархическое разделение или различные проявления пренебрежения и ограниченности.

Некоторые люди считают, что эмоциональность свойственна только фашистским или агрессивным обществам и что только такие общества должны сосредоточиться на культивировании эмоций. Такой взгляд одновременно ошибочен и опасен: всякое общество со временем должно задумываться о стабильности своей политической культуры и сохранности главных ценностей в трудные периоды. И поэтому оно должно задумываться о сострадании к тем, кто перенес утрату, о гневе, вызванном несправедливостью, а также о сдерживании зависти и отвращения во имя расширенного сочувствия. Пространство для формирования эмоций дает антилиберальным силам возможность проникнуть в сердца людей и заставить их думать о либеральных ценностях как о чем-то отдаленном и скучном. Авраам Линкольн, Мартин Лютер Кинг – младший, Махатма Ганди и Джавахарлал Неру были великими политическими лидерами в своих либеральных обществах в том числе потому, что понимали, насколько важно найти отклик в сердцах граждан и намеренно вызывать яркие эмоции, направленные на общее дело. Все политические принципы – хорошие или плохие – нуждаются в эмоциональной поддержке, которая поможет обеспечить их стабильность с течением времени; и все достойные общества должны избегать разобщенности и пагубных иерархий, культивируя сочувствие и любовь.

Либеральное общество, стремящееся к справедливости и равным возможностям для всех, должно решить две задачи, необходимые для политического культивирования эмоций. Во-первых, необходимо обеспечить и поддерживать твердую приверженность граждан достойным проектам, которые требуют усилий и жертвенности; например, социальному перераспределению, полной инклюзии ранее исключенных или маргинализированных групп, защите окружающей среды, помощи другим государствам и национальной обороне. Большинство людей склонны проявлять сочувствие и сострадание в отношении очень ограниченного круга людей. Они легко очаровываются нарциссическими проектами, забывая о нуждах тех, кто не входит в их узкий круг. Эмоции, обращенные к нации и к ее целям, часто помогают людям мыслить шире и посвятить себя большему общему благу.

С другой стороны, культивирование общественных эмоций необходимо для сдерживания тех сил, что скрываются в каждом обществе и в конечном счете во всех нас, – стремление защитить свое хрупкое «я» через унижение и подчинение других. (Это стремление я, вслед за Кантом, буду называть «радикальным злом», хотя мое понимание несколько отличается от кантовской трактовки.) Отвращение и зависть, желание отметить другого клеймом позора – все это присутствует во всех обществах и, весьма вероятно, в жизни каждого человека. Если их не контролировать, они могут нанести огромный ущерб. Он будет особенно велик, если руководствоваться этими желаниями в законотворческом процессе или в процессе формирования общества (например, когда одна группа людей испытывает отвращение в отношении к другой группе людей и считает это достаточным основанием для дискриминации последних). Но даже если обществу удается не пойти на поводу у этих сил, они все равно таятся в нем. Эти силы необходимо постоянно подавлять через образование, которое помогает увидеть в другом такого же полноценного и равного человека, – пожалуй, одно из самых хрупких и непростых достижений человечества. Важную роль в образовании играет общественно-политическая культура, которая представляет нацию и ее людей особым образом. Она может включать и исключать, утверждать иерархии или же разрушать их: как, например, Геттисбергская речь Линкольна с завораживающим вымыслом о том, что Соединенные Штаты всегда были преданы идее расового равноправия.

В разное время в разных местах великие демократические лидеры понимали, как важно культивировать надлежащие эмоции (и бороться с теми, что препятствуют общественному прогрессу). Однако либеральная политическая философия в целом уделяла этому недостаточно много внимания. Джон Локк, выступая за веротерпимость, признавал проблему широко распространенной вражды между представителями разных религий в Англии своего времени. Он призвал людей занять позицию «доброжелательства, щедрости и человеколюбия»[4], советуя духовным лицам наставлять прихожан «о долге миролюбия и доброй воли ко всем людям, как заблудшим, так и православным»[5]. Однако Локк не предпринял попыток углубиться в психологические истоки нетерпимости. И поэтому его наставлений недостаточно, чтобы разобраться в природе склонности к совершению плохих поступков и понять, как с ней можно бороться. Он не предложил никакой официальной публичной программы по формированию психологических установок, оставив воспитание добрых отношений на усмотрение отдельных людей и церквей. Учитывая, что негативное отношение, прежде всего, формировалось именно в церквях, проект Локка остается в подвешенном и неопределенном положении. Он считал, что либеральное государство должно ограничиться защитой прав людей на собственность и иные политические блага, если на них покушаются другие. Но такое политическое вмешательство уже всегда на один шаг позади, даже с позиции его собственной аргументации, обосновывающей веротерпимость равными естественными правами.

Последующая политическая философия либерализма на Западе вслед за Локком обходила стороной вопрос психологии достойного общества. Отчасти это происходило потому, что либеральные политические философы понимали: предписывание определенного типа эмоционального воспитания может легко повлечь за собой ограничение свободы слова и другие последствия, несовместимые с либеральными идеями свободы и автономии. Такой точки зрения, очевидно, придерживался Иммануил Кант. Он погрузился в человеческую психологию глубже, чем Локк. В работе «Религия в пределах только разума»[6] Кант утверждает, что плохое поведение в обществе – это не просто артефакт современного социального положения; оно корнями уходит во всеобщую человеческую природу, в которой заложена склонность к жестокому обращению с другими людьми (относиться к другим не как к цели, а как к средству). Он назвал ее «радикальным злом». Эта склонность приводит к тому, что люди, оказавшись в обществе других людей, начинают завидовать ближнему и соперничать друг с другом. Кант считал, что у людей есть этический долг объединиться в сообщество, которое поощряло бы их благие намерения (стремление хорошо относиться к другим людям) и увеличивало шансы победы над дурными склонностями. Он полагал, что надлежащая церковь могла бы стать такой структурой, поддерживающей общественную мораль; и поэтому у каждого человека есть этический долг присоединиться к церкви. Тем не менее Кант пришел к выводу, что само либеральное государство крайне ограничено в своей борьбе с радикальным злом. Похоже, что Кант (как и Локк) считал, что главная задача государства – это защита прав всех граждан. Когда дело доходит до принятия психологических мер для обеспечения собственной стабильности и эффективности, у такого государства связаны руки в силу самой его приверженности свободе слова и свободе ассоциаций. В лучшем случае – как считает Кант – правительство могло бы выделять дополнительное финансирование ученым, которые работают над формой «рациональной религии», одобряемой Кантом, религии, которая учила бы равенству и призывала к повиновению моральному закону.

Идею радикального зла Кант заимствовал, подвергнув критике, у своего великого предшественника Жан-Жака Руссо[7]. В трактате «Об общественном договоре»[8] Руссо утверждает, что благое общество, чтобы оставаться стабильным и способствовать развитию проектов, в основе которых лежит жертвенность (например, национальная безопасность), нуждается в «гражданской религии», состоящей из «чувства общности, без которого невозможно быть хорошим гражданином или верноподданным». Вокруг этого общественного вероучения – своего рода морального деизма, подкрепленного патриотическими убеждениями и чувствами, – государство должно создать церемонии и ритуалы, порождающие прочные узы гражданской любви, связанные с долгом по отношению к другим гражданам и к стране в целом. Руссо считает, что «гражданская религия» решит проблему как стабильности общества, так и альтруистической мотивации, о которой он говорит. Однако, полагает Руссо, эта цель будет достигнута только в случае принудительного внедрения «гражданской религии», которая исключает ключевые свободы – свободу слова и религиозную свободу. Государство должно наказывать не только за поведение, наносящее вред другим гражданам, но и за несоответствующие убеждения и высказывания, применяя различные меры, в том числе изгнание и даже смертную казнь. Для Канта эта цена была просто слишком высока: ни одно достойное государство не должно использовать принуждение, чтобы устранить автономию из ключевых сфер жизни человека. Он не сомневается (и даже скорее разделает это убеждение с Руссо) в том, что «гражданская религия» будет эффективна лишь тогда, когда будет установлена принудительно.

В этом и заключается задача, которую призвана решить эта книга: может ли достойное общество сделать что-то большее для обеспечения стабильности и мотивации, чем предложили Локк и Кант, не становясь при этом нелиберальным и диктаторским в духе Руссо? Задача усложняется еще и потому, что моя концепция достойного общества является формой «политического либерализма», в которой политические принципы не должны основываться на некой всеобъемлющей доктрине о смысле и цели жизни (религиозной или светской), а идея равного уважения к людям порождает осторожное отношение к одобрению правительством любой конкретной религиозной или всеобъемлющей этической точки зрения[9]. Такой либеральный подход должен не только избегать властного навязывания какой бы то ни было идеи, но и остерегаться чрезмерно активного или неправильного правительственного одобрения, которое разделило бы людей на тех, кто включен в определенную группу, и тех, кто не включен, автоматически сделав последних гражданами второго сорта. Поскольку я считаю, что эмоции являются не просто импульсами, но имеют некое оценивающее содержание, – будет непросто убедиться в том, что одобряемые правительством эмоции не соответствуют содержанию одной конкретной универсальной доктрины, противоположной всем остальным.

В качестве решения этой проблемы я предлагаю представить, каким образом эмоции могут поддерживать основные принципы политической культуры в еще пока несовершенном, но стремящемся к совершенству обществе; представить сферу жизни, которая является точкой пересечения всех граждан, если они соглашаются с основными принципами равного уважения, – Ролз называл такую сферу жизни «пересекающийся консенсус»[10]. Так, для правительства было бы нежелательно способствовать проявлению сильных эмоций, направленных на религиозный праздник одной конкретной религии; однако праздновать день рождения Мартина Лютера Кинга – младшего не предосудительно, поскольку этот глубоко эмоциональный государственный праздник поддерживает принципы расового равенства, которым предана наша нация, и вновь напоминает о необходимости стремиться к этой цели. Идея будет заключаться в том, чтобы мыслить таким образом во всем диапазоне «возможностей»[11], составляющих основу политической концепции, чтобы ответить на вопрос: как публичная культура эмоций может способствовать гражданской приверженности ко всем этим нормам? Что касается негативных аспектов, то достойное общество может благоразумно препятствовать формированию эмоций отвращения к определенным группам граждан; отрицание такого рода и, как следствие, формирование определенных иерархий подрывают общие принципы равного уважения к человеческому достоинству. В более широком смысле общество может прививать отвращение и гнев, направленные на нарушение основных политических прав людей. В целом просить людей чувствовать приверженность к хорошим политическим принципам не должно быть более предосудительным, чем просить их верить в эти принципы; и каждое общество с работающей концепцией справедливости учит своих граждан думать, что такая концепция верна. В государственных школах борьбе с расизмом не уделяется столько же времени, сколько самому расизму. Либеральное государство соблюдает – и должно соблюдать – последовательный нейтралитет в вопросах религии и универсальной доктрины, который не распространяется на принципы его собственной концепции справедливости (такие, как равная значимость всех граждан, важность определенных базовых прав, пагубность различных форм дискриминации и иерархии). Мы могли бы сказать, что либеральное государство просит граждан с разными представлениями о смысле и цели жизни встречаться и договариваться в общем политическом пространстве – пространстве основополагающих принципов и конституционных идеалов. Но чтобы эти принципы были по-настоящему действенными, государство должно в том числе поощрять любовь и преданность этим идеалам.

Чтобы эта преданность принципам оставалась совместимой с либеральной свободой, крайне важно поощрять устойчивую критическую политическую культуру для защиты свободы слова и ассоциаций. Сами по себе принципы и эмоции, которые они вызывают, должны тщательно изучаться и критически осмысляться; и голоса несогласных играют важную роль в сохранении по-настоящему либеральной и понятной гражданам концепции. Следует также оставить место для субверсии и юмора: высмеивание помпезных демонстраций патриотических чувств – один из лучших способов опустить их с небес на землю, где учитываются потребности самых разных женщин и мужчин. Очевидно, что в случае с юмором возникнет некая напряженность: не каждая штука над заветными идеалами совместима с идеей уважения равной ценности всех граждан. (Представьте, например, расистские шутки над Мартином Лютером Кингом – младшим.) Но тем не менее место для подрывной деятельности и инакомыслия должно оставаться настолько большим, насколько это соответствует гражданскому порядку и стабильности; и обсуждение этого места будет в дальнейшем очень важной задачей.

Сразу несколько перечисленных проблем могут быть решены, если государство предоставит творческим людям широкую возможность для выражения своих взглядов на ключевые политические ценности. Уитмен и Тагор гораздо более ценны как свободные поэты, чем если бы они были служителями политической элиты в советском духе. Конечно, довольно часто правительство должно предпочитать – и действительно предпочитает – одно художественное произведение другому. Например, правительство предпочло дизайн Майи Лин для оформления Мемориала ветеранов войны во Вьетнаме – который представляет собой длинную черную стену с именами погибших, что напоминает нам о равной ценности жизни бесчисленных жертв войны, – другим проектам. Аналогичным образом проектирование Миллениум-парка в Чикаго было доверено Фрэнку Гэри, Анишу Капуру и Жауме Пленсе, а не другим архитекторам. Во время Великой депрессии – о которой мы еще скажем – Франклин Делано Рузвельт нанимал художников, предоставляя им немалую свободу для творчества, но оставаясь при этом довольно избирательным в выборе фотографий, изображающих бедность, для представления американской публике. Между избирательностью и свободой творчества действительно есть некое напряжение, но существуют хорошие способы преодолеть его.

Вопрос эмоциональной поддержки надлежащей политической культуры не был полностью проигнорирован либеральными мыслителями. Для Джона Стюарта Милля (1806–1873) культивирование эмоций было важной темой: он говорил о «религии человечества», которая могла бы прийти на смену уже существующим религиозным доктринам и обеспечить основы для политики, включающей личную жертву и всеобъемлющий альтруизм[12]. В очень похожем ключе индийский поэт, учитель и философ Рабиндранат Тагор (1861–1941) говорил о «религии человека», которая вдохновляла бы людей на улучшение условий существования для населения всего земного шара. Оба думали о своих «религиях» как о доктринах и практиках, которые можно было бы воплотить в системе общего образования и в произведениях искусства. Тагор бóльшую часть своей жизни посвятил созданию школы и университетов, которые отражали его идеи, и написал около двух тысяч песен, которые до сих пор влияют на общественные эмоции. (Он единственный поэт и композитор, чьи песни стали гимнами двух стран – Индии и Бангладеш.) Сходство идей Милля и Тагора неудивительно: на обоих огромное влияние оказал французский философ Огюст Конт (1798–1857), чья идея «религии человечества», включающей общественные ритуалы и другие эмоционально окрашенные символы, была невероятно популярна в XIX и начале ХX века. И Милль, и Тагор критикуют Конта за навязчивую, строго подчиненную правилам идею реализации его проекта, подчеркивая важность свободы и индивидуальности.

Тема политических эмоций была прекрасно представлена в величайшей работе по политической философии ХX века – «Теории справедливости» Джона Ролза (1971)[13]. Ролз рисует хорошо организованное общество, которое многого требует от своих граждан, поскольку экономическое неравенство может быть разрешено лишь тогда, когда будет улучшено положение самых обездоленных. Приверженность равной свободе, которой в принципах Ролза придается первостепенное значение, – это то, что людям не всегда удается соблюсти. И хотя Ролз представляет себе общество de novo, в котором не осталось плохих иерархических отношений, доставшихся в наследство от более ранних исторических этапов отчуждения, он продолжает предъявлять большие требования к людям и поэтому он понимает, что ему необходимо продумать, как такое общество будет воспитывать граждан, которые с течением времени все еще будут поддерживать социальные институты и обеспечивать стабильность. Кроме того, стабильность необходимо обеспечивать «по правильным причинам»[14] – другими словами, не просто привычкой или сдержанным принятием, но реальным одобрением принципов и социальных институтов. Действительно, поскольку стабильность общества является важной частью его правомерности, вопрос эмоций становится неотъемлемой частью аргументов, лежащих в основе принципов справедливости.

Ролз размышляет над тем, как эмоции, первоначально возникающие в семье, могут в итоге перерасти в эмоции, направленные на принципы справедливого общества. Опережая свое время, он убедительно использует сложную концепцию эмоций – схожую с той, что использую в этой работе я, включающую когнитивные оценки[15]. Позже Ролз решил переосмыслить этот и другие разделы «Теории справедливости», поскольку они, по его мнению, были слишком тесно связаны с его собственной (кантианской) всеобъемлющей этической доктриной. В «Политическом либерализме» Ролз, похоже, не поддерживает все детали конкретно этого проекта. Но он настаивает на том, что для необходимого описания «разумной моральной психологии» все еще остается место[16]. Цель этой книги фактически состоит в том, чтобы заполнить это пространство с отсылкой к достойному обществу, которое отличается несколькими философскими деталями от общества Ролза, но близко ему по духу; однако в этой книге речь идет больше об обществах, стремящихся к справедливости, а не о тех, что уже ее достигли. Это различие отразится в строгих формулировках моих нормативных предложений, поскольку мне необходимо обратиться к проблемам дискриминации и стигматизации, которые можно считать решенными в хорошо организованном обществе. Тем не менее я считаю, что склонность к стигматизации и дискриминации заложена в человеческой природе, а не является наследием порочной истории; Ролз не занял определенной позиции по этому вопросу, но отметил, что его точка зрения совместима и с подобной пессимистичной психологией, и с более оптимистичными воззрениями. И хотя проект Ролза и мой проект различны, они имеют и много общего, поскольку Ролз говорит об обществе людей, а не ангелов, и он отлично знает, что люди не стремятся к общему благу по умолчанию. Таким образом, несмотря на то что в его хорошо организованном обществе проблемы дискриминации и иерархии были преодолены, они были преодолены людьми, в которых все еще есть порочные склонности, порождающие эти проблемы. Даже в этом случае стабильность нуждается в том, чтобы преодолеть сложности реальной человеческой психологии.

Впечатляет то, как точно Ролз понимает эмоции и их силу. Он выдвигает совершенно разумное требование, что эмоции должны поддерживать принципы и социальные институты не просто как полезный modus vivendi, но выражать горячее одобрение основных идей справедливости. Общество, основанное на соблюдении временной договоренности (которая рассматривается как технически полезная), вряд ли сможет оставаться стабильным в течение продолжительного времени. Поэтому неудивительно, что эмоции, о которых пишет Ролз, направлены на принципы, а не на конкретные детали: если стабильность общества основывается на правильных причинах, то его основные принципы должны восприниматься с воодушевлением.

Однако можно предположить, что моральные чувства, на которые опирается Ролз, не могут быть эксплицитно рациональными (то есть простым принятием абстрактных принципов как таковых), если они действительно должны выполнять те функции, о которых он пишет. Коротко и схематично обрисовывая свои взгляды, Ролз не говорит (но и прямо не отрицает), что главную мотивационную роль (вкупе с любовью к справедливым институтам) должно сыграть более косвенное обращение к эмоциям через символы, воспоминания, поэзию, повествование или же музыку – все это ведет разум к принципам, которые уже вложены в них. Я думаю, что Ролз должен согласиться с этим; и поэтому хочу показать, что обращение к эмоциям через что-то более конкретное совместимо с принятием принципа, который он имеет в виду. Конечно, есть люди, которых иногда трогает любовь к справедливым принципам как таковым, представленным абстрактно; однако причудливому человеческому уму, направленному на частности, легче почувствовать сильную привязанность, если эти возвышенные принципы связаны с определенным набором представлений, воспоминаний и символов, которые коренятся в личности и понимании людьми собственной истории. Такой подход может легко сбиться с пути, достигнув стабильности по неправильным причинам (например, для того чтобы утвердить превосходство определенной исторической или лингвистической традиции). Но если культурная память крепко связана с политическими идеалами, эти проблемы можно преодолеть и символы смогут приобрести ту мотивационную силу, которой не было у голых абстракций. Скорее всего, это справедливо и для хорошо организованного общества, поскольку его граждане – это все еще люди, обладающие ограниченным человеческим воображением; но в несовершенных обществах, стремящихся к справедливости, потребность в конкретном нарративе и символах возрастает.

Этот тезис, к которому я буду часто возвращаться, можно выразить иначе: все основные эмоции являются «эвдемонистическими», то есть они дают оценку миру с точки зрения самого человека и, следовательно, с точки зрения его развивающихся представлений о достойной жизни[17]. Мы скорбим о дорогих нам людях, а не о незнакомцах. Мы боимся, что что-то может нанести ущерб нам и нашим близким, а не землетрясений на Марсе. Эвдемонизм – это не эгоизм: мы вполне можем предположить, что другие люди обладают самостоятельной ценностью. Но люди, которые вызывают в нас глубокие эмоции, – это те, с кем мы каким-то образом связаны через наше представление о ценной жизни; в дальнейшем я буду называть таких людей нашим «кругом заботы». Если чужие люди и абстрактные принципы должны овладеть нашими эмоциями, то эти эмоции должны каким-то образом поместить их в круг нашей заботы, создавая ощущение «нашей» жизни, в которой эти люди и события имеют ценность, будучи частью «нас», нашего собственного процветания. И решающее значение в этом вопросе имеют символы и поэзия.

Рассмотрим два эпиграфа к этой главе. Уитмен представлял себе, как покойный Линкольн в гробу пересекает страну, которую он любил. Уитмен спрашивает, чем он должен одарить своего мертвого президента. «О, что я повешу на стенах его храмины? // Чем украшу я мавзолей, где погребен мой любимый?» Ответ – красоты Америки, выраженные в словах. Строфы, приведенные в качестве эпиграфа, – одна из таких «картин». Они изображают красоту Манхэттена, которая, в свою очередь, позволяет увидеть красоту других регионов Америки – физическую красоту и красоту человеческой деятельности. Изображения естественной красоты, связанные со смертью и течением времени, всегда душераздирающи. В этом стихотворении они еще более душераздирающи, поскольку рассказывают о трауре Уитмена по Линкольну, а значит, конечно же, обо всем, за что боролся Линкольн, – о стране свободной деятельности и равенстве всех американцев. Эти мысли, сливаясь, становятся почти невыносимой квинтэссенцией любви и горя. (Почему-то строчка «Вот прекрасное, величаво-спокойное солнце» кажется мне самой мучительно-трогающей строчкой англоязычной поэзии, и я плачу каждый раз, когда читаю ее: величие, вечность и сияние солнца сопоставляются с образом Линкольна, неподвижно лежавшего в маленьком черном гробу.)

Уитмен стремится создать публичный ритуал скорби, выражающий обновленную преданность еще не реализованным идеалам Америки, «гражданскую поэзию», которая дарует плоть костям свободы и равенства. Здесь читателя просят представить себе конкретного человека, который является символом трудной борьбы за равенство и справедливость, – «милую широкую душу, что ушла», – и в стихотворении хитро переплетаются моральный образ этого человека с уже любимыми чертами страны и людьми, населяющими ее. Стихотворение вызывает эмоции, которые вдохновляют и поддерживают в нелегком стремлении к справедливости. (Безусловно, в них самих содержится идея справедливости, выраженная в метафоре «плоть и кости».) Уитмен не смог бы достичь такого эффекта, если бы не использовал отчасти таинственные образы, которые трогают человека до глубины души, заставляя задуматься о конечности и тоске, о потере и могуществе красоты. Уитмен призывает эмоционально сопереживающих читателей душой и сердцем погрузиться в поиски Америки, которой еще не существует, но которая вполне может стать реальностью.

Стихотворение Тагора (которое мы, к сожалению, вынуждены читать в переводе[18]) изначально было написано без упоминания Бангладеш, однако бóльшая часть его мыслей имеет скрытый политический подтекст. Из его собственных рассуждений нам известно, что стихотворение «Джанаганамана» («Душа народа». – Прим. пер.), позже ставшее национальным гимном Индии, было вдохновлено нежеланием чествовать британского монарха во время его визита в Индию. Тагора позвали принять участие в празднике, посвященном прославлению империи, а он вместо этого написал песню, в которой настаивал на том, что все индийцы обязаны подчиняться высшей силе – моральному закону. В этом смысле стихотворение Тагора абсолютно кантианское, тесно связанное с его идей «религии человечества». Стихотворение «Амар Шонар Бангла» (1906) («Моя золотая Бенгалия». – Прим. пер.), хоть и не явным образом, столь же политизированно. Близкое лирике Уитмена, это стихотворение – о восторженном и даже эротичном восхищении естественной красотой Бенгалии. Автор представляет свою страну как манящего любовника, соблазнительного и волнующего. Песня была вдохновлена музыкой, которую написал баул – член группы странствующих певцов (в которую входят индуисты-вайшнавы и мусульмане-суфии)[19], известных своими экстатическими и эмоциональными взглядами на религию, поэтическим прославлением физической любви и неконвенциональными сексуальными практиками. Как мы увидим в четвертой главе, Тагор поместил баулов в центр своей концепции «религии человечества». Музыка «Амар Шонар Бангла», связь слов и музыки с баулами, сами слова – все это усиливает образ говорящего – жителя Бенгалии, чья сексуальность неагрессивна, но игрива и радостна; примером такой сексуальности является фигура Кришны во многих классических произведениях индийского изобразительного искусства, а также в известной эротической поэме Джаядевы «Гитаговинда» («Воспетый Говинда». – Прим. пер.) (XII век). (Изображая типичного бенгальца андрогинным, Тагор также указывает на расширение социальных и политических прав и возможностей женщин, что было страстью всей его жизни, о чем подробнее мы будем говорить в четвертой главе.) Тагор говорит о типе сексуальности, который он в другом месте противопоставляет британскому империализму и подражающему ему агрессивному национализму в Индии.

В чем смысл всего этого? Стихотворение было написано в 1906 году, сразу после того как Британия приняла решение по административным причинам разделить Бенгалию на две части, что соответствует более позднему разделению на штат Западная Бенгалия в Индии и Бангладеш (бывший Восточный Пакистан). Это разделение (с целью проведения границы между индуистами и мусульманами) выражает классическую британскую политику «разделяй и властвуй», которая ослабляет подчиненный народ. Тагор призывает читателей представить себе красоту единой Бенгалии, не разобщенной искусственными границами и религиозной враждой, любить ее и горевать, когда на нее обрушивается беда. Конечно же, он разжигает в сердцах читателей дух сопротивления империи, но это сострадательный и мирный национализм, а не насильственная его форма, которая берет свои корни (как пишет сам Тагор) в европейских традициях, и не индуистский национализм, который он критиковал на протяжении всей своей жизни[20]. Его обращение к синкретической традиции баулов подчеркивает религиозное дружелюбие и открытость. Цель песни – воспитать дух, который мог бы поддержать этот новый индийский национализм: дух любви, открытости, справедливости и человеческого самосовершенствования.

Музыка, которую Тагор написал для «Амар Шонар Бангла», такая же чувственная – это медленный, размеренный эротический танец. На YouTube есть несколько хороших версий этого гимна, визуальное сопровождение которых неизменно сочетает красивые изображения природы с изображениями соблазнительно танцующих женщин и мужчин, показывая, как граждане страны понимают дух этого произведения искусства. Несомненно, Тагор и Уитмен братья по духу, хотя вклад Тагора намного шире: он был не только поэтом, удостоенным Нобелевской премии, но также композитором и хореографом мирового класса.

Почему песня «Амор Шонар Бангла» стала национальным гимном? Сегодня Бангладеш с горестью вспоминает эпоху империализма, который отделил Индию от Пакистана и «Восточный Пакистан» от Бенгалии, с которой он связан общими культурными корнями. Но в то же время гимн воспевает независимость молодой бенгальской нации, ее плюралистическую демократию. Песня призывает всех граждан телом и душой принять сострадательный дух любви и заботы о судьбе этой земли и ее народа, сохраняя доброту, игривость и удивление.

Как и стихотворение Уитмена, стихотворение Тагора имеет определенную культурную специфику: в нем используются образы, корнями уходящие в бенгальские традиции. Использование культурных кодов – это то, что частично делает это стихотворение таким выдающимся. Бессмысленно полагать, что столь сильная мотивация может быть вызвана искусством, музыкой и риторикой, общей для всех стран, выраженной на своего рода эсперанто сердца. И ни один из авторов благоразумно не пытается сделать это. Песни Тагора не тронут американца, как минимум до тех пор, пока тот не потратит годы на глубокое изучение культуры Индии и в частности Бенгалии. И даже тогда традиция баулов, их музыка все еще могут казаться недоступными и странными. Конечно, поэзия Уитмена доступна большему количеству людей, но тем не менее воспоминания и образы, которые она порождает, преследуют в первую очередь американцев, воспитанных красотами и звуками своей страны, для которых Гражданская война – важнейшее национальное событие. Стихотворения обоих поэтов подразумевают, что всякое успешное конструирование политических эмоций должно основываться на истории и географии той или иной страны. Мартин Лютер Кинг – младший вдохновлялся Ганди, но в то же время понимал, что идеи Ганди необходимо полностью преобразовать в культурном плане, чтобы они были способны тронуть американцев.

Однако оба автора достаточно радикальны в культурном отношении и призывают читателей отказаться от некоторых заветных взглядов на социальные отношения (включая религиозную, кастовую и гендерную иерархичность). Они умело удерживают свою аудиторию благодаря укорененности в культуре и истории: действительно, весьма примечательно, что столь радикальные фигуры, как Уитмен и Тагор, могут быть так широко приняты и горячо любимы. Но затем они бросают вызов своим культурам, призывая их стать лучше, насколько это возможно, и намного лучше, чем они были раньше. Получается, что такая политическая любовь, корнями уходящая к определенным традициям, может быть вдохновляющей, а иногда даже радикальной. «Ведь я тот, кто зло и назойливо взывает к мужчинам, женщинам и нациям / Подымайтесь и боритесь за ваши жизни!» (пер. мой. – Прим. пер.) – пишет Уитмен[21].

Оба автора говорят о том, что трудности в их несовершенных обществах следует преодолеть через любовь и через произведения, которые трогают до самых глубин тревожного человеческого столкновения со смертностью и конечностью. Об этом и будет идти речь в данной книге. Какой тип (или какие типы) любви, транслируемый через какие медиа или учреждения – все это будет долгим исследованием, в конце концов, с открытым финалом. Исследование будет расширено с целью рассмотреть группу взаимосвязанных эмоций – сострадание, горе, страх, гнев, надежду, подавление чувства стыда и отвращения, а вместе с этим определенный комизм, испытывающий удовольствие от причуд человеческого характера. В этот процесс включены несколько различных, но тем не менее взаимосвязанных типов любви, подходящих для разных случаев и проблем. Геттисбергская речь Линкольна была приурочена к официальному мероприятию, и песня Тагора не смогла бы передать то, что передает риторика Линкольна. В основе Геттисбергской речи лежит любовь; и я буду утверждать, что все основные эмоции, поддерживающие достойное общество, либо уходят корнями в любовь, либо являются формой любви, под которой я подразумеваю сильную привязанность к вещам, не контролируемым нашей волей. Примеры, которые я привела, в целом иллюстрируют мою позицию: если эмоции, зависящие от принципов, о которых говорил Ролз, не будут дополнены и наполнены любовью такого рода, то, не проникая в глубины нашего существа, они будут чрезмерно возвышенны для выполнения той работы, которую он себе представляет. Такая работа требует доступа к причудливому, тревожному и – в некотором смысле – эротическому отношению к смыслу нашей жизни, который есть во всех нас в самых разных вариациях (как в комических, так и в трагических). Любовь, и я об этом еще скажу, своей главной целью ставит уважение к человеку, и это не пустые слова. Если даже хорошо организованное общество Ролза нуждается в любви – а я верю, что нуждается, – то она тем более необходима реально существующим, несовершенным обществам, стремящимся к справедливости.

Сейчас самое подходящее время, чтобы написать эту книгу, потому что за последние несколько десятилетий когнитивные психологи провели ряд блестящих исследований конкретных эмоций. Эти исследования, дополненные работами приматологов, антропологов, нейробиологов и психоаналитиков, снабжают нас большим количеством эмпирических данных, которые чрезвычайно полезны для нормативного философского проекта, такого, как этот. Эти эмпирические данные не дают ответа на наши нормативные вопросы, но они помогают понять, что возможно, а что нет, какие доминирующие человеческие наклонности могут быть вредными, а какие полезными – иначе говоря, с каким материалом нам приходится работать и насколько вообще этот материал может быть для этого «пригоден».

Достаточная стабильность может частично обосновать нормативный политический проект. Эмоции представляют интерес отчасти из-за наших переживаний насчет стабильности. Но в таком случае нам нужно задать вопрос: какие формы публичных эмоций сами по себе могут оставаться стабильными с течением времени, не перегружая слишком сильно наши человеческие ресурсы? Я покажу, что нам необходимо исследовать и беречь все то, что помогает нам увидеть неоднородную и часто непривлекательную участь человека, существующего в мире юмора, нежности и восторга, а не бешеную погоню за невозможным совершенством. Политические трудности возникают, прежде всего, из-за постоянного желания человека преодолеть беспомощность (которая является важной частью человеческой жизни), вознестись, можно сказать, над беспорядочностью «простого человеческого». Многие формы публичных эмоций питают фантазии о человеческой неуязвимости, и такие эмоции вредны. Проект, который я предлагаю, будет успешным только в том случае, если он найдет способ сделать человека привлекательным, подавляя отвращение и стыд.

Ни один подобный проект не мог бы увенчаться успехом, если бы он не связывал вопрос о публичных эмоциях с определенным набором нормативных целей. На протяжении всей книги я говорю о том типе либерализма, который не является морально «нейтральным», но, напротив, обладает определенным моральным содержанием, предполагая, в первую очередь, равное уважение к людям, приверженность равным свободам слова, ассоциации и совести, и набор основных социальных и экономических прав. Эта приверженность ограничит способы культивирования публичных эмоций. Общество, которое я себе представляю, должно решать проблему Руссо в рамках концепций государства Локка и Канта. Можно предположить, что идея устойчивой «гражданской религии» просто не может быть реализована в рамках этих ограничений или же не может быть реализована интересным и увлекательным способом. Но к этому мы еще вернемся.

В центре внимания проекта – политическая культура, а не неформальные институты гражданского общества. Из этого совсем не следует, что гражданское общество не влияет на формирование эмоций граждан; но здесь я исследую не это. Идея политического понимается здесь в широком смысле, включая все институции, оказывающие глубинное влияние на жизненные перспективы людей на протяжении всей их жизни (то, что Джон Ролз называет «базисной структурой»). Таким образом, в политическое входит семья, хотя отношения государства с семьей ограничены уже упомянутыми обязательствами обеспечения свободы слова и ассоциаций. В рамках общей области политической культуры проект будет исследовать политическую риторику, публичные церемонии и ритуалы, песни, символы, поэзию, художественное искусство и архитектуру, дизайн общественных парков, монументов и публичные спортивные мероприятия. Проект также затронет вопрос о формировании эмоций в рамках государственного образования. Наконец, можно создать институты, которые воплощают идеи, переданные в определенном типе эмоционального опыта; эта часть проекта важна, хотя книга и не фокусируется на ней.

Главным предметом исследования является нация[22], поскольку именно она играет ключевую роль в создании всеобщих условий жизни, в основе которых лежит равное уважение, и на сегодняшний день именно нация является самым большим элементом, который достаточно подчиняется голосам людей и способен выражать их желание устанавливать выбранные ими законы. Беспокойство о других будет для нас важным вопросом: мы справедливо оцениваем публичную культуру отчасти по тем чувствам, которые она вызывает в отношении других государств и народов. Я отчасти соглашусь с Джузеппе Мадзини и другими националистами XIX века в том, что нация является необходимым рычагом для реализации заботы о других в мире, где самым непреодолимым препятствием для этого является эгоистичное погружение в личные и местные дела. Сосредоточить внимание на нации следует еще и потому, что необходимо учесть все исторические особенности во всех здравых предложениях по формированию политических эмоций.

Из выбора авторов для эпиграфа – Уитмена и Тагора – очевидно, что мой проект будет посвящен Соединенным Штатам и Индии, двум совершенно разным государствам, каждое из которых стало своеобразным примером успешной либеральной демократии, объединенной политическими идеалами, а не чувством этнического единообразия. В обоих государствах существует сильное неравенство, и поэтому они должны способствовать проектам перераспределения и проектам глобальной озабоченности. И в США, и в Индии есть сильные разногласия по вопросам религии, расы, каст и гендера. Поэтому им необходимо подавлять внутренние силы, которые превращают эти разногласия в пагубные иерархии или даже в повод для насилия[23].

В своей работе «Буря мысли» (Upheavals of Thought)[24], посвященной эмоциям, я отстаивала точку зрения, согласно которой эмоции с необходимостью включают когнитивные оценки, формы ценностного восприятия и/или мысли, направленные на объект или объекты. Как мы увидим, когнитивные психологи – чьи исследования таких эмоций, как сострадание и отвращение, будут занимать центральное место в моей работе – придерживаются аналогичного тезиса, а исследования антропологов о роли социальных норм в эмоциях дают дополнительное тому подтверждение.

В первой части книги проблема политических эмоций рассматривается в трех главах, посвященных истории.

Время Французской революции ознаменовалось горячими спорами о социальном единстве и ценности «братства». Если абсолютная монархия и подчинение королевской власти не могут привести к появлению более эгалитарных обществ в будущем, тогда на что нам рассчитывать? Жан-Жак Руссо и Иоганн Готфрид Гердер активно обсуждали форму, которую может принять новый патриотизм. В конце второй главы я рассматриваю их предложения, но начинаю с совершенно иного, а именно – с оперы «Женитьба Фигаро» (1786) В. А. Моцарта и Лоренцо да Понте. Основанная на одноименной пьесе Бомарше, которую принято считать одним из главных предвестников революции, опера посвящена переходу от феодализма к демократии, показанному на примере выстраивания чувств. Бомарше предположил, что проблема старого порядка носит институциональный характер и в некотором смысле довольно проста: мы свергаем феодальную власть и посредством изменения политических институтов вводим новое общество равенства. Я утверждаю, что оперу (не только ее проникновенное либретто, но и музыкальное оформление идей, в ключевых моментах выходящее за рамки либретто) следует рассматривать как формообразующий текст в разворачивающейся дискуссии о новых формах общественной культуры. В этом смысле опера сильно отличается от пьесы Бомарше. Повествующая о чувствах и роли женщины, опера обычно воспринималась как бытовое, а не как политическое произведение. Я утверждаю, что она не только политическая, и в то же время точная: новый порядок не может быть стабильным без революционных изменений в сердцах, которые включают в себя принятие новых норм мужских и женских гендерных ролей, новую концепцию гражданина, решительно порывающую с мужскими стандартами старого режима. И хотя кажется, что идеи, которые я нахожу в опере, в некотором смысле на многие годы опережают свое время, на самом деле они витали в воздухе в период социального брожения: политическое видение оперы близко к идеям Гердера об «очищенном патриотизме» в 1790-х годах. Как я покажу далее, и Гердер, и опера являются предтечей того типа либерализма, который позднее будут развивать Дж. Стюарт Милль и Рабиндранат Тагор, где политические принципы обеспечивают пространство для самовыражения, игры и безумия. Следует подчеркнуть, что я рассматриваю оперу как философский текст, часть беседы, в которой участвуют Руссо и Гердер, а позже – Милль и Тагор. Следовательно, я не предлагаю современным демократиям использовать оперу как способ разжечь нужные публичные эмоции. Конечно, это сработает с поклонниками оперы, однако она не столь открыта, чтобы распространять свои ценности в широком масштабе. (Это справедливо и для философских произведений.)

В XIX веке дискуссия о политических эмоциях продолжилась, на этот раз она имела глобальный характер. В центре внимания был Огюст Конт с его идеей «религии человечества», которая могла бы побудить к альтруизму и обеспечить стабильность требовательных политических принципов. Идеи Конта распространились практически по всем уголкам мира. В Европе он оказал большое влияние на своего друга и соратника Милля, который посвятил Конту целую книгу и внес вклад в развитие «религии человечества». Конт был важной фигурой и для индийских интеллектуалов, особенно для Р. Тагора, который вдохновлялся им, разрабатывая идею «религии человека». Главы 3 и 4 посвящены истории этих замечательных идей. Я согласна с утверждением Тагора и Милля о том, что публичное культивирование эмоций должно внимательно рассматриваться с позиции строгой критической публичной культуры, твердо преданной защите мнений несогласных с большинством. Их идеи остаются ценным источником, хотя оба (и особенно Милль) наивно верят в человеческий прогресс, опираясь на несовершенную психологию, с которой мы не можем сегодня согласиться.

Прежде чем обратиться к сегодняшнему дню, нам необходимо наметить то, к чему мы движемся, дать нормативное описание достойного общества, к которому стоит стремиться и которое стоит поддерживать. Вторая часть работы начинается с попытки составления такого наброска в главе 5. Это описание имеет много общего с устремлениями, которые я разрабатываю в своей теории «возможностей», а также с нормативными предложениями теории Ролза, с «Новым курсом» Рузвельта, со многими аспектами европейских социальных демократий и с устремлениями индийской конституции. Многие аспекты намеченной цели (хотя и не все) также являются частью общественной культуры США даже сегодня. Я не утверждаю здесь, что эти нормы – лучший способ размышлять о минимально справедливом обществе; напротив, я указываю на ряд очень общих норм. Далее я спрашиваю: если мы хотим получить и сохранить политические принципы и институты примерно такого типа (как предполагают эти нормы), проявляя равное уважение ко всем и гарантируя наличие ключевых свобод и материальной поддержки, что мы должны делать, чтобы культивировать эмоции, которые поддерживают и сохраняют такие принципы и институции?

И здесь я перехожу к идее «политического либерализма», которая накладывает дополнительные ограничения на публичное культивирование эмоций, требуя от нас ухода от открытого антирелигиозного гуманизма Конта и Милля. Я также допускаю, что создание публичных эмоций имеет два аспекта: мотивационный и институциональный, между которыми должно быть тесное взаимодействие. Иначе говоря, государство может попытаться воздействовать на психологию граждан непосредственно (например, через политическую риторику, песни, символы, информацию и государственное образование); или же оно может разработать институции, которые репрезентируют понимание ценного типа эмоций – как, например, достойная налоговая система может отражать понимание должным образом сбалансированного и беспристрастного сострадания. В этой книге речь идет в первую очередь о мотивационном аспекте, но важно иметь в виду, что он всегда находится в диалоге с институциональным аспектом.

Далее, во второй части, речь идет об исследовании имеющихся в нашем распоряжении ресурсов и психологических проблем, которые стоят у нас на пути. Логично было бы начать с исследования нашей животной природы, поэтому глава 6 посвящена известным на сегодняшний день эмоциональным склонностям животных, близких нам по интеллекту и форме жизни, таких как шимпанзе, бонобо, слоны и собаки. Конечно, человеческий вид обладает определенными способностями, которых нет у этих животных, но в то же время у нас есть определенные проблемы и недостатки, от которых они свободны. Размышления над этими различиями – с акцентом на сострадании – возвращают нас к беспомощности человеческого младенчества, в которой коренятся как трудности в более зрелом возрасте, так и ценные ресурсы. В седьмой главе рассматриваются эти зачатки эмоций, исследуется развитие способности заботиться о других и ее связь со способностью к играм, требующим воображения. Эти две способности развиваются в тандеме, питая друг друга, и достойное общество может найти множество способов содействовать их расцвету.

Третья часть посвящена текущей ситуации и недавней истории, в основном в Соединенных Штатах и Индии. В восьмой главе рассматривается тема патриотических эмоций или любви к своей стране и утверждается, что, несмотря на большое количество опасностей, достойное общество не сможет выжить и процветать без их культивирования в какой-либо приемлемой форме. Изучая обращения к идеям нации или любовь к нации в политической риторике Авраама Линкольна, Мартина Лютера Кинга – младшего, Махатмы Ганди и Джавахарлала Неру (а также Уитмена и Тагора), я разрабатываю описание гуманного и вдохновляющего патриотизма, защищенного от опасности, описанной Гердером в терминах агрессивных и воинственных форм патриотизма, которые он наблюдал вокруг себя. Я исследую различные типы любви, из которых и состоит гуманный патриотизм.

Девятая глава снова обращается к чувству сострадания, столь важному для мотивации и поддержания альтруистических действий и эгалитарных институтов, а также к связанной с ним идее трагического созерцания. Получается, что по мере взросления граждане должны учиться трагическому и комическому созерцанию различных перипетий жизни. Трагический взгляд дает понимание общей беззащитности; комический взгляд (или комическая перспектива особого рода) приветствует неупорядоченность человеческого существования с гибкостью и милосердием, а не ненавистью. (Ненависть к себе слишком часто проецируется вовне, на более уязвимых людей, поэтому отношение к себе является ключевым элементном хорошей публичной психологии, какой бы неустойчивой и труднодостижимой она ни была.) Начиная с некоторых глубоких интуиций древнегреческих авторов трагедий и комедий, я задаюсь вопросом: как современные демократии могли бы попытаться, а по правде сказать, уже пытались, сделать что-то аналогичное?

В главе 10 исследуются три эмоции, которые особенно проблематичны для сострадательного гражданства: страх, зависть и стыд. Анализируя каждую из них и отделяя их созидательный вклад от той негативной роли, которую они играют слишком часто, я выявляю несколько стратегий в современном обществе, одни из которых борются с ними, а другие – усугубляют их. В главе 11 спор подходит к концу.

В финале «Женитьбы Фигаро» графиня задает тон новому режиму, соглашаясь на мольбу о прощении. «На моем месте вы бы сказали: „Нет, нет!“ – а я, уже в третий раз за сегодняшний день, прощаю вас без всяких условий». Сострадательное и великодушное отношение к людским слабостям, в том числе и к самому себе, является основой общественной культуры, о которой я здесь говорю, тесно связанной с духом комедии. Тип любви, воплощенный в великодушном «да» графини, предполагает гибкость и готовность отдавать любви и пониманию предпочтение перед суровыми нормами. Это требует достижения достойных восхищения целей таким образом, чтобы принимать женщин и мужчин такими, какие они есть, а не ненавидеть то, что несовершенно. Ее «да» – ключ к тому типу политической любви, который лежит в основе этой книги.

Эта книга довольно объемная, а потому – во избежание неверного прочтения – в начале мы перечислим особенно важные темы, чтобы их нельзя было упустить.

1. Описание политических эмоций предполагает набор нормативных обязательств. Все политические концепции (от монархических до фашистских) оставляют в общественной культуре место для эмоций, которые поддерживают стабильность их главных принципов. Но конкретные стратегии зависят от конкретных целей. В этой книге оговаривается общий набор политических принципов, довольно подробно описанных в главе 5, которые аналогичны (хотя и более общие) тем, о которых я писала в других книгах. Они схожи с целями «Нового курса» Рузвельта, политическими концепциями Дж. Ст. Милля и Дж. Ролза, а также многих социал-демократий. Они в значительной степени совпадают с целями американской политической культуры (даже сегодня). Хотя я не выступаю за конкретно такой набор принципов, я тем не менее объясняю, как они работают. Я спрашиваю, как такие принципы можно сделать устойчивыми с помощью эмоций. Люди, которые придерживаются иных политических норм, все еще могут многое почерпнуть из этого текста, хотя им придется самим представить, как этот текст нужно было бы изменить, чтобы поддерживать нормы, которые они сами одобряют.

2. В основе данной концепции лежит «политический либерализм». Как будет показано в пятой главе, нормативный идеал – это набор принципов, которые не «устанавливают» конкретную религиозную или светскую «всеобъемлющую доктрину» (как об этом говорит Ролз). Эти принципы, по крайней мере потенциально, могут стать объектом «пересекающегося консенсуса» среди множества всеобъемлющих доктрин, которых граждане придерживаются до тех пор, пока они готовы уважать друг друга как равноправных[25]. Эта приверженность политическому либерализму заставляет меня отойти от «гражданской религии», предложенной Руссо, и от «религии человечества», предложенной О. Контом и Дж. С. Миллем. Все эти мыслители предлагали концепции гражданских эмоций как замену существующим религиям, которые, по их мнению, общество должно дискредитировать и маргинализовать.

3. Эмоции общие и специфические. Я предлагаю концепцию того, как эмоции – такие, как сострадание, страх, зависть и стыд – работают внутри конкретной нормативной концепции. Того же рода эмоции также будут важны в других типах политической культуры – например, монархических, фашистских или либертарианских режимах. В этом смысле эмоции – это универсальный набор инструментов. (Отвращение может быть исключением; я считаю, что «проецируемое отвращение» не несет полезной функции в либеральном обществе, хотя «первичное отвращение» к отходам и разложению все еще оказывается полезным.) Однако мне кажется, что либеральное общество все же использует своеобразный набор эмоций. Так, и либеральные и нелиберальные общества используют стыд в качестве мотивации, но тип стыда в обоих случаях различается. Либеральное общество просит людей стыдиться чрезмерной жадности и эгоизма, но оно не просит краснеть их за цвет своей кожи или физические недостатки. Можно иначе рассмотреть общие и специфические эмоции: особое сострадание к солдатам, павшим в Гражданской войне, может привести к сострадательному принятию глубочайших принципов нации, а в более широком смысле – содержать их. (Именно поэтому мой проект дополняет, а не замещает проект Ролза.)

4. Идеальное и действительное. Мой вопрос заключается в том, как сделать политические принципы и институты стабильными, и потому мое исследование предполагает, что хорошие институции в принципе либо существуют, либо их можно создать в довольно короткие сроки, но их форма так или иначе требует постоянного улучшения и совершенствования. И все же, поскольку мы имеем дело с реальными обществами и реальными людьми, основное внимание уделяется не уже достигнутой справедливости, а необходимому стремлению к ее идеалу. Исторические примеры имеют дело с реальными, а не с идеальными людьми; и, следовательно, с людьми, которые пытаются реализовать нормативное видение, которое еще не является актуальным во всех отношениях. (Это справедливо даже для Линкольна, который утверждал, что защищает то, что существовало в течение продолжительного времени, однако он наделил свою нацию новыми характеристиками, поэтому ему справедливо приписывают ее переоткрытие.) В этой связи всегда можно спросить – существуют ли неэмоциональные факторы (например, экономические), которые могут помешать возникновению описываемого мною общества? Я убеждена, что общество, о котором говорю я, не только возможно, но и во многих отношениях реально, и что нечто подобное где-то и когда-то существовало. Поэтому, хотя я и считаю, что таких факторов нет, этот вопрос лежит за пределами данного проекта.

Часть I. История

ГЛАВА 2. РАВЕНСТВО И ЛЮБОВЬ

РУССО, ГЕРДЕР, МОЦАРТ

Я не представлял, о ком пели те две итальянки. По правде сказать, я и не хотел этого знать. Некоторые вещи лучше оставить непроговоренными. Мне бы хотелось думать, что они пели о чем-то столь прекрасном, что нельзя выразить словами, что заставляет сердца болеть… и на короткий миг каждый мужчина в Шоушенке чувствовал себя свободным.

Ред (в исполнении Моргана Фримена), «Побег из Шоушенка», о «Дуэте графини и Сюзанны» из третьего акта «Женитьбы Фигаро»

У моей великой вестницы мира лишь одно имя: ее зовут всеобщая справедливость, человечность, деятельный разум… Она призвана к тому, чтобы в соответствии со своим именем и своей природой внушать людям мирные убеждения.

Иоганн Готфрид Гердер «Письма для поощрения гуманности»[26]

I. «ТАК БУДЕМ ЭТИМ ДОВОЛЬНЫ МЫ ВСЕ!»

Старый режим громким и авторитарным голосом повторяет нараспев: «Нет, нет, нет, нет, нет». Почти в самом конце «Женитьбы Фигаро» Моцарта граф, пока еще уверенный в своем статусе, отвергает призывы других героев оперы к милосердию и состраданию, когда они один за другим преклоняют перед ним колени. Для Альмавивы отмщение за оскорбленную честь имеет первостепенное значение («Нет, это невозможно; сумею я из мести расстроить злые козни, низвергнуть в прах врага!»[27]). Проявить доброту к молящим, когда они смиренно преклоняют колени, – это прерогатива благородных, а не общечеловеческая добродетель. У графа есть выбор: он может проявить доброту, а может и не проявить. Если он выберет второй путь, поставив ущемленную честь выше великодушной снисходительности, никто не сможет сказать, что он не прав. Так устроен старый режим, движимый этикой статуса, стыда и королевских прерогатив.

Но внезапно графиня, сняв личину Сюзанны, раскрывает уловку, которая заманила ее мужа в ловушку заблуждения и лицемерия. (Граф, хвалясь тем, что он покончил с правом первой ночи, все это время думал о том, как этим правом воспользоваться.) Все присутствующие шепотом восклицают о том, что же будет дальше: «О небо! Что вижу?! Не сон ли, не грезы ль? Что значит все это?» Струны, бегущие вверх и вниз с быстрыми модуляциями, выражают огромное волнение и неуверенность. В ретроспективе можно сказать, что это неопределенность одного режима, на место которого приходит другой.

И теперь граф, стоя на коленях перед графиней, голосом, смягченным от смущения, поет фразу – плавную, тихую и почти нежную, – которую мы прежде не слышали от этого человека: «Графиня, простите! Простите – прошу вас!» Наступает долгая пауза[28].

Затем графиня тихо поет в тишине «Я милее, и я говорю да» («più docile io sono, e dico di sì»; перевод изменен)[29]. Музыкальная фраза плавно поднимается вверх, а затем идет вниз, как будто чтобы коснуться коленопреклоненного мужа. И теперь, в приглушенных и торжественных тонах, вся собравшаяся компания повторяет музыкальную фразу за графиней на этот раз со словами: «Так будем этим довольны мы все!» («tutti contenti saremo così»). Хоровая версия фразы напоминает торжественную простоту хорала (что, вопреки этой католической вселенной, означает внезапное отсутствие иерархии)[30]. Затем играет нерешительная оркестровая интерлюдия.

Внезапно головокружительный восторг обрушивается на них[31]: «После многих треволнений, бурных сцен и приключений общей радостью, весельем должно день закончить нам!» Похоже, что любовь – это ключ не только к личному счастью главных героев, но к счастью всех, всего общества, потому что они поют: «Славить счастье станем все, да, станем все!» («corriam tutti a festeggiar»).

Так или иначе, «Женитьба Фигаро» – ключевой текст в истории либерализма, поскольку в нем изображен переход от старого режима к новому порядку братства и равенства. Но обычно люди, интересующиеся судьбой Фигаро, обращаются к пьесе Бомарше, оставляя без внимания оперу Моцарта и да Понте. Однако опера, в отличие от пьесы, гораздо более философский текст, над которым следует размышлять тем, кто задумывается о будущем либеральной демократии. Именно опера, а не пьеса, достойна сравнения с величайшими философскими размышлениями XVIII века на тему братства, особенно с размышлениями Руссо и Гердера, поскольку в отличие от пьесы в опере (как у Руссо и Гердера) центральное место отводится культивированию эмоций, которые необходимы, чтобы братство стало чем-то большим, чем просто красивым словом. Однако для изучения оперы как философского высказывания в диалоге с Руссо и Гердером недостаточно просто изучить либретто, поскольку ключевые идеи гораздо точнее выражаются в музыке, чем в несомненно остроумном, но иногда поверхностном либретто да Понте.

Считается, что «Женитьба Фигаро» (1786) Моцарта – это своеобразная уступка. Взяв за основу радикальную политическую драму Бомарше 1778 года, осуждающую старый режим и ту иерархию, которую он навязывает, Моцарт и его либреттист Лоренцо да Понте создали безобидную драму о личной любви, изменив текст: например, в опере пропущен длинный монолог Фигаро в пятом акте, осуждающий феодальную иерархию, но больше говорится о женщинах и их личных желаниях. Пьесу Бомарше, которую обычно считают важной предвестницей Французской революции, долгое время запрещали ставить в театрах; и даже когда в 1784 году ее разрешили поставить во Франции, она, став безумно популярной, все еще оставалась спорной[32]. Моцарт и да Понте, напротив, решили избежать скандала, по крайней мере так принято считать. Относительно прогрессивный Иосиф II запретил ставить пьесу Бомарше в театрах своей империи. Да Понте, однако, убедил императора, что на основе пьесы можно написать приемлемую оперу[33]. В процессе работы над оперой, согласно общепризнанному мнению[34], да Понте и Моцарт создали великолепную любовную драму, но в ней не осталось радикальности оригинала.

Я, напротив, утверждаю, что опера столь же политизирована и радикальна, сколь пьеса, и даже больше, поскольку в ней исследуются человеческие чувства, которые являются необходимой основой для публичной культуры свободы, равенства и братства. Эти чувства более точно выражены в музыке Моцарта, нежели в либретто, поэтому в своей аргументации я прибегну к множеству музыкальных подробностей[35]. Моцарт фактически соглашается[36] с Руссо в том, что политическая культура требует создания новой формы человеческих отношений в сфере любви, но он не согласен с Руссо в том, какой конкретно должна быть эта форма. Руссо подчеркивает необходимость гражданской гомогенности и солидарности, патриотичной любви, основанной на мужском представлении о чести и готовности умереть за свою страну; Моцарт, в свою очередь, представляет себе новую гражданскую любовь как нечто более нежное, более отзывчивое, более женственное – то, что «милее», говоря словами графини, – связанное больше с ужасом Руссо перед военными подвигами, чем с его идеями мужества и отваги. Моцарт также избегает идеи гомогенности, предложенной Руссо, подчеркивая, что новое братство должно отстаивать место для свободной игры, состоящей из озорства, безумия, смеха и индивидуальности – все это в опере связано с миром женщин. Таким образом, открывается новое видение политических эмоций, о котором вновь заговорят в XIX веке Джоан Стюарт Милль, а в начале XX века – Рабиндранат Тагор[37].

II. СТАРЫЙ РЕЖИМ И МУЖСКОЙ ГОЛОС

Принято считать, что Бомарше драматизирует противостояние между старым режимом, основанным на иерархии и субординации (в лице графа), и новой демократической политикой, основанной на равенстве и свободе (в лице Фигаро). Таким образом, ключевым моментом пьесы Бомарше является монолог Фигаро в пятом акте, где он осуждает наследуемые привилегии графа. Моцарт, опустив эту политическую речь, деполитизировал оперу, превратив конфликт между графом и Фигаро в исключительно личное соперничество из-за женщины.

Этот взгляд исходит из негласной предпосылки: нас как политических мыслителей должно интересовать напряжение между графом и Фигаро. И поскольку Моцарт не находит в этом противостоянии центра политического конфликта, в его прочтении видят акцент на бытовых разногласиях, а не на политическом противостоянии. Однако не будем делать поспешных выводов, считая, что Фигаро олицетворяет новый порядок (в то время как граф, очевидно, олицетворяет старый порядок).

Если мы будем непредвзяты, то вскоре заметим, что Фигаро и граф очень похожи – как музыкально, так и содержательно. О чем они поют, когда остаются в одиночестве? Об оскорбленной чести, жажде мести, удовольствии от доминирования. Импульсы, которые движут этими двумя мужчинами, не чужды друг другу, а, напротив, очень схожи. (Более того, обе роли таковы, что один и тот же певец может в принципе исполнить роль и графа, и Фигаро; их музыкальные идиомы настолько похожи, что их легко спутать[38].) В первом акте звучит ария Фигаро «Se vuol ballare» («Если граф хочет танцевать») сразу после того, как он узнает, что граф планирует переспать с Сюзанной. Но если мы посмотрим на текст арии, то не найдем там ни одного упоминания Сюзанны, будто бы ее не существует. Все мысли Фигаро заняты соперничеством с графом; настойчивые отрицания Фигаро (non sarà, non sarà) предвосхищают решительные отрицания графа в конце оперы (и в арии графа в третьем акте). Что придает Фигаро сил? Мысль о том, чтобы отплатить графу тем же: «пляске я стану графа учить»[39].

Точно так же, два акта спустя, граф представляет себе Сюзанну, свою будущую собственность, которой обладает Фигаро (ei posseder dovrà), а граф считает его «ничтожной вещью» (un vile oggetto), простым объектом[40]. Эта мысль мучает его. И не потому, что он испытывает какую-то любовь или как-то особенно желает Сюзанну, а потому, что мысль о том, что его превзошла обычная «вещь», для него невыносима. И так же, как и Фигаро, на этот проигрыш в соревновании он должен сказать нет: «О, нет, я не позволю тебе спокойно наслаждаться этим счастьем. Бесстыдник[41], ты не был рожден для того, чтобы мучить меня и, возможно, даже смеяться над моим несчастьем»[42]. И здесь он обращается не к Сюзанне, а к Фигаро. Его мысли (как и у Фигаро) заняты другим человеком – смеющимся над ним, оскорбляющим его честь, позорящим его. Он (как и Фигаро) намеревается заменить эту мучительную картину, которую он отвергает (как и Фигаро), мечтой об укрощенном враге, пляшущем под его дудку. Он представляет себе Фигаро, вынужденного жениться на Марцелине и навсегда разлучиться с Сюзанной, которой граф сможет наслаждаться: «Нет, это невозможно; сумею я из мести расстроить злые козни, низвергнуть в прах врага![43]» Ария «Se vuol ballare» приближена к тексту Бомарше, однако ария графа является абсолютным нововведением да Понте. В пьесе Бомарше есть лишь речь перед арией, но в ней нет тех чувств унижения и сильной ярости, которые разворачиваются в тексте да Понте.

Как музыкально, так и текстуально ария графа очень близка к арии Фигаро: плохо управляемая ярость вырывается наружу на словах felice un servo mio, а затем вновь на словах ah non lasciarti in pace; гнев в музыке дополняется насмешливой иронией (нисходящая фраза, сопровождающая un vile oggetto). Либретто показывает нам сходство мужчин, но музыкальное сопровождение идет гораздо дальше, подчеркивая их ритмическое и содержательное родство: оба выражают чувства, варьирующиеся от ехидного презрения до неистовой ярости[44]. Каких эмоций нет? Любви, удивления, восторга, да даже печали и тоски.

Согласно общепринятому политическому прочтению пьесы Бомарше, к пятому акту Фигаро становится апостолом нового типа гражданственности, свободной от иерархии. Фигаро Моцарта не проходит такой путь. Как верно отмечает Майкл Штайнберг, на протяжении всей оперы (или, по крайней мере, до конца четвертого акта) Фигаро пляшет под музыку графа: «Он не нашел собственной музыкальной идиомы; его политический и эмоциональный словарь представляет собой столь же неудачное миметическое повторение за графом»[45]. Так происходит в «Non più andrai» в конце первого акта (где он воспроизводит «власть, с которой [граф] только что отправил Керубино служить в один из своих полков, составляя свои фразы из соответствующего военного марша»[46]); и даже в начале четвертого акта, когда в попытке уличить Сюзанну в неверности он снова поет об ущемленной чести, советуя мужчинам «открыть глаза» на то, как женщины в действительности их унижают. И вновь он обращается к мужчинам, а не к женщинам, и уж тем более не к конкретной женщине.

Конечно, возможно, что Моцарт не смог понять противостояния между Фигаро и графом, изображенного Бомарше. Но не будем спешить с выводами. Может быть, наоборот – Моцарт увидел то, чего не смог увидеть Бомарше; а именно что старый режим формировал мужчин таким образом, чтобы заставить их сосредотачиваться исключительно на ранге, статусе и стыде, и что таким образом воспитывались мужчины как из высших, так и из низших слоев общества. Один не хочет терять то, чем хочет наслаждаться другой. Ни для того ни для другого, учитывая их одержимость, не открывается в мире никакого пространства для взаимности или даже любви.

Подозрение, что Моцарт намеренно подвергает критическому анализу роль мужского статуса, подтверждается, когда мы видим, что Моцарт вкладывает в уста двух мужчин, не играющих большой роли в сюжете. Возможно, кто-то возразит, что не следует настроения Фигаро и графа воспринимать как выражение серьезной политической мысли: в конце концов, сюжет требует от них столкновения. Мы видели, что да Понте проводит параллель, которая не столь очевидна в оригинальном тексте, и что Моцарт идет дальше, придавая двум персонажам схожий выразительный музыкальный диапазон. Тем не менее кто-то все еще может утверждать, что Моцарт и да Понте просто развивают сюжетную идею Бомарше. Этого, однако, нельзя сказать в отношении Бартоло и Базилио, чьи роли в сюжетной линии пьесы минимальны. Каждый из них поет арии – Бартоло в первом акте, Базилио в четвертом акте (хотя их арии, как правило, вырезают), – которые представляют собой важное дополнение к теме нравственности мужчин. Ни одна из этих арий не основывается на тексте пьесы Бомарше.

Бартоло эмоционально близок, прежде всего, к Фигаро и графу. И хотя его выразительный бас отличается от них, Бартоло поет все с той же эмоциональной палитрой: похожие вспышки ярости, смягченные насмешкой, уже знакомой нам по «Se vuol ballare» Фигаро. Судя по тексту, его роль состоит в том, чтобы в обобщенном виде представить Фигаро и графа: «Месть – отрада, месть – наслажденье, праздник сладостный для сердца! Ведь забыть про оскорбленье – это низость, позор и стыд!»[47] Так, почти вся жизнь – это борьба за статус между мужчинами во избежание позора, и разумнее всего играть в эту игру до конца. Такая установка является не только причиной возмущения и унижения, которые затмевают любовь и тоску (Бартоло, как Фигаро и граф, вообще не думает о Розине, которую он потерял из-за интриг Фигаро), но также исключают идею какого-либо милосердия или примирения. Именно такое мировоззрение приводит к последовательным «нет» графа в конце оперы.

Бартоло демонстрирует нам еще кое-что, относящееся к гражданственности, поскольку он умеет пользоваться разумом и законом. Он считает, что закон – это инструмент мужской мести; и тот, кто знает закон, будет на шаг впереди того, кто его не знает, потому что он сможет найти слабости и лазейки, которые позволят ему победить своего врага. В этот момент ария становится быстрой, радостной, игривой скороговоркой о законном превосходстве одного над другим: «Если мне надобно, – все предписания, узаконения, постановления и полицейские предупреждения, – все на свой лад могу повернуть! Да, вся Севилья знает, кто Бартоло! Мошенник Фигаро, ты трепещи, да, трепещи!»[48] (И вновь здесь музыка лучше текста отражает лукавую радость юридической хитрости, поставленной на службу унижению.) Ария заканчивается так же воинственно, как и начиналась (хотя и с небольшой усмешкой на словах il birbo Figaro). Бартоло объявляет, что он будет известен всем: «Да, вся Севилья знает, кто Бартоло!» – показывая нам, что вся его практическая субъективность задействована в проекте мести. Его охватывает безоговорочная радость от одной этой мысли – несмотря на то что месть, о которой идет речь, никогда не вернет ему Розину. Он совсем не думает о ней.

В начале четвертого акта еще один второстепенный персонаж высказывает свое мнение, которое одновременно переворачивает и в конечном счете укрепляет мораль Бартоло. Базилио, учитель музыки, в сравнении с Бартоло менее могущественный персонаж, но именно он в предыдущей пьесе «Севильский цирюльник» с энтузиазмом рассуждал о сокрушительном унижении, которое могут сплетни и клевета предложить тому, кто хочет победить врага. Да Понте изображает его злобным и слабым человеком, у которого не хватает возможностей, чтобы на равных конкурировать с дворянами, и ума, чтобы на равных конкурировать с Фигаро. В арии в четвертом акте Базилио дает советы мужчинам, находящимся в таком же положении[49]. Он начинает свой рассказ с того, что всегда рискованно соревноваться с grandi: они почти всегда выигрывают. Так что же делать? Наставление он находит в истории из своей юности. Раньше он был импульсивным и не прислушивался к голосу разума; но однажды госпожа Благоразумие появилась перед ним и вручила ему шкуру осла. Он совершенно не понимал, зачем она ему, но вскоре после этого началась гроза, и он укрылся под этой шкурой. Когда буря утихла, он поднял глаза и увидел перед собой ужасного зверя, почти касавшегося его своей пастью. Он никогда не смог бы спасти себя от ужасной смерти. Но отвратительный запах ослиной шкуры отпугнул зверя. «Тогда-то понял я, что ряд несчастий, бедствий, опасностей, страданий, позора шкурой ослиной можно отвратить, поверь мне, – можно отвратить, да, отвратить»[50].

Эта ария предлагает совет, диаметрально противоположный совету Бартоло, который говорит нам использовать разум и закон, чтобы отомстить человеку, унизившему вас. Однако очевидно, что разница здесь невелика. И Бартоло, и Базилио видят мир одинаково – как игру с нулевой суммой за честь и статус. Единственная разница в том, что Базилио знает, что среди игроков обязательно окажутся проигравшие, которым он хочет дать совет, как смягчить поражение. И раз уж в глазах других вы так или иначе выглядите дурно пахнущим и падшим существом, то следует использовать эти свои характеристики, чтобы защитить себя от еще большего негодования. Ария Базилио, спетая насмешливым, пронзительным тенором, как и ария Бартоло, дополняет партии Фигаро и графа: Базилио разделяет их взгляд на мир. Если женщины и появляются в арии Базилио, то лишь когда он признается, что в юности его одолевали «огонь» и «сумасшествие»; справиться с ними ему помогли советы госпожи Благоразумие. Старый режим не приемлет людей из низшего класса, позволяющих разыграться своему огню.

III. ЖЕНЩИНЫ: БРАТСТВО, РАВЕНСТВО, СВОБОДА

Женщины в опере обитают в особом музыкальном и текстовом мире, который с самого начала изображается как нечто совершенно отличное от мира мужчин. Во-первых, в мире женщин есть место дружбе. Сюзанна и графиня могли бы видеть друг в друге соперниц, ведь, в конце концов, граф пытается соблазнить Сюзанну. Однако эта мысль не приходит им в голову. Они понимают, что их объединяют одни и те же цели и что добиться они хотят одного и того же: чтобы их мужчины, Фигаро и граф, стали внимательными и верными мужьями, которых волнует любовь и радость, а не месть и ревность. (Как и Фигаро, граф одержим ревностью, хотя на первый взгляд кажется, что он не любит свою жену.) Сюзанна и графиня, как Фигаро и граф, имеют столь схожую музыкальную идиому, что даже их мужчины, которые якобы их любят, могут принять одну за другую (любопытно, что Фигаро, по крайней мере, узнает Сюзанну по голосу, «милому, знакомому»).

Но в отличие от мужчин женщины пользуются этим сходством не для вражды, но для сотрудничества, в частности – для сложного маскарада, который в конце концов обнажает лицемерие графа. Когда мы обращаем внимание на их сотрудничество, то замечаем, что ни о какой командной работе среди мужчин не идет и речи. Более того, партнерство женщин, несмотря на их разные общественные классы, представляется совершенно не иерархичным, поскольку они приносят пользу друг другу с искренним взаимным дружелюбием. (Например, Сюзанна удивляется тому, что именно она (видимо, не столь хорошо образованная) должна написать письмо графу с предложением встретиться: «Писать мне? Но, сеньора…» Графиня и слышать не желает уступчивых возражений Сюзанны: «Что же ты медлишь? За все сама я отвечаю».) Мы также можем наблюдать эту искреннюю взаимность в природе их шуток, в которых нет насмешливых оскорблений, ехидной злости, но лишь взаимная солидарность и одинаковая любовь к искусной интриге.

Опять же, все это есть в либретто, но музыка еще лучше раскрывает идею взаимности и равенства[51]. Пока Сюзанна пишет письмо под диктовку графини, женщины черпают вдохновение в музыкальных фразах друг друга и обмениваются идеями, причем одна уступает другой возможность ответить, делая это с особенным пониманием тона, ритма и даже тембра другой. Они начинают обмениваться фразами, как будто в разговоре. Но по ходу дуэта их взаимность становится все более близкой и сложной, они обвивают друг друга и в конечном счете достигают связанной гармонии. Их музыкальное партнерство выражает своего рода дружеское созвучие, которое, можно сказать, является образом взаимного уважения, но также взаимной привязанности, которая куда глубже уважения. В их общении нет пренебрежения высказываниями друг друга, но тем не менее каждая привносит что-то свое, что, в свою очередь, признается и поддерживается другой[52].

Этот дуэт стал известным в американской поп-культуре благодаря тому, что в фильме «Побег из Шоушенка» заключенный (ставший тюремным библиотекарем, которого играет Тим Роббинс) находит способ включить этот отрывок из оперы для всех заключенных по системе громкой связи и, заперев дверь от начальства, позволяет этому дуэту доиграть до конца. Очевидно, что заключенные Шоушенка не являются поклонниками классической музыки, но в этот раз они слышат в ней что-то такое и замирают на месте, очарованные надеждой на счастье. Как вспоминает Ред (Морган Фриман):

Я не представлял, о ком пели те две итальянки. По правде сказать, я и не хотел этого знать. Некоторые вещи лучше оставить непроговоренными. Мне бы хотелось думать, что они пели о чем-то столь прекрасном, что нельзя выразить словами, что заставляет сердца болеть… и на короткий миг каждый мужчина в Шоушенке чувствовал себя свободным.

Что услышали заключенные в этом дуэте? Свободу. Но как и почему? Во-первых, они услышали, что в равных по силе голосах нет звучания иерархии, но есть партнерство, основанное на отзывчивости, а не на диктаторской власти. В контексте Шоушенка это уже свобода. Но по мере того, как эти голоса раздаются над убогим тюремным двором, я думаю, в них можно услышать нечто большее: идею своего рода внутренней свободы, свободы духа, которая заключается в том, чтобы не думать об иерархии, не стремиться избежать контроля со стороны других и не стремиться контролировать их. Предположим, что вместо этой партии Тим Роббинс включил бы «Vedrò mentr’io sospiro» графа или «La vendetta» Бартоло. Что ж, эти два могущественных человека по-своему выражают идею свободы: свободы как силы господства, избавляющей от стыда подчинения. Но мы знаем, что мужчин из Шоушенка не тронул бы такой образ свободы после всего того, что они переживают каждый день. Свобода, на которую намекает дуэт Сюзанны и графини, – это не обещание поставить иерархию с ног на голову и получить возможность в свою очередь унизить своего обидчика. Это свобода, которая выводит нас за пределы того тревожного и неясного представления о том, в чем может заключаться свобода для людей[53]. Это свобода как счастье иметь равного человека рядом с собой, свобода как безразличие к иерархии. Эта свобода, которая уносит мысли далеко за пределы Шоушенка и американского общества, отражением которого это учреждение и является.

Иными словами, эта музыка изобрела демократическую взаимность. Несмотря на недостатки фильма – который во многом сентиментален, – этот момент содержит в себе правильное прочтение политического видения Моцарта и политики равенства в более общем смысле. Идея состоит в том, что вы не получите правильной свободы без создания определенного типа братства и определенного типа равенства. Борьба за свободу без братства, как это делает Фигаро из пьесы Бомарше, – это просто переворачивание иерархии с ног на голову, а не замена ее чем-то существенно иным. Для того чтобы появился новый режим, чтобы появилось что-то похожее на политику взаимного уважения, необходимо начать петь, как две эти женщины, что означает для мужчины стать принципиально иным человеком[54].

То есть мужской мир «Фигаро» – это такая же тюрьма, в которой каждый мужчина проживает свою жизнь, беспокоясь о своем статусе; заключенные же в дуэте Сюзанны и графини услышали надежду на мир без этого напряжения, в котором каждый действительно был бы свободен в погоне за счастьем[55]. Новый режим, который никогда не был реализован ни в одной стране мира[56].

IV. ПРОСВЕЩЕНИЕ МУЖЧИНЫ

Третий раздел был посвящен «женщинам», но во втором разделе речь шла о «мужском голосе», и именно мужской голос – не сами мужчины – в опере ассоциируется с бесконечной и изнурительной борьбой с «низостью» стыда. Однако есть в опере мужчина, который поет не мужским голосом: подросток Керубино в исполнении женского меццо-сопрано. Это уже кажется важным; и, как выяснится вскоре, именно образование Керубино является центральным моментом для изображения в опере нового эгалитарного гражданства.

Обычно к Керубино относятся довольно поверхностно, он комический персонаж на протяжении всей оперы (по крайней мере, так к нему относится Бомарше). Его подростковая озабоченность женщинами и сексом действительно является значительной частью сюжета, поскольку он постоянно появляется в местах, где его быть не должно, к ужасу окружающих его ревнивых мужчин. Давайте, однако, ближе посмотрим на то, что он говорит и что делает.

Очевидно, что по некоторым ключевым моментам Керубино довольно маскулинный молодой человек. Он высокий (Сюзанне приходится попросить его опуститься на колени, чтобы она смогла надеть на него его чепчик), красивый (граф и Фигаро завидуют ему), проявляющий сексуальную активность (со своей молодой девушкой Барбариной); очень вероятно, что по сюжету оперы лишь Керубино действительно занимается с кем-то сексом[57]. С другой стороны, женский голос, исполняющий его роль, заставляет нас обратить внимание на то, как этот голос и чувства, которые он выражает, отличаются от мужских голосов в опере. Так о чем же говорит Керубино?

Он говорит о любви. Он единственный мужчина в опере, у которого есть хоть малейший интерес к этой эмоции. Конечно, захватывающая дух ария «Non so più» выражает беспорядочность и путаницу подростковой влюбленности: «Каждая женщина заставляет меня краснеть, каждая женщина заставляет мое сердце биться чаще». Но даже когда он заявляет о своей сексуальной одержимости, он говорит о любви: «Все о любви мечтаю… Тайны мои вверяю ручьям, долинам, лесам, ложбинам, деревьям и рекам, а ветру поручаю те чувства, что скрываю, вдаль унести с собой. Всегда, – и днем, и ночью, – шепчу слова любви, вечно слова любви!»[58] Здесь он показывает, насколько та романтическая и поэтичная любовь, к которой он стремится, совершенно не похожа на образы всех остальных мужчин в опере, которые рассматривают секс как средство утверждения господства над самой главной собственностью в мужском мире. Его музыкальная идиома – взволнованная и в то же время нежная – совершенно не похожа на напряженный тон взрослых мужчин[59]. Именно музыка, а не текст, вдохновленный Бомарше, заставляет нас увидеть, что чувственность Керубино – поэтичная и романтичная, а не просто напористая[60].

Когда мы добираемся до покоев графини, отличие Керубино от остальных мужчин становится еще более очевидным. Глубоко влюбленный в графиню, он решает сделать ей подарок. Что же это за подарок? Естественно, ему приходит в голову написать стихотворение, сочинить к нему музыку и самому спеть его графине. Так, аккомпанируя себе на гитаре, Керубино становится единственным главным героем оперы, который поет соло, то есть чье сольное пение в сюжете оперы изображает само пение[61]. Выросший в атмосфере чувственности и музыки, он, естественно, облекает свои чувства в музыкальную форму[62].

Эта страсть (выраженная в прекрасной арии «Voi che sapete») примечательна своей абсолютной непохожестью на арии остальных мужчин оперы[63]. Керубино просто повествует о своем чувстве любви, о прекрасном женском объекте этой любви. Ему нечего сказать о других мужчинах, и кажется, что ему совершенно чужды вопросы чести, стыда и соперничества. Более того, он жаждет научиться чему-нибудь у женщин: «Сердце волнует жаркая кровь… Кто объяснит мне: это ль любовь?..» Все остальные мужчины хотят скорее преподать урок, а не учиться; то, чему они хотят научить, – это урок соревновательного мастерства, и они хотят научить этому других мужчин. (Фигаро воображает себя учителем танцев, который научит графа плясать под свою дудку; Бартоло стремится показать «всей Севилье», что он сможет одержать победу над Фигаро; граф же жаждет показать Фигаро, что его «дело» не «выиграно», как считает Фигаро, а проиграно.) Более того, Керубино в отличие от всех остальных мужчин крайне уязвим, и он не пытается скрыть свою уязвимость, которая проявляется скорее эмоционально, а не телесно: «То жар опасный душу томит, то хлад ужасный кровь леденит». Он описывает страстное желание, которое не дает ему покоя. И что особенно примечательно, он помещает объект своего желания вне своего эго. «Я ищу благо, что за пределами меня самого» (ricerco un bene fuori di me). Услышав эти слова, мы понимаем, что ни один другой мужчина в опере не ищет блага вне себя самого: все озабочены тем, чтобы одержать победу над соперниками или защитить свое эго от стыда. Любовь Керубино вдохновляется восхищением абсолютной красотой своего объекта; восхищение движет его любопытством, отчего оно становится подлинным, а не механическим.

Музыка этой арии рассказала бы нам все это и без слов, более того, она действительно помимо слов передает деликатность, уязвимость и искреннюю доброту молодого человека. Вряд ли случайно, что Моцарт своей музыкой заставляет людей, которые не понимают, о чем поет Керубино, почувствовать его эмоциональную целостность через музыку (так же как он это делает в дуэте Сюзанны и графини)[64]. Именно здесь музыка Моцарта идет намного дальше текста да Понте.

Как же Керубино стал таким – дающим надежду на подлинную взаимность в страсти? Его вырастили женщины, и он оставался чужаком в мире мужчин. Мы уже видели, что перспективы военной службы абсолютно пугают и ужасают его. В сцене в конце первого акта Фигаро рассказывает ему, чего ожидать от солдатской службы («Non più andrai»). Фигаро смеется над тем, что Керубино вырос в мире женщин, в мире чувственности, музыки, нежности и деликатности; теперь же он внезапно должен отправиться в мир пьяных мужчин (они клянутся Бахусом) с негнущимися шеями (collo dritto), суровыми лицами (muso franco), длинными усами (gran mustacchi), у которых много чести (molto onor). Во втором акте мы видим, что молодому человеку придется многое позабыть, чтобы войти в этот мужской мир: в частности, прекрасную, чувственную музыку. «Какой прекрасный голос», – говорит графиня, вновь обращая внимание на тот факт, что пение изображает собой настоящее пение, когда Керубино заканчивает свою арию. Однако Фигаро уже поведал Керубино, что мир мужской чести ничего не знает о прекрасной музыке. В нем «вместо песенок – тромбоны, барабаны, бомбардоны разревутся на все тоны, разнесутся далеко!»[65] Сама ария с ее скучным военным ритмом, если мы вновь обратимся к ней, печально контрастирует с изяществом и элегантностью композиции Керубино.

Красивым пением Керубино показывает себя как претендента на братство, равенство и женский тип свободы. Но до того, как подтвердится, что он заслуживает любви, с ним должно произойти кое-что еще: он должен надеть женскую одежду. По сюжету он должен замаскироваться, но Моцарт связывает этот момент с более глубокими чувствами сердца.

Может показаться, что нежная ария Сюзанны «Колена преклоните вы!» («Venite, inginocchiatevi») – это поворотный момент в опере: что-то серьезное происходит, когда Сюзанна сначала завершает женский образ Керубино, затем смотрит на него и припевает: «Любимец женщин будет он, – и есть за что любить!» (se l’amano le femmine, han certo il lor perchè)[66]. Музыка арии, пожалуй, самая чувственная и чуткая во всей опере: так, Сюзанна просит его повернуться вокруг себя, поправляет его воротник, его рукава, показывает ему женскую походку, а затем замечает, как его облик дополняют озорные мальчишечьи глаза, и его грациозную осанку: che furba guardatura, che vezzo, che figura! Моцарт лукаво полагает, делая эту арию столь захватывающей и в то же время столь игривой, что в этот трепетный момент нежности посеяно зерно свержения старого режима.

Начнем с того, что ария касается коленопреклонения. В этой опере персонажи не один раз становятся на колени, и в любом другом месте (до самых последних сцен) этот жест является символом феодальной иерархии: высокий статус – с одной стороны, повиновение – с другой. В демократическом мире женщин коленопреклонение – это просто коленопреклонение. Ты встаешь на колени перед своей портнихой, чтобы она смогла поправить твою шляпку. В коленопреклонении нет никакого символизма – это просто полезное действие. Иерархия за пределами этого мира неуместна, до нее никому нет дела. Сама музыка выражает эту мысль: вместо грохочущей поступи, олицетворяющей борьбу за честь, мы слышим трель скрипок, игривые прыжки, похожие на приглушенный смех, которые не только не выдают никакой иерархии, но в целом противятся этой идее[67]. Постепенно собирается женский костюм, паж учится женской походке – все это длится до тех пор, пока Сюзанна с удивлением и изумлением не замечает того результата, которого она добилась. «Смотрите [mirate] на плутишку, на милого мальчишку: как бегают глазенки [che furba guardatura], как он сложил ручонки! Любимец женщин будет он, – и есть за что любить!» Похоже, Керубино привлекателен именно потому, что, будучи мужчиной, который очаровывается женщинами, он не стремится получить над ними контроль или использовать их как пешек в игре с другими мужчинами. Когда он присоединяется к женщинам в их любви к шуткам и сплетням, больше нет места господству – вместо него шарм и изящество, а вместо интриг, скрывающих стыд, или жажды мести за оскорбление – «озорные взгляды»[68].

До известной степени все это есть в либретто. Однако, читая либретто, мы можем представить музыкальное сопровождение текста, которое указывало бы на иронию, скептицизм или обиду (эмоцию, которую Сюзанна могла бы переживать). Вместо этого музыка оперы выражает и нежную чувственность и, с игривыми движениями струн, смех, предполагая, что эти две вещи хорошо сочетаются друг с другом и являются ключевыми частями женского мира. Теперь нам необходимо вспомнить особенность увертюры, значение которой мы, возможно, упустили раньше: там присутствует тот же приглушенный смех скрипок, предполагающий, что подрывная игра – это главная тема оперы в целом.

Такое прочтение арии вскоре подтвердится дуэтом «Aprite, presto, aprite», в котором Сюзанна вместе с Керубино размышляют о том, как вытащить его из компрометирующего укрытия. Эти двое поют чрезвычайно быстро – приглушенными, заговорщическими голосами, которые демонстрируют редкую степень гармонии, – предвосхищая более яркий дуэт Сюзанны и графини в третьем акте. Керубино показывает, что он теперь, по сути, стал женщиной: соучастником, голосом братства и равенства и, следовательно (как будто мы уже этого не знали!), человеком, внутренне свободным от уз статуса.

Когда мы смотрим на Керубино, мы вновь понимаем, насколько фальшив кажущийся радикализм Фигаро. И дело не только в том, что Фигаро унаследовал от старого режима собственническое отношение к женщинам; это что-то более глобальное. Фигаро просто-напросто видит мир так, как видит его граф: для него это поиск почестей и недопущение стыда. Он не понимает, что такое взаимность, и откровенно не понимает юмора. (Для него шутка – это подлое и жестокое унижение[69].) Если граждане нового мира будут такими же, то равенство и братство неизбежно ставятся под вопрос. На месте старых иерархий будут построены новые, как бастионы, защищающие мужское эго. Однако будет ли место в таком мире гражданам, которые просто любят смеяться и петь?

Линн Хант в своих интереснейших исследованиях, посвященных порнографии XVIII века, утверждает, что идея порнографии о взаимозаменяемости тел тесно связана с революционным призывом к демократическому равенству[70]. Теоретик права Лиор Баршак утверждает, что новая субъективность, созданная операми Моцарта, – это просто гедонистическая идея сексуальной свободы[71]. Нет сомнений в том, что такие идеи были значимы для XVIII века, поскольку люди (то есть мужчины) пытались осмыслить новый мир, в котором жили.

Но если мое предположение верно, то Моцарт видел мир несколько иначе, гораздо более радикально. Сама по себе объективация тел как взаимозаменяемых физических единиц, как показывает опера, – это один из аспектов старого режима, который исходит из идеи, что некоторые классы людей, включая в первую очередь женщин, являются просто oggetti (предметами. – Прим. пер.) и потому могут быть использованы кем-то как ему заблагорассудится, хотя бы ради собственного наслаждения. Идея тела как чего-то взаимозаменяемого – это, действительно, хороший способ добиться того, чего всегда хотел старый режим: мужского контроля и неуязвимости. Что действительно могло бы быть противопоставлено старому режиму – это не демократизация тел как взаимозаменяемых механизмов, а любовь. Как хорошо понимает Керубино, это значит поиск блага вне себя, что является пугающей идеей. Тем не менее Фигаро должен хорошо усвоить ее, прежде чем стать гражданином, каким его видит Моцарт (не Бомарше); и он усваивает ее, например, в речитативе перед его все еще оборонительной арией в четвертом акте, в котором он признает свою тоску и боль. В словах: «О Сюзанна, каких страданий бы ты мне ни стоила», он, подобно Керубино, ищет благо вне себя.

Речь здесь, следовательно, идет о том, что демократическая взаимность нуждается в любви. Почему? Почему ей недостаточно уважения? Дело в том, что уважение не может быть стабильным и устойчивым, если только любовь не будет переосмыслена таким образом, чтобы люди не зацикливались все время на иерархии и статусе. Эта частная одержимость, если ей не бросить вызов, угрожает разрушить общественную культуру равенства. Но, что более важно, публичная культура нуждается в подпитке и поддержке чем-то, что находится глубоко в человеческом сердце и затрагивает его самые сильные чувства, включая страсть и юмор. Без этого публичная культура остается бессильной и бесстрастной, лишенной способности побуждать людей жертвовать своими личными интересами ради общего блага.

V. КЕРУБИНО, РУССО, ГЕРДЕР

Теперь, когда у нас есть общее представление о том, что хотел выразить Моцарт, мы можем более подробно сосредоточиться на наших впечатлениях, сравнив идею оперы о гражданстве в новую эпоху с идеями философов-современников Моцарта, Жан-Жака Руссо и Иоганна Готфрида Гердера. Оба разделяют мнение Моцарта о том, что новая политическая культура должна поддерживаться новыми чувствами; они также согласны с тем, что эти новые чувства должны включать не только спокойные чувства уважения и гражданской дружбы, но также и то, что будет поддерживать и наполнять их, что-то больше похожее на любовь, направленную на нацию и ее моральные цели. Однако это единственное, что объединяет их.

В важном последнем разделе «Об общественном договоре», озаглавленном «О гражданской религии», Руссо ясно дает понять, что для объединения граждан необходимы прочные узы патриотических чувств, подобные узам любви, которые со временем сделают эгалитарные институты стабильными[72]. Он отмечает, что на первых этапах человеческой истории у людей «не было иных царей, кроме богов» и им нужно было верить в то, что их вожди действительно были богами. И язычество, и феодализм базируются на подобных вымыслах. «Требуется длительное извращение чувств и мыслей, чтобы люди могли решиться принять за господина себе подобного и льстить себя надеждою, что от этого им будет хорошо» (312). Чтобы сохранить новый политический порядок, новые чувства должны обладать такой же силой, как и религиозные чувства, на место которых они придут.

На первый взгляд кажется, что христианство может быть такой «гражданской религией» – в нем действительно есть идея братства (317). Но при ближайшем рассмотрении оказывается, что в христианстве есть ряд сильных недостатков с точки зрения политического устройства. Во-первых, христианство учит людей надеяться на спасение, которое лежит за пределами этого мира и является скорее духовным, а не политическим; таким образом, оно «оставляет законам единственно ту силу, которую они черпают в самих себе, не прибавляя никакой другой» (317). Во-вторых, христианство обращает человека на самого себя, призывая каждого прислушаться к своему сердцу; как следствие это приводит к безразличию к политическим событиям. В-третьих, христианство учит ненасилию и даже мученичеству, а значит, в некотором смысле учит людей быть рабами. «Его дух слишком благоприятен для тирании, чтобы она постоянно этим не пользовалась» (319). Руссо утверждает, что христианские императоры разрушили Римскую империю: «Когда крест изгнал орла, не стало и всякой римской доблести» (319).

Гражданская религия, в которой мы нуждаемся, должна прививать «чувства общежития, без которых невозможно быть ни добрым гражданином, ни верным подданным» (перевод изменен. – Прим. пер.) (320). Эти чувства основаны на некоторых квазирелигиозных догматах, включая «святость Общественного договора и законов» (321). Но что это за чувства? Ясно, что они предполагают сильную любовь к нации и ее законам. Они также включают в себя идею братства, основанную на единодушии и гомогенности: человек, не согласный с «гражданской религией», должен быть изгнан за то, что «не способен жить в обществе, как человек, неспособный искренне любить законы» (320). Получается, что гражданская любовь несовместима с активной критикой политического порядка и с чувством отделенности индивида от общества. Тест на искренность – это единодушие[73]. Более того, граждане должны быть единодушны в желании умереть за нацию: по-видимому, не задумываясь критически о плане войны и всякий раз, когда правящий орган принимает решение начать войну. Таким образом, чувство гражданской любви в своем основании имеет отказ от индивидуальности и от каких-либо размышлений. В более общем смысле мы можем сказать, что в этом случае отсутствует измерение «от человека к человеку», поскольку насаждаемые (в республике Руссо) чувства братства между гражданами не основываются ни на чувствах, направленных на определенных людей, ни даже на чувствах заботы и уважения и не ведут к этим чувствам[74].

Отметим, что, несмотря на сильную ненависть Руссо к феодальному порядку, он не смог в своих размышлениях об эмоциях выйти далеко за его пределы. Гражданская любовь – как и феодальная любовь – в основе своей имеет подчинение и иерархию. (Даже если суверенной является «общая воля», а не частная, общая воля тем не менее строго иерархична по отношению к своенравному индивиду.) Здесь нет места той взаимности, примером которой являются женщины в опере Моцарта; взаимности, в основе которой лежат интриги, шутки и ощущение свободного пространства, в котором люди могут жить и быть самими собой. Более того, несмотря на попытку Руссо в четвертой книге «Эмиля, или О воспитании» заменить феодальное неравенство эгалитарным чувством жалости (pitié), этот эксперимент остается совершенно нереализованным в его идее гражданской религии, поскольку гражданская религия противостоит якобы чрезмерной кротости христианства, полагаясь, как кажется, на идеи маскулинного мужества, напористости и чести, которые поддерживали старый режим. Сдвиг происходит в том смысле, что объектом гражданского стыда, гражданского гнева и гражданской напористости теперь является нация, рассматриваемая как воплощение общей воли. Однако сами по себе эти чувства не изменились, поскольку нация стремится утвердиться в мировой иерархии наций. Для такого нового мира (как и для старого) все еще будет справедливо утверждать, что «Ведь забыть про оскорбленье – это низость, позор и стыд!».

Моцарт, напротив, предлагает радикальное изменение самого содержания гражданской любви. Любовь больше не должна быть каким-либо образом завязана на идее иерархии и статуса. Вместо этого она должна быть полной надежд: как Керубино, она должна «искать благо вне себя».

Более того, чтобы поддерживать по-настоящему эгалитарные институты, эта устремленная вовне любовь должна оставаться чувствительной к критике, потому что, в конце концов, у каждого человека свой причудливый ум, совсем не похожий на ум другого человека. (Конечно, хотя я и говорю о «гражданской любви», для новой концепции важно, чтобы существовали разные виды любви, которые играют разные роли, переплетаются, имеют некие общие черты, но различны в других отношениях, как и люди, которых эта любовь связывает.) Вместо гомогенного режима, предлагаемого Руссо, Моцарт стремится к гетерогенности, присущей реальной жизни, дает ей место для развития и наслаждается ее странностью. Любовь женского мира к интригам, шуткам, нарушению традиций и отказу от послушания является признаком того, что в конечном счете становится решающим для Просвещения в том виде, в каком его представляют Кант и в особенности Милль: идея человеческого разума, в котором есть нетронутое пространство, забавная неравномерность которого одновременно эротична и драгоценна. Женскому миру известно, что именно эти «озорные взгляды» делают Керубино достойным любви (и если женщины любят его, то его «есть за что любить»). Они также понимают, что полная надежд природа его любви тесно связана с его способностью к подтачиванию устоев. Следовательно, для гражданской любви также характерно нисходящее движение: ее стремление к справедливости может быть здоровым лишь в том случае, если она сама может подшучивать над собой, каждый день отмечая беспорядочность и гетерогенность реальных людей.

Как мы представляем себе выражение этой гражданской любви? Любовь, о которой пишет Руссо, мы связываем с торжественными публичными церемониями, гимнами, барабанной дробью, возвещающей о боевой готовности. Любовь, подразумеваемая Моцартом, напротив, выражается через различные художественные и музыкальные приемы и – что особенно важно – через комедию, которая в том числе высмеивает боевую готовность (как в «Non più andrai») и указывает на некоторые неприятные моменты того, что в некоторых кругах считается воинской славой: «Вместо пляски [fandango] очень скоро марш начнется через горы, чрез леса, и чрез долины, и болота [il fango], и равнины»[75].

И здесь мы отмечаем, что у Моцарта есть сторонник XVIII века[76]: Иоганн Готфрид Гердер, который в «Письмах для поощрения гуманности» (1793–1797) развивает удивительно похожую концепцию реформированного патриотизма, которую необходимо прививать, если мы хотим, чтобы на земле действительно установился мир. В начале Гердер подчеркивает, что если патриотизм – это отношение к чему-то, что зовется «отечеством», то необходимо понять, что ценно в отношениях ребенка с его отцом[77]. Если мы зададимся этим вопросом серьезно, утверждает он, мы увидим, что нам хочется, чтобы эта любовь заключалась в устремлении к подлинным заслугам, но в то же время это должна быть любовь к мирному сосуществованию, ведь все мы с тоской вспоминаем и любим мирное время нашего детства. Более того – что приносило нам радость в то мирное время, было «юношескими играми», а это значит, что новый патриотизм в то же время должен быть чем-то игривым. Прежде всего, он не должен быть связан с жаждой крови и мести: «Отечества против отечеств в кровавой борьбе [Blutkampf] – это худшее варварство на человеческом языке».

Чуть дальше Гердер возвращается к этой теме и дает понять, что он воспринимает дух нового патриотизма как нечто менее отцовское и более феминное, требующее глубокой гендерной трансформации со стороны мужчин. Здесь он ссылается на то, что ему удалось узнать об обычаях американских ирокезов, которые – как он утверждает – объявляли одно из враждующих племен «женой», а затем требовали, чтобы все остальные слушали, что «она» говорит[78]:

Если окружающие ее мужчины начнут избивать друг друга и война станет ожесточенной, дева должна найти в себе силы обратиться к ним со словами: «Мужчины, что вы делаете? Подумайте о своих женах и детях, они погибнут, если вы не остановитесь! Неужели вы хотите истребить друг друга?» И мужчины должны прислушаться к голосу девы и повиноваться ей[79].

Отныне они «не должны больше иметь дела с оружием» (251). Гердер отмечает, что ирокезы называют друг друга «сестренками» и «подружками по игре»[80].

Вернемся к Европе. Гердер отмечает, что в свое время феодальная иерархия играла в некотором роде роль этой «женщины», заставляя людей сохранять мир. Но теперь, когда мы отказались от феодализма, мы должны надеть женскую одежду на себя, что фактически означает, что мы должны внушить всем гражданам «мирные убеждения». Его «великая вестница мира» (которую он также называет «всеобщей справедливостью, человечностью, деятельным разумом») будет стремиться привить семь (эмоциональных) «убеждений» гражданам будущего. Во-первых, «отвращение к войне»: граждане должны усвоить, что любая война, не ограничивающаяся самообороной, безумна и неблагородна и причиняет бесконечную физическую боль и глубокую моральную деградацию. Во-вторых, необходимо «меньшее уважение к военной славе». Они должны «объединиться, чтобы развеять тот фальшивый ореол, который обманчиво играет вокруг образов Мария, Суллы, Аттилы, Чингисхана, Тамерлана»[81], пока граждане не станут благоговеть перед этими мифическими «героями» не более, чем перед обычными головорезами. Гердер не пишет о том, как этот блеск должен быть развеян, но очевидно, что хорошим способом является комедия. В-третьих, вестница мира научит «отвращению к лживому государственному искусству». Недостаточно разоблачить военный героизм: необходимо научить неповиновению и неуважению к политической власти, разжигающей войну ради достижения своих собственных интересов. Чтобы добиться такого результата, мы должны привить активную, способную к критике гражданскую позицию: «Общий голос должен победить значение государственных рангов и знаков отличия и даже назойливое фиглярство тщеславия, даже усвоенные с материнским молоком предрассудки» (296). Конечно, этому духу критицизма нужно обучаться одновременно с восхищением и стремлением к тому, что действительно прекрасно.

В-четвертых, мирное сосуществование научит патриотизму; но этот патриотизм, любовь к отечеству, будет «очищен» от «шлаков»: прежде всего, от необходимости определять привлекательные черты одной нации через соперничество – или даже войну – с другими нациями. «Каждая нация должна научиться чувствовать, что она становится великой, прекрасной, благородной, богатой, организованной, деятельной и счастливой не в глазах других, не в устах потомков, а только внутри самой себя, сама по себе…» (296). В-пятых, тесно связанное с этим «чувство справедливости по отношению к другим народам». В-шестых, приверженность справедливым принципам торговли, включающим запрет на монополию на море и на установление власти более богатых стран над более бедными ради достижения алчных целей. Наконец, граждане научатся получать удовольствие от полезной деятельности: «стебель ржи в руках индейской женщины сам по себе является оружием против меча» (298). Все это, заключает Гердер, является принципами «Разума, той великой богини мира, которую в конце концов никто не может заставить молчать» (299).

Гердер и Моцарт согласны между собой. Каждый из них видит необходимость феминизировать культуру маскулинного превосходства, чтобы гражданская любовь могла привести нас к подлинному счастью. Мы можем сказать, что графиня – это Разум, великая богиня мира Гердера, чья мягкость и отказ сосредоточиться на оскорбленной гордости показывают, как «все» могут быть счастливы. Керубино, ее ученик, научился у нее отвращению к войне, отвращению ко лживому государственному искусству и любви к озорному подрыву тех бесчисленных способов, которыми мужчины пытаются превратить мир в мир войны. Гердер в большей степени, нежели Моцарт, подчеркивает негативную сторону воспитания: достойное общество должно учить надлежащему страху и даже ужасу, а не только надлежащей любви. И он справедливо отмечает, что критическое мышление играет решающую роль в этом новом подходе. В этом смысле он повторяет за Кантом, что стремление к всеобщему миру должно базироваться на просвещенческих ценностях критической общественной культуры. Но, в сущности, Гердер и Моцарт говорят об одном и том же. В конце концов, взрослые мужчины вынуждены надеть длинные юбки и разумно подходить к размышлению о повседневной жизни, а не слепо следовать за ненасытной жаждой чести, вышедшей из-под контроля. В конце оперы мы видим то, что ужаснуло бы Руссо, – мир безумия, глупости, шуток, своеобразной самобытности и, что неотделимо от этого, всеобщего мира. Нового настроения может быть недостаточно для установления мира, поскольку всегда есть внешние угрозы, но оно является его необходимым условием.

VI. ВЫХОДЯ ЗА ПРЕДЕЛЫ ПОВСЕДНЕВНОСТИ?

Что же происходит в конце оперы? Мужской мир (хотя бы на какое-то время) уступает женскому, моля о прощении. Наступает пауза. Как прекрасно отмечает Штайнберг: «От Моцарта до Малера остановка, музыкальная пауза, момент тишины указывает на то, что музыкальный голос от первого лица оценивает себя. Музыка останавливается, чтобы подумать»[82]. О чем в этой тишине могла думать графиня прежде, чем сказать «да»?

Если у графини есть хоть капля здравого смысла – а мы знаем, что его у нее хоть отбавляй – она могла размышлять в таком духе: «Что же на самом деле означает это обещание обновленной любви? Неужели этот человек, который годами вел себя недостойно, вдруг стал совсем другим только потому, что наша шутка удалась и он был прилюдно унижен?» И когда она как здравомыслящая женщина (которой она является) даст себе ответ «конечно же, нет», она должна вновь задуматься и на этот раз спросить себя: «Должна ли я принять его таким, какой он есть – с его высокомерием, его заботой о статусе, его изменами, вызванными тревогой? Должна ли я согласиться жить с надеждой или обещанием взаимной любви и с ее мимолетными проявлениями, а не с ее гарантией ее стабильного присутствия?»

И когда после этой паузы она отвечает «Я милее, и я говорю да» с этой нисходящей интонацией, она говорит «да» несовершенству всей их жизни, принимая во внимание тот факт, что любовь между этими мужчинами и женщинами, даже если она настоящая, всегда будет неравномерной и далекой от блаженства; что люди никогда не получат всего того, чего они жаждут; и что даже если мужчины способны учиться у женщин – и Штайнберг замечательно показал, как Фигаро учится у Сюзанны новой нежной музыкальной идиоме[83], – у нас тем не менее вряд ли есть основания утверждать, что эти достижения будут стабильными, учитывая давление, которое культура и воспитание оказывают на развитие человека. И действительно, с гораздо большей вероятностью Керубино будет развращен окружающим его мужским миром, чем другие мужчины откажутся от своих поисков чести и рангов и научатся петь, как Керубино. Даже в лучших культурах отвращение к стыду и нарциссическое стремление к контролю являются глубинными человеческими желаниями; вряд ли они исчезнут, создав мир, в котором все влюбленные получают все, что хотят. (И не является ли сам образ такого мира нарциссической фантазией, которая могла бы препятствовать реальному восприятию другой индивидуальной реальности?)

Поэтому, когда графиня говорит «да», она соглашается любить и даже доверять в мире непостоянства и несовершенства; это согласие требует большего мужества, чем любой из подвигов на полях сражений, упомянутых Фигаро в «Non più andrai».

С чем соглашается она, с тем соглашаются и другие. Новый общественный порядок – это мир счастья в этом несовершенном смысле. Похоже, это означает, что все присутствующие говорят «да» миру, который стремится к взаимности, уважению и гармонии, не мечтая о совершенстве; миру, в котором люди посвящают себя свободе, братству и равенству, понимая, что эти трансцендентные идеалы должны быть достигнуты не путем выхода из реального мира в непорочный, но скорее в попытках найти их в минуты любви и безумия. Новый режим потерпит неудачу, если будет требовать совершенства. Он может быть успешным только в том случае, если в основе этого режима будут лежать реалистичные представления о мужчинах и женщинах и о том, на что они способны. Но поддерживать надежду на братство, не будучи мечтательным (и, следовательно, со временем разочарованным и циничным), требует чего-то вроде свободной от предрассудков веры в возможность любви (по крайней мере, иногда и на некоторое время) и, возможно, прежде всего, чувства юмора как способа относиться к миру, какой он есть[84].

Эти идеи доверия, принятия и согласия прослеживаются не в тексте, но в музыке[85]. Как уже давно отмечают исследователи, чувствительность Моцарта, по крайней мере, более определенна в отличие от чувствительности либреттиста; возможно, они даже вступают в некое противоречие, если мы обратим внимание на склонность к своего рода отстраненному цинизму в либретто, который время от времени проявляет да Понте[86]. Но музыка Моцарта не на каких-то недостижимых небесах; она находится в центре нашего мира, в телах тех, кто ее исполняет. Она изменяет мир, изменяя само дыхание.

В книге «Музыкальное представление: значение, онтология и эмоции» Чарльз О. Нуссбаум дает нам наилучшее представление, которое мы имеем на сегодняшний день в философии, об опыте прослушивания музыки, природе создаваемого ею виртуального пространства и мысленных образов, которые она вызывает. В конце книги он добавляет главу, которая во многом выходит за рамки аргументации книги в целом; в ней он утверждает, что наш большой интерес в отношении (западной, тональной) музыки проистекает из нашего ужаса перед случайным, из нашего стремления к переживанию трансцендентности и единства, которое сродни религиозному опыту. В этой главе речь идет о многих философах, включая Канта, Гегеля, Шопенгауэра, Ницше и Сартра – все они приводят аргументы, которые так или иначе согласуются с тезисом Нуссбаума. Размышление о мистическом опыте в этой главе должно убедить читателя в том, что параллель, проводимая Нуссбаумом между религией и музыкой, действительно существует и справедлива, по крайней мере, для некоторой музыки.

И все же: почему мы так склонны полагать, что музыка предлагает один определенный тип блага для человеческой жизни, а не множество? Ч. Нуссбаум слишком искушен, чтобы заявлять об этом прямо[87], но, настаивая именно на этой одной функции музыки, он, по крайней мере, предполагает первенство и центральную роль этого вида блага. Однако подобно философии и непрерывно связанная с нею, музыка принимает различные позиции в аргументации, видя мир с противоположных точек зрения; и таким образом метафоричное предложение Штайнберга «прислушиваться к разуму» кажется более подходящим, чем идея Ч. Нуссбаума об одном типе опыта. (Действительно, сама религия предполагает большое количество разнообразного опыта, включая мистическое переживание трансцендентности, но в то же время в ней есть страсть к земной справедливости и принятие несовершенства земных устремлений[88].)

Моя интерпретация оперы Моцарта предполагает, что в ней говорится об ином типе счастья, о счастье комическом, неравномерном, неопределенном, избегающем грандиозных притязаний на трансцендентность. Сама музыка тихонько посмеивается над подобными заявлениями (как, например, в тех небольших приглушенных смешках в увертюре и в «Venite, inginocchiatevi»[89]). Чарльз Нуссбаум вполне может ответить, что эта опера, эта смешанная форма искусства, которая в основе своей имеет реальные тела и реальные сцены, не является музыкальным жанром, к которому обращен его аргумент (основанный на бестелесной и невидимой природе музыки). Даже сам человеческий голос кажется аномалией в рамках концепции Ч. Нуссбаума о музыкальном искусстве без ограниченного пространственно-временного существования. Конечно, все музыкальные инструменты так или иначе относятся к человеческому телу, но среди всех инструментов именно голос является частью тела и всегда выражает как его слабость, так и потенциал[90].

Я полагаю, что как есть любовь, стремящаяся к трансцендентности, и любовь, отвергающая это стремление как незрелое и ведущее к разочарованию, точно так же есть два вида музыки. Неслучайно Бетховен изображен на обложке книги Ч. Нуссбаума[91], и именно к нему он обращается как к источнику музыкальных примеров. Но стремление к трансцендентному, которое действительно воплощено в бетховенской версии Просвещения, стоит очень близко к цинизму: понимая, что идеальной политической гармонии, представленной в Девятой симфонии или «Фиделио», на самом деле не существует, кто-то может начать смотреть на мир с постоянной гримасой презрения[92].

Если же следовать моцартовской версии политики Просвещения, то все еще можно увидеть, что мир, каков он есть, нуждается в большой работе; и у человека все еще остается стремление выполнить эту работу, сделав мир мужского голоса более похожим на мир женского голоса с его приверженностью к братству, равенству и свободе. В таком случае не пропадет желание воспитать в молодых людях любовь к музыке, а не к залпам снарядов и пушек. Но в то же время все будут принимать реальных людей (даже мужчин!) такими, какие они есть, и никто не перестанет их любить, потому что они (как и те, кто любит[93]) представляют собой несуразные создания. Такое направление, как показывает пауза в музыке, является более многообещающим, если не единственно возможным, для достижения рабочей концепции демократической политической любви.

ГЛАВА 3. РЕЛИГИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА I

ОГЮСТ КОНТ, ДЖ. С. МИЛЛЬ

Я сказал, что душа не больше, чем тело,

И я сказал, что тело не больше, чем душа

[…]

И тот, кто идет без любви хоть минуту, на похороны свои он

идет, завернутый в собственный саван

[…]

И мужчине и женщине я говорю: да будет ваша душа

безмятежна перед миллионом вселенных.

Уолт Уитмен «Песня о себе» (пер. К. Чуковского)

I. НА ПУТИ К ЛИБЕРАЛЬНОЙ ГРАЖДАНСКОЙ РЕЛИГИИ: ЗА ПРЕДЕЛАМИ РУССО И ГЕРДЕРА

После Французской революции, когда по всей Европе начали появляться самоуправляемые республики (хотя многие из них впоследствии вернулись к прежнему режиму), поиск новых форм братства стал практически навязчивой идей. При старом режиме эмоции граждан были направлены по слишком знакомому пути, который блестяще изображен в «Фигаро»: честь одним, стыд другим и никакой взаимности. Очевидно, что эта устаревшая эмоциональная культура не могла оказать поддержку самоуправляемой республике, но что могло бы прийти на ее место?

Конец XVIII века оставил европейцев с двумя различными и в некотором смысле резко противоположными моделями новой культуры гражданских эмоций – концепциями Руссо и Гердера. Оба мыслителя разделяют проект создания «гражданской религии», которая объединит нацию, сделает ее стабильной и будет способствовать продвижению ее амбициозных проектов. Оба понимают, что конкуренция, эгоизм и любовь к иерархии являются главными препятствиями на пути к успеху республиканской самоуправляемости. Однако дальше их пути расходятся. Руссо – убежденный в том, что гомогенность чувств необходима для гражданского порядка и стабильности, – делает свою «гражданскую религию» обязательной, предлагая наказание для инакомыслящих и не желающих в ней участвовать[94]. Поэтому его концепция была отвергнута Кантом и другими проницательными либералами (хотя И. Г. Фихте пошел в своих размышлениях еще дальше Руссо, предложив забирать детей в раннем возрасте из семей и прививать им гражданские ценности в государственных школах-интернатах[95]). Гердер, напротив (как и Моцарт), подчеркивает важность совершенно иных качеств, используя образ феминной политики, чтобы выразить идею о том, что новый режим должен радикально отличаться от более ранней маскулинной культуры. С акцентом на игре, юморе и гетерогенности новая культура не будет навязываться принудительно, в ней обязательно будет оставаться пространство для инакомыслия и экспериментов. Однако Гердер мало говорит о том, как это должно быть реализовано, кроме того что новые отношения должны поощряться публичной риторикой и словами политических лидеров[96].

Вскоре политическая мысль XIX века стала одержима вопросом гражданских эмоций. Стало понятно, что у новой «гражданской религии» был не один, а два противника: эмоциональная культура старого режима, основанная на идее чести, и новая капиталистическая культура алчности и эгоизма. Наблюдая за ростом эгоистичной жадности и очевидной слабости любого чувства общего блага, разные мыслители пытались представить себе «гражданскую религию», которая выводила бы сочувствие за пределы ограниченной группы людей, обеспечивая единую поддержку политическим идеалам, связанным с перераспределением и борьбой с бедностью. Все чаще их главной мишенью становились эгоизм и нарциссизм. Итальянский революционер, философ и патриот Джузеппе Мадзини (1805–1872) считал, что целью новой эмоциональной культуры должна быть поддержка равного человеческого достоинства, равных политических и гражданских свобод и демократической идеи равных прав:

Мы не можем желать, чтобы дети Божьи были равны перед Богом и были неравными перед людьми. Мы не можем желать, чтобы наш бессмертный дух отказался на земле от дара свободы, который является источником добра и зла в наших действиях и использование которого делает человека добродетельным или порочным в глазах Бога. Мы не можем желать, чтобы чело, обращенное к небесам, обращалось в прах перед любым сотворенным существом; не можем желать того, чтобы душа, стремящаяся к небесам, прозябала в неведении о своих правах, своей силе и своем благородном происхождении. Мы не можем допустить, чтобы вместо братской взаимной любви люди были бы настроены друг к другу враждебно, были разделены, эгоистичны и завидовали – город городу, нация нации[97].

Но что необходимо для этого нового чувства братства? Проблема установления демократии в Европе, как считает Мадзини, – это проблема не юридического характера, но сердец и умов людей. Необходимые чувства должны возникнуть благодаря реформе образования. (Эта реформа будет еще более эффективной – добавляет он, скорее всего, имея в виду предложение Конта, – если у нас будет возможность создать общеевропейскую «философскую, я бы даже сказал религиозную, организацию», которая бы руководила образованием во всех странах[98].) Сначала братские чувства должны быть закреплены на национальном уровне. Непосредственное космополитичное сочувствие ко всему человечеству, «братство всех, любовь ко всем»[99], является недостижимой целью на сегодняшний день – настолько люди погружены в эгоистичные проекты и местечковую лояльность. Нация, а именно демократическая страна, поддерживающая идею равного человеческого достоинства, – является необходимым посредником между эго одного человека и всем человечеством, ведь мы уже видели, что нация может стать объектом сильных, мотивирующих эмоций. Тогда благодаря развитию правильного патриотизма люди, озабоченные идеей всеобщей любви, могут рассчитывать на формирование основы для подлинно интернационального братства. Мадзини сравнивает патриотизм с лестницей, которая ведет нас к космополитичному идеалу, и с точкой опоры для развития универсальных чувств. В конце концов, нашей целью должны стать абсолютно равные права людей во всех странах; и лучше всего мы можем способствовать достижению этой цели (здесь Мадзини согласен с Кантом), если сосредоточимся на формировании международной организации свободных и равных народов, каждый из которых организован демократическим образом, воодушевлен патриотизмом и движим принципом «прогресс каждого на благо всех»[100]. Национальное чувство, таким образом, станет не только способом достижения всеобщего братства, но одним из главных принципов его существования.

Эти идеи оказались крайне влиятельными, и по всему миру начали появляться национальные и демократические движения. Идеи Мадзини получили широкое признание: люди одержимы эгоизмом; задача построения достойной и стабильной демократии зависит от борьбы с их нарциссизмом и развитием сочувствия. Также было широко признано, что эта новая культура публичных эмоций должна одновременно поддерживать демократию и способствовать стремлению демократических стран к глобальной справедливости и миру. Среди всех подобных предложений, безусловно, наиболее влиятельной оказалась концепция Огюста Конта (1798–1857). Известный философ и социолог (несомненно, его можно назвать основателем самой идеи социологии), Конт оказал влияние на весь мир, во что трудно поверить сегодня, когда его идеями обычно пренебрегают. По степени влияния его, возможно, опережает только Маркс. Интеллектуалы из разных стран, убежденные в том, что человеческий прогресс нуждается в определенном типе гуманистической «гражданской религии», чтобы противостоять эгоизму и алчности, откликнулись на его призыв к созданию новой «духовной власти», «религии человечества», которая смогла бы стать путеводителем к прогрессу через эмоции сочувствия и любви.

Хотя сегодня работы Конта редко фигурируют в программах по философии, при жизни он считался одним из ведущих мыслителей века. Дж. С. Милль ставил Конта в один ряд с Декартом и Лейбницем[101]. Он обладал огромным интеллектуальным авторитетом и практическим влиянием во всем мире. В Британии позитивизм Конта оказался привлекательным для Дж. С. Милля и Дж. Элиот. Зарождающееся в Бразилии республиканское движение вслед за Контом сделало своим национальным девизом «Порядок и прогресс», а в качестве символа на флаге была выбрана женщина, держащая на руках ребенка. Широкое распространение идеи Конта получили в Индии, особенно в Бенгалии; как отмечает историк литературы Джасодхара Багчи «[идеи Конта] были усвоены классовой субъективностью и здравым смыслом элиты»[102]. Поскольку Конт и его европейские последователи, как известно, критиковали идею колониального господства, принятие его концепции было не проявлением покорности, но субверсией, даже несмотря на то что Конт верил в превосходство «белой расы» и отводил ведущую роль народам Европы в своей схеме мировой позитивистской культуры, возглавляемой Францией[103]. В библиотеке Тагора было много работ Конта, которыми индийский мыслитель руководствовался на протяжении всей своей деятельности; особенно явно влияние Конта прослеживается в романе «Дом и мир» (1915) и в более поздней философской работе «Религия человека» (1930), но, как мы увидим, не без глубокой критики со стороны Тагора.

Обращение к Конту окажется очень ценным для нашего проекта, поскольку у него можно найти довольно подробные ответы на вопросы, поставленные мной ранее, – об общественной культуре, основанной на любви, и расширенном сочувствии, которое может поддерживать цели справедливого общества и обеспечивать стабильность его принципов. Конт следует за «Фигаро» и развивает предложенную им идею реформы гендерной политики, в которой «феминный» дух стоит во главе общества. В то же время он придает больше значения воображению и искусству как ключевым составляющим прогресса человечества. Аргументация Конта в некоторой степени дополняет концепцию Моцарта и Гердера, обещая пролить свет на наши собственные исследования аналогичных идей.

Однако теория Конта полна подводных камней, предрассудков и даже абсурдности, поэтому к ней необходимо подходить критически. К счастью, два самых выдающихся его последователя, Милль и Тагор, переосмысляют Конта именно таким образом, и это поможет нам вынести из его теории положительные моменты, отбросив то, что представляется неблаговидным.

II. КОНТ: РЕЛИГИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

Конта можно было бы назвать новым Эпикуром европейской философии. Как и греческий философ, Конт доказал, что вселенной управляют не боги, а правильное понимание законов природы выведет человечество из эпохи зависимости от религии. Позитивизм строится на объяснении природы через законы, основанные на чувственном опыте, и, таким образом, является философски обоснованной заменой религии. Это открывает новые подходы не только к природе, но и к социальной жизни. Нет больше необходимости объяснять наши отношения друг с другом на религиозном языке благочестия и греха; вместо этого мы учимся понимать законы человеческого социального взаимодействия через эмпирические исследования. Конт был основателем эмпирической социологии, и, возможно, это его самый значительный вклад в историю мысли[104].

Однако Конт не был материалистом-редукционистом, стремящимся отказаться от языка этических норм в пользу языка физических взаимодействий. Он также не относился пренебрежительно к нормативной этической аргументации, что характерно для более позднего «логического позитивизма» XX века. Похоже, что он, подобно Эпикуру, верил, что одно дело понимать, как работает общество, а другое – рассуждать о том, как оно должно измениться и какие изменения приведут к истинному человеческому благополучию. Конт действительно убежден в том, что мораль может быть научна только в том случае, если в основе ее лежит верное понимание того, как устроены вещи в мире; и он действительно считает, что человеческую деятельность, включая отношения сочувствия и любви, можно объяснить, установив принципы ее работы. Предпочтение широкому, а не локальному проявлению сочувствия, как и другие нормативные положения социального прогресса Конта, основываются на нормативном аргументе: предполагается, что мы должны признать, что расширенное сочувствие является более развитым, более зрелым, чем локальное сочувствие, испытываемое в отношении семьи и родственников, которым руководствуется большинство людей. Конт говорит об этом на примере анализа развития человека: мы признаем, что, будучи детьми, мы испытываем сочувствие к очень узкому кругу людей, и мы видим, что есть что-то зрелое в проявлении сочувствия к более широкому кругу родственников и еще более зрелое, нечто типично человеческое, в проявлении сочувствия к друзьям, супругам и другим людям, которых мы выбираем для построения «отношений полностью добровольного характера» (105). И хотя семейная и особенно супружеская любовь играет в теории Конта ключевую роль как колыбель человеческого развития, траектория человеческой зрелости довольно ясна: круг сочувствия становится все больше и больше до тех пор, пока все человечество – в прошлом, настоящем и будущем – не станет его объектом. Конт считает, что есть нечто детское или даже дикое в отказе признать, что все мы являемся представителями одного вида и что именно этот факт лежит в основе нашей морали. Все мы, как считает Конт, понимаем, что эгоистичные моральные аргументы – это плохие аргументы: как только мы лицом к лицу столкнемся с вопросом о том, как распределять социальные блага, мы не сможем выбрать что-то кроме более справедливой системы распределения, и поэтому у нас есть причины, чтобы культивировать мотивы, которые бы создали и поддерживали эту систему.

Аргументы Конта здесь довольно скудны, однако он, без сомнений, может полагаться на широко признанную убедительную аргументацию Канта, которая делает универсальную применимость частного принципа ко всем агентам необходимым условием морального соответствия. (Сам Кант настаивает на том, что его аргументы основываются на здравом понимании морали, которое разделяется большинством.) Конт неоднократно рассуждает в кантовском духе, указывая на то, что избежать частного заключения относительно своих обязательств можно, лишь сделав свой случай особым; он полагает, что, как только это станет очевидно, люди будут достаточно самокритичны, чтобы отказаться от такого рода корыстных действий.

Однако в отличие от Канта[105] Конт считает, что лучший способ поощрить должное уважение к человечеству – это сфокусироваться на эмоциях, обучая людей проявлять сочувствие вовне. Для успешного обучения необходимы две вещи: порядок и нечто похожее на религию. Порядок поддерживается государством, которое управляет экономикой (при содействии капиталистического класса), обеспечивает физическую безопасность и благополучие. Однако государство не ставит перед собой моральных целей. Для их достижения нам необходимо обратиться к духовной власти общества.

В концепции Конта правительство защищает свободу слова и свободу совести, то есть законом не предусматривается наказание или ограничения за выражение мнения (Mill, 73–74). Однако это не значит, что Конт с уважением относится к моральному праву человека на свободу вероисповедания и выражение своих идей. Он полагает, что в области морали есть неправильные и правильные ответы, и последние найти довольно трудно. Только очень хорошо подготовленные люди, способные оценить аргументы позитивистской философии, вероятно, смогут их обнаружить. Поэтому общество будет решительно препятствовать индивидуальному самовыражению и инакомыслию, поощряя дух «нравственного контроля» и единодушия (Mill, 75).

Кто должен осуществлять этот контроль? Конт утверждает, что это право должно делегироваться небольшой группе профессиональных философов. Обученные в духе позитивизма и не обремененные никакими заботами, кроме как философской аргументацией, они поймут сами и убедят других в том, что религия ушла в прошлое и что люди должны сосредоточиться лишь на человечности. Затем они сформируют совет, которому общество доверит духовное просвещение народа. Конт не хочет делать из философов государственных чиновников. Следуя французской традиции отделения церкви от государства, он полагает, что государственная власть развращает и что подлинная духовность должна быть защищена от влияния рынка. Следовательно, философы должны быть кем-то вроде штатных преподавателей в государственном исследовательском институте: они будут на пожизненном содержании у государства, однако только этим и ограничивается влияние государства на них. (Милль считает, что вся эта система совершенно не правдоподобна, поскольку государственным чиновникам была дана столь презрительная характеристика, что невозможно понять, почему Конт считает, что они способны признать духовные власти, а тем более – поддержать их [99].)

Хотя Конт называет этих людей философами, он не представляет их функцию как подлинно философскую в сократовском смысле, то есть требующую от философа постоянного самоанализа и критики. Эти философы не будут заниматься тем, чем занимался сам Конт, критически изучая прошлое и предлагая смелые и новые решения вечных вопросов. Он полагает, что благодаря его собственному вкладу философия пришла к своей конечной точке. «Философы» же просто будут проводить время за изучением, усвоением и реализацией программы Конта. Он не считает нужным упомянуть, что это очень ограниченная роль для философа, и его совершенно не волнует, что философское инакомыслие может поставить под угрозу единодушие и контроль. Конт просто полагает, что выполнил свою работу настолько хорошо, что больше нечего добавить, и разумные люди молчаливо согласятся с ним. (Он не единственный философ, считающий, что его вклад ставит точку в развитии философии: например, древнегреческий философ Эпикур и утилитарист Иеремия Бентам (но не Милль) думали, что их концепции разрешают все нормативные вопросы.)

Получается, что то, к чему стремится Конт, – это не то, что мы (или Кант, или Милль) могли бы считать философской академией, местом пытливых критических споров, разногласий и изысканий. Напротив, это то, что приходит на место всепроникающему социальному влиянию Римско-католической церкви и ее духовенства. Новые духовные наставники, разделяющие идеи Конта, предложат простым людям общую схему мышления и практики, которые организуют их нравственную жизнь до мельчайших деталей. Тривиальному вопросу о том, как они собираются вытеснить действующую католическую церковь и избавиться от ее влияния, Конт уделяет мало внимания. Как ньютоновская механика превзошла теории Аристотеля, так же утвердится и позитивизм, благодаря превосходному объяснению окружающей нас реальности. Даже если люди не понимают всех тонкостей позитивизма, они увидят его с наилучшей стороны, предпочитая «тщательное изучение Законов» «бесплодному поиску Причин» и «подчинение очевидным природным потребностям» «подчинению произвольной Воле» (441).

Главной целью новой религии будет расширение круга человеческого сочувствия путем культивирования духа всеобщего братства. Вместо того чтобы думать в терминах частного права на собственность, люди научатся стремиться к общему благу всем сердцем, в духе всеобъемлющей гуманистической любви. Стержнем в воспитании этой любви является воображение: мы должны научиться видеть судьбу одного человека в судьбе другого, ярко представлять ее как аспект нашей собственной судьбы и воспринимать всю историю человечества и ее возможное будущее как часть нашей собственной жизни, особенно обращая внимание на идеальные образы человеческих достижений. В конечном счете Конт хочет изменить то, как люди понимают концепцию собственного счастья или процветания: оно не должно сводиться к ограниченным эгоцентричным проектам, но должно включать в себя судьбу всего человечества – прошлого, настоящего и будущего.

Способность воображения будет развиваться в семье очень рано (через учебную программу раннего развития, переданную матерям от философов!). Но на протяжении всей жизни способность воображения должна совершенствоваться через искусство. Конт подчеркивает, что поэзия, музыка и изобразительное искусство должны играть ключевую роль в его новом идеальном обществе. Он высоко ценит искусство в определенном смысле: оно чрезвычайно важно в формировании необходимого рода эмоций и в пробуждении их в подходящих случаях. Однако Конт не доверяет людям искусства, считая их корыстными и ненадежными. «Их умственная и моральная разносторонность, которая делает их столь способными к изображению мыслей и чувств окружающих, совершенно не подходит для того, чтобы они были нашими проводниками» (310). Поэтому они должны находиться под пристальным наблюдением философов: «их истинное призвание – помогать духовной власти в качестве вспомогательных инструментов» (310). Так, под руководством философского совета они будут способствовать созданию новой позитивистской религии.

Как можно достичь амбициозной цели Конта? Что необходимо для создания религии? По мнению Конта, для этого нужна система образования. Но еще для этого необходима организованная система поклонения: «культ (cultus)… набор систематических обрядов, предназначенных для культивирования и поддержания религиозных чувств» (Mill, 149–150). Культ должен включать ритуалы, которые структурируют день, и фестивали, отмечающие смену времен года. И прежде всего, для этого необходим объект поклонения. Все это необходимо Конту для создания аналога каждого мотивационно-эффективного аспекта римско-католической религии. Как говорит Милль – «здесь мы подходим к абсурдной стороне вопроса» (149).

Объектом поклонения будет само человечество. Но для того, чтобы его представляли как божество и обращались к нему соответствующим образом, у него должно быть особенное имя: Le Grand Etre, Великое Существо. Землю, дом этого божества, теперь будут называть Le Grand Fétiche, «Великий Объект Боготворения». Конт понимает всю силу ритуалов в формировании эмоций и поэтому подробно описывает множество церемоний. Христианский год, конечно же, был организован вокруг событий из жизни Христа. Новый позитивистский год будет выстроен вокруг событий жизненного цикла человека: рождения, взросления, вступления в брак, рождения детей, старения, смерти, а также вокруг этапов человеческой истории. Некоторые из этих ритуалов будут «статичными», воспитывающими любовь к порядку; другие – «динамичными», поддерживающими стремление к прогрессу (379). Также будут отдельные празднования, посвященные вкладу различных классов в благосостояние общества. Всего предусмотрено 84 праздника, то есть больше одного в неделю. Деятелям искусства будет поручено разработать формат этих празднований, которые будут включать в себя надлежащую поэзию, музыку и визуальные представления. Однако Конт сильно ограничивает их творческую деятельность, поскольку сам довольно подробно излагает содержание мероприятий и даже метафорическую составляющую этих торжеств.

Католическое богослужение черпает вдохновение у множества святых, которых оно признает, и из эмоций, которые вызывают рассказы об их жизни и страданиях. Молитва святому приближает верующего к истинам религии, придавая религиозным эмоциям мыслимый и реальный человеческий объект, а не отдаленную абстракцию. Вместо этой католической практики Конт изобретает свой аналог – жизнь благородных людей прошлого. Как верующие католики в какой-то степени свободны выбирать, какому святому молиться в зависимости от их конкретной мотивационной цели, так и почитатель позитивизма будет волен составлять личную форму молитвы – ровно до тех пор, пока она занимает достаточно времени. Конт отводит этому занятию два часа в день, «разделяя его на три части: утром, в середине рабочего дня и перед сном» (Mill, 151). Он даже указывает, в каком положении следует совершать эти молитвы: утренние молитвы должны произноситься на коленях, а вечерние – в горизонтальной позе, непосредственно перед сном, чтобы молитва оказывала влияние на сновидения человека. Здесь мы можем обратиться к тексту Милля, в котором раскрывается комичность всей ситуации, что обыкновенно упускается читателями:

Этот краткий обзор не дает ни малейшего представления о мельчайших деталях, изложенных г-м Контом, и о той исключительной высоте, на которую он возносит манию регулирования, пристрастием к которой французы особенно выделяются на фоне других европейцев, а г-н Конт – на фоне французов. Именно это создает особую атмосферу смехотворности всей ситуации. В молитвенных практиках, направленных на почтение памяти или вдохновение облагораживающим идеалом, о которых говорит г-н Конт, нет ничего нелепого, когда они исходят из подлинных чувств отдельно взятого человека; но есть что-то невыразимо абсурдное в требовании, чтобы каждый человек практиковал их три раза в день по два часа не потому, что это душевный порыв, но ради пробуждения этих чувств. Однако нелепость в любой форме – это явление, с которым г-н Конт, по-видимому, был совершенно незнаком. В его работах ничего не указывает на то, что он знал о существовании таких вещей, как остроумие и юмор… [И] в его произведениях есть места, которые, как представляется, никогда бы не смог написать человек, который хоть раз в жизни смеялся (153–154).

Замечание Милля в этом смысле действительно забавное. Вместо католического жеста, в котором человек осеняет себя крестным знамением, Конт предлагает жест, в котором человек прикасается к «основным органам» тела, выражая свою преданность биологическим принципам, благодаря которым он продолжает существовать. «Возможно, что это очень подходящий способ выразить свою преданность Великому Существу», – заключает Милль. «Но всякий, кто оценил влияние этого на непосвященного читателя, счел бы разумным отложить эти практики до значительно более продвинутой стадии распространения позитивистской религии» (154–155).

Закончив смеяться вместе с Миллем, мы должны сделать шаг назад и спросить, почему эти аспекты концепции Конта кажутся смешными и имеем ли мы право смеяться. Понятно, что Милль слишком поспешно считает притворством и абсурдностью участвовать в ритуальном представлении для того, чтобы вызвать определенные эмоции. Находясь под влиянием романтизма, Милль не может представить себе, что подобного рода ритуальные представления могут быть чем-то иным, кроме как поверхностными или даже лицемерными. Однако история религии показывает, что ритуал является чрезвычайно мощным средством для пробуждения эмоций – во многом потому, что люди – существа привычки, а повторение увеличивает силу образа или мысли. В то же время ритуал создает пространство совместного выражения чувств и памяти для участников. Деноминации, которые пытались подчеркнуть аутентичность религиозных практик, исключая повторения, вскоре вновь возвращались к ритуалу, чтобы объединить прихожан и укрепить их преданность. Так, реформистский иудаизм, вдохновленный идеей автономии, на какое-то время отказался от ритуала, но его требовали сами прихожане, и к настоящему моменту большая часть традиционной поэзии, музыки и обрядов, хотя и в обновленном виде, вернулась в практики. Общество этической культуры[106], основанное для того, чтобы быть своего рода позитивистской пострелигиозной церковью, вскоре начало заимствовать ритуальные элементы извне, хотя и без четкого плана и внутренней связности, чтобы обеспечить долгосрочную приверженность сторонников. Британская гуманистическая ассоциация пыталась создать аналоги традиционным ритуалам, но в итоге получилось нечто скудное и неприглядное[107].

Поэтому у Конта есть веские основания настаивать на общественных ритуалах и воспитании привычек, способствующих формированию чувства преданности; он поступает мудро, обращаясь за помощью к поэзии и музыке, а не полагаясь на философов, которые самостоятельно придумывают подходящие ритуалы. И кажется, что в этой идее нет ничего предосудительного: человек должен выполнять определенные ритуалы, поскольку они будут пробуждать в нем эмоции, которые он хочет культивировать в себе. Добродетельность – это вопрос воспитания надлежащих привычек как в эмоциях, так и в поведении. Романтическая идея о том, что искусственно вызванные эмоции являются недостойными, должна быть отвергнута: мы можем научиться поступать правильно и точно так же можем научиться чувствовать надлежащим образом.

Так почему же идеи Конта кажутся нелепыми? Первый ответ лежит на поверхности: все, что черпает свою эффективность из привычки – и без поэтического и музыкального окружения, из которого новая религия в конечном счете черпала бы большую часть своей силы, – неизбежно покажется смешным или странным при первом знакомстве. Наблюдая за проведением ритуалов незнакомой религии, человек обычно чувствует отчуждение, смущение или даже абсурдность происходящего. Смех – это отчасти просто неловкая реакция на что-то незнакомое. Но в то же время это вызвано манией контроля и гомогенности, свойственных ритуалу и определенной противоречивости его назначения. Во имя разума и гуманности Конт обращается с людьми как с покорными роботами, закрывая пространство для рациональных рассуждений и индивидуального творчества. Позитивистская религия в какой-то степени разделяет эти проблемы вместе с католической религией, но легче увидеть недостатки в чем-то новом, нежели в чем-то уже знакомом и традиционном[108]. Независимо от того, считаем мы уместным смеяться над всеобъемлющей системой религиозных обрядов любой конфессии или нет, мы, безусловно, можем согласиться с Миллем (и Моцартом) в том, что общество, уважающее индивидуальные различия, должно относиться к подобным всеобъемлющим проектам с долей скепсиса. Для Милля такое принудительное подчинение (даже если его соблюдение будет обеспечено главным образом посредством стыда и других социальных санкций) лишит общество надежды на прогресс, потому что прогресс требует пространства для индивидуальных экспериментов.

Еще мы заметили, что Конт сильно ограничивает возможности настоящих художников. Христианская набожность кажется богатой и убедительной по сравнению с религией, описанной Контом, потому что в христианской традиции подлинные художники творили самобытно, создавая музыкальные произведения, поэзию, изобразительное искусство, которые одновременно глубоко трогательны и очень разнообразны. Можно предположить, что Конту было бы некомфортно сотрудничать с такими людьми, как И.-С. Бах, Эль Греко, Дж. М. Хопкинс, несмотря на очевидное христианское благочестие всех троих, поскольку они творили с личной честностью, пытаясь найти что-то свое. Все трое, несомненно, отнеслись бы крайне презрительно к указаниям философской академии. Поэтому нас смешит не просто контроль, а контроль в сочетании с гомогенностью, самодовольством и ощущением того, что не осталось ничего неизученного или неисследованного.

Еще один комичный аспект позитивизма в том, что он совершенно безразличен ко многим традиционным культурам мира. Предполагается, что позитивизм, как римский католицизм, станет всемирной религией, и все же это донельзя французское учение. Конт не задумывается о том, в какой степени религии должны уважать и включать в себя элементы различных традиционных культур, в то время как римский католицизм в этом вопросе поступил очень проницательно.

Как пренебрежение культурой, так и пренебрежение индивидуальностью проявляется в полном отсутствии у Конта чувства юмора. И Милль здесь бьет прямо в цель: отсутствие чувства юмора имеет большое значение, так как Конт относится к людям как к взаимозаменяемым машинам, которые должны двигаться по его команде, а не как к причудливым, уникальным существам, чье поведение может отличаться от заданного курса. Чувство юмора зависит от контекста и культуры и требует близости и общего контекста, поэтому тот, кто не воспринимает всерьез культурные различия и самобытность, не имеет чувства юмора и не ценит его[109]. Чувство юмора также обычно включает в себя чувство удивления и основополагающую любовь к неповиновению и субверсии. Конт думает о себе как о цельном и завершенном человеке, даже не предполагая, что жизнь может преподнести ему какие-либо сюрпризы, и потому ему трудно смеяться.

Здесь мы сталкиваемся с проблемой, о которой будем неоднократно говорить в дальнейшем. С одной стороны, мы должны принять во внимание презрение Милля ко всякому единообразию вообще. Общая учебная программа, включая общие произведения искусства (даже Милль всем советует читать Вордсворта) и некоторые совместные ритуалы, по-видимому, необходима для функционирования любой новой «гражданской религии»; и разумное культивирование привычек – неотъемлемая часть любой программы, направленной на развитие гражданской добродетели. С другой стороны, уважение к людям требует от программы уважения к многообразию культур и историй. Ни одна программа, написанная для одной нации, не может без переосмысления использоваться ни для какой другой. И ни одно предписание для какой-либо определенной культуры – каким бы эффективным оно ни было – не окажется удовлетворительным с нормативной точки зрения, если оно не уважает индивидуальные различия и не создает пространства для импровизации и самовыражения. Возможно, Милль прав, что чувство юмора – пресловутая спасительная нить, которая уведет нас от более пагубных форм гомогенности и контроля.

До сих пор мы не брали во внимание один аспект концепции Конта, который сближает его с Моцартом и Гердером, – его гендерную политику. Подобно Моцарту и Гердеру, Конт связывает расширение круга сочувствия с феминным влиянием (227–303). Однако в отличие от них (а также в отличие от своих последователей – Милля и Тагора) Конт считает, что эта связь не просто культурная, но глубоко естественная. Женщины, полагает он, рождены, чтобы стать лидерами религии сочувствия, потому что они по природе своей движимы эмоциями, им по природе присуща глубокая сочувственность, и они лишь отчасти рациональны. Конт даже не допускает мысли о том, чтобы научить всех будущих сограждан сочувствию и взаимности наряду с рациональными аргументами примерно одинаковым способом. Вместо этого он защищает семью – сферу, в которой женскому началу может принадлежать высшая власть, под контролем которого проходит начальное образование детей – от самого рождения до пубертатного периода. Естественно, матерей не предоставят самим себе: Конт предлагает очень подробную учебную программу, которой они должны следовать в домашнем обучении детей (192–195). Он доверяет им не больше, чем людям искусства: матери должны быть функционерами позитивистской программы, и Конт не может представить, что их идеи могут привнести что-то новое. Более того, хотя женщин почитают – или, вернее сказать, им поклоняются, – у них не должно быть никаких гражданских прав или возможности изучения философии, они должны быть полностью ограничены домашним хозяйством, отчасти потому, что они по природе не пригодны для практических размышлений (как полагает Конт), а отчасти потому, что они, как философы, не должны быть запятнаны политической борьбой.

Таким образом, гендерная концепция Конта в конечном счете ведет в направлении, отличном от направления, заданного Моцартом. Вместо того чтобы расширять политическое влияние женщин и использовать прозорливость женского мира (в том числе чувство юмора и субверсию) для построения нового типа всеобщего гражданства, Конт делает традиционное разделение полов и сфер влияния более жестким, утверждая, что «равенство – это положение двух полов, противоречащее их природе, и никакой склонности к равенству они никогда не выказывают» (275).

Что насчет стремления к мировой справедливости? Религия Конта абсолютно интернациональна, хотя и остается организованной на национальном уровне. А в международной сфере Конт без колебаний отводит совету философов квази-государственную роль. Подобно ООН этот совет будет председательствовать на дебатах, касающихся глобальной политики, включая введение единой европейской валюты. Конт пишет о центральной философско-политической ассоциации, встречи которой будут проходить в Париже; в нее войдут «восемь французов, семь англичан, шесть немцев, пять итальянцев и четыре испанца. Этого было бы достаточно, чтобы справедливо представить основные группы каждой страны» (427). Его система «впоследствии распространится, в соответствии с определенными законами, на остальную белую расу и, наконец, на две другие великие расы людей» (7). В приоритете будут европейские колонии: «четыре для каждого американского континента, две для Индии, две для голландских и испанских владений в Индийском океане» (443). Однако Конт отмечает, что белая раса «во всем превосходит две другие расы» (435); и он также считает, что монотеизм представляет собой стадию человеческого развития, превосходящую политеизм (435). Последней будет включена «черная раса», и здесь Конт отдает приоритет Гаити, «у которой хватило сил снять с себя несправедливое ярмо рабства», и Центральной Африке, «которая еще ни разу не подверглась европейскому влиянию» (436), поскольку он считает, что презрительное отношение со стороны европейцев затрудняет усвоение уроков позитивизма бывшими порабощенными народами. Так, его расизм несколько смягчается решительным осуждением последствий завоевания.

Но даже этот отталкивающий раздел работы Конта оказывается поучительным для нас. Если национальное чувство действительно должно стать «точкой опоры» для развития всеобщей любви к человечеству, как нам добиться того, чтобы национальное чувство не сопровождалось шовинизмом и расизмом? Очевидно, что мы не должны выстраивать концепцию нации на расовой или этнической идентичности. Еще лучше, если мы могли бы сделать борьбу с расизмом элементом национальной идентичности. Однако такие вещи легче вообразить, чем реализовать, и критик нашего проекта будет прав, если спросит, не рискуем ли мы поощрять такие постыдные аспекты человеческого поведения, позволяя силе эмоций взять верх. Как мы увидим, этот вопрос будет беспокоить и Тагора.

В проекте Конта так много ценных идей, что даже очевидные недостатки его программы являются для нас полезными предостережениями. Милль и Тагор формулируют эти предостережения и пытаются прислушаться к ним, одновременно сохраняя то, что является наиболее ценным в программе Конта.

III. МИЛЛЬ: КРИТИКА И ОБНОВЛЕНИЕ КОНТА

Джон Стюарт Милль – большой поклонник Конта, которому есть что критиковать. Он восхищается не только позитивистским подходом к описанию природы и истории, но и общей концепцией, предполагающей социальное культивирование расширенного сочувствия. В работе «Утилитаризм» (1861) он обращается к Конту, когда сталкивается со своей величайшей философской трудностью (как направить людей от личных интересов к общей пользе). Однако из его более поздних работ становится ясно, что его концепция развития симпатии совершенно отлична от идеи Конта.

Утилитаризм Бентама основывается на психологическом принципе, согласно которому все люди стремятся к собственному максимальному счастью. В целом Милль разделяет этот тезис, хотя его концепция счастья намного шире, чем у Бентама, так как Милль оставляет место для качественных различий и внутренней ценности действий. Однако нормативной этической целью утилитаризма Бентама является максимизация общей или средней полезности. Можно было бы предположить, что эта цель будет достигнута автоматически, если мы просто предоставим людям свободу, чтобы они смогли максимизировать свою собственную полезность, но классические философы-утилитаристы в это не верили. Они не считали, что общество того времени, в котором неограниченный капитализм давал людям довольно большую свободу для реализации собственных интересов, было чем-то хорошим. Будучи радикальными реформаторами, они понимали, что привилегии делают людей равнодушными к страданиям других, даже огромного числа других (включая бедняков, женщин и животных). Эти другие, даже если их много, могут быть настолько бессильны, что они не способны действенно стремиться к своему счастью, особенно если им не хватает политического равенства. Поэтому философы-утилитаристы считали, что необходимы значительные политические и социальные реформы, прежде чем появится что-то вроде максимизации общей или средней полезности. Милль под реформами понимал серьезное перераспределение богатства и доходов (вместе с переосмыслением прав собственности), предоставление избирательного права женщинам и обширное законодательство против жестокого обращения с животными. Но на какие человеческие качества может положиться утилитарист, чтобы добиться всего этого?

Милль полагал, что в основе любого морального принципа лежат моральные эмоции; причем моральные эмоции являются не врожденными, а приобретенными[110]. По идее, можно было бы сделать так, чтобы люди научились отождествлять общее счастье со своим собственным, «если однажды общее счастье будет признано этическим стандартом» (303). Однако Милль признает, что сейчас между личным и общим счастьем зияет пропасть, и человеку, который хочет служить на благо общего счастья, скорее всего, придется пожертвовать личным:

Весьма несовершенное устройство нашего мира, и ничто иное, является причиной того, что человек, желающий наилучшим образом способствовать счастью других, может сделать это только за счет полного отказа от своего собственного счастья. Но пока мир остается в таком состоянии, я всецело согласен с тем, что готовность на такое самопожертвование является величайшей человеческой добродетелью (75).

Однако в долгосрочной перспективе этой пропасти быть не должно. Как это возможно? Благодаря моральному прогрессу, в который, очевидно, входит прогресс моральных чувств. Милль считает, что в какой-то степени мы можем просто призвать людей согласиться с тем, что общество устроено лучше, если в основе его лежит должное уважение к счастью каждого: «Чувство общности, возникающее между людьми (кроме тех отношений, которые существуют между хозяином и рабом), решительно невозможно на какой-либо иной основе, кроме взаимного соблюдения интересов. Сообщество равных не может существовать без понимания того, что интересам всех должно уделяться равное внимание» (127). Милль, однако, считает, что такие заявления не возымеют действия на людей, которые привыкли считать женщин и бедняков неравными, а свое личное счастье ставить гораздо выше каких-либо других целей. Как же, в таком случае, мы начнем расширять сочувствие в том виде, в котором это необходимо, если мы хотим добиться стабильного улучшения общества?

Милль утверждает, что необходимо опираться на базовое чувство товарищества (ощущение себя членом группы), которое уже с большой силой проявляется во всех нас, и развивать его в подлинно нравственное чувство. В некоторой степени этого можно достигнуть через институциональные реформы, так как политический прогресс «[устраняет] источники противодействия общественным интересам и любые формы неравенства, как между индивидами, так и между классами, к которым принадлежит огромная часть человечества, но ее потребность в счастье пока еще практически игнорируется». Политические реформы будут способствовать развитию соответствующих моральных чувств. Однако на эти чувства также следует обратить более пристальное внимание.

И именно здесь Милль обращается к Конту. Стоит задержаться на этом месте:

Улучшая качество человеческого самосознания, мы способствуем усилению тех влияний, которые ведут к возникновению в каждом индивидууме чувства общности с другими людьми, которое, в идеале, не позволит ему даже помышлять о том, чтобы желать для себя лично каких-либо преференций, недоступных для других людей. Если мы теперь предположим, что это чувство общности будет воспитываться в людях так же, как и религия, и вся сила образования, социальных институтов и общественного мнения будет так же на это направлена, т. е. каждый человек с самого детства будет находиться со всех сторон под воздействием квалифицированных и опытных духовных наставников, – я думаю, никто из тех, кто способен осознать эту концепцию, не усомнится в обоснованности высшей нравственной санкции морали, основанной на принципе Счастья. Всем, кто изучает этику, для облегчения понимания рассматриваемой концепции я рекомендую ознакомиться со второй из двух принципиальных работ О. Конта «Система позитивной политики». У меня есть весьма существенные возражения в отношении морально-политической системы, излагаемой в этом трактате; и все же я думаю, что он самым исчерпывающим образом показывает, какие огромные ресурсы существуют и могут быть поставлены на службу человечеству, даже без всякой опоры на веру в Провидение и всю силу духовного и социального влияния, которыми обладает сейчас религия; охватывая все стороны жизни человека, его мысли, чувства, созидательную активность с такой полнотой, какую не могла и представить себе никакая религия, и опасность этой силы может состоять не в недостатке ее, а, напротив, в избытке, способном в какой-то степени угрожать человеческой свободе и индивидуальности (129–131).

В этом пассаже, несмотря на значительные возражения против религии Конта, Милль отмечает заслугу Конта в том, что он показал целесообразность повсеместного культивирования общего сочувствия как разновидности светской религии.

В посмертно опубликованном эссе «Польза религии»[111] Милль возвращается к этой теме и продолжает развивать ее. Цель эссе – тщательно проанализировать утверждение о том, что религия полезна и поэтому ее необходимо сохранить, даже если у нас есть сомнения в ее рациональных основаниях. Перечислив негативные социальные явления, причиной которых стала религия, Милль обращается к ее предполагаемым преимуществам, три из которых наиболее очевидны. Во-первых, религия расширяет наше сочувствие, предлагая нам цели вне нас самих, а также более прекрасные идеи и концепции, нежели те, с которыми нам приходится сталкиваться в повседневной жизни. «Сущность религии в сильном и подлинном направлении эмоций и желаний к идеальному объекту, признанному наивысшим совершенством и по праву превосходящему все эгоистичные объекты желания» (109). Во-вторых, религия привносит в жизнь тайны, которые мы не можем разгадать, опираясь на собственный опыт, что способствует работе воображения (102). Наконец, религия предлагает нам утешение, в котором мы всегда будем нуждаться до тех пор, пока человеческая жизнь полна страданий (104).

И здесь Милль утверждает, что все эти благие функции религии могут быть реализованы в «религии человечества», которую он описывает в духе Конта как отождествление наших эмоций с жизнью всего человечества и наших личных надежд с надеждой на прогресс всего человечества. Национализм показывает нам, что люди способны подняться над ограниченной заботой о себе, поэтому не исключено, что «любовь к этой большой стране, к миру может быть столь же сильной, одновременно являясь источником возвышенных эмоций и основанием долга». Следуя этой религии, мы постепенно станем способны к «широким и мудрым взглядам на благо целого».

Милль выделяет четыре аспекта, по которым эта новая религия лучше теистических религий: а) у нее более прекрасная цель (поскольку цель состоит в том, чтобы приносить пользу другим, а не в достижении бессмертия для себя); b) поэтому она культивирует мотивы, которые являются бескорыстными, а не эгоистичными; с) в ней нет морально неприемлемых элементов, как, например, наказание грешников в аду; и наконец, d) она не требует от людей искажать и извращать свои интеллектуальные способности, веря в ложные или даже абсурдные вещи.

Некоторые проницательные викторианцы, размышляя об альтруизме, пришли к выводу, что вера в загробную жизнь была необходима, чтобы связать наш естественный эгоизм с альтруизмом. Другой крупный утилитарист, последователь Милля Генри Сиджвик утверждал, что «дуализм практического разума» невозможно преодолеть без некоторой надежды на жизнь после смерти. (В результате он посвятил значительную часть своей жизни исследованиям в области общения с миром духов[112].) Милль отваживается подвергнуть сомнению эту пессимистическую идею. Тот факт, что некоторые религии (например, буддизм) не обещают личного бессмертия и продолжают требовать от своих последователей всестороннего альтруизма, заставляют нас задуматься, что, возможно, в более счастливом и развитом состоянии человечества обещание загробной жизни может оказаться ненужным, – так рассуждает Милль. Люди хотят бессмертия, потому что они никогда не были счастливыми; но если они счастливы в этой жизни и проживут еще немного, то они будут готовы принять конец жизни и будут видеть свое продолжение в тех, кто будет жить после них.

Единственное место, где Милль выражает сомнение, – это перспектива воссоединения с нашими почившими близкими. «Эту потерю, действительно, нельзя ни отрицать, ни смягчить. В большинстве случаев эту горечь нельзя ни с чем сравнить и невозможно даже оценить; и этого чувства всегда будет достаточно, чтобы поддержать в более чувствительных натурах надежду на [жизнь после смерти], что мы не можем ни доказать, ни опровергнуть из имеющихся у нас знаний и опыта» (120). Этот трогательный отрывок, который, естественно, читается как дань памяти его любимой жене Гарриет Тейлор-Милль, умершей в 1858 году от туберкулеза (от которого самому Миллю удалось излечиться), напоминает нам, что даже самые ярые скептики и натуралисты остаются уязвимыми перед обещаниями традиционной религии. Религия человечества будет игнорировать этот вопрос на свой страх и риск. Конт действительно стремится встроить личную любовь в свою концепцию: он говорит, что сам обращается с личными молитвами к своей умершей возлюбленной Клотильде как к идеальному человеку прошлого. Однако можно усомниться в том, действительно ли такой формальный и институционализированный способ обращения заполняет пустоту, о которой пишет Милль. Поэтому к идее о том, что религия человечества может и должна полностью замещать существующую религию, а не представлять собой государственное дополнение к ней (идея, апологетом которой буду выступать я), можно относиться с некоторым скепсисом.

Однако Милль в своей критике Конта сосредотачивается и на других проблемах. У него есть огромное количество возражений против того, какую ограниченную роль Конт в своей концепции отводит правительству. Оно должно не просто следить за порядком, но и обеспечивать соблюдение условий равенства людей, что, по мнению Милля, требует существенного перераспределения, а также радикальных изменений в избирательном праве. Милль был первым, кто внес законопроект об избирательном праве для женщин, будучи членом парламента.

Более того, хотя Милль не останавливается на этом вопросе в своей книге, посвященной Конту, в другой работе, «О подчинении женщины», написанной примерно в то же время, вся аргументация строится на критике натуралистического гендерного различия, на которое опирается Конт. Милль считает, что у нас нет веских причин полагать, что природа и способности женщин радикально отличаются от мужских, но есть все основания поддержать равенство политических и экономических прав для женщин. Более того, в работе «О подчинении женщины» идея передачи всей эмоциональной сферы жизни женщине ставится под сомнение, поскольку женские склонности были сформированы в условиях неравенства; а при равных условиях не было бы никаких причин полагать, что один пол более «рационален», а другой более «эмоционален». Милль разделяет точку зрения Моцарта, а не Конта: склонности женщин сформированы культурой, а не неизменной природой, и общество обращалось с ними крайне плохо.

Но прежде всего Милль критикует Конта за его страсть к регулированию и контролю. Несмотря на то что нормы гражданской религии Конта не должны быть силой навязаны государством (как того хотел Руссо), государственное принуждение в концепции Конта – не главная мишень Милля. Больше всего его беспокоит удушающее воздействие тирании мнения большинства на свободу личности и, следовательно, на социальный прогресс. Здесь он решительно выступает против утверждения Конта о том, что у людей нет морального права на инакомыслие в этических вопросах, и, соответственно, он не согласен с его идеей о том, что лучше всего общество функционирует в условиях, когда люди гомогенны в своих убеждениях, которые спускаются вниз от централизованной духовной власти. В работе «О свободе» (1839) он изобразил совершенно иную картину здорового общества. Милль считает, что свобода быть несогласным ценна не только в случаях, когда мы не уверены в том, какие идеи верны, но даже когда мы думаем, что наши идеи правильны. Даже лучшие идеи теряют свою остроту, если не подвергать их критике, а люди перестают понимать, почему они их придерживаются. Более того, Милль считает, что критика принятых концепций и самостоятельное мышление – это пути человеческого совершенствования; таким образом, покорность и подчинение властям, «несомненно, будут все более и более отвратительными для человечества с каждым шагом его прогресса в беспрепятственном проявлении своих высших способностей» (Mill, 99). Его насмешки над директивами Конта свидетельствуют о его любви к человеческому многообразию и свободе.

Да и сам Милль никогда не относился к своим философским построениям так, как Конт относился к своим: как к неуязвимым перед критикой аргументам. На протяжении всей своей жизни Милль подвергает критическому переосмыслению концепцию Бентама, что выдает в нем живой ум, который ничего не принимает на веру, который всегда ищет наилучшие пути аргументации, и даже в «Утилитаризме» он показывает свою заинтересованность в поиске и разборе антиутилитаристских аргументов.

Таким образом, Милль стоит перед дилеммой, которая будет занимать нас на протяжении всего нашего проекта. Он утверждает, что свобода иметь другую точку зрения и спорить – необходимое условие здорового общества; но в то же время он считает, что социальные институты, которые он поддерживает (предполагающие социальное равенство для женщин и бедных людей), не могут быть устойчивыми без повсеместного культивирования сочувствия, которое действует на личность подобно религии. Как же тогда можно вызвать симпатию без чрезмерного контроля?

Одна часть ответа заключается в распределении социальных функций. В своей инаугурационной речи после вступления в должность ректора в Университете Сент-Эндрюс он ясно дает понять, что формирование личности и моральных чувств – это по большому счету дело семьи, а не системы государственного образования[113]. Однако его позиция оказывается куда более изящной и сложной, чем можно было бы предположить из этого простого утверждения: в конце концов, государственное образование может многое предложить, не подавляя инакомыслие в духе Конта.

В вопросе начального образования Милль расходится с другими защитниками свободы мысли (например, с Уильямом Годвином), считая, что обязательное образование полностью совместимо с защитой свободы личности[114]. Это объясняется тем, что люди не должны поступать так, как им заблагорассудится, когда они действуют ради других людей, которые находятся в их власти[115]. Как «почти деспотическая власть мужей над женами»[116] (70) должна быть ограничена законом, точно так же власть родителей над своими детьми должна иметь четкие пределы. Но «[в отношении детей] мы встречаем столь превратные понятия о свободе, что эти понятия составляют действительное препятствие для исполнения государством его обязанностей» (70). Милль считает, что пренебрежение и злоупотребление в отношении интеллектуального развития ребенка являются «нравственным преступлением» (70), сравнимым с жестоким обращением и пренебрежением к телу ребенка. Таким образом, всеобщее образование должно быть обязательным по закону. Милль считает, что если родители могут позволить себе оплатить образование ребенка, то они должны это сделать; бедным же семьям следует предоставлять субсидии на образование.

Здесь, однако, Милля преследует призрак гомогенности Конта. Сказать, что государство должно настаивать на получении образования, не то же самое, что сказать, что образование должно контролироваться государством. Милль опасается того, что образование, контролируемое государством, приведет к навязыванию определенных узких политических взглядов и идеологий[117]. «Общее казенное воспитание ведет к тому, чтобы сделать всех людей похожими друг на друга, сформировать всех на один образец, и именно на тот, который нравится господствующей власти… чем она могущественнее, тем с большим деспотизмом властвует она над умами…» (71). Поэтому он приходит к выводу, что государственное образование, если оно вообще есть, должно быть «одним из возможных способов воспитания» (71).

Вместо этого, считает Милль, требование всеобщего образования должно поддерживаться государственными экзаменами, начиная с раннего возраста. Сначала необходимо проверить базовые навыки чтения и письма, а затем – навыки получения и фиксации знаний (71–72). В конце концов, экзамены будут проверять усвоение человеком довольно сложных навыков, например владения философскими аргументами. Чтобы предотвратить «неправомерное влияние на мнение», необходимо позаботиться о том, чтобы экзамены, затрагивающие «религию, политику и другие дискуссионные темы», не предполагали правильных или неправильных ответов. Так, на экзамене по философии студентам будет предложено продемонстрировать свои познания как в философии Локка, так и в философии Канта, независимо от того, чью философию они предпочитают; экзамен по религии также будет касаться вопросов истории религии, а не веры как таковой (72).

Идеи Милля наивны и не подкреплены эмпирическими исследованиями. Похоже, он считает, что в системе государственных экзаменов меньше опасности принудительного однообразия, чем в государственном финансировании образовательных учреждений. Однако в таком случае эти учреждения не смогли бы внедрить надежные нормы академической свободы и профессорской автономии, даже если бы они финансировались государством. Он также оставляет без внимания большое количество проблем, связанных с системой предоставления образования в зависимости от материального положения той или иной семьи. Такая система вряд ли изменила бы статус-кво, в котором вырос сам Милль, – с богатыми родителями и личными репетиторами; дети из более бедных семей были бы вынуждены посещать лишь те школы, которые их семьи могут позволить себе за счет государственной стипендии. Ему не приходит в голову идея, что ценность политического равенства может быть реализована в создании бесплатного образования для всех; и он также не задумывается о том, что равенство требует посещения аккредитованных школ (частных или государственных) всеми детьми за исключением редких случаев. Даже идея конкуренции (хотя она во многом перекликается с современной модой на чартерные школы[118]) нуждается в тщательном изучении, и Милль, не имея никакой эмпирической информации, оставляет ее без критического осмысления.

Что касается экзаменов, то они могут стать источником ужасного принуждения, как это показал закон «Ни одного отстающего ребенка»[119] в Соединенных Штатах. Тестирование не обязательно должно быть столь упрощенным, но тем не менее тестирование зачастую приводит к упрощению и усреднению, хотя сами по себе государственные школы, особенно на местном уровне, очевидно не склонны к гомогенизации. У Милля есть несколько довольно интересных идей насчет тестирования на более высоком уровне, но опять же они не очень полезны в условиях, когда нет данных по тестированию на национальном уровне. В общем и целом Миллю следовало бы больше думать о структурах (академической свободе, местном контроле, автономии преподавателей), которые защищают свободу как в частных, так и в государственных образовательных учреждениях, а не полагать, что главная опасность коренится в источниках финансирования.

Гораздо более интересные размышления об университетском образовании можно найти в ректорском выступлении Милля в Университете Сент-Эндрюс в Шотландии (1867). Эта речь представляет большой интерес для своего времени, потому что Милль хвалит шотландскую систему высшего образования с ее акцентом на широкую гуманитарную подготовку, в отличие от английской системы образования, которая является более узкоспециализированной. Его замечания о гуманитарном образовании остаются справедливыми на протяжении веков, поскольку они дают мощное обоснование этой системе, в отличие от той, которая рассматривает высшее образование в первую очередь как техническое или профессиональное.

Поразительно, что в этой лекции не поднимается вопрос о навязанной государством гомогенности. Несомненно, в то время Сент-Эндрюс был государственным университетом. Его конституция подчинялась актам парламента и королевским комиссиям. Источники финансирования были разные: государственные субсидии, доходы от земли, завещания и пожертвования[120]. (Во время выступления Милля университет находился в тяжелом финансовом положении.) Кажется неправдоподобным, что Милль избегает вопроса о государственном образовании из вежливости; потому что, если бы он думал, что это проблема, ставящая под угрозу автономию и качество образования, он бы, конечно же, не согласился стать лордом-ректором. Видимо, он считал, что на университетском уровне традиция профессорской автономии достаточно сильна, чтобы государственный диктат над содержанием учебной программы не представлял собой проблему.

Милль начинает свое выступление со слов о том, что профессиональное образование – это прекрасно, но это задача узкоспециализированных школ, а не университета. Цель университета «готовить не искусных юристов, или врачей, или инженеров, а образованных и культурных людей… деятельность [университета] заканчивается там, где образование, перестав быть общим, переходит в ведомство, занимающееся предназначением человека в жизни» (3–4). Университетское образование имеет важное значение для воспитания осознанных и ответственных граждан:

Государство и гражданское общество – два наиболее сложных предмета из всех доступных человеческому разуму; и тот, кто желает компетентно разбираться в них как мыслитель, а не слепо следовать им, нуждается не только в общих знаниях о базовых фактах жизни (как моральных, так и материальных), но и в понимании, развитом и дисциплинированном в принципах и правилах здравого мышления до такой степени, которую не дает ни жизненный опыт, ни какая-либо наука или отрасль знаний (8).

Соответственно, Милль рекомендует изучать логику и диалоги Платона, поскольку они развивают способность «подвергать сомнению все; никогда не останавливаться перед какими-либо трудностями, не принимать никаких догм ни от себя, ни от других людей без строгого изучения и негативной критики, не допуская, чтобы ошибки, непоследовательность или путаница в мыслях оставались незамеченными» (14). Культура инакомыслия требует не только отсутствия контроля в духе Конта, но и сознательного развития способности противостоять другим с помощью собственной аргументации. Это дополняется и другими элементами гуманитарного образования: изучением истории, сравнительного правоведения и политологии, экономики – все это помогает юному гражданину сформулировать свои аргументы. Милль считает, что университет – это не то место, где можно внушать людям единую точку зрения на нормативные вопросы, а то, где целесообразно предоставлять им факты и аргументы, которые будут формировать их суждения.

Конт сказал бы, что этика и политика подошли к концу и что молодым людям можно просто сообщать правильные мнения точно так же, как их будут обучать правильным теориям в математике и естественных науках. Милль, как мы увидели, не сделал бы такого вывода, даже если бы считал, что этика пришла к правильным и окончательным выводам. Но очевидно, что он так не считает. Анализируя концепцию Конта, Милль категорически заявляет, что у нас нет окончательных доктрин по нормативным этическим и политическим вопросам, и он вновь повторяет, что «политику нельзя выучить раз и навсегда – по учебнику или по наставлениям учителя. Чтобы выучиться этому предмету, нам самим нужно быть себе учителями. В этом предмете у нас нет учителей, за которыми мы могли бы следовать; каждый должен провести самостоятельное исследование и вынести независимое суждение» (28). Конечно, мы можем изучать факты, «имеющие прямое отношение к обязанностям гражданина» (28), и научиться спорить о них, используя убедительные аргументы; мы можем изучать различные философские теории, разбирать аргументы за или против и смотреть, насколько они согласуются с ключевыми этическими выводами. Мы можем изучать историю религии и различные религиозные концепции не догматичным образом. Все это прекрасно соответствует университетской учебной программе и будет работать на благо общественной жизни. Более того, общая идея университета может и должна воплощать определенные этические ценности – например, идею о том, что в жизни есть вещи поважнее богатства. Однако университет не должен выходить за эти рамки. Прежде всего, учебная программа будет готовить граждан, не зависящих от власти, эрудированных, искусных в рассуждениях и способных отстоять свое мнение.

Но что насчет сочувствия? Милль сказал, что в основном это должно быть заботой семьи; но он также отметил, что социальные институты могут способствовать развитию сочувствия, сближая людей, чтобы никто не казался другим заслуживающим презрения. Возможно, если бы он уделил внимание начальному образованию, он счел бы более уместным культивирование сочувствия на этом этапе обучения, а не в университете.

Однако мы знаем, что для Милля культивирование соответствующих эмоций имеет более сложный аспект, который в принципе может быть встроен в учебные программы университетов: в «Автобиографии» он, как известно, отмечает, что чтение поэзии, а именно Вордсворта, в значительной степени помогло ему вылечиться от депрессии и вернуло ему способность сочувствовать другим людям. И хотя он не говорит подробно о том, какие эмоции он обнаружил в поэзии Вордсворта, очевидно, что она культивирует сочувствие, в том числе – действенное социальное сочувствие, связанное с проблемами класса и бедности, которые находят отклик в опыте читателя. Главным образом Вордсворт показал Миллю тот тип любви к человечеству, который вырастает из восхищения природной красотой. Пусть Милль и не писал много об этом чувстве, но его сильная любовь к Гарриет Тейлор была путеводной звездой его жизни. Он узнал об этой любви сразу же после погружения в поэзию Вордсворта, которая приглашала в мир удивления и восхищения.

Поэтому неудивительно, что в лекции в Сент-Эндрюсе Милль значительное внимание уделяет теме эстетического воспитания, которое он определяет как образование, совершенствующее и развивающее эмоции через восприятие произведений искусства. Милль отмечает, что в викторианской Англии – в отличие от континентальной Европы (и от Англии в прошлом) – этим аспектом образования чрезвычайно пренебрегают из-за нездорового сочетания пуританства и коммерческого менталитета. В Англии (но, по-видимому, не в Шотландии) люди изучают строгие моральные правила, но не учатся сочувствовать другим, а потому становятся строгими и благонадежными, но черствыми (37). Более того, к добродетели они относятся исключительно как к инструменту, но не как к цели. И здесь Милль говорит, что даже на университетском уровне следует обучать молодых людей «воспринимать не только настоящее зло или подлость, но и отсутствие благородных целей и стремлений, как не просто достойные порицания, но и унижающие достоинство» (37). Этого можно добиться, взращивая симпатию к великим фигурам истории или художественной литературы, а также благодаря влиянию волнующей музыки или изобразительного искусства.

Милль приводит в пример множество произведений искусства, которым бы он отдал предпочтение в учебной программе, – начиная от «Божественной комедии» Данте и заканчивая поэзией Вордсворта и Шелли, включая оратории Генделя и архитектуру готического собора. Он не предписывает какой-то конкретный план обучения, но ясно дает понять, что эти работы соответствуют учебному плану университета; и поскольку они способны представить некоторые определенные моральные идеалы в волнующем свете, эта часть учебной программы не столь ценностно-нейтральна, как другие, о которых он говорил ранее. Очевидно, что при изучении этих работ также будут учитываться разные точки зрения и голоса несогласных. Преданность критической открытости пронизывает всю учебную программу. Но тем не менее Милль считает, что эти работы способны открыть и очистить сердца молодых людей при условии, что путь к этому заложен еще в семье.

Ректорская речь Милля – один из самых значительных документов высшего образования; это необходимая отправная точка для любого обсуждения того, как университеты могут помочь развитию общей симпатии. Но в целом конструктивная альтернатива Милля Конту хотя и является привлекательной, все же представляется довольно слабой. У нас недостаточно информации о том, как его идеи могут реализовываться на этапах раннего образования и какими способами общество должно пытаться формировать эмоции в публичном пространстве: фестивали, церемонии, риторика лидеров, строительство общественных зданий и парков, выбор публичных песен и поэзии. Подход к этим вопросам в духе Милля должен будет взять за образец его речь в Сент-Эндрюсе, чтобы затем поразмыслить о том, как воздействие, оставаясь ненасильственным, все еще может быть формирующим – по крайней мере, для тех, кто получил хорошее начальное образование в семье.

В одной будущей нации, к традициям которой Милль (слишком преданный служащий Британской Ост-Индской компании) испытывал неоправданное презрение, идеи Конта будут в духе Милля подвергнуты критике великим педагогом и художником, придавшим смысл понятиям, которые оставались неясными и расплывчатыми на страницах произведений Милля.

ГЛАВА 4. РЕЛИГИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА II

РАБИНДРАНАТ ТАГОР

На определенной ступени эволюции человек отказался оставаться четвероногим существом, и положение, которое он заставил принять свое тело, несло в себе постоянный жест неповиновения.

Р. Тагор «Человек – художник» (1932)

I. КОНТ В БЕНГАЛИИ

На рубеже XX века идеи Конта были хорошо известны ведущим бенгальским интеллектуалам и тем самым помогли определить чаяния людей относительно будущего индийской нации. Два главных мыслителя и деятеля искусства опирались, прежде всего, на Конта, формулируя две совершенно не похожие картины национальной политической культуры. Писатель Банким Чандра Чаттерджи (1838–1894, также известный как Банким) был близок к группе позитивистов в Бенгалии[121]. Он написал множество работ, описывающих развитие индийского общества в контексте позитивистской концепции истории. Однако наибольшее влияние оказал его роман «Анандамат» (1882), в котором идеи Конта облечены в литературную форму. Ключевая роль в произведении отводится образу родины, которая находится под угрозой, – ее обожествляют и ей поклоняются так, что становится очевидно влияние позитивистской религии на Банкима. Богиню защищает аполитичный орден священников, «духовная власть» в стиле Конта. Песня «Ванде Матарам» (Vande Mātaram, «Хвала тебе, мать») объединяет священников, учит благой вести насильственного сопротивления, основанного на абсолютном подчинении богине:

О, Мать, я преклоняюсь пред тобой!

Полноводная, полнородная,

Овеваемая прохладными южными ветрами,

Темная от обилия хлебов, Мать могущества,

Свободная Мать.

Сияние лунных снов,

Парящих над ветвями и сильными потоками,

Облеченные в твои цветущие деревья,

Мать, дарующая покой.

Ласковый легкий смех!

О, Мать, я целую твои ноги,

Говорящая легко и ласково.

Мать, перед тобой я преклоняюсь.

Кто сказал, что ты слаба в своих землях,

Когда мечи сверкают в семидесяти миллионах пар рук,

И семьдесят миллионов голосов кричат

Твое ужасающее имя от берега до берега?..

Ты – мудрость, ты – закон,

Ты наше сердце, наша душа, наше дыхание,

Ты – божественная любовь, благоговейный трепет

В наших сердцах, которые побеждают смерть[122].

Банким был непростым мыслителем, и о его замыслах и взглядах до сих пор ведутся споры. Однако широко признано и нельзя отрицать, что он сочувствовал священникам и их песне. И эмоции, вложенные в это песенное послание, все еще находят отклик во всей Индии, поскольку индуистские правые сделали ее «национальной песней» в качестве альтернативы официальному гимну «Джанаганамана», написанному Тагором.

Как бы то ни было, многие считают, что этот роман поддерживает идеи подчинения, конформности и сильные, потенциально жестокие, националистические эмоции, в основе которых лежит преданность женской фигуре.

II. ТАГОР: ТРАГЕДИЯ «ДОМА И МИРА»

«Анандамат» в некоторой степени вдохновил движение свадеши, зародившееся после раздела Бенгалии в 1905 году; движение бойкотировало британские товары и призывало покупать только индийские. Рабиндранат Тагор (1861–1941) – педагог, композитор, хореограф, художник и философ, лауреат Нобелевской премии по литературе (1913) – изначально был энтузиастом этого движения. В то время Тагор уже был известен как поэт и автор пьес и рассказов, и в 1905 году он основал новаторскую школу в Шантиникетане. Националистические идеи Банкима привлекали Тагора, и он даже написал музыку к стихотворению Чаттерджи «Ванде Матарам», чтобы оно могло стать гимном движения. Но вскоре движение стало более радикальным, терроризируя местных жителей, которые (чаще всего ради экономического выживания) отказывались присоединяться к ним, и Тагор разочаровался в нем. О своем разочаровании он размышляет в романе 1916 года «Дом и мир»[123]. Несмотря на то что это произведение получило сегодня широкое признание (как и фильм 1984 года, снятый учеником Тагора Сатьяджитом Рэем) и им восхищались У. Б. Йейтс и многие друзья Тагора, роман был отвергнут радикальными мыслителями. Марксистский критик Дьердь Лукач назвал этот роман «клеветническим памфлетом» и «мелкобуржуазной байкой самого низкого пошиба»[124]. Роман и вправду направлен против радикальной повестки, и в нем осуждается революционно-националистическая версия «гражданской религии», которую Тагор находит в «Анандамате», и защищаются либеральные идеи свободы и инакомыслия Просвещения – впрочем, Тагор отмечает, что с либерализмом связаны трудности эмоционального плана.

Повествование в романе идет по очереди от лица трех главных героев. Шондип, лидер революционного движения свадеши, воплощает в себе идею Банкима/Конта о светском «священстве»; он возглавляет движение за национальную независимость, в котором женщины воспринимаются как богини, а мужчины им поклоняются. Его девиз – «Ванде Матарам». Никхилеш (чье имя переводится как «свободный») – прогрессивный землевладелец, олицетворяющий дух Просвещения[125]. Он бросает вызов обычаям: своей жене Бимале он дает первоклассное образование, нанимает британскую гувернантку и поощряет независимость Бималы. Никхилеш желает брака, основанного на выборе, а не на повиновении, а потому делает радикальный шаг и побуждает свою жену покинуть женскую часть дома и познакомиться с другими мужчинами. Бимала – главная рассказчица, и с начала книги мы знаем (поскольку она рассказывает ретроспективно), что произойдет трагедия.

Шондип и Никхилеш с самого начала расходятся во мнениях относительно роли воображения и эмоций в патриотизме. Шондип настаивает на том, что в «патриотической работе есть место фантазии»[126] (31). Никхилеш признается, что ему «стыдно, [его] страшит, когда вместо правды приходится слушать магические заклинания, затуманивающие человеческий мозг» (36). Шондип отвечает, что это не заклинания, а правда: он действительно «преклоняется перед Человеком вообще» (36). Никхилеш выдвигает три возражения против этой новой религии. Во-первых, поклонение человечеству не должно приводить (как, видимо, и приводит в данном случае) к разделяющему национализму, который предполагает боготворение собственной нации и противопоставление ее другим нациям (напомним, что в этом Гердер видит одну из главных проблем). Во-вторых, любой гипнотический стимул мешает признать правду о своей нации и ее нынешнее положениее дел. «…[П]ока мы глухи к истине, пока мы не можем обходиться без дурманящих сознание стимулов, по-настоящему управлять своей страной мы не способны» (39). В-третьих, некритическая любовь, которую внушает Шондип, вызывает поток сильных эмоций, включая гнев и ненависть. (Националистическое движение вскоре приводит к жестокому нападению на невинную британскую гувернантку и к экономическому и физическому насилию в отношении бедных торговцев-мусульман, которые не могут выжить без более дешевых иностранных товаров.) Никхилеш говорит: «Я готов служить своей родине; но тот, перед кем я могу преклоняться, в моих глазах стоит выше родины. Обожествляя свою страну, можно навлечь на нее страшные беды» (24).

Что же происходит с Бималой? Внезапно оказавшись в присутствии других мужчин, не имея опыта самостоятельного выбора, она совершенно очаровывается обольстительным поклонением Шондипа ей как «Царице улья» и тут же принимает его сторону, выступая против своего мужа:

Я мало разбираюсь во всяких тонкостях, – ответила я. – Но я скажу вам, что я думаю, в общих чертах. Я человек, и мне тоже свойственна жадность. Я страстно хочу богатства для своей родины. Ради этого я готова на грабеж и насилие. Я вовсе не добрая. Во имя родины я могу быть злой и, если надо, способна зарезать, убить, чтобы отомстить за нанесенные ей в прошлом обиды. У меня есть потребность восторгаться, и я хочу, чтобы мой восторг принадлежал родине. Я хочу видеть ее, осязать – мне нужен символ, который я могла бы называть матерью, богиней, Дургой. Я хочу обагрить землю у ног ее кровью жертвы. Я – только человек, а не святая.

– Ура! Ура! – закричал Шондип-бабу, однако в следующий момент он спохватился и воскликнул: – Банде Матарам!

На лицо мужа легла тень страдания. Но она тут же исчезла, и он очень мягко сказал:

– Я тоже не святой, и я – только человек, поэтому-то я никогда и не допущу, чтобы зло, которое есть во мне, выдавалось за образ и подобие моей страны. Никогда! (33–34).

Для Бималы признание в себе человечности означает одобрение разрушительных инстинктов. Для Никхилеша человечность заключается в постоянном сдерживании этих инстинктов и стремлении к моральным идеалам человечества. Шондип глумится над ним: «На земле есть жалкие создания, не умеющие ни сжать кулака, на захватить, ни отобрать насильно. Вот пусть они и утешатся своей моралью и охраняют нравственные идеалы» (42).

Итак, Никхилеш, к сожалению своей жены, «никак не мог принять „Банде Матарам“» (24).

Трагедия «Дома и мира» в том, что Шондип оказывается прав, по крайней мере в краткосрочной перспективе: моральные идеалы, о которых говорит Никхилеш, не становятся популярными среди большинства. Страстная религия Шондипа разрушает общину, сталкивая индуистов и мусульман. Сам он разрушает семью, соблазняя Бималу. Слишком поздно она осознает бóльшую силу и проницательность своего мужа – когда тот уже отправился навстречу своей смерти, полный решимости прекратить религиозные беспорядки. К концу романа из рассказа Бималы становится ясно, что она овдовела.

Однако мы не можем просто прийти к заключению, что Никхилеш прав, а Бимала – нет. Никхилеш странным образом пассивен и лишен страстности. Его легко принять, но не так просто полюбить, и он знает это. Он говорит, что в нем «недостаточно выразительности»: «Я же напоминаю глубокий и тихий омут, лишенный трепета жизни. Я повинуюсь толчкам извне, сам же сообщать кому-либо движение не могу» (86). В отличие от Шондипа и Бималы, у Никхилеша нет чувства юмора. В романе его моральные ценности (сочувствие к бедным, просвещенный взгляд на положение женщин, уважение к мусульманам) кажутся очень привлекательными. Но в то же время мы видим, что образа жизни Никхилеша недостаточно, чтобы обеспечить преобладание и сохранность этих ценностей.

Следовательно, Конт в чем-то прав (согласно Тагору): реализация национальных идеалов возможна при наличии сильных эмоций, предполагающих символизм и воображение. Здесь сильные эмоции, как и у самого Конта, связываются с политикой покорного уважения к авторитету духовной элиты. Воплощенный в Шондипе, этот тип власти становится чрезвычайно опасным. Но, по-видимому, он также легко побеждает бесстрастный тип гуманизма.

Необходима ли эта трагедия? Должна ли политическая любовь всегда быть фатально связана с иррациональной покорностью и даже больше – с фанатизмом и ненавистью? Должны ли высокие моральные идеалы быть скучными и невдохновляющими, а критическая отстраненность непривлекательной?

Роман не предлагает никакого решения этой проблемы. Однако его трагический финал определяет направления дальнейших размышлений и работ Тагора. Как мыслитель, педагог, поэт, музыкант и хореограф, Тагор решил ответить на вызов, который он сам бросил; он создает поэтическую и критическую альтернативу религии Конта, опираясь на «религию человечества» Милля и дальше развивая его ключевые идеи[127].

Его ответ был сформулирован в более чем двух тысячах песен, две из которых стали национальными гимнами Индии и Бангладеш. Он создал школы и университеты, которые стали всемирно известными образцами демократического образования, ориентированного на гуманитарные науки. (Хотя школа была основана в 1905 году, она воплощала в себе идеи Тагора постепенно, а университет был открыт в 1928 году.) Наконец, на закате своей карьеры в работе «Религия человека» (1931) Тагор предлагает теоретический ответ Конту. В основу этой работы легли «Гиббертовские лекции» Тагора, прочитанные в Оксфорде (1930), и ранние его наработки, поскольку в ней большое внимание уделяется школе, а также роли определенного типа музыки и поэзии, связанных с критическим духом, в гуманизме будущего[128].

III. ТАГОР: РЕЛИГИЯ ЧЕЛОВЕКА

С самого начала рассуждения Тагора строятся в терминах, которые заставляют нас ожидать значительного концептуального расхождения с Контом. Он настаивает на том, что уникальность человеческого существа заключается в способности к художественному творчеству, в способности придумывать что-то новое и двигаться к прекрасному идеалу, который возможен благодаря работе воображения. Это то, что Тагор называет «излишек (surplus) в человеке»: в отличие от других животных, человек выходит за рамки физических потребностей, живя в мире символов и воображения, которые обеспечивают «излишек, намного превышающий потребности биологического животного» (28).

До этого момента Конт мог бы с ним согласиться, однако с самого начала Тагор размышляет о свободе творчества в терминах индивидуального самовыражения и любви. Тагор считает, что определяющим моментом человеческого становления является осознание того, что один человек любит другого человека: «В одном своем стихотворении я сказал, что ребенок, выйдя из материнской утробы, находит свою мать в настоящих отношениях, истина которых в свободе» (30). Переход от простого биологического существования к полноценному человеческому рассматривается в терминах непосредственной связи, личного признания и эмоций, наполненных удивлением и любопытством; смысл творчества не отделим от свободы человека отказаться от всех традиций, всех групповых норм в пользу глубоко личного видения. Схожим образом Тагор в работе «Человек – художник» трактует прямую позу человеческого тела как жест «неподчинения», то есть свободы создавать нормы, а не быть связанным нормами прошлого. Хотя антиконтианские тезисы Тагора раскрываются в книге чуть дальше, они вполне очевидны с самого начала. Кажется, что в интерпретации Тагора контовский девиз «Порядок и прогресс» будет содержать гораздо меньше Порядка и больше страстной любви.

Во многом Тагор действительно размышляет в духе Конта. Большое значение он придает способности видеть человеческий род как нечто целое, простирающееся как в прошлое, так и в будущее; он предлагает читателю внести свой вклад в представление идеального будущего для человека – в этом для Тагора заключается его религия. «Религия состоит в стремлении людей развивать и выражать те свойства, которые присущи природе вечного Человека, и иметь веру в них» (118). Так же как и Конта, его заботят опасности алчности и ограниченного сочувствия. Жадность «смещает фокус вашего разума на иллюзию вашего отдельного „я“» (53). «Когда жадность ставит своей целью материальную выгоду – ей нет конца. Это похоже на сумасшедшую погоню за горизонтом в попытке его поймать» (132). Тагор часто развивает эту тему, сосредотачиваясь на технологическом прогрессе, который, как он считает, будет способствовать ослаблению человеческого сочувствия: «Человек строит свою клетку, быстро начиная паразитировать на чудовищной Вещи, которой он окружает себя со всех сторон» (141). О том, почему новая религия необходима, Тагор тоже размышляет в контианском духе: присущие нам склонности к эгоцентризму и алчности мешают достичь благородных целей.

Вслед за Контом он делает акцент на культивировании сочувствия, которое для обоих философов является ядром новой религии. Мир человеческой личности, пишет он, «ограничен пределами нашего сочувствия и воображения. В тусклых сумерках бесчувственности большая часть мира, в котором мы живем, остается для нас подобна процессии кочующих теней». Благодаря воображению, мы начинаем «остро осознавать жизнь, которую мы должны прожить, выходящей за рамки индивидуальной жизни и противоречащей биологическому смыслу инстинкта самосохранения» (38). Как и Конт, Тагор настаивает на том, что сочувствие должно поддерживаться гуманитарными науками.

Еще одна характерно контианская черта книги Тагора – акцент на необходимости формирования единого мирового сообщества. Отмечая, что его жизнь была сформирована слиянием трех различных культур (индуистской, мусульманской и британской), Тагор критикует «сильный расовый эгоизм» (131) колониализма и заключает: «Внезапно стены, разделявшие разные расы, рухнули и мы обнаружили себя стоящими друг перед другом лицом к лицу» (134).

Тем не менее во многих аспектах гуманизм Тагора оценивает проект Конта глубоко критически. Можем начать с концепции плюрализма: вместо гегемонии Европы и белой расы Тагор радикально осуждает все расовые и религиозные различия как основу привилегий и отвергает межплеменную вражду в пользу равного уважения ко всем. «Бог человечества, – пишет Тагор, – прибыл к вратам разрушенного храма племени». Отныне, продолжает он, ни один народ не сможет претендовать на превосходство в силу имперской власти или предполагаемых расовых привилегий; вместо этого будущее всех народов должно основываться на взаимности, равном уважении и совместных усилиях, направленных на общее благо. «Я прошу их мужественно заявить о праве быть друзьями людей, а не о праве особой гордой расы или нации, которая может хвалиться тем, что обладает роковым качеством господствовать над людьми» (135). Тагор сделал это смелое заявление в Англии в самый разгар борьбы Индии за независимость и одиннадцать дней после того, как он отказался от своего рыцарского звания в знак протеста против убийства генералом Реджинальдом Дайером невинных безоружных граждан в Амритсаре. Он ясно дает понять, что отказ от расовых и политических устоев Британской Индии необходим для гуманизма будущего. Неудивительно, что Тагор на протяжении всей работы старается проявить уважение ко многим различным культурам и традициям мира, находя духовные предпосылки в персидской религии, суфийском исламе, английской романтической поэзии (Вордсворт) и многих других явлениях мировой истории.

Но даже прежде, чем мы доберемся до этих откровенных заявлений о космополитизме, очевидно, что мы живем в мире, отличном от мира определенности и порядка Конта. «Религия человека» – это работа поэта-романтика. Частично автобиография, частично поэтическое размышление – аргументация в ней сочетается с историями и образами так, что работа читается и как трогательная и самокритичная, и как забавная и безмятежная. Тагор рисует себя мальчиком, который всегда ненавидел правила и формулы, а потому школа всегда была для него мучением. Тагору повезло: он родился в семье, где критически относились к устоявшимся религиозным традициям, что позволило ему расти в «атмосфере свободы, свободы от господства любого вероучения, основанного на авторитете той или иной священной книги, либо на учении какой-либо организованной группы верующих» (70). Он особенно остро чувствовал природу, и одиночество ранним утром приносило ему огромную радость:

Почти каждое утро на заре я в спешке вскакивал из своей постели, чтобы поприветствовать первый розовый румянец рассвета, пробивающийся сквозь дрожащие ветви пальм, которые стояли вдоль забора сада. В эту минуту трава блестела, когда капли росы улавливали первые порывы утреннего ветерка. Казалось, что небо приглашало меня к личному общению; и все мое сердце – все мое тело – привыкло одним глотком выпивать переполняющий свет и покой этих тихих часов (77).

Настроение этого отрывка, его лиризм и уединенная страсть, его восхищение красотой природы невозможно представить в мире упорядоченных ритуалов Конта. И вскоре Тагор открыто говорит о своем скепсисе в отношении всех традиционных формулировок. Он продолжает свое личное повествование (стиль такого философствования сам по себе важен) и говорит, что школа с ее зубрежкой и постоянным повторением не смогла тронуть его ум и сердце – до тех пор, пока поэзия не пришла непрошеной в этот скучный мир. Однажды Тагор корпел над букварем, «пыльным и выцветшим, который полинял и весь был в пятнах» (73–74), пока не наткнулся на рифмованные строки, которые можно перевести так: «дождь идет, листья дрожат». Вдруг его ум ожил: «Я полностью осознал смысл своего существования» (74); видение дождя, ритмичного падающего на листья, заворожило его, и он снова стал человеком, а не машиной.

Этому опыту отведено центральное место в книге, в главе, озаглавленной «Видение». И нам тут же становится очевидно, что религия Тагора – это религия поэта, это взгляд на культуру и общество, коренящийся в способностях каждого человека, которые являются источниками поэтического творчества: страстные переживания чуда и красоты, любовь к природе и отдельным людям, желание сделать что-то цельное и значимое из разрозненных фрагментов восприятия одного человека. Его чувственность одновременно андрогинна и антиномична. Нигде мы не находим фиксированных гендерных ролей – во всех своих художественных начинаниях Тагор, как известно, культивировал живую эротичную и чувственную личину как для своего собственного образа танцора и поэта, так и для женщин и мужчин, которые исполняли его произведения. Тагор отвергает жесткие гендерные различия – ключевой аспект религии Конта; и совершенно иной дух, дух острой чувствительности восприятия и сильного эротического желания, – пронизывает текст.

Концепция Тагора также отказывается от другого фундаментального аспекта религии Конта: духа контроля и однородности. Очевидно, что Тагор в лучшем случае скептически относится к традициям и ритуалам; чаще он идет дальше, утверждая, что обычаи прошлого, как правило, мертвы и недостоверны. По-видимому, лучше всего интерпретировать его в духе Милля: Тагор хочет, чтобы прошлое постоянно подвергалось вызовам и испытаниям, чтобы оно не погибло в наших руках. Он акцентирует внимание на критическом переосмыслении традиции (идея, которой он горит на протяжении всей жизни); это связано с его верой в то, что чрезмерное почитание прошлого является одним из главных недостатков индийской культуры, где «робкая ортодоксия, ее подавление нового и сосредоточенность на ушедших столетиях, затмевает человека своим идолопоклонством прошлому» (98). Для Тагора как прямая поза человека олицетворяет «неподчинение», так и вся подлинная человечность пребывает в духе чуткого поиска и вопрошания. Он уличает программу Конта во вскармливании культа мертвой традиции. Мы же нуждаемся, говорит он, в «глубоких чувствах желания и любви», но «это совсем не похоже на то, что мы обнаруживаем в интеллектуальном культе человечества, который подобен телу, трагически потерявшему себя в чистилище теней» (91). И здесь Тагор, как и Милль, обращается к Вордсворту: «Мы живем восхищением, надеждой и любовью / И всегда, когда они прочно и мудро определены, / В достоинстве бытия мы возносимся»[129] (91). Даже, и особенно, в отношении своих идей Тагор призывает читателей развивать критический дух: «Человек, который сомневается в том, что я говорю, имеет полное право не доверять моему видению и отвергать мои доказательства… Я никогда не претендовал на право проповедовать» (70). Кто-то спросит: как же может этот дух индивидуализма стать духом национальной религии? Не должна ли политическая любовь быть облечена в ритуалы и установленные формы?

Лучшего всего антиномичность и дух индивидуализма книги Тагора передает выбор главной парадигмы и источника новой религии – бенгальских баулов. В начале работы Тагор пишет о них как о «популярной секте в Бенгали… у которой нет изображений, храмов, писаний, церемоний, но последователи которой в своих песнях провозглашают божественность Человека и выражают к нему сильную любовь» (6). Эта любовь определенно эротична, и она ведет секту к антиномичным эротическим практикам. Чтобы этот пример стал понятен его читателям, Тагор в качестве приложения к своей книге помещает статью о баулах Кшитимохана Сена, известного исследователя индуизма, который отказался от комфортной профессорской жизни, чтобы присоединиться к школе и университету Тагора в Шантиникетане. Сен привез вместе с собой маленькую дочь Амиту, которая позже станет ведущей танцовщицей в постановках Тагора в школе и напишет статьи, посвященные школьной практике эстетического воспитания (см. раздел IV[130]).

Сен начинает свою статью с замечания о том, что слово «баул» означает «сумасброд», подразумевая под этим отказ баулов соответствовать установленным социальным нормам: «Я не подчиняюсь ни учителю, ни предписаниям, ни канонам, ни обычаям /…И наслаждаюсь лишь радостью собственной любви, которая переполняет меня» (177). В секту баулов входят как индуисты, так и мусульмане-суфии; их главная цель состоит в стремлении к освобождению от эгоизма путем культивирования переполняющего типа любви. Некоторые баулы – странствующие, другие – оседлые домохозяева; они происходят из всех классов и каст, отвергая важность этих различий и стремясь к простой жизни (как, впрочем, и учителя Тагора, которые жили в простых домах). Но баулы не аскеты: они отвергают идею отречения и не отказываются от своей человеческой природы. Они отказываются от всех строгих формальностей, говоря, что они «наслаждаются постоянно меняющейся игрой жизни, которую нельзя выразить простыми словами, но что-то из нее можно схватить в песне через невыразимое посредничество ритма и мелодии» (181). Их жизнь посвящена свободе (как от внешнего давления общества, так и от внутренней алчности), радости и любви[131].

Тагор не говорит о неконвенциональной сексуальной жизни баулов перед своей оксфордской поствикторианской аудиторией, но было хорошо известно, что и в этой сфере жизни баулы бросали вызов условностям[132]. Также был широко известен их ритуал посвящения, в ходе которого новые члены должны были попробовать все жидкости тела – таким образом, по-видимому, преодолевая отвращение к собственной телесной природе. Эти аспекты общества баулов остаются за текстом и скрыты в метафорах, но они там есть – в стремлении к образу жизни, принимающему мирскую любовь и эротизм.

Тагор и Моцарт – родственные души, настаивающие на том, что гражданственность нуждается в духе игры и непредсказуемой индивидуальности. Но что на самом деле имеет в виду Тагор, помещая эту контркультуру в самое сердце общества, о котором он пишет? Как может обычный гражданин Индии (в республике будущего, путь к которой указывает Тагор) быть баулом? Тексты баулов важны для собственных стихотворений Тагора, некоторые из которых он цитирует в тексте, чтобы развить свои собственные идеи любви и свободы. Но что это значит – предполагать, что упорядоченное общество, в том числе и политическая культура подающей надежды нации, должно брать пример с баулов? Мне кажется, он имел в виду, что это общество должно сохранить в своем сердце и постоянно иметь доступ к какой-то новой радости и восторгу в мире, природе и людях, предпочитая любовь и радость мертвой жизни стяжательства (которой и так живет взрослое большинство) и постоянное вопрошание и поиски любым утешающим готовым ответам. Поэтому концепция Тагора очень похожа на экспериментализм Милля, хотя она и сформулирована на языке, который показался бы ему странным.

Современные исследователи Жанна Опеншоу и Чарльз Кэпвелл обратили внимание на то, как Тагор сделал послание баулов более абстрактным и духовным, чем оно было на самом деле[133]. Но мы имеем дело с деликатностью и метафорикой, а не с искажением. Тагор говорил об этом в 1930 году в Оксфорде и понимал, что излишняя прямота не сойдет ему с рук. Точно так же он понимал, что родители детей, посещавших его школу, допустят лишь завуалированный эротизм. Но, несомненно, эротизм был, как это ясно видно из мемуаров Амиты Сены – эротизм, который освобождал женщин и наделял их силой. Более того, как свидетельствует одна очень интересная недавняя автобиография Мимлу Сен, сообщества баулов всегда отличались большим разнообразием. Молодая бенгальская женщина из среднего класса, влюбившаяся в одного из баульских певцов и присоединившаяся к ним, пишет, что они с партнером ведут моногамную и вполне обычную сексуальную жизнь и что многие баулы не интересуются тантрическими практиками[134]. И поэтому Опеншоу вводит читателей в заблуждение, предполагая, что различные неконвенциональные практики определяли членство в группе.

Кэпвелл имеет веские основания полагать, что «для Тагора интерес представляли не доктрины баулов, но спонтанная эмоциональность, с которой они реагировали и пытались понять человеческое положение. Эти эмоции невозможно точно передать словами, поэтому они прибегли к песне»[135]. В одной из танцевальных драм Тагора «Весна» (Phalguni), написанных для учеников его школы, персонаж-баул (которого играет и танцует сам Тагор) сталкивается со скептически настроенным полицейским констеблем, который олицетворяет дух порядка и гомогенности: «Я так понимаю, что в ответ на вопрос вы поете песню?»; Баул отвечает: «Да! Иначе ответ получится неправильным. Если мы будем говорить простыми словами, то будет совершенно непонятно, никто нас не поймет»[136].

Трагедия «Дома и мира» произошла из-за того, что либеральные идеалы Никхилеша были лишены страсти. Он либо утратил, либо никогда не знал подлинного восторга от мира и людей, которые могли бы сделать его вдохновляющим лидером и любимым, любящим мужем. Он был скучен и предсказуем. Шондип же, в свою очередь, никогда не испытывал или же никогда не допускал «сумасбродного» чувства несогласия, критики и единоличной смелости: в поисках власти над другими он культивировал эмоции, основанные на традиции, гомогенности и покорности. Здоровое же общество, как теперь говорит Тагор, нуждается в либерализме подлинно и взаимно страстном, а также в жизни, полной критики, которая одновременно является жизнью любви, игры и безумия. Тагор и Моцарт – родственные души.

IV. ВНЕДРЕНИЕ НОВОЙ РЕЛИГИИ: ШАНТИНИКЕТАН И ТВОРЧЕСКАЯ СВОБОДА ЖЕНЩИН

И все же как дух баулов может стать духом целого общества? Тагор предлагает два частичных ответа на этот вопрос: образование и популярная музыка. В Шантиникетане он основал школу и университет, который назывался «Весь-Мир» (Visva-Bharati). С некоторыми оговорками университет следовал рекомендациям Милля для Сент-Эндрюса. В его основе лежали свободные искусства, междисциплинарное сотрудничество и неугомонный дух критики. Но именно школе Тагор уделяет особое внимание в «Религии человека»[137]. Он начинает с выражения неудовольствия теми школами, которые он посещал в течение жизни: «Недорогостоящая способность быть счастливым, которую я вместе с другими детьми принес в этот мир, постоянно истощалась из-за взаимодействия с неподатливым устройством жизни, монотонными механическими привычками и установленной нормой солидности» (144). На самом деле, дети начинают как сумасбродные баулы, полные любви, желаний и радости на лоне природы. Их любовь к играм и пытливый дух нужно укреплять, а не подавлять. Школы, в свою очередь, обыкновенно подавляют любую хаотичность, и Тагор пишет, что «нецивилизованное во мне было чувственным; оно испытывало огромную жажду цвета, музыки, движения жизни» (144). Некоторые книги, которые он читал, казалось, ухватили этот антиномичный дух: он хвалит «Робинзона Крузо» как «лучшую книгу для мальчиков, которая была когда-либо написана» (145). В своей школе он намеревался обучать детей, не подавляя в них дух приключений и любви.

В своей школе Тагор в основном использовал сократические педагогическое методы: учителя получали ответы, задавая вопросы, а не читая лекции. Ученики участвовали в составлении расписания. Занятия обычно проходили на улице, в окружении природной красоты, чтобы чувства были остро восприимчивы к красоте на протяжении всего процесса обучения. Тагор всегда был убежденным сторонником науки и убежденным рационалистом, несмотря на сложившиеся вокруг него стереотипы мистика не от мира сего. Его гуманизм не был несовременным и был пронизан духом полемики и аргументации[138]. В отличие от некоторых других индийских интеллектуалов и, в какой-то степени, в отличие от Ганди, Тагор не отвергал Просвещение, но, напротив, стремился создать синтез, взяв наилучшее из индийской и европейской традиций[139]. Он, однако, понимал, что современная наука окажется пустой и ненадежной, если ее не подпитывать и не направлять гуманитарными науками. Прежде всего, Тагор полагался на искусство как ключевой инструмент развития. Ученики всегда были в движении – танцевали и пели. Искусные танцевальные постановки, написанные, сочиненные и поставленные самим Тагором, были центральными элементами учебной программы[140]. Как писала Амита Сен, Тагор каким-то образом понимал, как быть хорошим учителем танцев, прививая дисциплину и мастерство детям с самыми разными способностями, в то же время передавая им эмоциональное самовыражение и страстную вовлеченность:

Его танец был танцем эмоций. Игривые облака на небе, трепет ветра в листьях, свет, мерцающий в траве, лунное сияние, заливающее землю, цветение и увядание цветов, шелест сухих листьев, пульсация радости в сердце человека или муки печали – все это отражалось в эмоциональных танцевальных движениях и экспрессии[141].

Этот страстный гуманизм, которому обучали в Шантиникетане, сформировал определенный тип гражданина – сильного и непокорного, бросающего вызовы мертвым традициям. Как и все остальное в школе, танцевальные драмы ни в коем случае не были антирациональными, в них сочетались критическое мышление и эмоции. Например, «Карточная страна» (Tasher Desh, 1933), написанная сразу же после «Религии человека», акцентирует внимание на чрезвычайной важности критического переосмысления традиции и предполагает, что во главе этого будут, скорее всего, стоять женщины[142]. Связь между сократовскими изысканиями и искусством делала критический дух привлекательным.

Женщины в проекте Конта тоже играли важную роль, однако он не стремился расширить их возможности. Предполагалось, что женщины будут учить детей сочувствию, при этом постоянно находясь в стенах дома; им не предоставляется никакой творческой свободы. Они должны проявлять любовь и сочувствие под бдительным оком философов, которые пресекают всякое творческое самовыражение. Критический пересмотр Тагора ставит индивидуальную любовь и творчество в центр этой концепции, но в «Религии человека» он ничего не говорит о женщинах за исключением чрезвычайно важного наблюдения о том, что основа всей любви и сочувствия заключается в очень личных отношениях любви матери и ребенка. Расширение прав и возможностей женщин Тагор видел в танцах и других искусствах – это было известной чертой его школы, но он никогда подробно не писал об этом. Поэтому, чтобы лучше узнать об этих аспектах концепции Тагора, мы должны обратиться к опыту Амиты Сен, которая была ученицей и ведущей танцовщицей во многих танцевальных драмах Тагора, а позже описала все это в своей книге «Радость во всех делах» («Joy in All Work»).

Содержание этой работы пересказать непросто, поскольку в ней поэтически и в личном ключе рассказывается о духе школы Тагора. Английский перевод был сделан под чутким руководством внучки Амиты Индрани Сен и хорошо отражает поэтическую природу оригинала (по крайней мере, мне так сказали). Эта книга поражает, в первую очередь, тем, что это очень личное творческое высказывание, полное эмоций и смелости, и что ее автор – женщина. В проекте Конта такое высказывание было бы еретическим и совершенно неприемлемым, но это именно то, что в представлении Тагора должно быть в религии человечества, в которой каждый человек находит себя в свободе и личной любви.

Давайте теперь обратимся к началу книги. Все начинается с женщин в быстром и страстном движении. Мы читаем описание игры лунного света на цветках манго, а затем отголоски песни доносятся с весенним ветерком. «Молодым женам невозможно оставаться дома. Вон все спешат: Камала Деви, Лабанья Деви, Манорама Деви, Суробала Деви, Сукеши Деви, Киронбала Деви». Очень важно, что эти имена перечисляются: у Конта женщинам не хватает индивидуальности, но в проекте Тагора их индивидуальность играет ключевую роль. Молодые женщины крадутся тихонечко, на цыпочках, чтобы послушать Тагора, танцующего под мелодию одной из его собственных песен. Затем говорит автор: «Мы слушали эти истории от наших матерей, словно сказки. Мы были очарованы, когда услышали о великолепном исполнении Рабиндранатом Тагором баула, играющего на своей эктаре и указывающего путь песней: «Давайте же отдадим все Тому, кому все отдают все». Затем мы узнаем, что Амита Сен воспитывалась в традиции женской эмансипации: сами сказки этих детей были рассказами об эмоциональной свободе женщин, и они также подчеркивают нормативное значение культуры баулов – правильным женам рекомендуется подражать баулам. Очертив эти рамки, Амита Сен заявляет о своей цели: «написать о радости, пронизывающей музыку, танцы, драму, программы и фестивали в Шантиникетане и о радости в сердцах жен и дочерей ашрáма (āśrama), исходящей от общения с Тагором».

Когда мы рассуждаем об отношении Тагора к Конту, из рассказа Амиты Сен о женщинах Шантиникетана можно выделить пять аспектов. Первый из них – постоянный акцент на развитии широкого спектра глубоких эмоций, начиная от сострадания и глубокой скорби до, конечно же, безграничного наслаждения природой и людьми. Главная цель всего повествования – показать, как Тагор культивировал эмоции через поэзию, музыку или танцы; и в тексте можно встретить множество трогательных примеров. Еще один примечательный факт, оставшийся незамеченным другими авторами, заключается в том, что Тагор строил обучение на собственном примере – через свое выразительное тело и голос он показывал ученикам сферу человеческих возможностей. Он не мучал их зубрежкой, а создавал пространство для самовыражения, вдохновляя их проявлять себя в нем. Эти эмоции были глубоко личные, но Амита Сен ясно дает понять, что ученики никогда не были в стороне от более широкого социального и политического контекста, в частности – знали о движении Ганди за отказ от сотрудничества и о насущных проблемах развития сельских районов. Развитие внутреннего эмоционального мира каждого индивида помогало расширить гражданский кругозор в нации будущего.

Второй аспект – постоянное подчеркивание очень личного и индивидуализированного (и в этом отношении не контианского) характера образования, которое давал Тагор. Хотя во многих отношениях студенты стали ощущать солидарность друг с другом, чувство собственной уникальности всегда оставалось главным аспектом, потому что Тагор всегда писал стихи для отдельных учеников и каким-то образом, казалось, знал их всех, как становится очевидно из множества историй, изложенных в книге; особенно умильным кажется рассказ о том, как Тагор рисует картинку дома Пратичи в маленькой книжке для автографов Амитии и пишет, что это «дом Зеленой Феи» (68–69)[143]. Сен показывает, что для женщин это чувство индивидуальности было особенно освобождающим, поскольку в традиционном обществе женщины обычно не обладают автономностью и рассматриваются как чьи-то жены или матери, но не сами по себе. «Не было никакой особой позы или манеры выражения», пишет она о преподавании танцев Тагором. «В пении мы выражали значение слов через движения» (38). Это чувство индивидуальности не подрывало, но фактически усиливало сочувствие в целом; и это демонстрирует трогательная история о том, как девочки сшили сари с красной каймой для ученицы, у которой не было возможности его приобрести.

Третий аспект, который особенно отличается от Конта, – в книге подчеркивается, каким веселым и беззаботным был Тагор. В теоретических работах его чувство юмора не столь очевидно, как в художественной литературе. Амита Сен делает очень важное дополнение к «Религии человека», говоря, что Тагору удалось передать смех баулов, а не только их мистическую приверженность. И, возможно, на эту ремарку следует обратить особое внимание его западным последователям, поскольку они представляют его как очень серьезного гуру без этой легкости, которая во многом его определяла.

Четвертый аспект – это то, что я бы назвала духом субверсивного эротического творчества, являющегося ядром традиции баулов. Конечно, эта традиция подверглась серьезному пересмотру, поскольку Тагор преподносил ее молодым девушкам, но все же в ней осталось нечто аутентичное. Посмотрим на рассказ Сен о хореографии и поэтике «Шапмочана» (Shapmochan), где она в роли королевы танцевала с доктором Гарри Тимберсом в роли короля. Сен рассказывает, что Тимберс не знал бенгальского, поэтому Тагор был особенно энергичен на этих репетициях, изображая «глубокую обиду и боль» Короля и сразу же после этого «парящую в мечтах, охваченную страстью королеву» (80). Она подчеркивает, что «консервативная среда» 1931 года делала всю эту задумку рискованной, поскольку «для девочек из хороших семей было очень дерзко выходить на сцену». Им даже пришлось изменить слово в одной из песен. Король должен был пропеть: «Красота, подобная цветку, прильни к моей груди». Но они изменили текст на «Приди ко мне домой, ты, кто внутри моей души, выходи». Амита любила рассказывать эту историю и в устной форме, и когда она рассказывала ее мне, то всегда добавляла что-то, чего не было в книге: «Мы точно знали, что это значит на самом деле».

И наконец, пятый аспект – это дух бесстрашия и свободы, который передает этот текст, отсутствие ограничивающего стыда, который обычно отягощал жизнь женщин. «Свет надежды нельзя погасить», – заключает она. «Он преподал нам урок бесстрашия» (90–91).

Школа в Шантиникетане была уникальна. Она получила всемирную известность, вдохновляя последователей во многих странах и привлекая учеников со всей Индии. (Например, молодая Индира Неру – позже Индира Ганди – кажется, была там счастливее и свободнее, чем, возможно, в любой другой период своей жизни[144].) Но Тагору не удалось воплотить свою мечту в широком масштабе, отчасти из-за его нежелания делегировать полномочия, а значит, школа полностью зависела от его непосредственного творческого присутствия. Аналогичный эксперимент Джона Дьюи в Соединенных Штатах имел больший успех, потому что сам Дьюи, не будучи творцом, охотнее доверял воплощение своих идей другим. Однако это не значит, что подобные идеи (как концепция школы Тагора) не могут вдохновлять многолюдную демократию; это лишь показывает нам, что творец не может сделать себя незаменимым.

V. ВНЕДРЕНИЕ НОВОЙ РЕЛИГИИ: ПОПУЛЯРНАЯ МУЗЫКА

Другой вклад Тагора оказался куда успешнее. В основе более чем двух тысяч песен его сочинения лежали баульская и суфийская поэзии, разнообразные инструментальные и вокальные традиции. Его песни превратились в самостоятельную форму искусства, известную в Индии как Песни Рабиндраната (Rabindrasangeet), которые по-прежнему занимают центральное место в культурах Западной Бенгалии и Бангладеш, а в некоторых случаях культуры Индии в целом. Изучение текстов этих песен стало проще благодаря новому переводу на английский язык Калпан Бардхан[145]. Ей удалось передать чувство ритма оригинала, что помогает читателям при прослушивании записи. Ведь всегда трудно различить эмоции в чуждой музыкальной традиции, поэтому найти отклик в душе на музыку Тагора непросто[146]. (Для нас это означает, что любой подобный проект должен основываться на местных традициях и материалах: представьте себе, если бы Мартин Лютер Кинг – младший попытался встроить песни Тагора в движение за гражданские права.) Достаточно сказать, что эти песни всегда были популярными и тем самым помогали определять идеалы Индии и окружающую их культуру эмоций.

Песни Тагора затрагивают многие темы, но некоторые из них явно политические, и он их отмечает как таковые. «Если никто не ответит на твой зов, иди один» (Ekla Cholo Re) – одна из таких песен; эту композицию очень любил Махатма Ганди, и она занимала центральное место в его движении. Эта песня сопротивления, но в совершенно особенном смысле: это не ода солидарности, но песня критического духа вопрошания, двигающегося в одиночку.

Когда молчание – ответ на твой призыв – продолжи путь один.

Когда от страха мир лицом к стене застыв,

Затихнет в миг… Ты, о несчастный,

Излей потоки слов, всю мощь души раскрыв.

Когда останешься на много миль вперед один,

Меж неизведанных и диких рек, равнин и гор,

Лишь только ты, несчастный,

Путь кровью сможешь провести, связующий простор.

Когда потух последний огонек в глухой ночи,

Тьма опускается на мир. Ты, о несчастный,

Собрав всю боль в кулак, зажги в душе огонь свечи,

Пусть озарит весь мир лишь он один![147]

Музыка вызывает решимость: на протяжении всей песни слышен ритм марша. В ней звучат одиночество и открытость: в единственной вокальной линии ощущается страстный риск. Но прежде всего эта песня являет собой радость. На самом деле это очень счастливая, даже восторженная песня, полная удовольствия и утверждения. Люди полюбили эту песню, и их любовь имела большое значение для успеха движения сопротивления Ганди. Когда он шел с тростью и в простой набедренной повязке – по-детски восторгаясь жизнью, что так часто могли наблюдать те, кто встречал его, – он, казалось, воплощал дух этой песни; и это слияние художественного образа с живым примером было (и остается) очень трогательным. Вот как дух одиночного инакомыслия в сочетании с радостью может воодушевить людей.

Но, возможно, главным достижением Тагора как кузнеца популярной политической культуры стало сочинение им двух национальных гимнов[148]. В первой главе мы уже проанализировали «Мою золотую Бенгалию». Теперь пришло время внимательно взглянуть на «Душу народа» («Джанаганамана»), национальный гимн Индии, в котором Тагор отвечает на вызов «Ванде Матарам» Банкима, предлагая замену, которая, как он считал, выигрывала как с моральной, так и с политической точки зрения, оставаясь при этом красивой и даже соблазнительной. Правые индуисты не согласны, и они по сей день борются за «Ванде Матарам».

«Душа народа» написана на сильно санскритизированном бенгальском языке. Тагор сделал это намеренно, желая, чтобы песня была понятна за пределами Бенгалии всем, кто говорит на одном из языков, происходящих от санскрита, который настолько универсален, насколько это возможно в Индии; и носители не индоевропейских языков с радостью приняли эту песню. Изначально эта песня была исполнена на съезде Индийского национального конгресса в 1911 году, а затем (буквально сразу же) – во время визита Георга V в Индию. Тогда же была исполнена песня другого поэта, восхваляющая короля, а песня Тагора, по его словам, была написана как своего рода ответ-возражение, выражающий идею о том, что единственным подлинным лидером является моральный идеал и что Индия, руководствуясь этим идеалом, верным путем идет к свободе. Часть песни, которая сегодня исполняется в качестве национального гимна, звучит так:

Властитель всех умов,

О, вершитель судеб Индии.

Твое имя в сердцах людей в Пенджабе и Синд,

Гуджарате и Маратхе,

Ориссе, Бенгалии и в сердцах дравидов.

В вершинах Виндхья и Гималаев раздается его эхо,

Ганг и Джамана несут твое имя

И сам Океан тебя воспевает.

Они молятся о твоем благословении, воспевая тебе похвалу.

Спасение всех людей в твоих руках,

О, вершитель судеб Индии.

Славься же ты, славься, славься![149]

Чтобы никто не подумал, что о некоторых группах сказано не было, есть еще четыре строфы, из которых я привожу вторую и пятую (остальные очень общие, говорящие о взлетах и падениях жизни). Вторая строфа часто рассматривается как часть национального гимна, и это очень важно, поскольку в ней говорится о религиозном разнообразии:

Днем и ночью слышен твой голос,

И мы внимаем твой призыв милосердный

К индусам, сикхам и буддистам,

Джайнам, парсам, мусульманам и христианам.

И Восток, и Запад по обе стороны от твоего престола

Вместе плетут ленты любви.

Славься ты, что вместе слил сердца народов,

Слава тебе, о, вершитель судеб Индии!

* * *

Ночь прошла, и на Востоке

Солнце встает за горами.

Птицы поют, и прохлада рассветного ветра

Новую жизнь дарует.

Ореол твоего сострадания

Пробудил ото сна Индию,

И к ногам твоим мы склоняем головы.

Слава тебе, верховный властитель!

Слава тебе, о, вершитель судеб Индии![150]

Идея пробуждения Индии к жизни и свободе занимает важное место в речи Неру «Свидание с судьбой». Неважно, откуда он почерпнул эту идею, но она принадлежит Тагору.

Песня адресована неназванному источнику, которым может быть совесть, или дхарма (моральный закон), или какой-то другой набор моральных идеалов. В отличие от «Ванде Матарам», которая призывает к подчинению божеству, связанному с традиционной религией, «Душа народа» требует победы этого идеального принципа как результат страстной любви всего народа. В каком-то смысле это, очевидно, песня сопротивления и движения за свободу. Но в более общем виде это призыв к нации, которая до глубины души тронута как красотой природы, так и моральными идеалами и которая видит, что они каким-то образом слиты воедино. Более того, в отличие от концепции исключительно индуистской нации Банкима, эта нация насквозь разнообразна, включает в себя все регионы и религиозные группы Индии[151].

Музыкально «Душу народа» очень легко петь, она имеет диапазон всего в одну октаву, так что люди действительно поют ее с удовольствием. У нее раскачивающийся ритм, похожий скорее на мечтательный танец, и в ней нет ничего воинственного. Люди естественным образом обнимаются, держатся за руки или просто покачиваются в такт музыке. Так же естественно это сочетается с созерцанием природы. Особенно красиво это показал режиссер А. Р. Рахман (до того, как стать мусульманином-суфием, он носил индуистское имя Дилип Кумар) в фильме, выпущенном в качестве официальной версии гимна в честь пятидесятой годовщины Индии, найти которую на YouTube не составит труда. Фильм Рахмана чудесно воплощает дух песни, показывая людей (отдельно взятых или небольшие группы) из разных слоев общества разных занятий, поющих в разных волнующих и красивых местах Индии[152].

Есть что-то очень необычное в том, как заканчивается этот гимн. На словах «слава [тебе]» (jaya he) мелодия поднимается до субдоминанты, мы ожидаем разрешения в тонике, но нам в нем отказывают. Когда я слушаю или пою ее, я всегда слышу в этой мелодии незавершенность, которая призывает к отсроченному, еще недоступному разрешению. И мой опыт – это не просто порождение западного музыкального образования. Мой коллега Дипеш Чакрабарти говорит, что, когда они с одноклассниками пели эту песню в начальной школе, после последних слов они всегда продолжали, возвращаясь к припеву «bharata bhagya vidhata», потому что это им казалось логическим разрешением в тонику, пока учитель их не исправил: «И потому мы должны трудиться и работать, усердно работать, чтобы воплотить в жизнь наши мечты». «Джанаганамана» своим смелым нарушением музыкальных ожиданий указывает на дальнейшую работу. Чакрабарти говорит, что для него в этом есть смысл, и это делает призыв к победе более уместным в контексте продолжающихся страданий, чем если бы он звучал как-то иначе.

Таким образом, Тагор сделал популярными не только плюрализм, гармонию и взаимное уважение, но и незаконченность работы. И сделал их даже в некотором смысле соблазнительным, так же как в песне «Если никто не ответит на твой зов, иди один» инакомыслие и критическое мышление стали объектами страстной преданности. Можно сказать, что проект Конта был переосмыслен в духе Керубино.

VI. ПРОЕКТ КОНТА: ОЦЕНКА МИЛЛЯ И ТАГОРА

Религия человечества Конта отвечала реальной потребности, но ее проект оставлял желать лучшего. В отличие от Руссо, Конт трепетно относился к важности свободы слова и ассоциаций и поэтому не предлагал воплотить свои идеи в жизнь посредством государственного принуждения. Более того, Конт сильно ограничивает полномочия государства в вопросах достижения важных норм жизни, как считает Милль. И все же он говорил о всеобъемлющем типе социального контроля, коль скоро его философское духовенство провозглашало нормы и правила морали, которые должны были пронизывать повседневную жизнь каждого человека точно так же, как в Средние века это делала Римско-католическая церковь, будучи на позиции морального и духовного авторитета. Он не оставляет пространства для инакомыслия и экспериментов и тоже не хочет поручать обычным людям самостоятельно решать сложные вопросы.

По этим и другим причинам Милль и Тагор отказываются от проекта Конта, но не отказываются от общей идеи, лежащей в его основе. Они чувствуют, что публичная культура нуждается в чем-то похожем на религию – в чем-то страстном и идеалистичном, – если необходимо, чтобы эмоции людей поддерживали проекты, направленные на достижение высоких целей. Они также согласны с Контом (и Моцартом) в том, что новая религия должна воплощать в себе определенную форму любви. Простого уважения недостаточно для объединения граждан, когда они должны жертвовать своими интересами. Нужно что-то более глубокое, более страстное, занимающее центральное место в человеческом развитии. Хотя их представления о том, какой должна быть эта политическая любовь, несколько разнятся, и Милль, и Тагор согласны с тем, что простой заботы и уважения недостаточно.

Но каким станет проект Конта, если мы откажемся от удушающей атмосферы контроля и навязывания официальной идеологии, которые лежали в его основе? У Милля и Тагора на этот счет есть интересные идеи, предполагающие, что культура воображения и сочувствия полностью совместима с либеральной культурой экспериментов и инакомыслия (и даже может усилить ее). Мой проект я выстраиваю в этом же духе. Но тем не менее перед тем, как идти дальше, необходимо ответить на несколько вопросов.

Во-первых, мы должны задать вопрос о тех диагнозах, которые Милль и Тагор ставят человечеству. Оба считают, что ограниченное сочувствие – это наша основная этическая проблема в сочетании со стадной покорностью, которая заставляет людей слепо следовать традициям, где сочувствие распространяется на очень ограниченный круг людей. Милль мало говорит о негативных эмоциях, таких как страх и злость, и совсем ничего не говорит об отвращении, стыде и групповой ненависти. Беря за основу баулов, Тагор имеет в виду, что преодоление отвращения к человеческому телу – это еще одна важная задача, которую следует решить хорошему гражданину, связанная с преодолением гендерной и кастовой иерархий. (В романе «Гóра» он продолжает развивать эту тему, как мы увидим в седьмой главе.) Но связь между преодолением отвращения и расширением круга сочувствия в значительной степени остается неявной, учитывая немногословные описания Тагором баулов. Тем не менее психология Тагора затрагивает проблемы, с которыми Милль никогда не сталкивался. Сегодня, размышляя о длинном перечне ужасающей человеческой жестокости, мы не можем принять оптимизм Милля и должны искать более глубокое понимание.

Но, конечно же, проблемы остаются проблемами при определенном взгляде на политическую цель. Здесь оба проекта несовершенны, в особенности проект Тагора. Мы в общих чертах представляем, что ищут Милль и Тагор, но их неспособность сформулировать образ достойного общества делает их выводы о современном положении дел разрозненными и ad hoc. Мы нуждаемся в теории политических институтов, того, что эти институты делают для людей и пределов политической справедливости. Безусловно, Милль высказывается на этот счет в других работах, и даже из его критики Конта становится ясно, что он расширяет обязанности правительства по распределению. Тем не менее остается неясно, как часть проекта Милля, касающаяся эмоций, связана с описанием деятельности правительства. Тагор же просто не заинтересован в институтах, кроме его очевидного интереса к независимости Индии от Британии.

Поскольку Милль и Тагор мало говорят о политической сфере и ее масштабах, нам остается неясным, где и как будут происходить изменения, о которых они говорят. Оба пишут об образовании и выступают за его реформу как одно из направлений новой «религии», но Тагор думает только о добровольных частных инициативах. Милль считал, что как общественные, так и частные альтернативы должны сосуществовать и конкурировать, ограниченные системой государственных экзаменов. Что касается песен Тагора, то он их видел как часть популярной культуры, а не как официальные гимны, хотя две из них стали в итоге таковыми. Неудивительно, что в его работах не идет речь о том, как государство и гражданское общество должны взаимодействовать в продвижении культуры заботы, поскольку страны как таковой еще не существовало. Короче говоря, ни Тагор, ни Милль не дают четкого объяснения, как будет распространяться новая «религия» или почему мы должны думать, что она в итоге будет превалировать. Отчасти это объясняется тем, что скептицизм относительно контианской идеи контроля и гомогенности приводит их к недоверию ко всей системе поддержки определенных целей со стороны государства.

По этим же причинам Милль и Тагор с трудом определяют надлежащий баланс между солидарностью и индивидуальными экспериментами. Оба отвергают контианскую концепцию контроля; оба ценят свободное пространство для «сумасбродного» инакомыслия и воображения. Но они также считают, что люди в определенном смысле должны научиться проявлять эмоциональную солидарность. Религия человечества Милля призывает всех отождествлять себя с будущим всего человечества, и ожидается, что люди присоединятся к этому общему эмоциональному устремлению. Но как найти этот тончайший баланс между выполнением общей задачи и свободой экспериментировать и быть несогласным? У Милля на этот счет почти ничего не сказано. Тагор уделяет этому больше внимания.

В своей школе он каждый день демонстрировал этот тонкий баланс, прививая ученикам дисциплину и определенные идеалы, создавая при этом пространство для процветания индивидуальности. Его манера танцевать сочетала в себе хореографию с экспериментами. И жанр популярной музыки, который он создал, также является попыткой найти этот баланс. Для Тагора весь смысл песни в том, что люди иногда поют ее в одиночку, а иногда – все вместе, и это единство, безусловно, является одним из мощных средств формирования политических эмоций. Ганди в духе Тагора использовал песню «Если никто не ответит на твой зов, иди один» как средство объединения массового движения, хотя Тагор, безусловно, ценил индивидуальное инакомыслие несколько больше, чем Ганди. Тем не менее существующие записи Тагора и его непосредственных учеников показывают, что песни были инструментом индивидуального самовыражения, какими они являются и сегодня, в голосах переводчиков из разных слоев общества. Тем не менее эти парадигмы ставят нас перед серьезной проблемой: как нам сохранить то хорошее, что есть в организованном порядке и солидарности, отбросив нелепое и удушающее? Как развивать инакомыслие, не упуская при этом общей заботы? Любые рассуждения о роли искусства в публичных эмоциях должны будут дать прямой ответ на этот вопрос.

Рассмотрим эту проблему с другой стороны: Милль обвиняет Конта в отсутствии чувства юмора, и это очень важное замечание (к чему нас уже подготовил Моцарт). Идеализм Конта грандиозен, и ему не хватает понимания реальности человеческой жизни – неуклюжей и удивительно неравномерной.

Такое понимание есть у Милля и Тагора, но им трудно интегрировать его в свои идеалистические проекты. Иногда кажется, что они тоже никогда в жизни не смеялись: например, когда они говорят об идеальном человечестве будущего и призывают к чему-то, напоминающему поклонение человеческому роду. Реалистичный взгляд на человеческую слабость трудно сочетать с этой благоговейной позицией. Как ясно дает понять Амита Сен, в своей школе Тагор действительно знал, как смеяться, и вдохновлял студентов, оставляя им пространство для уникального личного самовыражения. Юмор присутствует и в художественных произведениях Тагора, в них прослеживается его понимание сложности человеческого существования. Но проблема правильного баланса между юмором и возвышенными идеалами все равно остается, и любое общество должно задуматься об этом, ища ответы в искусстве.

Еще одна нерешенная проблема – это статус религии в обществе. Милль во многих отношениях улучшает проект Конта, но в ключевом аспекте он наследует его некритически: он считает, что в какой-то момент традиционная религия отомрет и на ее место придет гуманизм. Хотя Милль и не имеет в виду нечто похожее на контианскую авторитарную pouvoir spirituel (фр. духовную власть), он действительно считает, что вопрос о социальной полезности религии может быть решен определенно против традиционных религий и в пользу гуманизма, и его надежды на человечество связаны с широким принятием этого решения. Позиция Тагора менее ясна в этом вопросе, но он рассматривает свою гуманистическую религию, по крайней мере, как одну мощную социальную силу.

Но традиционные религии не исчезли, и сейчас у нас есть основания полагать, что в условиях свободы сохранятся разнообразные религиозные и секулярные учения, многие из которых будут продолжать привлекать сторонников. Проект конструирования политических эмоций должен либо идти наперекор этой реальности, либо научиться приспосабливаться к ней. В концепции Милля отсутствует уважение к свободе совести человека, что неприемлемо в обществе, основанном на равном уважении. Тагор справляется лучше, но у него все равно не получается четко сформулировать проблему плюрализма или предложить определенный подход к ее решению – все это должно быть артикулировано в любом современном политическом проекте.

Наконец, поскольку Милль и Тагор расходятся с Контом в вопросах свободы, мы должны понять: что значит свобода для них, как она реализуется в личности и как она связана с политической любовью и реализуется в ней. Моцарт и да Понте понимали, что недостаточно иметь хорошие учредительные документы или даже хорошие институции. Свобода должна пронизывать человека изнутри, освобождая его от ограничений внутренних гнева и страха, которые приводят к иерархии и доминированию; она создает, а затем совершенствует форму любви, которая одновременно эротична и нежна, больше похожая на «Voi che sapete», чем на «концерт» залпов пушек и оружий, от которых Керубино съеживается. Милль, очевидно, понимал это, считая, что поэзия является ключом к формированию здоровой личности и что «эстетическое воспитание» должно стать основой нового университета. Но, всегда сдержанный в вопросах эмоций, он мало что сказал о том, какова природа или каково влияние внутренней свободы на разум.

Тагор идет гораздо дальше: он рассматривает (а в Шантиникетане и реализует) свободу как физическую, так и интеллектуальную – танцы наравне с рассуждениями, а также набор социальных практик, основанных на любви в раннем детстве. Поскольку мы переходим к рассмотрению политических свободы и любви в наши дни, нам было бы полезно поразмышлять над рассказом Амиты Сен о том, как Тагор играл роль Путника в своей танцевальной драме «Ритуранга». Он расхаживал по сцене и пел:

Мои оковы будут сломлены, будут сломлены в момент отъезда.

Я свободен, кто сможет заточить меня за запертыми дверями!

Когда звенит вечерний колокол, я иду в темноте. [В тексте также цитируется стихотворение на бенгальском.]

Что за чудесный момент – сильные руки разрывают оковы! Свободный путник идет вперед, радость свободы звенит в его шагах, а бесстрашие – в его чистом голосе. Даже после того, как он уходил со сцены, звук вечернего колокола эхом отдавался в ушах зрителей (65–66).

Это было написано в 1999 году гражданкой Республики Индия. Когда Амита Сен училась в школе Тагора, Индия не была независимой; но, говорит она, независимость была целью, к которой многое в ее образовании указывало путь. Тагор давал своим ученикам парадигму свободной гражданственности, о которой они никогда не забывали. Как и все их образование, этот образ свободы наполнен страстью, а парадигма политической любви скорее эротична, нежели спокойна и созерцательна. Все ученики реализовывали ее по-своему, в своих собственных жестах неповиновения и индивидуальных формах созидательной радости. И поскольку, по мнению Тагора, в основе угнетения – как внутреннего, так и внешнего – лежала искаженная концепция мужественности, ключевыми агентами творческой трансформации общества были женщины (независимо от их биологического пола). В каком-то смысле между баулами и «Свадьбой Фигаро» лежит целый мир, но на более глубоком уровне Тагор совпадает в своем видении мира с Моцартом: «После многих треволнений, бурных сцен и приключений общей радостью, весельем должно день закончить нам!»

Часть II. Цели, возможности, проблемы

ВВЕДЕНИЕ КО ВТОРОЙ ЧАСТИ

Исторический обзор в первой части показал нам, почему проект «гражданской религии» важен для либерального общества и почему он должен реализовываться в духе Милля и Тагора, а не Руссо и Конта. Керубино из оперы Моцарта воплощает в себе привлекательный образ гражданина, который не стремится к доминирующему, иерархичному типу отношений с другими, но, напротив, ищет взаимную, уважительную любовь, которая приглашает к радостной обоюдной беседе – то игривой, то вдохновляющей. Рассуждения Дж. С. Милля о «религии человечества» дополняет этот образ политической структурой, соединяя расширенное сочувствие с духом эксперимента и критики. Его предложения в области образования показывают, как реальное общество может воспитать граждан наподобие Керубино. Рабиндранат Тагор использует образы баулов, развивая то, что мы можем назвать «линией Керубино», но при этом сильнее углубляясь в детали и настаивая на том, что граждане будущего должны быть готовы отбросить все мертвые традиции и экспромтом придумывать решения проблем в эксперименталистском духе, наполненном любовью и надеждой. Тагор справедливо настаивает на критической свободе и духе смелых нововведений, соглашаясь с предложением Милля, но будучи педагогом, феминистом и композитором популярной музыки, рассматривает это предложение в более практическом ключе. Тагор уважительно относится к существующим религиям и стремится включить их в политику взаимности, а не очерняет, стремясь вытеснить их – это то, что отличает его от Милля и вносит особый вклад в современные дискуссии о публичной сфере. Начинает появляться политическая и практическая форма обоснованной «гражданской религии».

В то же время благодаря Моцарту и Тагору мы узнали, что любое привлекательное политическое предложение должно быть контекстуальным, основанным на понимании национальных истории, традиций и проблем. Между баулами и Керубино определенно есть сходства; однако они укоренены в своем месте и времени и могут выражать себя благодаря этой укорененности.

История помогает нам подумать о том, что нам предстоит защищать и осуществлять сегодня. Однако, сколь многообещающим бы ни был этот материал, не хватает некоторых элементов, чтобы мы могли приложить его к любому уже существующему обществу. Во-первых, нам нужен план: понимание того, куда движется тот тип общества, который мы имеем в виду. Эта книга об обществах, которые стремятся к справедливости, а не об обществах, которые ее уже достигли. Прежде чем мы сможем сказать что-то полезное о том, что этим обществам поможет, а что помешает, нам необходимо очертить цели, к которым эти общества стремятся. Разные эмоции ведут нас в разные стороны, и нам просто необходим набросок желаемого конечного пункта, если мы собираемся разобраться в предстоящих сложностях.

Нам также нужен более глубокий психологический подход, чем представленный в любом из наших исторических источников. Они, как мы увидели, фокусируются на ограниченном сострадании как главном препятствии на пути к справедливости. Но даже оно недостаточно хорошо было ими проанализировано. Поэтому одна из задач, стоящих перед нами, – изучить сострадание более подробно: понять, из чего оно состоит и почему оно обыкновенно ограничено и неравномерно. Наши авторы не понимали, что сострадание и альтруизм – это часть нашего животного наследия; нам же это теперь известно. Важно изучить это наследие, чтобы понять, с одной стороны, какими мощными ресурсами мы обладаем (на которые можно положиться), и с другой стороны – с какими вероятными препятствиями мы можем столкнуться на пути к справедливому и уважительному отношению. Исследования животных в сочетании с экспериментами, в которых принимали участие люди, показывают нам, что мы существа не только эгоистичные, но способные к альтруизму и эмоциональной заботе. Но в то же время они демонстрируют, что с этой заботой связано много опасностей, когда мы думаем о цели политической справедливости.

Есть еще одна проблема с нашими источниками: они не в состоянии распознать и исследовать некоторые темные стороны человеческой личности, которые создают постоянные препятствия для взаимности и равной заботы. Конт и Милль были сильно озабочены отрицанием теоцентричных идей первородного греха как основы общества и поэтому слишком быстро перешли к тому, что мы могли бы назвать наивной картиной личности – в которой у нас есть только хорошие побуждения, и наша единственная проблема в том, чтобы направить их на большее количество людей и сделать более или менее стабильными. Однако жизнь не столь прекрасна, и баулы, о которых пишет Тагор, дают нам уже более полное представление о том, что мы должны преодолеть в самих себе: проблемное отношение к телу, склонность испытывать отвращение к жидкостям организма и проецировать это отвращение на других людей, в том числе – на женщин. Но в абстрактной и пуританской формулировке Тагора проблемы отвращения и сексуальности остаются завуалированными. Нам нужно приоткрыть завесу, изучая причины телесного отвращения и стыда, которые постоянно угрожают созданием социальных иерархий. Опять-таки мы увидим, что изучение эмоций животных (не-людей) – крайне важно, поскольку оно покажет нам разницу между нами и другими альтруистическими существами и выявит источники дурных наклонностей, характерных исключительно для людей.

Получается, что изучение различия между людьми и животными выполняет двоякую роль: с одной стороны, оно помогает нам понять структуру, пределы, а также возможности альтуризма, с другой – выявляет источники особых моральных трудностей, свойственных человеку. В седьмой главе представлено более обширное и подробное описание психологии человека, которое прояснит хорошо известное понятие «радикального зла» (злые склонности, предваряющие любые отдельные общества) и поможет нам понять, какие ресурсы человеческой психологии способны преодолеть его. Концепции «заботы» и «игры» Дональда Винникотта помогут нам установить связь между альтруизмом и воображением, подробно иллюстрируя нам, как Керубино и баулы отвечают привлекательной психологической норме.

К концу этой части образ Керубино обретет еще бóльшую полноту и реальность – мы сделаем его еще более противоречивым и «слишком человеческим», способным быть изначально нарциссичным и великодушным, исключать других людей ввиду отвращения и радоваться взаимности. Мы покажем, как правдоподобная теория развития ребенка может усилить некоторые из этих склонностей и препятствовать другим. Между тем описание целей в пятой главе предоставит Керубино политический приют: структуру законов и институтов в либеральном обществе, стремящемся как к свободе, так и к человеческому развитию.

ГЛАВА 5. ОБЩЕСТВО НА ПУТИ К СПРАВЕДЛИВОСТИ

РАВЕНСТВО, ИНКЛЮЗИВНОСТЬ, РАСПРЕДЕЛЕНИЕ

Не приглашай к себе в дом сновидца,

Идущего по твоей тропе

В ночи.

Его слова – слова чужбины,

И чужда мелодия,

Которую он играет на своей однострунной лютне.

Нет нужды расстилать ему постель;

Он уйдет до рассвета.

Ибо в праздник свободы

Его попросили спеть

Хвалу новорожденному свету.

Р. Тагор [153]

I. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ НАБРОСКИ ЦЕЛИ

Прежде чем мы начнем создавать современную конструктивную версию проекта Моцарта – Милля – Тагора, нам необходимо наметить конечную точку, куда мы направляемся. Каждый политический идеал поддерживается теми или иными характерными эмоциями. Монархии долгое время полагались на культивирование детской эмоции зависимости, поощряя подданных надеяться на короля как на квазибожественного отца. Фашистские государства (будь то нацистская Германия или квазифашистские силы индуистских правых в современной Индии) порождают и опираются на объединяющую гордость и поклонение героям, страх перед инакомыслием несогласных и ненависть к группам, которых изображают как низших или субверсивных. Консерваторы, очень далекие от идеологии фашизма, также подчеркивают ценность эмоций солидарности: например, лорд Дэвлин призывал законодателей считаться с отвращением и возмущением обычных граждан, даже когда меньшинства рисковали потерять пространство с трудом завоеванной свободы. Ссылаясь на борьбу против стран «оси» и их союзников, которая произошла незадолго до этого, Дэвлин утверждал, что такие эмоции сплачивают общество и дают возможность победить врагов[154].

Даже у самого минимально либертарианского государства есть своя культура эмоций. Иногда либертарианцы утверждают, что преимущество их идеала в том, что им нет необходимости полагаться на сочувствие. Они могут использовать человеческую природу такой, какая она есть, полагаясь на жадность, страх (по Гоббсу) и ограниченное сочувствие, чтобы привести в движение механизм конкуренции. Либералы же, напротив, как они утверждают, хотят сами вовлечься в инвазивные и неопределенные проекты улучшения. Однако в этом ключе различий между либертарианцами и либералами меньше, чем может показаться на первый взгляд. Даже либертарианцы выступают против насилия и мошенничества, а потому им необходимо держать под контролем такие эмоции, как гнев и страх, чтобы обеспечить стабильность и законопослушное поведение, а не поведение, которое по их (гоббсовскому) мнению, мы должны ожидать в «естественном состоянии». К тому же либертарианцы могут столкнуться с еще большей проблемой стабильности. Поскольку они не пытаются обуздать нарциссические эмоции (например, зависть, стыд или отвращение), они могут сделать нестабильным даже свое минимальное государство. Конкурентное стремление к наживе и желание возвыситься над другими может вызвать беспорядок даже в государстве такого типа, в результате чего оно выродится в беззаконную племенную вражду. Поэтому им придется хотя бы задуматься над тем, не нужна ли им более широкая программа эмоционального убеждения, направленная на устранение этих дестабилизирующих сил.

Более того, сторонники либертарианского типа государственности предполагают, что их утверждения о «человеческой природе» справедливы независимо от культуры. Занимая эту позицию, они утверждают, что могут обойтись более простой и менее навязчивой стратегией, чем та, которую предлагают либералы. И все же история показывает, что способность людей к выражению сочувствия сильно варьируется в зависимости от культуры, в которой они живут, равно как и их желание превзойти других по рангу и статусу или доминировать над другими расовыми или этническими группами. Мы, конечно, не должны считать, что форма, которую эмоции принимают в корпоративной культуре США, раскрывает универсальную и вечную истину о положении вещей.

Однако вызовы либертарианства несут в себе важные уроки для нашего проекта: мы должны иметь в виду психологию человека (насколько она доступна для понимания) и не должны требовать от людей того, чего они не могут дать или могут, но с большим усилием. «Женитьба Фигаро» – крайне полезное пособие, напоминающее нам о том, что людей нужно принимать такими, какие они есть, а не участвовать в нереалистичных проектах, которые в конце концов заставят нас ненавидеть реальную человеческую природу.

И все же мы не должны стремиться к политической культуре, которая просто принимает людей такими, какие они есть, вместо того чтобы попытаться сделать мир лучше и справедливее. Мир – в том виде, в каком он существует – прекрасен, но в то же время хаотичен, и большая часть страданий в нем может быть облегчена более разумным использованием нашего времени в этом мире. Творческий подход к чему-то лучшему характерен для большинства обществ, стремящихся быть достойными и справедливыми, и для этого стремления необходимо иметь четкое видение своей цели. Найти баланс между устремлением к лучшему и принятием существующего – одна из самых сложных и щекотливых задач в жизни как политической, так и личной. Такой баланс не должен подавлять страстное желание справедливости. Любое реалистичное изображение человека, как постоянно подчеркивает Тагор, включает в себя «излишек», то есть творческое видение отдаленной перспективы, что отличает людей от других живых существ. Он пишет: «Если человек не в состоянии представить образ своего идеального „я“, своего идеального окружения, которое он призван реализовать, – это оскорбление его человечности»[155]. Если политическая культура нации одомашнена и комфортна, считает он, то ее люди теряют свою полноценную человечность.

В каждой стране есть свои очаги конформизма и удовлетворенности, но в то же время есть искание, «праздник свободы», к которому стремится воображение. Итак: куда держит путь наш воображаемый странник, какие песни он поет по дороге? Мы имеем в виду не хорошо организованное общество Ролза, но, напротив, нации, стремящиеся к справедливости, имеющие определенные цели и устремления. Некоторые из этих целей будут текущими обязанностями, которые уже получили форму конституционных прав или других юридических полномочий. Другие (например, искоренение расизма) могут быть более расплывчатыми устремлениями в духе конституционных принципов.

Любое подробное описание целей страны и основных обязанностей должно быть историческим и контекстуальным, о чем речь пойдет в третьей главе. Тем не менее в общих чертах нам есть что сказать о характерных чертах семейства политических идеалов, которые отныне будут в центре нашего внимания. В своей последней работе Дж. Ролз подчеркнул, что его собственная концепция справедливости относится к группе либеральных политических концепций, принципы распределения которых, хотя и схожи в общих чертах, имеют некоторые различия. Моя задача в этой главе – изложить общие черты такого семейства политических концепций, в которую войдет непосредственно концепция Ролза, мой либеральный подход «с точки зрения возможностей» и многие другие подходы и концепции[156].

Доводы в пользу определенной версии этих норм я изложила в других работах; здесь я говорить об этом не буду. В этой главе описывается имплицитный и условный нормативный фон для будущих размышлений. Люди, имеющие другие взгляды на этот счет, могут посчитать, что мое исследование примеров, приведенных в третьей части, ошибочно. Однако они все еще могут согласиться с моими выводами относительно эмоций, представленными здесь, и с моим представлением о том, как общественные проекты формируют эмоции и приводят к реализации или провалу определенных целей. Так, сторонник Британской империи будет считать, что решение, принятое в Дели в 1857 году, было верным. И хотя я с этим не согласна и считаю, что решение было ошибочным, мы можем согласиться с представленным здесь исследованием страха и с тем, как этот страх порождался и поддерживался градостроительной архитектурой. Точно так же люди, несогласные со многими аспектами «Нового курса», не разделят моего энтузиазма по поводу достижений Рузвельта, но все еще могут счесть убедительным мой анализ его политической риторики, направленной на эмоции страха и зависти, которая помогла ему продвинуться к достижению цели.

II. ОСНОВНЫЕ ЦЕННОСТИ СПРАВЕДЛИВОГО ОБЩЕСТВА

Прежде всего, мы можем отметить, что общества в фокусе нашего внимания не нацелены исключительно на экономический рост и не считают, что увеличение ВВП на душу населения является единственным показателем качества жизни людей. Вместо этого они преследуют множество целей, включая развитие здравоохранения и образования, соблюдение политических прав и свобод, охрану окружающей среды и т. д., ради своих граждан[157]. Мы можем сказать, что их цель – человеческое развитие, то есть предоставление людям возможности жить яркой и полноценной жизнью. Иногда показатели ВВП действительно могут быть полезным косвенным признаком широкого спектра человеческих возможностей; но это не более чем индекс, который к тому же не всегда является хорошим показателем, особенно когда в стране наблюдается сильный разрыв между бедными и богатыми.

Более того, они преследуют эти цели в отношении каждого человека, полагая, что всякий человек – это цель и никто не является просто средством для достижения целей других. Иными словами, они не сочли бы приемлемым чрезвычайно бедную жизнь одной группы людей для формирования большего общего или среднего значения. Они также не считали бы приемлемым относиться к мужчинам как к гражданам, а к женщинам – как к системе поддержки граждан. Распределение прав и пособий имеет большое значение. Как пишет Дж. Ролз, «Каждая личность обладает основанной на справедливости неприкосновенностью, которая не может быть нарушена даже процветающим обществом»[158].

Но как воспринимается каждая личность? Некоторые подходы к оценке качества жизни общества рассматривают людей просто как вместилища удовлетворенности. Общества, о которых говорим мы, тоже заботятся об удовлетворении потребностей людей, но еще они заботятся о широком спектре других вещей: возможностях выбирать и действовать, отношениях взаимности и привязанности. Поскольку в таких обществах хорошо известно, что несправедливые условия часто заставляют людей занижать планку своих предпочтений и удовлетворенности, формируя то, что в экономике называется «адаптивными предпочтениями», они не считают, что удовлетворение предпочтений является надежным показателем того, что общество хорошо выполняет свою работу[159].

В основе концепций наших обществ лежит идея равенства людей. Все человеческие существа обладают равной ценностью, которая естественным образом изначально присуща им: эта ценность не зависит от положения человека в отношении других людей (например, быть женой X или вассалом Y). Ценность равна – все люди достойны равного уважения или отношения только лишь на том основании, что они являются людьми. Хотя, согласно некоторым предшествующим концепциям, эта ценность зависит от обладания некоторыми специфическими способностями – например, от способности рационально мыслить или довольно сложной способности совершать моральный выбор; в наших обществах это мнение не разделяется. В них очевидно, что человеческая сущность проявляется в самых разных формах и что люди с серьезными когнитивными нарушениями не являются в меньшей степени людьми или вовсе не-людьми просто потому, что их способности к рациональному мышлению менее развиты, или же их вовсе нет, или потому, что они не могут совершить моральный выбор[160]. Возможно, они не обладают этими способностями, но они могут испытывать любовь и радость, воспринимать красоту и реагировать на нее; и было бы несправедливо утверждать, что эти способности менее ценны для нашей человеческой сущности, чем способность к рациональному мышлению. Если мы сосредоточимся на таких случаях, то единственное, что можно сказать справедливо, – это то, что любой ребенок, рожденный людьми и способный к какому-либо действию или стремлению (у которого, следовательно, нет анэнцефалии или который не находится в постоянном вегетативном состоянии), полностью равноценен и равноправен по отношению к любому другому человеку.

Мы могли бы выразить эту идею, используя знакомое понятие, играющее определенную роль во многих международных документах и национальных конституциях, а именно понятие равного человеческого достоинства. Это правильная концепция, поскольку она подразумевает, что каждый человек обладает внутренне присущей самоценностью и является объектом равного уважения; но мы должны остерегаться использовать понятие «достоинство» как интуитивно самоочевидное. Современные дебаты в области биоэтики показывают нам, что концепция достоинства не является самоочевидной и что она часто используется для завершения дебатов, а не в качестве введения к дальнейшим исследованиям. Понятие человеческого достоинства следует рассматривать как элемент взаимосвязанных между собой и обоснованных в целом концепций и принципов. Идея достоинства тесно связана с идеей уважения, но свою полную ясность она получит только в рамках целостной системы, частью которой является[161].

Идея человека, лежащая в основе политической концепции, включает в себя как стремление, так и уязвимость. Люди не просто пассивно принимают удары судьбы. Напротив, они активно действующие существа, у которых есть определенные цели и которые стремятся к деятельной жизни. Но в то же время они в значительной мере пассивны, в том смысле, что удары судьбы имеют для них значение и серьезно влияют на качество их жизни. Другими словами, рассматриваемые нами общества с самого начала отвергают стоическую идею о том, что единственные важные для человека блага всегда абсолютно безусловны и на них не могут повлиять ни фортуна, ни другие люди. Для хорошей жизни людям нужны еда, забота, защита и другие средства к существованию. В то же время они сильно нуждаются в защищенных сферах деятельности, таких как свобода вероисповедания и свобода слова. А потому отказ людям в такой поддержке имеет разрушительное действие. И если у человека отнять все это, у него все еще сохранится человеческое достоинство, поскольку оно неотъемлемо; но при отсутствии должных поддержки и заботы люди не смогут жить жизнью, соответствующей человеческому достоинству.

Деятельность и поддержка взаимосвязанны: именно благодаря человеческой способности к деятельности и целеполаганию люди имеют право на поддержку, поскольку они уязвимы[162].

Здесь возникает деликатный вопрос. С одной стороны, человеческие существа зависят друг от друга во многих вещах, которых они не могут достичь в одиночку, и эти отношения заботы и поддержки сами по себе наделены достоинством. Более того, большую часть своей жизни граждане живут в отношениях асимметричной зависимости: детство, старость (если они живут достаточно долго) и периоды нетрудоспособности по причине несчастного случая или болезни. Некоторые граждане на протяжении всей своей жизни страдают серьезными недугами. В наших обществах считается очень важным уважать равное достоинство людей с физическими и когнитивными нарушениями и уважать отношения заботы, в которой все граждане живут, по крайней мере, значительную часть своей жизни. Таким образом, искоренение стыда и стигматизации, часто связанных с зависимым положением, будет важной целью таких обществ. С другой стороны, это не значит, что независимость и свобода действий перестают иметь значение. Для людей с ограниченными возможностями, как и для других, независимость и свободный выбор деятельности – важные цели. Нахождение правильного баланса в этом вопросе – деликатный процесс, требующий постоянных дискуссий и внимания к мнениям разных сторон.

Я постоянно говорила о людях. Некоторые элементы нашего семейства политических концепций действительно фокусируются исключительно на человеке. Моя же концепция, напротив, рассматривает всех животных как имеющих право на поддержку их действий и стремлений. Другие либеральные концепции по-другому включают в себя заботу о мире природы; в некоторых случаях эта забота шире, чем моя (например, предоставление прав всем живым существам или даже экосистемам). Хотя эти различия, безусловно, имеют первостепенное значение и правильно формируют набор эмоций, которые будут или не будут поощряться нацией, – в этом конкретном проекте они не находятся в центре моего внимания. Тем не менее многие из моих примеров покажут, как можно культивировать заботу о природе.

Общества, рассматриваемые в этом проекте, – это нации с различными устремлениями и целями. В этом смысле моральное значение национального суверенитета (о котором я говорю в другой работе[163]) заложено в мою концепцию с самого начала. Такая приверженность имеет большое значение для политических эмоций, поскольку многие из них фокусируются на национальном государстве и подразумевают обязательства по его защите и процветанию. В то же время у наций есть устремления, и эти устремления включают в себя обязательства по отношению к транснациональной сфере. Рассматриваемые нами нации понимают, что они являются членами взаимосвязанного мира, многие проблемы которого не могут быть решены без сотрудничества. Одна из наиболее насущных целей для них – мир во всем мире, и они будут стремиться к справедливым условиям сотрудничества в достижении этой цели. Однако их обязательства перед другими нациями не будут исчерпываться вопросами войны и мира. Граждане поймут, что уровень жизни и возможности людей в других странах также являются предметом обеспокоенности, и не только по соображениям мира и стабильности, но потому что люди имеют значение. У богатых стран есть, по крайней мере, некоторые обязанности по поддержке развития и процветания людей в более бедных странах. Поэтому жертвенность и сочувствие выходят за пределы национальных границ. Как настаивал Мадзини, нация – это точка опоры для создания всеобщей человеческой заботы.

Для всех членов нашего семейства наций идея равных политических и гражданских свобод играет ключевую роль. Каждый гражданин наравне с другими имеет право голоса, право занимать политические должности, права на свободу слова и ассоциаций, вероисповедания, свободу передвижения и путешествий, а также доступ к независимой прессе. Это стремление к равенству означает, что условия свободы должны быть равными для всех: так, например, закон, который на первый взгляд кажется нейтральным, но в то же время несправедливо отягощает существование определенной религиозной группы, будет сомнительным. Правление большинства ограничивается обязательством предоставить абсолютно равные права меньшинствам. И хотя эти права часто называют «негативными» и иногда считают, что для них необходимо просто бездействие государства, рассмотрение того, что требуется для их реализации в любой современной демократии, позволяет нам избежать этой ошибки.

То же самое стремление к равенству распространяется и на более общую заботу о защите от несправедливого преследования и о равной юридической защите. Эти обязательства, известные практически во всех современных демократических странах, часто имеют особое значение для меньшинств или традиционно дискриминируемых групп по признаку расы, гендера, этнической принадлежности, вероисповедания или сексуальной ориентации. Всем обществам приходится сталкиваться с историей или действительностью, в которых присутствует групповая субординация, будь то в форме рабства, религиозной вражды, кастовой системы или угнетения женщин. Следовательно, всем необходимо культивировать эмоции, способствующие равному уважению и терпимости, одновременно подавляя те эмоции, которые препятствуют этим нормам. Таким образом, у всех обществ есть причины изучать и управлять такими эмоциями, как отвращение, стыд и страх. Расширенное сочувствие как цель «религии человечества» – безусловно, важно, но узкий круг сочувствия – это не единственная и даже не самая страшная проблема на пути к миру равного уважения и интеграции. Борьба с групповой неприязнью требует более глубокого исследования истоков предрассудков и ненависти.

Предотвращение насилия и мошенничества – цель всех демократических обществ и имеет основополагающее значение для развития правовых систем. И гнев, и страх – это реакция на нанесенный вред или ущерб; и члены нашего семейства политических концепций могут согласиться с либертарианцами в том, что насилие и мошенничество – два значимых вида ущерба, которые должны контролироваться обществом не только посредством закона, но и через соответствующее обуздание гнева и страха. Общества, о которых говорим мы, как правило, придерживаются этого стремления и на уровне личной жизни, понимая, что насилие в семье и сексуальное насилие являются одними из самых серьезных препятствий на пути к полному равенству людей.

Теперь между нациями, о которых говорим мы, и их либертарианскими кузенами начинают возникать острые разногласия. Наши общества будут защищать права всех не только в политической и гражданской сферах и не только от насилия и мошенничества, но и в тех сферах жизни, которые обычно называются социальными и экономическими: здравоохранение, образование, достойный уровень благосостояния, убежище и жилье. Повторюсь: нации нашего семейства будут различаться по характеру и масштабу своих устремлений и по способу их реализации (посредством конституционного права, через законодательство), но все они будут стараться снизить уровень материального неравенства посредством программ значительного перераспределения, осуществляемого, в первую очередь, в рамках справедливой системы налогообложения. Поскольку они вовлечены в перераспределение гораздо больше, чем их либертарианские кузены, такие общества должны больше заботиться о расширении сочувствия, необходимого для поддержки таких программ, и искоренении пагубных стереотипов о бедных людях. Им также будет необходимо уменьшить чувство конкурентной зависти и внимательно следить за любыми эмоциональными силами, которые мешают одной группе граждан видеть свою судьбу в судьбе других.

Борьба с завистью усложняется тем фактом, что наши общества не стремятся к полному уравнению всех материальных возможностей. Они действительно настаивают на равенстве политических и гражданских прав (ни у кого не будет больше прав голоса или больше религиозной свободы, чем у кого-либо другого). Что же касается богатства и доходов, а также возможностей, которые они открывают, наши общества допускают сохранение некоторого неравенства, чтобы способствовать стремлениям и инновациям, которые повышают уровень всего общества в целом. Дж. Ролз допускал наличие лишь такого неравенства, которое повышает доходы и благосостояние наименее обеспеченных слоев населения[164]. Но он также признавал, что в других либеральных концепциях справедливости будут другие принципы распределения. Мой подход с точки зрения возможностей с самого начала ставит людей в выгодное положение за счет полного равенства в политической и гражданской сферах. В то же время он оставляет место для формирования новых принципов для борьбы с неравенством за пределами этих возможностей, как только общество обретет четкие контуры. Другие общества будут использовать иные способы допущения некоторого неравенства, значительно сокращая его и поддерживая достойный уровень благосостояния для тех, кто находится в самом низу. Во всех этих случаях общество должно соблюдать деликатный баланс в том, что касается эмоций, разрешая и до некоторой степени даже поощряя эмоции соперничества, не позволяя им при этом разрушить обязательства общества по обеспечению благополучия всех его членов.

Среди социальных и экономических обязательств наших обществ самыми главными являются образование и здравоохранение, поскольку вряд ли граждане смогут заниматься другими проектами, если их способности не будут развиты с помощью образования и не будут поддерживаться адекватной системой здравоохранения. Общества исполняют эти обязательства самыми разными способами.

Образование – это цель, но это в то же время и возможность. Когда общество берет на себя обязательство в области образования, оно также берет на себя обязательство по отношению к своей собственной будущей стабильности, и не только в экономических вопросах, но и в достижении своих политических целей. Таким образом, именно сфера образования станет главной сценой, на которой будет происходить формирование политически подходящего сочувствия и борьбы с неподобающими формами ненависти, отвращения и стыда.

III. КРИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

Наши нации стремятся развивать политические эмоции, которые поддерживают их заветные цели. Но они также поощряют активную критику и обсуждение. Бдительная критическая культура – это действительно ключ к стабильности либеральных ценностей. Активное культивирование эмоций может сосуществовать (хотя и не всегда это дается просто) с защитой открытого критического пространства.

Рассмотрим всего лишь один пример – расовые отношения в Соединенных Штатах. На сегодняшний день страна решила эту проблему не только через законы и институции, но в том числе через публичные празднования, риторику, символику, искусство и широкий спектр убедительных эмоциональных стратегий. И все же на различных уровнях продолжает процветать критика. Во-первых, даже те, кто открыто придерживается расистских принципов и хотел бы изменить правовые и конституционные положения нашего общества (вернуть расовую сегрегацию или даже рабство), могут свободно высказывать свое мнение и приводить свои аргументы. В отличие от многих наций, в Соединенных Штатах закон защищает право на расистские высказывания и демонстрации (например, неонацистские марши в Скоки, Иллинойс, или митинги ку-клукс-клана), если они не представляют собой угрожающую речь, адресованную конкретному лицу. Некоторые нации в рассматриваемом нами семействе наций могут посчитать, что это слишком затратный принцип свободы слова, и они не могут его себе позволить, учитывая их историю: так, в Германии незаконными считаются антисемитские высказывания и политические организации, и возможно, что это правильно, учитывая прошлое этой страны. Но в целом должна быть предоставлена широкая свобода для выражения критики основополагающих ценностей и целей нации, и это очевидно совместимо с сильной общественной устремленностью к этим целям.

Когда люди высказывают подобного рода критику, они оказываются в невыгодном политическом положении, поскольку, если они хотят достичь своих целей, им придется менять Конституцию США; они не могут просто предложить законопроект, делающий афроамериканцев низшим классом, или вернуть расовую сегрегацию. Они также остаются в невыгодном эмоциональном положении, поскольку в школе детей учат тому, что расовое равенство – это очень благородная политическая ценность и что хорошие американцы – не расисты. Школьники прониклись словами Мартина Лютера Кинга – младшего и речами со всех сторон, восхваляющими расовый прогресс и расовое уважение. Если кто-то захочет убедить своих сограждан в том, что при прикосновении к темнокожему человеку следует испытывать отвращение (как его испытывали миллионы американцев в период расовой сегрегации на Юге США), ему будет трудно добиться успеха. Но никто не обвинит его в преступлении за эту попытку.

Еще одна гораздо более обширная тема для дискуссий касается точного значения и объема конституционных гарантий. Большинство американцев сегодня согласятся с тем, что расовое равенство является заветной целью; однако их мнения о том, являются ли программы позитивной дискриминации хорошим или даже допустимым способом достижения этой цели, – сильно разнятся. Конституционные ценности, как правило, носят весьма обобщенный характер, и именно обобщенность обеспечивает пространство для дискуссий. Можно убедительно доказать, что Мартин Лютер Кинг – младший поддерживал позитивную дискриминацию, и ее сторонники верно услышат в эмоциональной силе его высказываний поддержку их собственной позиции. Тем не менее множество людей совсем иначе понимают слова Кинга и полны решимости избавиться от позитивной дискриминации, полагая, что следуют в этом его примеру. Одни придерживаются исторически верной позиции, другие – нет, но все это становится относительно второстепенным моментом в контексте продолжающегося гражданского спора. Можно быть преданным своей стране и воодушевленным американцем, поддерживающим идею расового равенства, но в то же время выступать против позитивной дискриминации и отмечать это несогласие в день рождения Мартина Лютера Кинга – младшего. Культура публичных эмоций, выстроенная вокруг Кинга, не закрывала это пространство для споров и даже не ставила несогласных в невыгодное политическое положение.

Наконец, даже когда люди приходят к согласию как относительно общих целей, так и относительно их точной интерпретации, они могут сильно различаться в выборе стратегий; и публичное укрепление эмоций через различные праздники ничего не делает для того, чтобы закрыть это пространство. Так, у двух людей, активно поддерживающих однополые браки и с радостью празднующих день рождения Харви Милка[165] (в Калифорнии это теперь официальный праздник), могут быть совершено разные мнения относительно роли судов в продолжении их борьбы не по принципиальным соображениям, а по стратегическим. Один человек может утверждать, что идущие наперекор воле большинства решения судов по спорным моральным вопросам приводят к негативной реакции, а потому следует оставить этот вопрос на усмотрение избранных законодателей. Другой может указать на политическое давление, оказываемое лоббистскими группами на избранных должностных лиц, и настаивать на том, что суды, в некоторой степени, защищены от такого давления, а потому могут лучше справляться с этими спорными вопросами. Согласие в эмоциях не закрыло пространство для дискуссий.

И действительно, критическое мышление и инакомыслие настолько ценны для здоровья и стабильности наших наций, что они сами будут порождать этот критический дух через эмоциональную привязанность, как это делали Тагор и Ганди. Истории о героях прошлого, которые рассказываются детям, призывают их любить и равняться на смелых людей, чья деятельность направлена на борьбу с предрассудками. Эти люди распознали великое зло и рисковали жизнью во имя справедливости. В школе они могут поставить пьесу по мотивам бойкота автобусных линий в Бирмингеме[166], а могут сыграть роль Розы Паркс[167], которая отказалась пересаживаться на последний ряд в автобусе, или роль Милдред Джетер Лавинг, вместе с мужем отказавшейся следовать законодательству, которое криминализировало смешанные браки в штате Вирджиния. Как мы увидим дальше, публичное искусство во многом усиливает эмоции, связанные с инакомыслием.

И конечно, одна нация может учиться у другой. Великолепный фильм Ричарда Аттенборо о Ганди оживляет дискуссии даже в самых отдаленных школах Соединенных Штатов. Есть в этом фильме, однако, один недостаток по сравнению с реальным положением дел в Индии: в нем не показывается жизненно важная атмосфера инакомыслия и критического мышления внутри движения Ганди; Джавахарлал Неру спорил с Ганди практически по каждому важному вопросу, в то же время выражая ему сильную эмоциональную поддержку.

Итак, и в Америке, и в Индии статус гражданина – поскольку молодые люди воспитываются так, чтобы научиться ценить эту роль, – тесно связан с идеями совести, инакомыслия и бесстрашного сопротивления. И эта ценность, как и другие ценности, чтобы быть стабильной и постоянно воспроизводиться, нуждается в эмоциях.

IV. ВЫЗОВ СО СТОРОНЫ ПОЛИТИЧЕСКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА

Милль и Конт надеялись – и в каком-то смысле даже верили, – что традиционная религия уступит место их проекту «религии человечества». Тагор был менее критичен по отношению к существующим религиям, полагая, что все они могли бы объединиться в духе религии человечества путем сотрудничества и частичных реформ. Религиям пришлось бы в некоторой степени измениться, чтобы стать частью совместного проекта, о котором он писал: все они должны были бы отказаться от какой-либо приверженности религиозной борьбе или ненависти и провести некоторые реформы (например, в случае индуизма упразднить касту неприкасаемых). Но картина, описанная в «Религии человека» и во многих других работах Тагора, представляет собой эволюцию на пути к взаимному уважению и утверждению определенных принципов в обществе, которое тем не менее оставалось бы религиозно разнообразным. Каждая религия продолжила бы оберегать собственные ритуалы и собственных богов и даже, возможно, верить в собственное превосходство на пути к прозрению (отказываясь от принципа теологического многообразия Руссо) в пределах, основанных на общих правах всех и равном уважении ко всем. Дух плюрализма вместе с принципом равного уважения преобладал в его школе. Ученики изучали все основные религиозные течения и отмечали их главные праздники, а не то, что эти праздники являются плохими пережитками эпохи религиозной вражды. Их не учили тому, что религия – это плохая социальная сила, хотя им, безусловно, было запрещено практиковать неприкасаемость или выстраивать иерархию, в которой индуисты стоят выше мусульман и христиан. Хотя Тагор и не дожил до того момента, чтобы выдвинуть политические предложения для гражданской религии в новом независимом государстве, существуют доказательства, что он бы предпочел программу отсутствия официальной религии Неру – Ганди, равные политические и гражданские свободы и политическую культуру, которая принимает существующий факт религиозного плюрализма, пытаясь развивать толерантность (политическую, не теологическую) и общие политические принципы.

Подход наших наций к проблеме плюрализма – это подход Тагора, а не Милля и Конта. Видя, что религиозный плюрализм не идет на спад в условиях свободы, и полагая, что равное уважение к гражданам подразумевает предоставление им достаточного пространства для самостоятельного поиска смысла жизни, эти нации возьмут на себя обязательство создания условий не только для полной религиозной свободы (и равной свободы), но и для отсутствия государственной религии, полагая, что установление одного конкретного религиозного или светского всеобъемлющего учения как единого учения нации – это путь неравного уважения к людям. Даже если такое учение не навязывается принудительно, оно создает внутреннюю группу и различные внешние группы, утверждая, что существуют истинно верующие граждане (в соответствии с официальным государственным учением) и те, которые таковыми не являются. Милль и Конт выступали за такие иерархические утверждения, поскольку считали, что существующие религии – главные препятствия на пути человеческого прогресса. Наши страны, напротив, считают, что сдержанность оправданна принципом равного уважения.

Наши нации придерживаются концепции, которая представляет собой версию учения, более известного как «политический либерализм» благодаря работам Чарльза Лармора и Джона Ролза[168]. Лармор и Ролз считают, что для равного уважения к гражданам необходимо, чтобы государство не выстраивало свои политические принципы на каком-либо конкретном всеобъемлющем учении о смысле жизни и ее основах, будь то религиозном или светском. Политические принципы должны быть такими, чтобы потенциально стать объектами «пересекающегося консенсуса» всех разумных граждан, то есть тех, кто уважает своих сограждан как равных и готов соблюдать справедливые условия взаимодействия. Идея заключается в том, что принципы в конечном счете должны встраиваться во всеобъемлющие доктрины (будь то религиозные или светские) всех этих граждан как часть или «модуль», который они будут поддерживать, в то же время поддерживая остальную часть доктрины. Консенсуса может не быть сейчас, но он может с определенной вероятностью случиться в будущем, и мы должны быть в состоянии наметить подходящую траекторию для его достижения.

Однако такой консенсус будет возможен только в том случае, если политические принципы будут иметь две особенности. Во-первых, они должны касаться узкой области – основных политических прав и вопросов политической структуры, но не претендовать на охват всех тем, затрагиваемых всеобъемлющим учением. Таким образом, политические принципы будут избегать спорных метафизических, религиозных и даже в некоторых случаях этических вопросов, по которым у разных религий разные позиции, и рассматривать только этические проблемы, затрагивающие фундаментальные вопросы политических прав или статуса гражданина, по которым, мы надеемся, в конечном итоге граждане смогут договориться. Во-вторых, они не должны основываться на каких-либо неоднозначных метафизических, эпистемологических и религиозных утверждениях. Их обоснование должно быть «автономным», то есть не быть привязанным к той или иной всеобъемлющей схеме научной или ценностной природы. Эти принципы будут основываться только на тех этических понятиях, которые являются центральными для самих политических доктрин: например, на идее равного уважения к людям и соответствующей ей идее человеческого достоинства. Политические принципы имеют определенное моральное содержание, и важное значение для них имеет идея равного уважения. Цель состоит не в том, чтобы построить чисто процедурную политику или политическую систему без моральных целей и стремлений. Однако есть надежда, что со временем эти моральные идеалы могут быть приняты гражданами, придерживающимися различных религиозных и светских взглядов, поскольку они будут воспринимать их как то, что полностью уважает их свободу и равенство.

Политический либерализм не предполагает, что все граждане, разделяющие идеи равного уважения и справедливости, с легкостью примут политические принципы. Иногда могут возникать противоречия (даже серьезные противоречия), и, конечно же, может возникнуть внутреннее напряжение между различными частями одного всеобъемлющего учения. Единственное требование состоит в том, чтобы политические принципы проявляли равное уважение ко всем гражданам, являющимся приверженцами различных религиозных и светских учений, и не устанавливали одно учение как единственно верное.

Отсутствие государственной религии – это не просто вопрос законов[169]. Оно также оказывает влияние на проведение публичных празднований, программы государственных школ на направленность государственного финансирования. (Важнейшие судебные дела в конституционном праве Соединенных Штатов касаются именно такого рода вещей[170].)

Следовательно, политические принципы не могут включать в себя религию человечества или же основываться на ней. Эта идея – по крайней мере, в том формате, в каком ее видят Конт и Милль, – вызывает возражения как по содержанию, так и по обоснованию. Содержание религии Конта включает в себя всевозможные неоднозначные метафизические и религиозные понятия, например идею линейного человеческого прогресса и идею человечества как объекта поклонения. Ее ритуалы трактуют обычные человеческие события – такие, как рождение и смерть – в очень специфическом, антирелигиозном ключе. В основе проекта Конта лежит отказ от теизма (ложность которого якобы доказал позитивизм) и другие позитивистские доктрины о природе Вселенной и роли человечества в ней. Идея Милля о том, что расширенному сочувствию будут учить в семьях и школах, а затем в университете через изучение великих произведений искусства, сама по себе неуязвима для этой критики. Но если в новую пострелигиозную эпоху, как предлагает сам Милль, теистическая религия была бы заменена человеческим сочувствием – это было бы неуместно. Вид гуманизма, который, по-видимому, выдерживает критику, – это гуманизм Тагора. Такой гуманизм понимается как требование верности общему ядру понятий, сформированных вокруг идеи человеческого равенства и свободы, этических идеалов, которые могут быть встроены в политические принципы нации, оставляя при этом достаточно места для реализации различных религиозных и светских взглядов на жизнь и не подчиняя одних другим.

Гуманизм в понимании Тагора действительно требует, чтобы основные религии подвергались серьезному анализу, и его неприятие каст может показаться кому-то навязчивым. Но расовая проблема в Соединенных Штатах очень похожа на кастовую проблему в Индии. Конституция США – в ее нынешней интерпретации – в очень сильной форме поддерживает расовое равенство. Законы о раздельном обучении в школах и законы, запрещающие межрасовые браки, были объявлены противоречащими конституции на основании идеи равенства. Аналогичным образом в Индии конституция запрещает практику неприкасаемости. В обоих случаях основные политические принципы включают в себя идеал равенства, который, безусловно, не был разделяем на момент принятия конституций всеми основными религиями. Однако со временем политические принципы приобрели нормативное значение, и ни одна крупная религиозная группа в США сегодня не защищает расовую иерархию или даже расовую сегрегацию (которая всегда была формой иерархии, но не всегда изображалась таким образом) как ключевой элемент своего религиозного идеала. Аналогичным образом в Индии – хотя дискриминация по кастовой принадлежности по-прежнему широко практикуется – конституционная норма оказала свое влияние, и даже консервативные индуисты не стали бы сегодня публично защищать практику неприкасаемости. Так и формируется «пересекающийся консенсус»: определенные практики запрещаются в публичной сфере, и со временем это, наряду с другими аргументами и социальными силами, заставляет людей переосмысливать элементы своего всеобъемлющего взгляда на жизнь.

Насколько, в таком случае, навязчивы политические принципы, церемонии и произведения искусства, которые они создают? Это, конечно, остается предметом многочисленных споров, поскольку многие американцы выступают против «политкорректности», которую они находят во многих наших публичных мероприятиях. Действительно, практиковать расовую сегрегацию сегодня в любом крупном учреждении Соединенных Штатов довольно трудно, и формирование публичных эмоций во многом связано с сильным неодобрением, с которым сталкиваются расисты. И все же неверно было бы предполагать, что не остается места для личного выбора следовать идеалам, противоречащим политической норме. Во-первых, свобода слова и свобода ассоциаций тщательно охраняются. Пересекающийся консенсус не требует отсутствия противоречий между всеобъемлющим представлением и политической точкой зрения. У большинства людей есть противоречия по крайней мере между некоторыми элементами их системы убеждений, хотя здесь их ограничивает лишь их собственное желание быть последовательными.

Размышления об этом сохраняющемся противоречии напоминают нам о преимуществе, которое было у Конта и Милля. Они не были правы с этической точки зрения, или, иначе говоря, их политические идеи не в полной мере уважали равенство и свободу людей. Но когда мы думаем о стабильности, мы видим, что их идеи выигрывают в сравнении с концепциями, которые защищаю я. Если вы считаете, что имеете право заменить все учения, вызывающие противоречия и конфликты, доктринами, которые всесторонне поддерживают ваши политические идеалы, и если вы добьетесь успеха в этом – то ваши политические идеалы могут стать более надежными, чем идеалы государства, деликатно оставляющего место для самых разных религиозных и светских идей, из которых иные противоречат политическим принципам государства, хотя приверженцы этих идей и принимают эти принципы. Это, безусловно, является преимуществом для набора политических норм, если все общество и его основные религиозные доктрины единым фронтом движутся в одном направлении. В своей же концепции я предпочитаю обходиться без этого преимущества во имя равного уважения. Следовательно, такому обществу придется жить с более высоким уровнем противоречивости. Общество не претерпит коренных изменений, а люди не будут превращены в надежных агентов политического идеала. И хотя мы надеемся, что они поддержат его с энтузиазмом, а не просто как modus vivendi, они будут колебаться между двумя различными мнениями и пытаться сохранять верность двум противоречащим наборам принципов. Даже в хорошо организованном обществе Ролз признает, что эта противоречивость может сохраняться; и тем более она присутствует в наших обществах, которые стремятся к полной социальной справедливости, но еще не достигли ее. Сцена действий смещается с общества как всеобъемлющего целого на саму политическую сферу и на ее стратегии, направленные на то, чтобы ее идеалы восторжествовали в мире плюрализма.

Как политическая сфера воплощает в жизнь свои политические идеалы? Даже с нашей «политически либеральной» точки зрения, проводящей четкое различие между политической сферой и остальной частью общества (то, что Ролз называет «фоновой культурой» (background culture), есть место для различия между юридическим принуждением и неформальным убеждением. Основные политические ценности (например, расовое равенство) могут и должны быть реализованы принудительно. Кроме того, этот факт сам по себе с течением времени оказывает убедительное воздействие, поскольку незаконность стигматизируется и наказывается, а у людей появляются веские основания, чтобы воспитывать своих детей в соответствии с правовыми нормами. Но и представители власти тоже могут использовать убеждение, поощряя как поддержку правовых норм, так и более общие привычки мышления, которые делают эти нормы стабильными. Когда Конгресс США объявил день рождения Мартина Лютера Кинга – младшего национальным праздником (наконец победив радикально настроенную оппозицию) и когда лидеры со всех уголков страны принимают участие в праздновании, они используют убеждение для поддержки существующих конституционных норм, но в то же время они поощряют более общие эмоциональные установки, лежащие в основе этих норм, и способствуют их укреплению.

В процессе этого правительственным чиновникам следует избегать намеков на то, что политические нормы вырастают из одного религиозного или секулярного взгляда на жизнь, а не из другого. В принципе, отмену расовой сегрегации или кастовой дискриминации следует защищать аргументами, не зависящими от какого-либо конкретного религиозного мировоззрения. Опасности сектантства и непреднамеренного установления государственной религии особенно велики, когда мы думаем об эмоциях, потому что эмоции реагируют на память, а память очень часто связана с религиозными ритуалами и привычками мышления, которые они формируют.

Однако иногда в ситуации крайней несправедливости бывает невозможно мобилизовать необходимую энергию без использования религиозных образов с их способностью вызвать сильный отклик. Когда Ганди опирался на индуистские традиции аскетизма для создания образа братства и человеческого достоинства, он рисковал создать ложное впечатление, что Индия в первую очередь для индуистов. Он считал, что ему необходимо сделать это, чтобы убедить индуистов принять радикальный новый взгляд на то, чего требует индуизм. Но в то же время Ганди понимал, что, сделав этот выбор, он берет на себя ответственность использовать любую возможность для привлечения мусульман и христиан в его ритуальные действия (например, его голодовка в Бенгалии, когда первая еда, которую он взял, была от мусульманина Мауланы Азада). Схожим образом Мартин Лютер Кинг – младший опирался на пророческие образы иудео-христианской традиции с большим успехом, и трудно представить, чтобы он смог добиться такого же эмоционального отклика, если бы не использовал этот язык. Его движение могло расколоться, но кажется, что он осознавал эту опасность, стараясь показать, что идеалы, к которым он подталкивал людей, были идеалами для всех американцев.

Таким образом, публичные эмоции должны быть одновременно ограниченными и поверхностными по сравнению со всеобъемлющими доктринами, которых придерживаются граждане. Иногда в чрезвычайных ситуациях они могут использовать глубину и способность вызвать горячий отклик одного из этих учений, но им лучше немедленно уравновесить этот ход приверженностью плюрализму и равному уважению. Ограниченность предмета означает, что многие аспекты человеческой жизни, в которых есть горе, страх, отвращение и другие эмоции, в принципе не будут темами для политического культивирования. Поэтому мы могли бы задаться вопросом о том, может ли политическая культура в конце концов сказать или сделать что-то интересное или глубокое в отношении этих эмоций. На самом деле она должна что-то сделать; и ей лучше решить проблему раскола общества как можно лучше, поскольку корни большинства пагубных политических тенденций заложены в детстве и в семье, в представлении о том, как должно выглядеть наше тело и тело других людей. Расистское отвращение и опасение физического загрязнения не могут быть устранены одними лишь законами и предписаниями избегать отвращения в политической сфере. Уитмен и Тагор понимали, что проблемы касты и пола в их обществах требуют от нас думать и публично говорить о теле, его эротизме, его ограничениях и смертности. В конце концов, истоки политического действия следует искать во всех сферах жизни, и тот, кто культивирует эмоции, должен постараться следовать за ними везде, где они становятся причиной проблем или сулят поддержку, избегая при этом опасности раскола настолько, насколько это возможно.

Иногда взгляды, которые мы будем выносить на рассмотрение (вслед за Керубино и баулами), будут в некоторой степени противоречить взглядам, которых в настоящее время придерживаются основные религии. Может показаться, что в таких случаях не удастся избежать опасности раскола. Но общественная культура – это диалог, и он динамичен, поэтому мы надеемся, что со временем (как в случае с расовой и кастовой стигматизацией) эти более общие противоречия могут быть преодолены. Борьба с сегрегацией и неприкасаемостью когда-то считалась в высшей степени раскалывающей общество, но сегодня кажется очевидным, что основные религии могут выживать и процветать и без этих предрассудков. В известной мере мы преодолели даже проблемы, связанные с отвращением и телом: по крайней мере, в большинстве современных обществ люди все меньше стыдятся своего тела. Идеи равной человеческой ценности или достоинства также противоречат представлениям о людях, которых придерживаются некоторые религии (например, кальвинизм); но эти идеи не кажутся предосудительно раскалывающими общество или устанавливающими государственную религию. На самом деле представляется возможным, чтобы даже кальвинизм процветал в стране, выступающей за человеческое достоинство и равные права человека. Большинство протестантских церквей в США больше не сосредотачиваются на человеческой низости и никчемности, хотя они могли бы продолжать это делать, заявляя о человеческом достоинстве в публичной сфере, и просто научиться жить с этим противоречием. Такой же исход возможен для отвращения: кто-то может утверждать, что отвращение – это плохая основа для законов, подчиняющих одну группу другой, и одновременно позволять отвращению руководить многими аспектами личного поведения. Аналогично обстоят дела с эротизмом и животными аспектами тела: в политических целях мы придерживаемся мнения, что наша телесность является частью нашего человеческого достоинства. Традиционным идеям о трансценденции обычного человека можно дать политическую интерпретацию (в духе Тагора), которая фокусируется на стремлении преодолеть несправедливость и достичь справедливости. Этим идеям не нужно сохранять, по крайней мере в политическом контексте, свою связь с неприятием тела и отвращением к нему.

Что касается идейной простоты, политическая культура эмоций не должна поддерживать себя, опираясь на теологические или метафизические традиции. Но нет причин, по которым она не может опираться на эмпирическую психологию, на исследование взаимоотношений между людьми и животными в приматологии и исследования предрассудков в истории и социологии. Дональд Винникотт, чьим концепциям воображения и игры отведена важная роль в этом проекте, не был психоаналитиком метафизического толка; он был практикующим врачом и очень эмпирически ориентированным. Его идеи совпадают с идеями других практико-ориентированных исследователей.

V. ИНСТИТУЦИИ И ЛЮДИ

Публичные эмоции – источник стабильности для хороших политических принципов и источник мотивации для того, чтобы сделать их эффективными. Поэтому фокус будет сделан на том, чтобы заставить людей испытывать определенные эмоции в определенных контекстах и в связи с конкретными вещами (самой нацией, ее целями, ее конкретными задачами или проблемами, ее людьми). Но эмоции сами по себе нуждаются в стабилизации. Даже самые позитивные и полезные эмоции – например, расширение сочувствия – могут быть довольно изменчивыми, расширяясь или сужаясь в зависимости от фокуса внимания. Как справедливо отметил Адам Смит, люди могут быть глубоко тронуты землетрясением в Китае, но их тут же может отвлечь от этого боль в мизинце. Попытка запустить амбициозную программу социального перераспределения, основываясь исключительно на эмоциях, обречена на провал.

Понимая это ограничение, люди, испытывающие глубокое сочувствие к определенному бедственному положению, будут стремиться не только активизировать эмоции своих сограждан, но и создавать законы и институты, которые придадут стабильность их делу. Ваше сочувствие к беднякам прекрасно рассматривать как повод для благотворительной деятельности, но лучше использовать эту энергию для создания достойной налоговой системы и набора социальных программ. Таким образом, эмоции действуют на двух уровнях. Как только законы и институции становятся в достаточной степени справедливыми, эмоции поддерживают их. Когда это происходит, мы можем предположить, что сами институции воплощают в себе связанные с эмоцией интуиции. Говоря о том, что гнев и обида лежат за пределами закона, Милль имел в виду следующее: законы воплощают в себе переживания личной обиды, очищенные размышлением и расширенные сочувствием ко всему[171]. То же самое относится и к сбору налогов и социальному обеспечению: они воплощают сочувствие, но более устойчивое и менее зависящее от личной расположенности, чем сочувствие в реальной жизни.

Когда законы и институции уже воплощают интуиции хороших эмоций, они способствуют переживанию тех же самых эмоций. Так, Токвиль отметил, что американские институты, ставящие людей ближе друг к другу по возможностям и статусу, чем европейские институты, способствуют развитию сочувствия: становится легче увидеть свою собственную судьбу в судьбе другого, когда этот другой не находится от тебя на огромном расстоянии[172]. Точно так же укоренившаяся и привычная система социального обеспечения способствует развитию сочувствия к людям, пережившим экономическое бедствие, поскольку она устанавливает принцип, согласно которому эти люди имеют право на поддержку (вместо того чтобы, например, обвинять их в лени). Перед Франклином Делано Рузвельтом до «Нового курса» стояла гораздо более сложная эмоциональная задача, чем перед лидером устоявшейся и стабильной социал-демократии с системой социальной защиты. С другой стороны, как показывает дальнейшая история программ «Нового курса», хорошие законы и институции нуждаются в постоянной поддержке со стороны реальных политических эмоций и должны быть защищены от разрушительного воздействия плохих эмоций.

В этом проекте основное внимание уделено роли эмоций в развитии общества, которое уже на пути к более полной социальной справедливости, и затем в обеспечении его политических принципов стабильностью и мотивационной силой. Однако мы никогда не должны забывать, что эмоциональный опыт часто кристаллизируется в институциональной форме, поскольку только эта формальная структура во многих случаях решает проблемы как эфемерности, так и предвзятости, которым слишком подвержены человеческие эмоции.

ГЛАВА 6. СОСТРАДАНИЕ У ЛЮДЕЙ И ЖИВОТНЫХ

Я думаю, я мог бы вернуться и жить среди животных, – так они спокойны и кротки.

Я стою и смотрю на них долго и долго.

Они не потеют, не хнычут о своем положении в мире,

Они не плачут по бессонным ночам о своих прегрешениях

[…]

И никто из них не страдает манией стяжания вещей,

Никто никому не поклоняется, не чтит подобных себе, тех, которые жили за тысячу лет;

И нет между ними почтенных, и нет на целой земле горемык.

Этим они указуют, что они мне сродни, и я готов их принять, как родных,

Знамения есть у них, что они – это я.

[…]

Уолт Уитмен «Песнь о самом себе» (пер. К. Чуковского)

I. ПСИХОЛОГИЯ И СПРАВЕДЛИВОСТЬ

Нации, о которых мы говорим, стремятся к справедливости. Они хотят понять, как эмоции могут помочь им в этой задаче, поощряя хорошие политические начинания и обеспечивая ее стабильность. Они также хотят бороться с эмоциями, которые могли бы свести на нет все их усилия (или хотя бы держать их под контролем). Но если общество преследует такие амбициозные цели, ему необходимо учесть исследования, посвященные возможностям и проблемам, к которым человеческая природа, судя по тому, что мы о ней знаем, дает нам доступ. Прежде чем мы сможем начать рассматривать программные рекомендации в отношении определенных эмоций, мы должны в целом рассмотреть (в свете тех исследований, которые есть на данный момент) возможности и опасности человеческой природы, конкретные примеры которых мы позже сможем рассмотреть в деталях.

Поскольку наши нации твердо привержены политическому либерализму, они согласны не выстраивать свои стратегические рекомендации, опираясь на какие-либо всеобъемлющие религиозные или этические взгляды на человеческую природу. Однако они могут пользоваться данными эмпирической психологии, исследованиями поведения животных и результатами клинических наблюдений за развитием человека. Они также не видят причин не обращаться к художественной литературе для освещения человеческой жизни, но не без критической настороженности, поскольку литературные произведения часто оказываются ангажированными, то есть выражающими некоторые пристрастные религиозные или светские взгляды на цели и задачи общества.

А начать следует с нечеловеческих животных, потому что они могут многое рассказать нам о нас самих[173].

II. ГОРЕ И АЛЬТРУИЗМ У ЖИВОТНЫХ

В сентябре 2010 года в Западной Бенгалии (Индия) два слоненка оказались в ловушке на железнодорожных путях, когда стадо пересекало железнодорожную линию посреди густого леса. Услышав звук быстро приближающего поезда, пять самок повернули назад, чтобы окружить детенышей, пытаясь их защитить. Все семеро погибли. (Поезд двигался со скоростью 69 км/ч, несмотря на ограничение в 39 км/ч.) Остальные члены стада остались на месте происшествия, наблюдая за мертвыми и умирающими сородичами[174].

Животные заботятся и скорбят, переживают сострадание и утрату. Они совершают альтруистические действия, по-видимому, мотивированные сильными эмоциями. На сегодняшний день нам многое известно об этих сферах поведения животных, и мы можем дать прочно обоснованные предположения об эмоциях, которые их питают. Изучая эмоции и эмоциональное поведение сложных социальных животных, таких как обезьяны и слоны, мы узнаем о нашем животном наследии и, следовательно, об имеющихся у нас возможностях. Как говорит Уитмен, у этих животных есть «знамения» нас, и мы должны принять их.

Люди часто отрицают это сходство и связанные с ним возможности обучения. Нам нравится думать о себе как о существах, находящихся «на ступень выше» животных в развитии. Зачастую мы определяем саму нашу человечность через характеристики, которые, как кажется людям, свойственны только нам. (Разум? Мораль? Эмоции, связанные с моралью, такие как сострадание и любовь? Альтруистическое поведение и самопожертвование?) Когда мы думаем о «высших» свойствах, мы обычно говорим о том, чем в превосходной степени обладают люди, опуская то, что у животных развито лучше, чем у нас. Например, мы говорим о вычислительных способностях, но не о пространственном восприятии или остроте слуха и обоняния. История изучения поведения животных омрачена неоднократным отрицанием того факта, что некоторые виды животных обладают определенными способностями, хотя позже было доказано обратное (например, способность использовать орудия труда или выучить язык).

На самом деле, у многих людей в разные эпохи и в разных странах сама мысль о том, что мы, люди, на самом деле являемся животными, вызывает отвращение, как и телесные выделения и запахи, которые напоминают нам об этом родстве. Одного предположения о том, что нашими предками были обезьяны, достаточно, чтобы людям стало плохо от мысли о связи с этими волосатыми, вонючими существами. Гулливер, персонаж Джонатана Свифта, питал крайнее отвращение к животным признакам «еху»: после своего возвращения Гулливер сначала не может вынести даже физического присутствия жены и детей, настолько сильно он ненавидит запах «этого отвратительного животного». Он уже никогда не позволит своей жене и детям прикасаться к своему телу и даже к его еде и питью. И все же большая часть человеческой жизни структурирована сходным отвращением: мы очищаем наши тела от запахов, удаляем волосы на теле и лице, прикрываем наши тела тканью (главная уловка Гулливера, чтобы скрыть от гуигнгнмов свое родство с презираемыми еху) и с особой осторожностью прикрываем наши гениталии, а также скрываем выделительную активность. И в Гулливере гуигнгнмы не признали вонючего волосатого еху только потому, что тот обладал манерами типичного англичанина своего времени.

Отвращение к животному – это не устаревшая эмоция, от которой мы теперь избавились. Когда герой Джона Апдайка Кролик узнает, что его дефектные сердечные клапаны будут заменены клапанами свиньи, он испытывает сильное отвращение. «А ты думал, ты кто, а, чемпион?» – спрашивает его доктор. Кролик ничего ему не отвечает, но думает про себя: «Божье творение, которое Он создал по своему образу и подобию и в которое вдохнул бессмертную душу. Ристалище, где в вечной битве сошлись добро и зло. Ангел-подмастерье»[175]; свои ответы он почерпнул из определенного типа христианской культуры, однако они в той или иной форме повсеместно встречаются в истории человечества. Конечно, одним из ценных аспектов этой культуры является то, что она учит нас идее незаменимой уникальности и достоинства каждого человеческого существа; и с этой частью размышлений Кролика я согласна. Но есть иная сторона – отвращение к животному началу нашего тела, которое глубоко проблематично. Образ человека как «ангела-подмастерья» заставляет многих людей отказываться от самой идеи, что через изучение обезьян и слонов мы можем лучше узнать себя. Они считают, что заниматься такими исследованиями – значит отрицать наличие души, религиозные представления о происхождении жизни и, возможно, даже особую повелительную силу самой морали.

Однако исследования поведения животных не подразумевают ничего подобного. Все, что оно подразумевает, – узнать и изучить как можно больше, и поэтому кажется неразумным полагать, что, культивируя невежество в общественной сфере, мы тем самым защищаем чувства людей. Более того, лучшие в своем деле теоретики, изучающие различия между людьми и животными, не выступают с резкой критикой понятия «души»[176]. Политическая культура, приверженная общей морали человеческого достоинства, все еще может основывать свою стратегию на научных открытиях в этой области, если она воздерживается от преждевременных выводов о том, что может или не может быть доказано в вопросах, которые разделяют людей по религиозному или нерелигиозному признаку.

Ученые, изучающие приматов и слонов, и исследователи, проводящие дополняющую работу с человеческими младенцами, могут дать нам три типа понимания, в которых мы остро нуждаемся. Во-первых, мы нуждаемся в чувстве общности, связывающем нас с другими животными. Это чувство может рассматриваться как наше эволюционное наследие, «наши знамения», о которых пишет Уитмен, хотя мы, конечно, должны расширить рамки нашего исследования, включив туда виды (например, слонов), с которыми у нас нет прямой эволюционной связи, поскольку само по себе понимание разнообразия природы познавательно. Изучение животных – это не просто исследование нашей собственной истории: как изучение других культур, изучение животных проливает свет на нас самих через исследование того, как другая группа разумных существ упорядочила этот мир. Некоторые «знамения», которые мы получаем от животных, предоставляют нам возможности, другие – ограничения. А изучение социального поведения животных само по себе ценно, поскольку он является признанием нашего собственного животного начала, отрицать которое лицемерно.

Во-вторых, сравнивая поведение животных с тем, что психология говорит нам о поведении человека, мы можем понять, насколько и в чем люди действительно особенный вид и какими возможностями для морального поведения мы можем обладать, которых нет у обезьян. Когда «точка соприкосновения» показывает нам нашу ограниченность – например, ограниченное сочувствие – мы можем задуматься над тем, а есть ли у нас особые возможности для преодоления этого препятствия.

В-третьих, изучение животных также напоминает нам о некоторых изъянах и болезнях, характерных для человеческого состояния. Уитмен упоминает чрезмерное чувство вины, маниакальную жадность и фанатизм. Но мы можем добавить к этому списку кое-что еще. Полный отвращения образ жизни, изображенный Свифтом, не очень перспективен в качестве основы для политического сообщества; тем более когда в повествовании Гулливера мы замечаем мотивы, которые то и дело повторяются в истории предрассудков и дискриминации (отказ есть из одной тарелки, отвращение к якобы «грязным» телесным выделениям женщины).

Стоит также иметь в виду характерные именно для человека недостатки, описанные в финале трагического романа Теодора Фонтане «Эффи Брист». Жизнерадостную шестнадцатилетнюю девушку Эффи родители выдали замуж за доброго, но лишенного чувства юмора мужчину намного старше нее; он увозит ее жить в мрачный дом на берегу Северного моря. Одинокая и испуганная, она позволяет надавить на себя, чтобы завязать короткий роман с заезжим ловеласом, но немного спустя прекращает его из чувства вины. Вскоре ее муж получает должность в Берлине, у них появляется ребенок и на какое-то время их брак становится счастливым, пока муж не обнаруживает записку, явно свидетельствующую о романе Эффи восьмилетней давности. И несмотря на то что он хочет простить Эффи, он чувствует, что нормы мужской чести требуют от него, чтобы он отрекся от своей жены и сразился на дуэли с ее любовником, которого он в итоге и убивает. Родители Эффи, боясь общественного осуждения за родство с падшей женщиной, отказываются принимать ее почти до конца ее жизни. Когда Эффи умирает, они не в состоянии оплакивать свою дочь. И только верный ньюфаундлендский пес Ролло, ничего не знающий о падших женщинах и социальной стигматизации, любит ее до самого конца. Безутешный, он лежит на могиле своей хозяйки. У отца Эффи возникают смутные представления о том, что Ролло лучше их. Он спрашивает свою жену – не является ли собачий инстинкт более здравым, чем их ошибочное суждение. Родительская любовь сама по себе хороша, но их любовь была перекрыта социальными условностями, которые изображают Эффи как «плохую» женщину, а ее страдания заслуженными. Их сердца холодны; а сердце Ролло – нет.

Описывая искаженные эмоции родителей, Фонтане с самого начала воспитывает в читателе взгляд, похожий на отношение Ролло к Эффи: непредвзятость, скептическое отношение к социальным нормам в отношении женской сексуальности и сосредоточенность на реальных страданиях. Структура романа представляет собой упражнение в том, чтобы научиться быть животным, научиться любить безоговорочно, как животное, но с присущей человеку способностью рассуждать и социальной критикой.

Сосредоточив внимание, вслед за Фонтане, на сострадании нечеловеческом и человеческом, мы будем искать ответы на три наших вопроса. Каково наше общее с животными наследие? Какими дополнительными способностями мы обладаем, которые могут оказаться полезными? И что эти различия с другими животными говорят нам о ловушках, которых следует избегать?

Кажется, лучше всего начать с области очевидного сходства и совпадения: с переживания сострадания[177]. С самого начала эта эмоция была основополагающей для нашего проекта, но Милль и Тагор – за которыми я следую – исследовали ее недостаточно тщательно. Поскольку они не формулируют различные элементы сострадания, они не могут ни предложить программные рекомендации для расширения круга сострадания, ни понять, с какими трудностями можно столкнуться в этом процессе.

III. СОСТРАДАНИЕ: БАЗОВАЯ СТРУКТУРА

Начать следует с некоторых определений. Под «состраданием» я подразумеваю болезненную эмоцию, направленную на серьезные страдания другого существа или существ. Представители давней традиции в целом сходятся во мнении о том, какие мысли возникают у человека, испытывающего эту эмоцию[178]. Согласно моему представлению (которое отчасти соглашается с этой традицией, отчасти критикует ее), сострадание состоит из трех необходимых элементов[179]. В более ранней работе я называла эти мысли «суждениями», но в то же время отмечала, что это слово не очень подходит, потому что мы не должны думать об этих мыслях как о чем-то, что можно оформить в языке. Большинство животных могут воспринимать предметы в своем окружении как хорошие или как плохие – и это все, что мы говорим, когда приписываем эмоции (как их определяю я) животным[180]. Я начну с описания состояний, свойственных людям, а затем мы посмотрим, можно ли говорить о них в контексте сострадания животных. Далее я буду использовать слово «мысли», а не «суждения», подчеркивая тот факт, что большинство эмоций животных и многие человеческие эмоции включают в себя комбинацию или предикацию (объекта или ситуации с идеей хорошего или плохого), без привлечения лингвистически формулируемых пропозиций.

Во-первых, есть мысль о важности: человек, испытывающий сострадание, полагает, что страдает кто-то другой, причем существенным и нетривиальным образом. Такая оценка страданий обычно делается (и должна делаться) с точки зрения стороннего наблюдателя – человека, испытывающего эмоцию. Если нам кажется, что страдальцы стонут и стенают из-за чего-то, что нам не кажется таким уж плохим, мы не будем испытывать к ним сострадание. (Например, мы не испытываем сострадания к богатым людям, которые страдают от того, что платят налоги, если считаем, что то, что они должны платить налоги, совершенно справедливо.) С другой стороны, если мы считаем, что человек не осознает, что его положение действительно тяжелое (например, нарушение высших психических функций в результате несчастного случая[181]), мы все равно будем испытывать сострадание к нему, даже если он не считает свою ситуацию плохой.

Во-вторых, мысль о невиновности: обычно мы не испытываем сострадание, если считаем, что человек сам избрал или навлек на себя свое трудное положение. Эта мысль не является концептуальным условием для всех видов сострадания, поскольку как у людей, так и у животных есть формы сострадания, которые не предполагают оценку ответственности страдальца. Однако это концептуальный элемент наиболее распространенных форм сострадания взрослого человека. Испытывая сострадание, мы выражаем мнение, что, по крайней мере, значительная часть трудного положения была вызвана обстоятельствами, за которые человек не несет ответственности. Так, Аристотель считал, что, сострадая герою трагедии, мы рассматриваем его как anaitios, то есть не ответственного за свое падение[182]. Мысль о том, что человек сам виноват в своем бедственном положении, по-видимому, препятствует формированию эмоции сострадания. Превосходное социологическое исследование Кэндис Кларк, посвященное проявлениям сострадания у американцев[183], показало, что многие из них не испытывают сострадания к бедным, которые – по мнению самих американцев – сами виноваты в своей бедности из-за лени и недостатка приложенных усилий[184]. Даже когда мы испытываем сострадание к людям, которых считаем виновниками своего бедственного положения, сострадание и вина обычно относятся к разным этапам или аспектам ситуации, в которой оказывается человек: например, мы можем обвинять преступника в совершении преступления, при этом испытывая к нему сострадание, если мы считаем, что он стал преступником во многом в силу социальных факторов.

Обвинения могут быть разных видов в зависимости от различных категорий вины: преднамеренный злой умысел, преступная халатность и т. д. От этого также зависит и степень сострадания. Ответственность людей за свое тяжелое положение тоже может быть более или менее серьезной, как причинный элемент во всей цепочке событий. В большинстве случаев сострадание все еще может присутствовать, но в более легкой форме. В той мере, в какой сострадание сохраняется, может показаться, что оно, по крайней мере частично, направлено на те аспекты несчастья, ответственность за которые не полностью лежит на человеке. Незначительная ошибка может иметь огромные последствия, включая страдания, совершенно несоразмерные вине.

Третий необходимый элемент сострадания, согласно существующей традции, – это мысль о вероятности самому страдать так, как страдает другой. И действительно: человек, испытывающий сострадание, часто думает о том, что страдающий человек похож на него самого и имеет схожие жизненные перспективы. Эта мысль может проделать важную работу по устранению препятствий для сострадания, созданных искусственным социальным расслоением, как подчеркивает Руссо в четвертой книге «Эмиля». Для большинства людей мысль о своей уязвимости, схожей с уязвимостью других, вероятно, является, как считает Руссо, важным мотивом для проявления сострадания. Но мысль о сходстве не является абсолютно необходимой как концептуальное условие, даже в наиболее распространенном взрослом типе человеческого сострадания: в принципе, мы можем испытывать сострадание к другим, не видя в их затруднительном положении того, что мы могли бы пережить сами[185]. Это прекрасно иллюстрирует наше сострадание к животным: мы действительно во многом похожи на них, но мы не нуждаемся в этой мысли для того, чтобы испытывать к ним сострадание и понимать, что то, от чего они страдают, – это что-то плохое. Однако для целей настоящего рассуждения, как мы увидим, мысль о схожих перспективах имеет важное значение в деле предупреждения или отказа от отрицания нашего собственного животного начала. Следовательно, отсутствие такой мысли – признак серьезной опасности.

Наконец, есть еще одна мысль, о которой не упоминается в традиции, но, как мне кажется, сказать о ней стоит: это то, что я называю эвдемонистической мыслью. Это суждение или мысль, благодаря которой человек, испытывающий сострадание, делает страдающего человека или людей важной частью своей жизни. Эту мысль можно сформулировать приблизительно так: «Они важны для меня: они являются частью моих самых важных целей и проектов». Как я уже говорила в первой главе, основные человеческие эмоции всегда эвдемонистичны, то есть сосредоточены на наиболее важных целях и проектах человека, и человек всегда смотрит на мир с точки зрения этих целей, а не с какой-то обезличенной точки зрения[186]. Поэтому мы боимся понести ущерб, который нам кажется значительным для нашего собственного благополучия и для других наших целей; а потеряв кого-то, кто уже имеет определенное значение в нашей системе ценностей, мы скорбим.

Эвдемонизм – это не эгоизм. Я не утверждаю, что эмоции всегда оценивают события и людей всего лишь как средства для удовлетворения или достижения счастья человека; более того, я решительно отрицаю это[187]. Однако источник наших сильных эмоций – это то, чему мы придаем значение в наших мыслях, явных или неявных, относительно того, что является важным в нашей жизни, в нашей концепции процветания. Мысль о важности не всегда должна предшествовать чувству сострадания; причиной этого чувства может стать яркое представление о бедственном положении другого человека, которое на время помещает его в центр нашей заботы. Поэтому, когда люди слышат о землетрясении или о какой-либо другой сопоставимой по масштабу катастрофе, они часто фокусируются на страданиях незнакомых людей, и эти незнакомцы действительно на какое-то время имеют для них значение. Важный эксперимент по изучению сострадания Дэниела Бэтсона неоднократно это подтверждает: учащиеся, которых попросили, включив воображение, прослушать рассказ о бедственном положении ученика, которого они не знают, испытывают сострадание; и это сострадание, в свою очередь, коррелирует с готовностью оказать помощь, когда это возможно[188]. (Респонденты, которым предложили игнорировать сюжет, сосредоточившись только на технических аспектах записи, не испытали такого же эмоционального переживания.) Фокус создает, по крайней мере, временную значимость.

Но, как уже заметил Адам Смит на примере землетрясения в Китае, этот фокус неустойчив, и внимание легко переключается на себя и свое ближайшее окружение, только если над этим вниманием не будут надстроены более стабильные структуры заботы, которые обеспечат длительную обеспокоенность о людях этой далекой страны[189]. Поэтому задачей любого политического использования сострадания будет создание стабильных структур заботы, которые расширяют круг сострадания: но, как нам говорит эвдемонизм, для этого нам потребуется создать мост между нашими текущими заботами и более широким кругом забот, который все еще соотносится с «нами» и является «нашим».

Что насчет эмпатии[190]? Мы можем определить эмпатию как способность представить ситуацию другого, принимая его точку зрения. Это не просто знание состояния другого (которое, в принципе, можно получить без смещения перспективы, например, через анализ предшествующих событий); и это не то же самое, что думать о том, как бы человек чувствовал себя на месте другого человека, хотя иногда бывает трудно провести различие[191]. Эмпатия – это не просто эмоциональное заражение, поскольку она требует от человека войти в затруднительное положение другого, а это, в свою очередь, требует определенного типа различия между «я» и другим, и возможности воображаемого переключения между ними[192].

Эмпатии недостаточно для сострадания, потому что садист может эмпатически войти в ситуацию другого и использовать это ему во вред[193]. Адвокаты могут использовать эмпатию в отношении свидетелей, чтобы сбить их с толку или поймать на противоречии и тем самым помочь своим клиентам. Актер может совершенно эмпатично прочувствовать своего персонажа без какого-либо истинного сострадания. (Актер или актриса и вправду может эмпатично сыграть роль человека, которому он или она намеренно отказывает в сострадании, полагая, например, что человек сам является причиной своих страданий или же что ситуация, в которой оказался персонаж, не стоит того, чтобы из-за нее расстраиваться.)

Однако сострадание часто является результатом эмпатии. Эксперименты Бэтсона показывают, что при прочих равных условиях ключевой переменной – отличающей тех, у кого печальная история вызывает сострадание, от тех, у кого нет, – является опыт яркого представления[194]. В принципе, мы можем испытывать сострадание к несчастьям существ, чей опыт мы либо слабо можем себе представить, либо не можем представить вообще. Конечно, нам нужно каким-то образом осмыслить для себя идею о том, что они страдают и что их положение действительно тяжелое. Но мы можем быть убеждены в том, что различного вида животные испытывают страдания, например в условиях фабричной пищевой промышленности, не предпринимая особых попыток представить, каково это быть курицей или свиньей. Так что эмпатия не является ключевым элементом сострадания. Однако часто она бывает чрезвычайно полезной. Учитывая несовершенство человеческой способности оценивать затруднительные положения, мы должны изо всех сил постараться представить трудное положение других, а затем посмотреть, что мы думаем по этому поводу.

Мы также должны признать, что эмпатия включает в себя нечто морально ценное само по себе: а именно признание другого как центра опыта. Эмпатичный палач – это очень нехорошо, но, возможно, неспособность признать другого центром переживания – еще хуже[195].

IV. СОСТРАДАНИЕ У ЛЮДЕЙ И ЖИВОТНЫХ

Теперь мы можем подумать о преемственности и дистанции между человеческим и животным состраданием. Прежде всего стоит сказать, что ни одно животное, кроме человека, – насколько нам известно – не имеет четкого представления о виновности и невиновности; поэтому сострадание животных будет распространяться на множество страдающих людей и животных, которым люди отказывают в сострадании по причине их вины. Животные замечают страдание, и они замечают его очень остро; однако у них не возникает идеи о том, что «это существо не является достойным объектом сострадания, потому что он или она сама является виновником своих страданий». Это отлично видно на примере романа «Эффи Брист». Но его можно найти в более привлекательных в моральном плане примерах: скажем, когда человека увольняют за хищение, мы не будем испытывать к нему сострадание (или будем, но не особо сильное); но если работодатель увольняет человека, руководствуясь принципами расовой или половой дискриминации, то в таком случае мы будем испытывать сострадание.

Не всякое человеческое сострадание связано с вопросом вины. Есть вид человеческого сострадания, который в этом смысле очень похож на сострадание Ролло. В таком случае человек сосредоточен именно на страдании, не задаваясь вопросом, кто виноват в сложившейся ситуации[196]. Такое сострадание часто испытывают маленькие дети, как замечает Руссо в «Эмиле», говоря об эмоциях мальчика: «По их ли вине это произошло или нет, теперь не в этом вопрос; да и знает ли еще он, что такое вина? Соблюдайте всегда постепенность в сообщении ему познаний…»[197] (Позже Эмиль действительно узнает о вине, и это важная составляющая его социальной зрелости, поскольку сострадание должно регулироваться чувством справедливости[198].) Руссо, однако, помещает чувство вины слишком поздно в человеческом развитии, поскольку идея вины появляется еще у совсем маленьких детей. Даже после того как понятие вины прочно укоренилось в сознании, люди остаются способными к более простому типу сострадания. Однако идея вины очень часто мешает проявить это более простое сострадание, как это происходит в случае с родителями Эффи.

Дальнейшие исследования в этой области могут показать, что у некоторых животных есть зачаточное представление о вине. В той мере, в какой у них есть представление о следовании или неследовании правилам, у животных (что может быть вполне вероятным для некоторых видов) может сформироваться представление о том, что некоторые существа сами оказываются причиной своих бед, когда нарушают правила[199]. Но в той мере, в какой они не могут помыслить, что кто-то может преследовать одни цели, а не другие, они вряд ли продвинутся очень далеко в способности различать должный и недолжный выбор. И именно поэтому идея вины у них остается в зачаточной форме.

Помимо этого, сравнение людей и животных должно быть сосредоточено на идее важности, идее вероятности самому страдать так, как страдает другой, и на том, что я назвала эвдемонистической мыслью. Франс де Вааль утверждает, что эксперименты, проводимые на широкой выборке животных, показывают нам иерархию типов сострадательных эмоций. Самый простой или самый основной тип сострадания (вернее, сострадающего поведения) – это эмоциональное заражение. (И хотя на практике бывает трудно провести различие, мы действительно должны различать миметическое поведение, или поведенческое заражение, и более глубокое и установочное эмоциональное заражение, которое может быть следствием поведенческого заражения, а может быть следствием чего-то иного[200].) Более сложный тип предполагает принятие иной перспективы. С этим связано утешение – поведение, которое показывает обеспокоенность тем, что другое существо страдает; и, если это возможно, оказание помощи (то, что де Вааль называет целенаправленной помощью), что подразумевает реакцию на специфические особенности бедственного положения другого существа, рассматриваемого с его точки зрения. Принятие иной перспективы имеет разные градации. Оно может быть относительно элементарным и не основываться на твердом понимании различия между собой и другими. (На этом уровне находятся, например, большинство обезьян, и нам, вероятно, следует поместить сюда и собак, поскольку они хоть и проявляют значительное сочувствие, но все равно проваливают зеркальный тест[201].) Второй уровень более сложный. Он требует от животных прохождения зеркального теста, то есть они должны иметь представление о себе и различии между собой и другими. На этом уровне наряду с людьми находятся шимпанзе, бонобо, некоторые слоны и, возможно, дельфины. Поэтому – хотя я из чистого интереса сосредоточусь на слонах – то же самое можно найти в исследованиях шимпанзе и бонобо, наших ближайших биологических родственников. Итак, мы изучаем наше собственное эволюционное наследие, а также наши общие черты с другими живыми существами. И конечно, этот самый сложный уровень также отличается по степени: некоторые существа способны на эти отношения (сострадания, сочувствия) только к другим представителям своего вида; некоторые – по отношению к существам, с которыми они жили, даже если они принадлежат к разным видам; а некоторые, видимо, способны на такое отношение к людям и животным, которые находятся на большом расстоянии от них самих и вообще на них не похожи.

Де Валль использует образ матрешек: заражение – это самая маленькая фигурка, а сложное сострадание – самая большая, которая все же сохраняет сходство с маленькой, находящейся внутри нее. Однако эта метафора в некоторых случаях вводит в заблуждение. Она не включает в себя аспекты, которыми «внешние» слои не похожи на «внутренние», потому что на внешних добавляются новые материалы (например, суждение о вине). Также она не включает в себя то, как «внешние» слои модифицируют «внутренние»: когда суждение о вине мешает эмоциональному заражению (как в случае с родителями Эффи Брист), или, в менее трагических случаях, когда человеческие суждения о справедливости и беспристрастности мешают проявить сочувствие к «подлому» человеку или к персонажу кукольного театра, который отнимает что-то у другого персонажа. Наконец, она не включает в себя случаи, в которых более простые или примитивные переживания сохраняются и влияют на эмоции взрослого человека: как, например, в романе Пруста симпатия в зрелом возрасте Марселя к женщине, которую он любит, окрашена (и прервана) примитивной детской жаждой комфорта, сохранившейся во взрослой личности.

Держа в голове эти проблемы, давайте рассмотрим три различных случая сострадания или сочувствия животных, которые иллюстрируют разные уровни реакции, также свойственные человеку.

Случай A. В июне 2006 года исследовательская группа университета Макгилла[202] сделала некоторым мышам болезненную инъекцию, от которой животные визжали и корчились. (Это был слабый раствор уксусной кислоты, поэтому он не оказывал длительного вредного воздействия.) В то же время в клетке находились другие мыши, которые не получили инъекцию. В эксперименте было много вариаций и дополнительных параметров, но суть в том, что если мышь, не испытавшая боль, жила в паре с получившей инъекцию мышью, то эта не испытавшая боли мышь проявляла признаки расстройства. Если мышь, не испытавшая боли, ранее не жила в паре с мышью, получившей инъекцию, она не демонстрировала таких же признаков эмоционального расстройства. На этих основаниях исследователи приходят к выводу, что у мышей сложная социальная жизнь: знакомство с конкретными другими мышами подготавливает почву для эмоционального заражения, которое как минимум является предшественником эмпатии.

Случай Б. В национальном парке Амбосели в Африке браконьер застрелил молодую самку слона. Синтия Мосс так описывает реакцию других слонов ее группы на это происшествие (реакция типична для всех трех видов слонов):

Терезия и Триста пришли в отчаяние, опустились на колени, пытаясь поднять ее. Они запустили свои бивни ей под спину и голову. В какой-то момент им удалось усадить ее, но тело вновь рухнуло на землю. Ее семья перепробовала все в попытках разбудить убитую (толкая ее и упираясь в нее бивнями), а Таллула даже собрала пучок травы и попыталась засунуть его ей в рот.

Прежде чем уйти, слоны начали посыпать ее тело землей до тех пор, пока оно полностью не скрылось под ней[203].

Случай В. Однажды вечером Джордж Питчер и Эд Коун смотрели телевизор в своем доме в Принстоне: документальный фильм о маленьком мальчике в Англии с врожденным пороком сердца. После различных медицинских неудач мальчик умер. Глаза Питчера, сидевшего на полу, наполнились слезами. И в то же мгновение две их собаки, Лупа и Ремус, бросились к нему, почти повалив его, и начали облизывать его глаза и щеки, жалобно скуля[204].

В первом случае мы видим то, что мы могли бы назвать эмоциональным заражением, по крайней мере, поведенческого типа: то есть стрессовое поведение при виде стрессового поведения у другого. Очень аккуратно мы можем приписать этим мышам некоторое субъективное чувство дискомфорта, и, возможно, тогда имеет место эмоциональное и поведенческое заражение; но у нас нет причин полагать, что мыши каким-то сложным образом применяют свое воображение и приписывать им наличие каких-либо сложных мыслей, например, мыслей о важности или вероятности самим страдать так, как страдают другие. (Таким образом, мы не видим реакций, которые де Валль назвал «принятием иной перспективы», «утешением» и «целенаправленной помощью».)

Поскольку реакция, по-видимому, не включает когнитивную оценку ситуации других мышей как плохую, я бы не назвала эту реакцию подлинной эмоцией, хотя вероятно, что она включает в себя субъективные чувства, а не просто миметическое поведение. Эксперимент, безусловно, интересен, поскольку он показывает естественную реакцию на вид чужой боли, которая, конечно же, является одним из предвестников сострадания. (Из этой естественной реакции Руссо вывел множество следствий, заметив, что тип боли в этом отношении оказывает более сильное влияние, чем тип счастья: таким образом, наша слабость становится источником нашей взаимосвязи с другими.) Особенно интересно, что мышей трогает бедственное положение знакомых им особей, а не положение мышей, которых они не знают. Это подразумевает удивительную степень когнитивной комплексности и что-то вроде предка моего эвдемонистического суждения. Мыши не то чтобы думают «это мои знакомые приятели, и их судьба важна для меня, в то время как судьба незнакомцев для меня не имеет значения»; но у них есть реакции, которые, по крайней мере, являются основой для формирования именно этой стандартной человеческого мысли. (Более того, у людей эта мысль часто влияет на действие, не будучи при этом до конца сформулированной, поэтому люди в этом смысле не всегда столь далеки от этих мышей.) У них есть собственная перспектива видения мира – по крайней мере, в зачаточном состоянии, – в которой одна группа мышей отлична от другой.

Второй и третий случаи скорее схожи, хотя и со значительными различиями. В обоих случаях мы видим признание важности бедственного положения другого существа. Слоны, очевидно, понимают, что с их подругой случилось что-то серьезное: они понимают, что ее обездвиженная поза – это признак серьезной проблемы, и их все более отчаянные попытки поднять ее свидетельствуют об их постепенном осознании того, что проблема не может быть решена. Мы можем приписать им способность к некоторому типу принятия иной перспективы, утешению и целенаправленной помощи, хотя и довольно бесполезной.

Собаки Питчера хорошо его знают. Как и слоны, они видят, что происходит что-то необычное, что выглядит довольно важно. Отметим, что мысль о важности следует за фактическим страданием, проявленным другой стороной: у них нет возможности, как у человека, сформировать мысль: «Этот человек стонет и стенает, но его бедственное положение на самом деле несерьезное». Таким образом, если бы Питчер был богатым человеком, у которого наворачивались бы на глаза слезы о мысли об уплате справедливого налога, Лупа и Ремус вели себя точно так же. С другой стороны, если бы Питчер был в действительно плохом состоянии, не осознавая этого и, следовательно, не проявляя страданий, собаки бы не испытывали к нему сострадания. Поведение собак, по крайней мере, похоже на рудиментарное занятие иной перспективы. Оно, безусловно, свидетельствует об утешении и целенаправленной помощи, поскольку собаки были знакомы с тем фактом, что их ласковое поведение связано с улучшением демонстрируемого состояния Питчера.

Но есть несколько моментов, которые отличают этот случай от примера со слонами. Во-первых, поведение собак более индивидуализировано и менее основано на групповом поведении: они заботятся о конкретных людях и не координируют свое поведение с расчетом на группы. Во-вторых, их поведение может не включать в себя сложную способность к восприятию точки зрения другого, как у слонов, поскольку собаки не проходят зеркальный тест. В-третьих, поведение имеет межвидовой характер, отражая тот факт, что собаки являются симбиотическим видом, эволюционная история которого определила их повышенное внимание к поведению людей, и обыкновенно определенные люди входят в круг их заботы. Слоны иногда сближаются с людьми. Так, когда исследовательница Джойс Пул вернулась из декретного отпуска к своему стаду слонов в Кении, взяв с собой маленького ребенка, слоны устроили целую церемонию трубения и дефекации – так они обычно приветствуют рождение нового слоненка[205]. Однако такое поведение означает, что они относились к Пул как к почетному члену их группы, а не как к отдельно взятой персоне вне своей группы, которая имела значение для их благополучия.

Возвращаясь к Питчеру и его собакам: есть тонкая разница между состраданием Питчера к маленькому мальчику, герою документального фильма, и состраданием собак к Питчеру. В первом случае сострадание опосредовано мыслью о невиновности мальчика, во-втором случае это не так. Питчер подчеркивает, что его воспитывала мать, последовательница христианской науки[206], которая считала, что дети (да и взрослые) всегда виноваты в своих болезнях, – то было очень суровое воспитание. Повзрослев и отвергнув эти идеи, Питчер способен видеть в маленьком мальчике жертву обстоятельств. Я думаю, что его сильная эмоциональная реакция на документальный фильм могла быть вызвана его мыслью о себе, как о мальчике, лишенном сострадания из-за вины, которую болезнь всегда приносила с собой. Питчер испытывает сострадание к самому себе в детстве, когда он был лишен заботы. Главная мысль книги Питчера параллельна главной мысли Фонтане – собаки способны на безусловный тип любви, даже не задумываясь о вине, что трудно дается людям. В этом смысле для его анализа очень важным является часто ошибочное суждение о вине и его способности мешать состраданию.

Таким образом, Питчер считает, что суждение о вине обыкновенно является изъяном и что животные превосходнее нас с моральной точки зрения, потому что у них его нет. Мы не должны следовать за ним во всем. Неспособность собак сформировать суждение о вине иногда приводит к тому, что они остаются лояльными, несмотря на жестокое поведение людей в отношении них. Женщины часто сталкивались с подобной неспособностью судить о вине, и эта неспособность осудить своих обидчиков может быть очень серьезным недостатком. Как правило, для угнетаемой группы понимание причин, по которым можно винить других и испытывать к ним гнев, может стать важной частью утверждения своего равного достоинства. Не следуя за Питчером во всем с его доктриной безусловной любви, не склонной обвинять других, – мы должны, однако, отметить, что люди часто неверно назначают вину, делая это поспешно и основываясь на плохих социальных нормах (как, например, мать Питчера, обвиняя его в его же болезнях). В этом смысле брать пример у животных кажется разумным поступком.

Обращаясь теперь к эвдемонистической мысли, мы видим, что, как и в случае с важностью, между вторым и третьим случаями прослеживается некоторая аналогия. Слоны думают, что благополучие исследовательницы имеет значение, и их поведение выдает их осознание этой важности. Схожим образом, мой первый пример происшествия на железной дороге показывает такое глубокое понимание важности слонят для их благополучия, что они готовы пойти на то, что оказывается смертельным риском. Эвдемонистический круг узок – он включает в себя родственников и ближайшую группу. (Иногда в него входят и другие представители этого вида, когда, например, слоны отдают дань память костям других слонов с помощью очевидного ритуального поведения.) Собаки, что для них естественно, придают огромное значение своему узкому кругу людей, и они реагируют на страдание Питчера так, как они никогда бы не отреагировали на страдания незнакомца – будь то собака или человек.

Учитывая то, что слоны (как недавно было доказано) могут сформировать представление о себе, потому что проходят зеркальный тест[207], мы, вероятно, должны сделать вывод, что способность слонов формировать что-то вроде эвдемонистического суждения более сложна, чем у двух собак. То есть слоны, обладая способностью отличать себя от других, могут сформировать представление о себе как о ком-то, имеющем особый набор целей и задач. Во всяком случае, им это удается в большей степени, чем это могут сделать животные, у которых нет представления о себе.

Таким образом, в двух наших примерах с животными присутствует нечто похожее на эвдемонистическую мысль, но нет оснований предполагать, что эта мысль обладает большой гибкостью. Слоны заботятся о других слонах, прежде всего, о членах своей группы и иногда о других представителях вида. Иногда эта забота распространяется и на человека, благодаря продолжительному взаимодействию с ним, когда он становится кем-то вроде члена группы, как в случае с Пул и ее маленькой дочерью. Собаки гораздо более стандартно симбиотичны: не проявляя особой заботы о собаках как таковых, они с гораздо большей вероятностью введут в круг своей заботы любых существ, которых они знают и с которыми они живут, включая людей, собак, а иногда даже кошек и лошадей. Однако ни в одном из приведенных случаев круг заботы животных не чувствителен к доводам и обучению в достаточной степени. Мы не можем ожидать от слонов, что они научатся заботиться о выживании других животных в Африке; естественно, мы не можем ожидать от хищных животных, что они научатся испытывать сострадание к видам, на которых они охотятся. И мы не можем ожидать от собак, что они будут испытывать привязанность к человеку или собаке без длительного опыта взаимодействия. И действительно, Питчер ясно дает понять, что Лупа и Ремус продолжили с большим подозрением относиться ко всем другим людям, а также к большинству животных. В этом плане человек – по крайней мере, мы на это надеемся – более гибкий: людей могут волновать страдания, которые они причиняют животным, убивая их ради еды; их могут волновать страдания людей, которых они никогда не встречали.

Что насчет вероятности самому страдать так, как страдает другой? Мы узнаем, причем довольно рано, что все люди подвержены некоторым формам уязвимости: бренность тела и болезни, боль, раны, смерть. Руссо считал, что неизбежность этого познания была большим преимуществом морали в войне против иерархии и господства: всякий раз, когда привилегированная группа пытается считать себя выше обычного человеческого удела, этот хрупкий самообман быстро разоблачается самой жизнью. Жизнь постоянно преподает нам урок человеческого равенства:

От природы люди не бывают ни королями, ни вельможами, ни придворными, ни богачами; все родились нагими и бедняками, все подвержены бедствиям жизни, огорчениям, болезням, нуждам, всякого рода страданиям, всем, наконец, суждено умереть. Вот что воистину принадлежит человеку; вот от чего ни один смертный не избавлен[208].

Итак: в какой степени животные из второго и третьего примеров формируют такие идеи и в какой форме?

Вероятно, что у слонов действительно есть какое-то представление о смерти и различных, связанных с ней, плохих вещах как рядовых событиях в жизни слонов. Их стандартизированные и почти ритуализованные реакции на смерть указывают на то, что у них есть, по крайней мере, зачаточное представление о видовой форме жизни и о событиях, которые могут ее прервать (или, как в случае с рождением ребенка, обогатить ее). Тот факт, что слоны могут сформировать представление о себе, помогает им сформировать представление о слонах как о виде, поскольку едва ли можно распознать себя представителем своего рода, не признав себя единицей, отличной от других. Не очень понятно, есть ли такие идеи у собак, хотя очевидно, что они могут помнить переживания голода или боли (Лупа, помнящая о жестоком обращении с ней, всегда дрожала при виде палки) и в этом смысле воспринимать подобные плохие события как возможные перспективы для себя в будущем.

V. НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ЖИВОТНЫМИ: ОБЩИЕ И РАЗЛИЧНЫЕ ИСТОКИ МОРАЛИ

С точки зрения наших наций, стремящихся к справедливости, животное наследие человеческого сострадания является многообещающим, но имеет очевидные недостатки. Круг этого сострадания довольно узок, относительно жесток, обыкновенно враждебен по отношению к незнакомцам и неспособен установить связь с теми, кто находится на большом расстоянии, используя воображение. Более того, животное сострадание не знает разницы между виной и отсутствием вины, в нем нет никакой произвольной оценки того, из-за чего действительно стоит расстраиваться. Животные, по-видимому, не ранжируют и не упорядочивают цели (или же делают это нерефлексивно), поэтому они, как правило, неспособны подавлять стремления к удовольствию ради более важной цели. Однако альтруизм слонов из моего первого примера, а также другие примеры рискованного альтруизма у обезьян, изученные де Валлем, показывают, что в поведении животных есть благородство, выходящее за рамки простого удовлетворения желания.

Исследования человеческих младенцев показали, что люди с самого раннего возраста, еще до социального обучения, хорошо подготовлены в этом отношении. Как и многие животные, они демонстрируют эмоциональную заразительность, связанную со склонностью к мимикрии[209]. Но они быстро переходят к принятию иной перспективы и эмпатии: с самого раннего возраста они искусно «читают мысли»[210] и быстро учатся различать собственную боль и боль другого человека. Младенцы больше плачут под записи плача других младенцев, чем под любые другие звуки, и больше, чем под записи своего собственного плача[211]. То есть можно сказать, что они уже испытывают эмоцию сострадания. К десятимесячному возрасту они начинают спонтанно помогать и утешать, а к двум годам – демонстрировать признаки вины после того, как причинили кому-то вред. (Девочки проявляют больше такого поведения, чем мальчики того же возраста[212].)

Наконец, интереснейшие открытия Пола Блума показывают, что идея вины и эмоции, основанные на этой идее, прочно закрепляются примерно к двенадцати месяцам. В своих экспериментах Блум демонстрирует детям два поведения на примере кукол: в первом случае куклы оказывают помощь, а во втором – совершают эгоистичные действия. В подавляющем большинстве дети предпочитают первое действие второму[213]. Они также предпочитают помощника нейтральному персонажу, а нейтрального персонажа – подлому. Но затем он показывает им четыре более сложных сценария: а) «помощник» получает вознаграждение от другого персонажа; б) «помощника» наказывает другой персонаж; в) «подлец» (персонаж, который причинил вред другому) получает вознаграждение от другого персонажа; г)«подлеца» наказывает другой персонаж. Исследователи выяснили, что, несмотря на общее предпочтение «хороших» персонажей «плохим», детям нравился «плохой» (подлый) персонаж, когда он сам наказывал за плохое поведение. Следовательно, у детей есть не только способность к эмоциональному заражению вкупе с эмпатией и сострадательными эмоциями, у них также есть чувство вины, которое способствует состраданию или подавляет его. Все это есть у человека еще до социального формирования, и это дает нам дополнительные возможности.

Важнейшим ресурсом, который опять-таки явно отсутствует у животных, является человеческая способность к беспристрастности и наше признание того, что пристрастность является этической проблемой. (Блум называет это «ядром зрелой морали».) Эта часть человеческой культуры, однако, не проявляется в поведении младенцев. Младенцы, как и нечеловеческие животные, предвзято относятся к себе подобным. Они предпочитают лица наиболее знакомого расового типа, чем незнакомых; они предпочитают носителей своего языка носителям иностранного языка[214]. Пол Блум заключает: «Аспект морали, которым мы действительно восхищаемся – ее всеобщность и универсальность, – является продуктом культуры, а не биологии»[215].

Какие типы ограниченности должна в особенности преодолеть культура? Бэтсон показывает, что нет никаких внутренних ограничений для эмпатичной заботы о людях, находящихся на большом расстоянии, при условии что их трудное положение описано достаточно ярко[216]. Также человеку не обязательно предварительно испытывать то, что вызывает беспокойство[217]. Однако иные ограничения, весьма вероятно коренящиеся в нашем животном наследии, делают сострадательную заботу не совсем соотносимой с тем, чего требовала бы любая разумная мораль. Во-первых, обеспокоенность чем-либо носит неустойчивый и непостоянный характер, а со временем часто ослабевает и, следовательно, не позволяет поддерживать усилия по оказанию помощи, необходимые для решения старых проблем[218]. Что еще более тревожно, люди часто поступают аморально по своим собственным соображениям в результате сострадания, вызванного эмпатией. Услышав яркий рассказ о трудном положении другого человека, люди в большинстве случаев пренебрегают принципом справедливости, который они сами поддержали, – как в вопросах, связанных с тривиальным поощрением, так и в вопросах жизни и смерти (донорство органов). Они, скорее всего, отдадут предпочтение человеку, историю которого они представили себе, чем кандидатам более достойным, как того требует принцип справедливости, с которым они до этого были согласны[219]. Можно сказать, что у людей есть две системы суждений: система, основанная на воображении и занятии иной перспективы, и система, основанная на принципах[220]. (Это не соответствует хорошо известному в психологии различию между «Системой 1» как неопределенным и квазиинстинктивным набором реакций и «Системой 2» как основанной на осознанном решении. Воображение может включать в себя сознательные усилия, направленные на прояснение; а применение правил может быть рефлекторным и непреднамеренным. Хотя очень часто две эти способности дополняют друг друга (воображение демонстрирует значение случаев, рассматриваемых в соответствии с принципом, для человека), между ними есть различия и даже некоторый конфликт.)

Поэтому мы не должны рассматривать сострадание как некритическую основу общественного выбора. Эмоциональный фундаментализм так же опасен, как и пренебрежение эмоциями. Однако мы также не должны отказываться от содержания сострадания, иначе наши принципы рискуют лишиться значимости и мотивационной эффективности. Мы должны выстроить постоянный и внимательный диалог между живым воображением и беспристрастным принципом, находясь в поиске лучшего и наиболее последовательного сочетания, постоянно задаваясь вопросом о том, что мы имеем право дать тем, чью ситуацию мы представляем себе достаточно ярко и, напротив, насколько нам нужно следовать беспристрастному принципу. И также мы должны очень постараться построить мост от яркого представления единичного случая к беспристрастному принципу, бросая вызов воображению, напоминая людям, что трудное положение, на которое они реагируют в одном живо описанном случае, на самом деле куда масштабнее. Публичная культура сострадания должна быть связана как диалогом, так и мостом.

Обращаясь к нашему животному наследию, мы видим некоторые зачатки моральных ориентиров, поддерживающих справедливые институты; но мы также видим множество ограничений, которые мы должны попытаться преодолеть, и для этого в нашем распоряжении как биологические, так и культурные возможности – по крайней мере, в теории.

VI. НАБЛЮДЕНИЕ ЗА ЖИВОТНЫМИ: ОТСУТСТВУЮЩИЕ ПАТОЛОГИИ

Думая об этих собаках и слонах и об альтруистичных шимпанзе и бонобо, изученных де Ваалем[221], мы замечаем, что в их мире нет крайне дурных склонностей, которые, очевидно, присутствуют в мире людей. В «Эффи Брист» пес Ролло представляется морально превосходящим существом. В отличие от отца и матери Эффи, он не лишен сострадания к болезни и преждевременной смерти Эффи из-за искаженного суждения о вине, согласно которому «падшая женщина» не достойна родительской любви. Какому нечеловеческому животному пришла бы в голову такая странная идея? Аналогично Лупа и Ремус показали Джорджу Питчеру безусловность любви, которую он не испытал в своем детстве, поскольку он руководствовался суровыми и достойными сожаления представлениями о вине, в частности – религиозной доктриной о том, что больные дети сами виноваты в своей собственной физической болезни из-за моральной несостоятельности. Обладая в общем ценной способностью видеть в себе существ, способных делать выбор, следуя одним склонностям и подавляя другие, мы также способны приписывать другим существам неправильный выбор, и на этом основании мы подавляем наше сострадание. Эта способность размышлять о вине и выборе, как правило, является полезной, необходимой частью нравственной жизни. И все же она может привести к серьезной ошибке.

Иногда все идет не так, потому что люди хотят отгородить себя от требований, предъявляемых другими. Очень удобно, таким образом, обвинять бедных в их бедности и отказываться от сострадания по этой причине. Если мы будем размышлять в таком духе, нам не придется ничего делать с положением бедных[222]. Иногда несовершенные социальные традиции играют деформирующую роль: идея о том, что женщина, занимающаяся сексом вне брака, навсегда запятнана, недостойна дружбы и любви, была важной культурной установкой в Германии XIX века; и именно она мешает Бристам реагировать на страдания своей дочери. Хотя в случае Питчера искаженные суждения в корне своем религиозны, и хотя наши воображаемые нации согласились уважать широкий спектр религиозных и светских всеобъемлющих учений, которыми руководствуются разумные граждане, – доктрина о том, что дурное поведение детей является причиной их физических недугов, конечно же, является необоснованной доктриной. И наши нации имели бы право отказаться от нее через публичную риторику и государственное образование. Очевидно, что на суждение о вине влияет множество искажений, и найти одну-единственную причину этих искажений невозможно.

Наблюдая за миром животных, мы замечаем, что некоторые виды плохого поведения не характерны для животных: геноцид, садистские пытки, этнические чистки. В следующей главе мы рассмотрим их возможные причины. Здесь, однако, следует упомянуть об одном заметном искажении человеческих эмоций: то, что де Вааль назвал «антропоотрицанием» (anthropodenial), – склонность людей отказываться признавать свое животное начало и родство с другими животными. Вспомним Кролика из романа Дж. Апдайка: на вопрос, не является ли он, в конце концов, шимпанзе, он говорит себе, что он «Божье творение, которое Он создал по своему образу и подобию и в которое вдохнул бессмертную душу. Ристалище, где в вечной битве сошлись добро и зло. Ангел-подмастерье». У людей, воспитанных в таком духе, обычно развиваются соответствующие негативные реакции на признаки своего животного начала: пот, мочу, кал и другие биологические жидкости. Тело животного внушает ангелу-подмастерье отвращение и стыд. Гулливер Свифта, наслаждавшийся практически неземным обществом гуигнгнмов, чистых, непахнущих, едва ли проявляющих свою телесность, не может вынести прикосновения таких же еху, как он сам.

Ни одно животное, кроме человека, не отрицает, что оно животное, не ненавидит свою животную сущность, не избегает себе подобных потому, что они животные. Никто из них не стремится стать ангелом, возвысившись над телом, его запахами и жидкостями. Антропоотрицание очевидно влияет на отношения человека с другими животными: представления Кролика о том, что такое шимпанзе или свинья, зависит от его представлений о себе как об ангеле. Люди часто отказывают в сострадании страдающим животным из-за этого иррационального разделения мира природы. Это деление также мешает беспристрастному изучению животных оснований человеческой морали и эмоций.

Но все обстоит еще хуже, потому что Гулливер в произведении Свифта ведет себя крайне плохо, отказываясь от всякого сочувствия и любви к своей собственной семье из-за отвращения к их запаху и прикосновениям. Ни у одного другого животного нет таких патологий – повсеместно распространенных причин плохого поведения в социальной жизни. Итак, изучение животных ясно дает нам понять, что мы делаем не очень хорошо и что хорошему обществу нужно будет в себе подавить, а что – воспитать.

Обратим внимание, что желание не умирать, продлить свою жизнь и жизнь своих близких не является антропоотрицанием. Животные обычно стремятся жить дольше, а более сложно организованные животные скорбят о смерти тех, о ком они заботились. Получается, что идея о том, что смерть является чем-то плохим и что мы должны бороться с ней, – это общее место, а не проявление радикального отказа человека от своей животной сущности. Вызывающий беспокойство феномен не всегда легко отличить от нормального отвращения к смерти, но его отличительная черта – это полное отрицание, пронизанное отвращением, самой смертности как таковой и тела как ее вместилища.

Изучая животных, мы узнаем многое о наших общих корнях сострадания и альтруизма, которые потенциально могут служить нам опорой. И мы также узнаем, что у нас есть как возможности, так и трудности, которых нет у животных; и что у нас есть, по крайней мере, некоторая свобода в определении того, какие тенденции будут преобладать в нашей социальной жизни. Обсуждение этих тенденций является важной задачей наших стремящихся к справедливости наций.

ГЛАВА 7. «РАДИКАЛЬНОЕ ЗЛО»

БЕСПОМОЩНОСТЬ, НАРЦИССИЗМ, ЗАРАЖЕНИЕ

Беглый раб подбежал к моему дому, затаился во дворе,

Я услышал, как от его движений заскрипели дрова,

В полуоткрытую кухонную дверь я увидел его, истомленного,

И вышел к нему, он сидел на полене, и я ввел его в дом и успокоил его,

И воды натаскал, и наполнил лохань, пусть он вымоет вспотевшее тело, изъязвленные ноги,

И дал ему комнату рядом с моею и дал ему грубое чистое платье,

И помню я хорошо, как бегали у него зрачки и как он был неуклюж.

И помню, как я наклеивал ему пластыри на исцарапанное тело и на щиколки ног,

Он жил со мною неделю, отдохнул и ушел на север.

Я сажал его за стол рядом с собою, а ружье мое было в углу.

У. Уитмен «Песнь о себе» (пер. К. Чуковского)

До тех пор, пока ты держишь у себя эту христианку Лочмию, есть у тебя в комнате никто не будет.

– О Гора, как ты можешь говорить так! Ты же сам всегда ел из ее рук… Ведь она вырастила тебя. Совсем еще недавно тебе все казалось безвкусным, если на столе не было соуса, приготовленного ею. А разве я забуду когда-нибудь, как она выходила тебя, когда ты в детстве болел оспой…

– Ну, назначь ей пенсию, купи землю, построй дом, сделай все что хочешь, но только не держи ее в доме.

Р. Тагор «Гóра»[223]

I. «РАДИКАЛЬНОЕ ЗЛО» В СОЦИАЛЬНОЙ ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА

Справедливая нация должна попытаться выяснить, где берет свое начало плохое поведение людей[224]. Сложно понять, как следует защищать достоинство и равенство граждан, если мы не знаем, от чего мы их защищаем. Возьмем, к примеру, антидискриминационные законы. Мыслители либертарианского толка утверждают, что в этих законах нет необходимости, поскольку дискриминация экономически неэффективна. Все, что нужно сделать справедливому государству, – устранить искусственные барьеры для торговли, найма меньшинств и т. д.[225] Будучи рациональными, работодатели быстро поймут, что в их интересах принимать на работу меньшинства. Такой подход базируется на конкретном понимании человеческой мотивации: работодатели считаются рациональными субъектами, которые стремятся к максимальному удовлетворению своих собственных предпочтений. Более того, их предпочтения не являются злонамеренными или садистскими (как, например, желание подчинять и унижать других). То же самое можно сказать о работниках, которых они нанимают, и о клиентах, которых они обслуживают: первые будут с радостью работать в компаниях, принимающих на работу представителей меньшинств; а вторые – пользоваться услугами, потому что увидят, что такие предприятия предлагают эффективное решение социальной проблемы. Их не будут сдерживать укоренившаяся ненависть, отвращение или, опять же, желание унизить кого-нибудь посредством сегрегационных практик. Более того, считается, что у всех из них не искаженное расистскими стереотипами (о лени, низких способностях или склонности к преступлениям) представление о потенциале афроамериканцев.

Либертарианская политика наивна, потому что люди вовсе не такие. Отказ в предоставлении равных возможностей евреям, афроамериканцам, американцам азиатского происхождения и (в Индии) представителям низших каст не основывался на четкой оценке экономических издержек и выгод[226]. В действительности это привело к колоссальной растрате человеческого капитала. И, как отметил Дж. Стюарт Милль, самый распространенный тип дискриминации – это дискриминация женщин, которым отказано в трудоустройстве и участии в политической жизни. Это довольно абсурдная политика для общества, стремящегося к максимизации полезности, которая может сохраняться только благодаря иррациональным предрассудкам. Однако Миллю не хватает теоретического объяснения того, что приводит к этой дискриминации. В центральных теоретических пассажах он акцентирует внимание на необходимости проявлять сострадание. Обсуждая женский вопрос, он указывает на некоторые более темные мотивы, но не исследует их с точки зрения философии. Мы должны разработать правдоподобную теорию тех сил, что являются причиной дискриминации и ее плачевных последствий, поскольку справедливое общество должно противостоять им.

Различные религиозные и светские взгляды на человеческую жизнь по-разному объясняют причины плохого поведения. Доктрина «первородного греха» принимает разные формы. Одни верующие соглашаются с ней, другие – нет. Светская мораль также сильно различается: некоторые руководствуются представлением об изначально благой человеческой природе, называя причиной дурного поведения людей несовершенные социальные формации. Другие придерживаются идей первородного нарциссизма или эдиповой зависти, которые указывают на более глубокие и универсальные корни плохого поведения. Отсюда может показаться, что для плюралистического общества невозможно выбрать между конкурирующими взглядами без учреждения определенной религиозной или секулярной всеобъемлющей доктрины. Я, однако, утверждаю – опираясь на примеры эмпирических работ об отвращении, сострадании, общественном давлении, власти и других человеческих склонностях, а также на клинические исследования развития ребенка и способностей к сопереживанию и заботе – что мы можем извлечь ядро «разумной политической психологии». И люди с различными взглядами могут принять его как основу политической мысли, считая его одним из элементов их более всеобъемлющего (и, в этом отношении, различного) понимания человеческой природы.

Изучение нашей схожести с животными и ее отсутствия положило начало решению этой проблемы. Мы узнали, что люди, как и животные, склонны к ограниченному сочувствию; они скорее предпочтут более узкую группу более широкой. Но наше повествование вышло за рамки этой идеи, выявив важную роль, которую человеческое нежелание признавать в себе животное начало и смертность играет в объяснении неспособности к состраданию в некоторых случаях. Однако нам все еще не хватает понимания того, как эти проблемы возникают в личности, как они развиваются и как разумное вмешательство может изменить ситуацию.

Стигматизация и изоляция занимают главное место среди проблем, с которыми должны бороться наши общества. В отличие от наших оптимистично настроенных предшественников из XIX века, мы не можем не знать, что у людей есть более глубокие проблемы, чем просто ограниченное сочувствие. Общество, которое веками поддерживало индуистскую кастовую систему, учило людей из высших каст испытывать отвращение при контакте с человеком из низшей касты или находящимся вне каст. (Христианка, описанная в романе Тагора, является домработницей и, скорее всего, новообращенной из низших каст; поэтому она вдвойне неприемлема.) Гора не может есть пищу, подаваемую этой женщиной, и не хочет, чтобы такой человек жил в его доме. Его случай нетривиален, поскольку, будучи воспитанным матерью без кастовых предрассудков, он когда-то принял и даже полюбил эту христианку. И похоже, что он не испытывает к ней личного отвращения. Его принятие кастовых установок запоздалое и приходит извне, как будто он применяет к себе заученное правило поведения. Большинство традиционных индуистов его касты, напротив, испытывали бы скорее инстинктивную брезгливость. Такую же интуитивную брезгливость испытывали расисты южных штатов Америки к афроамериканцам. Законы Джима Кроу, запрещающие смешанные браки и разделяющие обеденные стойки, бассейны и питьевые фонтанчики, выражали сильное внутреннее отвращение доминирующего белого населения к любому виду контакта с телом афроамериканца. Эти законы отказывали такому телу в человечности в самом простом смысле. Гостеприимство Уитмена по отношению к беглому рабу – и особенно его готовность поделиться с ним едой и одеждой – это намеренно шокирующий образ нового демократического и равноправного общества, которым могла бы стать Америка, если бы отказалась от этих иррациональных идей осквернения. Возможно, самой смелой деталью в этом пассаже является перевязка открытых ран раба – акт, связанный с тесным контактом с жидкостями организма.

Групповая ненависть и отвращение – это основная часть того, чему наши нации согласны противостоять. Даже в хорошо организованном обществе Ролза, где такая дискриминация отсутствует, нельзя гарантировать, что она не возникнет, учитывая реалии человеческой психологии. Однако наши общества не то чтобы уже хорошо устроены; они скорее стремятся к этому, поэтому им приходится бороться с реальными проблемами дискриминации. И, следовательно, они нуждаются в более тонком понимании человеческой мотивации в сравнении с тем, что лежит в основе оптимистического взгляда XIX века.

То, что остается вне внимания Милля и Конта, – настоящее зло: целенаправленное жестокое и отвратительное поведение по отношению к другим. Оно не просто результат непреднамеренных или пренебрежительных действий, или даже подозрительности с оттенком страха, а связано с сильным желанием очернить или унизить другого. Эта склонность занимает центральное место в групповой ненависти и групповой дискриминации. На свой страх и риск Конт и Милль проигнорировали ее. Их наивная вера в человечность и моральный прогресс сегодня не выдерживает критики. Тагор глубже видит эту проблему: в школе в Шантиникетане совместные телесные ритуалы (прежде всего, музыка и танцы) сыграли решающую роль в устранении групповых разногласий.

В этой главе будет предложено рабочее понимание некоторых важных человеческих склонностей к плохому поведению. Хотя изложенное здесь понимание совпадает с тезисом Иммануила Канта о том, что в каждом человеке есть что-то вроде «радикального зла» (а именно некоторые пресоциальные склонности к плохому поведению; склонности, выходящие за пределы тех, что коренятся в нашем общем с другими животными наследии и которые лежат в основе культурных различий), мы также придем к выводу, что культура может многое сделать для сдерживания этих склонностей. Меры, предложенные контианцами, обречены на провал, учитывая, что в то время представления о человеческой психологии были слабыми и неполными. Более полная картина, представленная здесь, покажет и почему такая ситуация ведет к опасной нестабильности.

Роль любви в этой картине проходит два этапа. На первом этапе детская беспомощность и примитивный стыд приводят к ярости и деструктивным склонностям. Их можно преодолеть в сторону развития заботы только через сильную эмоцию любви по отношению к объекту, уничтожения которого одновременно желают и боятся. Но даже когда ребенку удалось развить способность к искренней заботе, сохраняющаяся неуверенность делает его склонным к проецированию отвращения и подчинению других: и тогда люди учатся разделять мир людей на привилегированные и стигматизированные группы. Эта склонность усугубляется ограниченностью, присущей нашему животному наследию. Здесь, на втором этапе, любовь должна прийти на помощь: только активное творческое взаимодействие с инаковостью другого человека устранит или предотвратит разрушительные последствия групповой стигматизации и раскроет граждан друг другу как целостных и уникальных людей. Таким образом, крайне важно не только узнать любовь в детстве, но и иметь возможность переживать ее вновь каждый раз, когда «внутренние глаза» человека затуманиваются.

II. КАНТ О ЗЛЕ: НЕОБХОДИМОСТЬ БОЛЕЕ ПОЛНОЙ ТЕОРИИ

Любому философскому исследованию врожденных склонностей ко злу следует начать со знаменитого пассажа Иммануила Канта о «радикальном зле». Глубокое влияние на Канта оказали учения об общественном договоре Локка и Руссо. И, как Руссо, он понимал, что справедливое общество должно думать о политических эмоциях и вероятных истоках плохого поведения. Но в отличие от Руссо (как и наши подающие надежды нации) он был привержен подлинно либеральному обществу с твердой защитой свободы слова и ассоциаций[227]. Поэтому его попытки изобразить психологию плохого поведения абсолютно соответствуют рамкам нашего проекта.

Кант считает, что корни плохого поведения лежат глубоко в человеке, намного глубже, чем любая конкретная социальная формация. По сути, они заложены в саму природу человеческого существования. В работе «Религия в пределах только разума»[228] он формулирует свою знаменитую доктрину «радикального зла»[229]. Согласно Канту, зло радикально, то есть коренится в нашей человеческой сущности, потому что люди, еще до получения определенного социального опыта, имеют предрасположенности как к добру, так и ко злу в форме склонностей, глубоко укоренившихся в нашей природе[230]. Наша сущность состоит в том, что мы можем следовать моральному закону, относясь к другим как к равным и как к целям; но в то же время в нас есть что-то такое, из-за чего при определенных обстоятельствах мы практически неизбежно будем пренебрегать этим законом и вести себя неподобающе.

Что же это такое? Животное начало само по себе не является проблемой; наша животная природа, говорит Кант, в своей основе нейтральна. Получается, что Кант согласился бы с выводом прошлой главы: наше животное происхождение не является основным источником наших трудностей. Конечно, проводя различие между животными и людьми, Кант в меньшей степени осознает преемственность и упускает некоторые нюансы, которые подтверждаются современными исследованиями (он действительно обходит вниманием некоторые тонкости, о которых упоминал даже Аристотель). Он также не считает, что, по крайней мере, некоторые из наших моральных проблем (ограниченность сочувствия, групповые предпочтения) коренятся в нашем общем с животными наследии. Однако его главный тезис кажется особенно правдоподобным: искуситель, невидимый враг внутри, – это что-то определенно человеческое, это склонность к соревновательному честолюбию, которая проявляется всякий раз, когда люди оказываются в группе. Сами по себе склонности легко удовлетворяются, и потребности животных ограниченны (Кант 1994, 97–98). Человек считает себя бедным «лишь постольку, поскольку опасается, что другие люди считают его таким и могут презирать за это» (Кант, 1994, 98). Но достаточным условием для подобной тревоги является простое присутствие других:

Зависть, властолюбие, стяжательство и связанные с ними враждебные влечения тотчас же обращаются против его природного довольства самим собой, когда он находится среди людей. И для этого вовсе не нужно, чтобы последние погрязли во зле или подавали соблазнительные примеры. Вполне довольно и того, что они существуют, что они его окружают и что они люди, – чтобы губить моральные задатки друг друга и взаимно становиться дурными (Кант 1994, 98).

Кант выдвигает сильный тезис. Хотя он, конечно, слишком оптимистично относится к возможностям многих людей в мире удовлетворять телесные потребности, он, безусловно, прав, утверждая, что простое удовлетворение не является главной причиной плохого поведения. Даже когда у людей есть еда и дом, даже когда у них есть здравая уверенность в других предпосылках благополучия, они все равно ведут себя плохо и нарушают права друг друга. И несмотря на то что пресоциальную склонность трудно доказать, Кант абсолютно прав, предполагая, что люди не нуждаются в специальном социальном обучении, чтобы вести себя плохо. И они ведут себя плохо, даже несмотря на лучшее социальное обучение.

Радикальное зло может быть врожденной склонностью, или склонностью, вырастающей из общих структурных особенностей человеческой жизни, с которыми ребенок сталкивается до знакомства с какой-либо конкретной культурой, или же оно есть в каждой конкретной культуре. Судя по всему, Кант говорит о врожденной склонности. Но общий смысл его тезиса сохранится, если мы подчеркнем, что врожденные склонности проявляются благодаря общим структурным особенностям человеческой жизни (смертности, нужды, различного рода взаимозависимости). И склонности к плохому поведению, скорее всего, являются результатом взаимодействия этих внутренних склонностей со структурными особенностями человеческой жизни.

Но несмотря на всю привлекательность, описание Кантом радикального зла недостаточно полное. Конечно, хорошо отметить, что в человеке есть такие склонности, что присутствие других людей заставляет его проявлять конкуренцию и вести себя агрессивно. Однако Кант мало говорит о природе агрессии и конкуренции. Возможно, он полагает, что здесь больше нечего сказать: радикальное зло – это просто склонность вести себя конкурентно и пренебрегать моралью в присутствии других людей. Но нам есть что добавить к этому. Кант даже не утруждается выделить достаточно широкий спектр различных видов плохого поведения: он говорит о зависти и соперничестве, но умалчивает о расовой и этнической ненависти, желании унизить и оскорбить, о любви к жестокости ради самой жестокости.

III. ЦЕНТР ВСЕЛЕННОЙ

Что кроется за тревожным духом соперничества, который Кант называет «радикальным злом»? В отличие от Канта мы должны признать, что «животное начало» (наше общее животное наследие) – это как минимум часть проблемы. Наше относительно узкое представление о том, кто из других людей имеет для нас значение, очевидно, формируется на протяжении жизни, и в какой-то степени оно может меняться под влиянием обучения. Однако корни этого представления находятся в структуре воображения и привязанности, которые являются частью нашего вероятного эволюционного наследия, что позволило выжить человечеству как виду. Мы отказались от многих аспектов этого наследия (например, нам не кажется, что правильно бросать на произвол судьбы пожилых людей и людей с ограниченными возможностями, как обыкновенно поступают животные со взрослыми и немощными особями). Мы должны стремиться в некоторых отношениях превзойти это наследие, преследуя цель беспристрастности, которую люди могут достичь только через культуру и мораль. В третьей части мы рассмотрим, как этого можно достичь. Но мы в то же время согласны с Кантом в том, что животное начало – не единственная и даже не главная наша проблема: истоки групповой ненависти, стигматизации и отчуждения следует искать в структурах, присущих только человеческой жизни.

Все существа рождаются слабыми и нуждающимися в заботе, и все они стремятся как к пропитанию, так и к безопасности. (В какой-то степени это две не зависящие друг от друга потребности: эксперименты показали, что даже обезьяны, в случае если источник пропитания искусственно отделен от источника комфорта, проводят больше времени в объятиях, а не за приемом пищи[231].) Однако у людей довольно странный тип младенчества, не имеющий аналогов в мире животных. У всех других животных навыки выживания начинают проявляться с самого рождения – умение стоять, передвигаться, активно искать пропитание и безопасность; когнитивная зрелость (способность четко определять поле восприятия, выделяя в нем плохое и хорошее) и телесная зрелость развиваются у них в тандеме. К моменту, когда у существа появляется четкое представление о своих практических целях, у него также появляются ресурсы для их достижения.

Человеческая жизнь складывается совершенно иначе. Отчасти из-за большого размера человеческой головы, накладывающей серьезные ограничения на внутриутробное развитие плода, люди рождаются в состоянии физической беспомощности, которого нет ни у одного другого вида. Новорожденный жеребенок, неспособный встать на ноги, вскоре умрет. Человек способен встать на ноги не раньше десяти месяцев после рождения и начинает ходить (с трудом) в возрасте около года. Членораздельная речь тоже ограничена физическими возможностями (хотя кажется, что языку жестов можно научиться гораздо раньше). Между тем младенцы обладают когнитивными способностями, которые все более высоко оцениваются специалистами по мере того, как психологи находят новые способы проверки когнитивных способностей, не зависящих от речи или движений. Вскоре после рождения младенцы в состоянии различать многие аспекты поля восприятия: например, отделять запах молока своей матери от запаха молока другой матери в течение первых двух недель жизни. Способность отличать себя от других и «читать» мысли других активно развивается, как показывает Блум, в течение первого года жизни. Получается, что человеческие младенцы одновременно очень умны и совершенно беспомощны – сочетание, которое формирует эмоциональное развитие, и не всегда в лучшую сторону.

В самом начале младенец воспринимает себя как рассеянный центр переживаний, на который воздействуют различные внешние силы, добрые и злые. Психолог Дэниел Стерн описывает голод младенца языком, который посредством образов очень точно передает то, что мы могли узнать из экспериментов (бóльшая часть этого представлена в работе Стерна):

Надвигается буря. Свет становится металлическим. Облака, марширующие по небу, распадаются на части. Кусочки неба разлетаются в разные стороны. В тишине ветер набирает силу. Слышны проносящиеся звуки, но нет никакого движения. Ветер и его звук разделились. Каждый урывками гоняется за своим потерянным партнером. Мир распадается. Что-то должно случиться.

Растет беспокойство. Оно исходит из самого центра и превращается в боль. И именно в центре разражается буря. В самом центре она усиливается и превращается в пульсирующие волны. Они подхватывают боль, вынося ее наружу, а затем снова возвращают ее обратно…

Бушующие волны обволакивают все. Мир воет. Все взрывается и разрывается, а затем свертывается и устремляется обратно к узлу агонии, которая не может длиться долго, но длится[232].

Как отмечает Стерн, это описание отражает силу голода – переживания, которое пронизывает всю нервную систему, нарушая все, что происходило раньше, и навязывая свои собственные ритмы и ощущения. Эти ощущения влияют на все: движение, дыхание, внимание, восприятие. Такой опыт дезорганизовывает мир, разрывая внимание и даже нарушая нормальный ритм дыхания. Более того, дыхание и плач не согласуются между собой, и также не согласуются между собой движения рук и ног. Наконец, раздается пронзительный крик с большим глотком воздуха. Согласованность крика и глубокого вздоха дает мгновенное облегчение, но агония продолжает нарастать.

Некоторое время спустя «голодная буря» стихает, когда младенца начинают кормить грудью:

Тут же мир становится окутанным. Он становится меньше, замедляется, становится более нежным. Оболочка отталкивает огромные пустые пространства. Все меняется. Возникает слабое обещание. Пульсации взрыва и свертывания укрощаются. Но они все еще там, все еще дикие, все еще готовые прорваться.

Где-то между границей и самым центром шторма происходит притяжение, сближение. Два магнита качаются навстречу друг другу, затем соприкасаются и плотно замыкаются.

В точке соприкосновения начинается новый, быстрый ритм. Он несется на медленно пульсирующих волнах шторма. Этот новый ритм короткий и жадный. Все напрягается, чтобы усилить его. С каждым ударом ток течет к центру. Он обогревает холод и охлаждает огонь. Он ослабляет узел в центре и ярость пульсаций, пока они не утихнут раз и навсегда.

Новый ритм переходит в легкий, плавный темп. Весь остальной мир расслабляется и следует за ним.

Все пересобрано. Просыпается изменившийся мир. Буря миновала. Ветер утих. Небо прояснилось. Появляются бегущие линии и плавные объемы. Они расчерчивают гармонию и, подобно движущемуся свету, оживляют все вокруг.

Эти описания – каждая деталь которых основана на исследованиях – напоминают нам о некоторых важных моментах, которые легко можно упустить, будучи взрослым человеком. Во-первых, это огромные масштабы голода, которые способны нарушить работу всего организма. Взрослые, наблюдая за младенцами, могут легко недооценить это переживание, потому что они понимают, что голод – это нормально, это не признак опасности и младенец скоро будет накормлен. Для взрослых голод не представляет собой ничего подобного, если только он не продолжается довольно долго.

Естественно, что такое катастрофическое событие, когда для младенца будущее начинает иметь значение и он осознает себя как протяженное во времени существо, станет для него объектом сильного страха, а облегчение страха – предметом радости и благодарности.

Во-вторых, эти описания напоминают нам о том, насколько солипсистским изначально является мир младенца. Все переживания исходят из его собственных внутренних состояний, и, хотя младенец еще не способен надежно отделить себя от окружающей среды, он полностью осознает себя и внешние факторы, но последние лишь в той мере, в какой они – подобно магниту – фокусируются на нем и вызывают изменения его собственных состояний.

Но это не тотальный солипсизм. Как в том числе описывает Стерн, младенцы любят свет, и в спокойном настроении они смотрят на то, что больше всего захватывает их внимание. С самого начала мир каким-то образом привлекателен и интересен, а не просто является тем, что облегчает боль. Существует направленное на себя стремление к облегчению, к безопасности и свободе от страданий. Но в то же время есть устремление вовне, к исследованию, своего рода зарождающееся любопытство, которое подготавливает путь для любви.

По мере того как младенец все более полно осознает себя как отграниченный центр опыта (изучая, например, разницу между собственными пальцами ног и другим объектом на таком же расстоянии), он также понимает, что его голод и страдание облегчаются чем-то внешним по отношению к нему – грудью и руками, которые дают ему защиту и успокаивают. В течение довольно долгого времени младенец не рассматривает их как части чего-то большего, всех людей. Это кусочки мира, которые что-то делают для младенца. Так, солипсизм младенчества окрашивает его первые отношения к объектам: другие люди фигурируют в восприятии и эмоциях младенца как части мира, которые помогают (кормят и держат на руках) или мешают (когда они не появляются рядом по первому требованию или не находятся с ним так долго, как ему хочется). Так, у младенца формируется представление о том, что весь мир состоит из его собственных потребностей и все должно быть направлено на их удовлетворение, а мир, который не удовлетворяет их, – плохой. Все должно обслуживать меня – так в общих чертах можно сформулировать эту мысль, источник замечательного образа Фрейда «Его величество младенец». Младенцы действительно похожи на королевских особ, поскольку считают, что все вращается вокруг них и их потребностей. Точно так же они подобны королевским особам в своей беспомощности, в своей необходимости в постоянном обслуживании, без которого их потребности не будут удовлетворены. (По этой причине Руссо пришел к выводу, что обучение практической самодостаточности является ключевым требованием демократической гражданственности.) Но, конечно, их беспомощность куда более полная, поэтому они находятся в нелепом положении, считая себя центром мира, но не имея никаких возможностей обеспечить исполнение или хотя бы поощрение исполнения своих желаний, кроме как плачем. Эта ситуация порождает множество сильных эмоций: страх быть покинутым и голодным; радость от восстановления мира; злость от того, что необходимая еда и комфорт не возникают, когда хочется; и, постепенно, стыд за несоответствие между ожиданиями и реальностью. Я монарх, вот он я – одинокий, голодный и мокрый.

Из этого раннего нарциссического этапа возникает склонность думать о других просто как о рабах, а не как о полноценных людях, имеющих собственные потребности и интересы. Как возможно преодолеть этот нарциссизм в направлении устойчивой заботы о других? Эта проблема, которую должны постараться решить все хорошие общества. И мы могли бы сказать, что нарциссизм вкупе с беспомощностью, которая возмущает и которую отрицают, – это то, где берет свое начало «радикальное зло» в форме склонности подчинять других людей своим собственным потребностям. Теперь мы можем рассмотреть антропоотрицание, о котором шла речь в шестой главе, в более широком контексте развития: что действительно возмущает и отрицается, так это не человечность вообще, а беспомощность, которую мы чувствуем из-за своих уязвимых и часто немощных тел.

Неудовлетворенность потребностей как причиняет боль, так и дает возможность: возможность столкнуться с реальностью другого автономного человека. Как выразился Дональд Винникотт: «Неполное удовлетворение потребностей делает объекты реальными, то есть как ненавистными, так и любимыми»[233]. Но нарциссизм младенца активно сопротивляется этой реальности, поскольку совершенная адаптация к потребностям – это всемогущество, а со всемогуществом легче иметь дело, чем со взаимозависимостью.

Очевидно, что нарциссизм такого типа продолжает оказывать пагубное влияние на большинство человеческих жизней: люди жадно сосредотачиваются на собственной безопасности и удовлетворении собственных потребностей, пренебрегая требованиями других или даже стремясь сделать из них рабов, на которых можно положиться в вопросе обеспечения безопасности. Если мы представим себе процесс взросления ангела, который никогда не был мокрым и голодным, никогда не был беспомощно зависим от других, мы увидим, что у такого существа мало причин быть жадным и эгоистичным.

Иногда люди преодолевают нарциссизм в узком кругу личных отношений, в выстраивании которых они учатся подлинной заботе, но даже это происходит не всегда. Вспомните главного персонажа романа Пруста. Будучи взрослым человеком удивительной чувствительности и сильных эмоций, он остается полностью сосредоточенным на себе, думая о других как о слугах, которых он должен контролировать, иначе он будет терпеть ужасные муки. Он остался все тем же жестоким и испуганным маленьким мальчиком, который прежде мечтал о том, чтобы мать спала в его комнате всю ночь, заранее зная, что радость ее приезда будет тут же омрачена болью грядущего отъезда. Более того, четко формулируя свою собственную патологию, он неоднократно сообщает нам, что вся мнимая любовь и дружба – не что иное, как стремление к обладанию и контролю. (Он, правда, считает, что деятельность автора художественной литературы предполагает подлинное любящее внимание к миру, но лишь потому, что писатель никогда не имеет дела с реальными людьми и создаваемой ими неопределенностью.)

В сущности, это антропоотрицание: отказ принять свое ограниченное животное состояние, взгляд на мир, которого нет ни у одного другого животного. Ожидать своей завершенности (или непрерывного пути к завершенности) – значит надеяться на существование выше человеческого удела. Младенцы не могут представить себе взаимозависимость человеческого рода, поскольку они не знают, что жизнь человека – это жизнь, полная нужды и взаимности, и что благодаря взаимности потребности будут регулярно удовлетворяться. Их беспомощность вызывает сильную тревогу, которая не смягчается доверием к миру или его людям. Единственное решение – это совершенство, и единственный способ достичь его – сделать других людей своими рабами.

Как человеку перестать быть таким? Отчасти, как настаивал Руссо, мы действительно должны совершенствовать свое практическое мастерство: подобно другим животным, люди могут стать гораздо менее беспомощными, чем они являются поначалу. Уверенность в том, что человек в какой-то степени может сам удовлетворить свои потребности, устраняет необходимость в порабощении других. И все же ужас беспомощности на ранних этапах жизни младенца оставляет свой след, и неудивительно, что многие люди поддаются соблазнительной фантазии о завершенности, никогда до конца не принимая реальность других. Что-то должно произойти в эмоциональной сфере, чтобы развеять или изменить эту фантазию. И жизнь уже предоставила материал для этих изменений. Обратите внимание на эту любовь к свету и, в более общем смысле, на это великодушное движение ума, направленное вовне, которое находит мир увлекательным и любопытным и одновременно разумным и эмоциональным: мир воспринимается достойным любви. Каким-то образом такое отношение может сочетаться и часто сочетается с эмоциями облегчения и благодарности, чтобы сделать родителя (или родителей), обеспечивающих уют и пропитание, объектами удивления и благодарности. Именно это направленное вовне эротическое движение к миру и его заманчивым объектам (которое мы уже можем назвать удивлением и которое мы можем назвать любовью, по крайней мере в зачаточном состоянии[234]) оказывается решающим фактором в движении младенцев за пределы замороженного состояния нарциссизма, которое изображает Пруст.

IV. РОЖДЕНИЕ ЗАБОТЫ ИЗ ДУХА ЛЮБВИ

В какой-то момент – вероятно, в конце первого года жизни – младенцы начинают осознавать взрослых в своем мире как целостных людей. Радость воссоединения теперь многосложна: дети не просто получают от своих родителей защиту и питание, но также играют с ними, постепенно развивая способность «читать их мысли». Игры, в которые они играют со своими родителями, сами по себе приятны, что усиливает представление ребенка о мире как о приятном месте. Диалог, который развивается между родителем и ребенком, демонстрирует бóльшую (и возрастающую) утонченность и восприимчивость. Благодаря диалогу ребенок учится как читать лица, так и «читать мысли», то есть симпатически принимать перспективу другого человека[235]. Удивление от поразительности другого движет и направляет любопытство, а любопытство ведет ко все более изощренным попыткам чтения мыслей. Но в то же время дети начинают осознавать, что их гнев и разочарование направлены на одного и того же целостного человека, который одновременно является объектом восхищения и наслаждения. Это осознание собственной агрессии вызывает сильную тревогу, и это еще один момент в развитии, когда личность может просто закрыться, перестать двигаться вовне – из-за страха перед ущербом, который может нанести собственная агрессия[236].

Предположим, однако, что, как это часто бывает, родитель или родители всегда остаются любящими, показывая, что они не были уничтожены ненавистью младенца. Это постоянство ослабляет беспокойство, потому что младенец начинает осознавать, что его потребности будут удовлетворены на регулярной основе. Это также дает младенцу ощущение постоянной радости: чувство безопасности, когда младенца держат на руках, и веселье от игры не прекращаются, несмотря на вспышки разрушительной силы. И это также открывает новую возможность: младенец действительно может что-то дать своей матери, радуя ее и проявляя привязанность. Выдающийся психоаналитик и практикующий врач Дональд Винникотт, обладавший невероятной эмпатией по отношению к младенцам, описывает этот «благоприятный цикл» в классическом эссе «Способность проявить заботу»[237]. «Благоприятная среда», необходимая для развития заботы, не является чем-то особенным, и часто она уже присутствует. Родитель или родители должны быть поблизости и должны «пережить эпизоды, вызванные инстинктом». Функция «матери» (Винникотт всегда подчеркивал, что это функциональное понятие, и им можно обозначать родителя любого пола) в том, чтобы «продолжать быть самой собой, быть эмпатичной в отношении своего ребенка, быть рядом, чтобы принять спонтанный жест и обрадоваться» (76). При таких обстоятельствах – которые явно включают в себя то, что родитель любим младенцем и просто находится рядом, – у младенца появляется уверенность в том, что он может сделать что-то хорошее для любимого родителя несмотря на агрессию. И тревога постепенно превращается в морально окрашенное чувство вины за агрессивные импульсы. Отношение ребенка к родителю становится нравственным.

Но разве не могли мораль и правила справедливости сделать эту работу самостоятельно? Разве мы не можем представить себе младенцев, приходящих к осознанию того, что у родителей есть права и что эти права следует уважать даже без любви? Что ж, мы можем попытаться представить себе такую семью, в которой правила безжизненны и лишены любви. Но такой семье не хватало бы доверия, спонтанности и творческого чувства взаимности, которое дети развивают, по Винникотту в «благоприятном цикле». Неясно, может ли мораль такого рода быть стабильной, поскольку она была бы пронизана подозрением и недоверием, и она скорее будет жесткая, а не гибкая. Более того, младенчество действительно болезненно: сначала боль от недостатка и разочарования, а затем боль от осознания собственных агрессивных побуждений по отношению к тем, кто любит и заботится о тебе. Из-за этой боли существует постоянный риск закрыться, уйти в нарциссизм, рассматривая других только как инструменты. Нарцисс может понимать правила и следовать им, но они окажутся безжизненными и крайне нестабильными.

Как и на первой стадии тревоги, на помощь должна прийти любовь. Только любовь приближает младенца к творческой взаимности, к такому эмпатичному принятию точки зрения другого, которое делает возможным выражение искренней заботы, а не проявления ее в жестких формулах. Возможность для заботы создается в первую очередь привлекательным поведением родителя (поддерживающим, не пугающим, чутким).

Что под любовью подразумевают психологи и что подразумеваю я? Отношения, которые они описывают, включают в себя восхищенное признание другого как ценного, особенного и интересного субъекта; стремление понять точку зрения другого; веселую и взаимную игру; обмен и то, что Винникотт называет «тонким взаимодействием»; благодарность за ласковое отношение и чувство вины за собственные агрессивные желания или действия. И наконец, центральное место в отношениях любви занимают доверие и прекращение тревожной потребности в контроле. (Без всего этого вряд ли могло бы быть веселье и «тонкое взаимодействие».) Только через доверие к ненадежному миру и людям в нем можно однажды найти выход из удушающего нарциссизма, если человек его вообще находит. Но доверие не может быть сформировано только на основе правил справедливости; на самом деле оно имеет мало общего с такими правилами. Доверие возможно благодаря любвеобильному отношению родителя вкупе с удивлением, любовью и творчеством ребенка, которое в конечном счете корнями уходит в удивление ребенка светом, в его эротическое любопытство, направленное вовне.

По сути, это идея, лежащая в основе религии человечества Тагора, в согласии («да») в опере Моцарта и в основе этой книги: как выразили это Моцарт и да Понте, «После многих треволнений, бурных сцен и приключений общей радостью, весельем должно день закончить нам!».

Разницу между моралью, порожденной правилами, и моралью, выросшей из любви, можно увидеть, например, в фильме «Белая лента» Михаэля Ханеке. Это ужасающая картина о Германии между двумя мировыми войнами. За исключением школьного учителя, который дает фильму моральный ориентир, все молодые люди в нем выросли в авторитарных и лишенных любви семьях[238]. Они на словах придерживаются правил справедливости, но не понимают их значения, и каждый из них, похоже, несет с собой огромное бремя нерастраченной агрессии и ненависти – тех самых стимулов, которые могли бы найти творческий выход в отношениях, основанных на взаимной любви. В одной семье детей заставляют носить белые ленты как напоминание о невинности, которую каждый из них по-своему потерял. Эта лента становится знаком вечной и непреодолимой вины. В то время как школьный учитель влюблен в свою невесту Еву, наполняя свои дни творческими замыслами навестить и порадовать ее, городские дети превращают свою боль в акты садизма. Так, отсутствие любви приводит к двум разным проблемам: у детей нет никаких конструктивных способов управлять своей собственной агрессией, и они никогда не станут способными наделять правила внутренней жизнью. Хотя этот фильм – страшный сон, это страшный сон о реальности, как свидетельствуют исследования Теодора Адорно о немецкой семье[239].

Вымысел Ханеке не совсем доказывает, что любовь необходима, если уважение должно привести к постоянной заботе, но напоминает нам, что мораль не может выжить в мире, где беспокойство не облегчается доверием и любовью. Эта подлинная забота о других основывается на способности к эмпатическому пониманию и на ощущении того, что иная перспектива имеет значение. Наконец, эта подлинная забота требует уверенности в собственной способности отдавать – этой уверенности угрожают как стыд за свою беспомощность, так и осознание собственных агрессивных желаний. Если равномерное уважение нуждается в постоянной поддержке, то должен наступить момент великодушия, когда человек готов отдаться на милость другого, который все еще остается непостижимым и доступным только в духе игры и удивления. Это великодушие, это «да», становится возможным только благодаря духу любви. Или, точнее, это и есть дух любви.

Все это касается близких отношений на ранних этапах жизни человека (хотя одна и та же динамика повторяется на разных этапах развития, и особенно – в уязвимый период подросткового возраста). Почему политический проект должен заботиться о личных вопросах? Я считаю, что политическая культура должна использовать эти источники раннего проявления доверия и великодушия – эротические движения ума и сердца вовне к объекту, достойному любви – если мы хотим, чтобы достойные институты оставались устойчивыми под продолжающимся давлением эгоизма, жадности и тревожной агрессии.

V. ИГРА И ПРОЕКЦИЯ

К одному году младенцы уже отлично умеют «читать мысли». Они уже способны проводить различие между собой и другими и эмпатически смотреть на мир из перспективы другого. «Заражение» аффектом существует более или менее с самого рождения: младенцы начинают плакать, услышав плач других младенцев, – известное явление, неоднократно подтвержденное исследованиями. Но как пишет Росс Томпсон, «важный переход к эмпатической отзывчивости происходит в момент, когда ребенок осознает, что у других есть внутренние, субъективные состояния, отличные от его собственных и заслуживающие внимания в социальном взаимодействии». Этот переход, по мнению ученых, должен проходить на ранних стадиях развития[240]. Он незаметен: даже более ранние свидетельства этого «заражения» показывают, что дети сильнее реагируют на плач других детей того же возраста, чем на плач детей старшего возраста или взрослых людей. Так, подобно мышам в эксперименте исследователей из Университета Макгилла, они уже делят мир на близкие и далекие группы, и, возможно, они начинают видеть мир, принимая перспективу представителей ближней группы[241]. Но в возрасте до года младенцы начинают понимать, что другой человек – это отдельный мир опыта и что их поведение влияет на то, что происходит в мире. Этому осознанию во многом способствуют взаимодействия, в которых участвуют родители и младенцы. В течение некоторого времени они играли в игры, обменивались улыбками, жестами и звуками, и в итоге они привыкли видеть, как другое лицо реагирует на то, что они делают. Теперь игровой мир становится все более сложным и способствует дальнейшему развитию как эмпатии, так и взаимности.

Значимая работа Дональда Винникотта, посвященная игре, не является экспериментальной психологией в ее самом традиционном смысле: Винникотт был психоаналитиком и педиатром. Но тем не менее он был удивительно прозорливым человеком, имел больший опыт, а его эмпатичному пониманию мира маленьких детей не было равных. Поэтому нет необходимости соглашаться с конкретной психоаналитической концепцией или психоанализом вообще, чтобы использовать его вклад вместе с экспериментальными данными. Как и психологи-экспериментаторы, Винникотт фокусируется на растущем осознании детьми полновесной реальности других людей и их развивающейся способности проявлять искреннюю заботу. И он проницательно связывает это с ролью игры в жизни детей.

В самом общем смысле Винникотт понимает игру как творческую деятельность, в которой человек занимает «потенциальное пространство», сферу нереального, наполненного историями, которые воплощают гипотетические возможности. В мире игры дети действительно обладают бóльшим контролем над событиями, чем в реальном мире, поскольку они сами придумывают сценарий. И последствия в игре не сравнимы по серьезности с теми последствиями от наших действий, которые имеют место в реальности, – такими, как одиночество, голод, разрушительная агрессия. По этим двум причинам игра представляет собой приятный способ исследовать мир человеческих возможностей. Фактически Винникотт распространяет то, что сказал Аристотель о трагедии, на игру: мы сталкиваемся (таким образом, что это доставляет нам удовольствие, а не приносит боль) с «такими вещами, которые могут случиться» в жизни человека, узнавая, таким образом, об общей природе человеческой жизни. Он подчеркивает, что важной частью того, что изучается в процессе игры, является реакция других людей: игра главным образом подразумевает разыгрывание ролей, что способствует развитию эмпатии.

Ранняя и самая важная форма игры включает в себя наиболее известную и влиятельную концепцию Винникотта, а именно – «переходный объект». Совсем маленьких младенцев может утешить только настоящий человек, который держит их на руках. Однако дети чуть постарше учатся успокаивать себя, выбирая мягкую игрушку или одеяло и наделяя их магическими свойствами, обеспечивающими безопасность. (Винникотт был убежден, что Чарльз Шульц, автор комикса «Мелочь пузатая», позаимствовал идею безопасного одеяла Лайнуса[242] из его работ; правда это или нет, но идея та же самая.) Цепляясь за этот объект, младенцы обретают способность самостоятельно успокаивать себя и таким образом постепенно отучают себя от необходимости рассматривать других людей как средство или как прислугу. Они также учатся экспериментировать с эмоциями, связанными с потерей и возвращением, когда роняют заветный предмет и находят его снова с радостным хихиканьем. По мере развития эмпатии дети придумывают рассказы, в которых главным героем является мягкая игрушка в виде животного, воображая чувства, которые испытывает это животное в ответ на различные ситуации. Иногда, например, придуманный страх или гнев мягкой игрушки становится для ребенка инструментом исследования своего собственного страха или гнева. Дети все еще в какой-то степени держат под контролем переходные объекты, но сам факт того, что они вложили что-то в некую внешнюю реальность, предполагает уступку: «Частичный отказ от всемогущества – это изначальная и весьма важная особенность»[243].

Постепенно мир игр становится богатым и поддерживающим ребенка, позволяя ему – как это просто, но совершенно точно выразил Винникотт – «играть в одиночестве в присутствии своей матери». То есть жить в мире, в котором другие могут быть заняты своими делами и нет необходимости постоянно подчинять их детским тревожным требованиям.

Но игра не всегда бывает одиночной. С одной стороны, игра помогает обогатить мир одиночества, создавая внутренние ресурсы; с другой стороны, она также обогащает мир межличностных отношений, поскольку родители и дети или дети между собой проигрывают различные роли и потенциальные сценарии, в процессе узнавая друг о друге и о будущих возможных сценариях.

Главная цель Винникотта – предположить, что все человеческие отношения связаны с игрой в раннем возрасте: способность быть одному в присутствии другого (не требуя постоянного рабского внимания); доверие к другому и готовность ослабить требование полного контроля в присутствии другого; способность соответствующе отреагировать на едва заметные сигналы; способность представлять себе, что другой намеревается сделать и что он чувствует. И действительно, в посмертно опубликованном исследовании «Удержание и интерпретация» он выдвигает тезис о том, что вся любовь – это форма «тонкого взаимодействия», которую его пациент, безэмоциональный молодой человек, впервые испытал в аналитических отношениях. Любовь означает многое, «но она должна включать в себя этот опыт тонкого взаимодействия, и тогда мы можем сказать, что вы любимы и любите в этой ситуации».

«Тонкое взаимодействие» тесно связано с готовностью отказаться от всемогущества. Пациент, которого Винникотт называет «Б», был воспитан тревожной матерью, которая считала, что ее муж требует от нее быть идеальным родителем. (Винникотт отмечает, что это значит, что в действительности она не любила своего мужа: она видела в нем требовательную властную фигуру, для которой ни один живой человек не был достаточно хорош.) Стресс от этого воображаемого требования заставил ее, в свою очередь, требовать совершенства от своего ребенка – она не желала признавать за ним ничего, что выдавало в нем настоящего младенца: плач, гнев, голод и т. д. Она также не могла с ним играть, потому что расслабленность и доверие были подорваны тревогой и желанием контролировать. Неудивительно, что ее ребенок сам стал неспособен к игре или спонтанности; он не мог успешно взаимодействовать с другими людьми, и все его поведение демонстрировало строгость и обезличенность[244].

Случай «Б» – это крайность, ошибка в ходе развития ребенка, которая встречается довольно редко, поскольку большинство родителей все же получают удовольствие от полноты существования своих детей. Винникотт любил подчеркивать этот факт, отчасти для того, чтобы убедить реальных родителей, что нет необходимости в совершенстве, чтобы тем самым облегчить их тревогу. Однако он также подчеркивал, что человеческая жизнь неотъемлемо сопряжена с тревогами и трудностями, и назвал это «присущей человеку трудностью в установлении контакта с внешней реальностью». Стремление к контролю и нежелание доверять постоянно встречаются в мире, который таит в себе всевозможные сюрпризы и в котором осознание собственной хрупкости и в конечном счете смертности придает новый смысл чувству отсутствия контроля по мере того, как жизнь продолжается. Поэтому развитие человека – это непрерывный процесс, и на каждом этапе требуются источники игры и воображения, чтобы укрепить доверие, взаимность и уважение к отдельному миру других людей.

В какие игры играют люди по мере взросления? Как Винникотт сообщает пациенту «Б», один из ответов – любовь. В самых успешных человеческих взаимоотношениях, будь то семейных, дружеских или эротических, есть элемент «тонкого взаимодействия». Но эти отношения также являются источниками стресса, и поэтому, по мнению Винникотта, важно иметь «потенциальное пространство», в котором можно сыграть роли и опробовать разные варианты развития событий без реального стресса в жизни: мир искусства и культуры. Поскольку «задача принятия реальности никогда не завершается, [и] ни один человек не свободен от напряжения, вызванного необходимостью соотносить внешнюю и внутреннюю реальность… облегчение этого напряжения обеспечивается промежуточной областью, которая не находится под угрозой. ‹…› Эта промежуточная область, наполненная удовольствиями, находится в непосредственной связи с игровой областью маленького ребенка, который «потерялся» в игре»[245]. И действительно если мы зададимся вопросом «Где мы находимся? Где мы живем?», то ответ заключается в том, что мы проводим большую часть нашей жизни в «потенциальном пространстве» воображаемых возможностей. Это «потенциальное пространство» не является ни частным внутренним опытом, ни чистой внешней реальностью: это то, что становится посредником между ними, «продукт опыта отдельного человека (младенца, ребенка, подростка, взрослого) в определенном контексте»[246]. Винникотт подчеркивает преемственность между детским игровым опытом и участием взрослых в культуре:

Как увидим далее, я имею в виду наслаждение очень утонченного взрослого человека жизнью или красотой, или абстрактным человеческим изобретением и в то же время творческий жест ребенка, который тянется ко рту матери, трогает ее зубы и одновременно смотрит ей в глаза, видя ее творчески. Для меня игра естественным образом ведет к культурному опыту и действительно лежит в его основе[247].

Таким образом, младенческий опыт доверия, взаимности и творчества во взрослой жизни в самых разных формах реализуется в культуре и искусстве, которые углубляют и обновляют опыт преодоления нарциссизма.

Я начала с утверждения о том, что любовь и игра, которая выражает и углубляет любовь, необходимы, если ребенок хочет выйти из тупика нарциссизма и страха к подлинной заботе о другом существе. Проявлять заботу о другом – это уже достижение. Однако по мере того, как жизнь продолжается, это достижение вряд ли можно назвать стабильным, поскольку осознание слабости и смертности приводит к повторному проявлению нарциссизма. И поскольку нарциссизм остается с нами на всем протяжении жизни, ресурсы, которые позволяют его преодолеть, также должны быть неиссякаемыми в форме все более сложных форм любви, взаимности и игр – в некоторой степени в личных отношениях, но в значительной степени в «потенциальном пространстве» культуры и искусства. Уважение, в основе которого не лежит дух игры и удивления, скорее всего, само по себе будет недолговечным. И чтобы лучше понять этот тезис, мы должны теперь обратиться к главному проявлению «радикального зла» в политических культурах – к отвращению и стигматизации групп.

VI. ПРОЕЦИРУЕМОЕ ОТВРАЩЕНИЕ И СЕГМЕНТАЦИЯ: ГÓРА И БЕГЛЫЙ РАБ

Люди формируют иерархии. Для Канта «радикальное зло» было в первую очередь связано с соперническим делением на ранги и возникающими вследствие этого препятствиями для признания равного человеческого достоинства. Склонность к формированию иерархий очевидно является частью нашего эволюционного наследия, но нарциссизм, стремление ко всемогуществу и «антропоотрицанию» заставляют иерархию принимать особую форму, которая угрожает жизни любого умеренно справедливого общества.

Ключевой элемент подчинения – это отвращение: люди, находящиеся у власти, вменяют животные характеристики, обыкновенно внушающие отвращение (слизистость, липкость, неприятный запах, связь с гниением или с биологическими жидкостями и экскрементами), другим группам людей – будь то афроамериканцам, женщинам, низшим кастам, евреям или геям, – а потом использует это предполагаемое отвращение в качестве причины для отказа в общении. Справедливое общество должно принять этот синдром во внимание и бороться с ним. «Проецируемое отвращение» вырастает из тех же тревог, из которых вырастает инфантильный нарциссизм. Подобно ему (поскольку оно является частью нарциссизма), отвращение можно преодолеть только духом любви.

К двум или трем годам дети в большинстве случаев уже способны любить небольшое количество людей и доверять им. Тем не менее тревоги, связанные с физической уязвимостью, оказывают свое влияние на протяжении всей жизни. Эти тревоги кристаллизируются в выработанной в этот период эмоции отвращения. Как показывает большое количество экспериментальных исследований, отвращение, по крайней мере, в первую очередь является негативной реакцией на субстанции с выраженными телесными характеристиками – липкость, плохой запах, вязкость, слизистость, гниение. Даже в этих простых случаях, когда объекты отвращения действительно обладают приписываемыми им свойствами, отвращение – это не то же самое, что простая сенсорная неприязнь, поскольку на это чувство очень сильно влияют представления человека о предмете. Так, даже один и тот же запах вызывает разные реакции отвращения в зависимости от того, говорят ли человеку, что это фекалии или сыр[248]. Идея фекалий, очевидно, является частью того, что делает объект отвратительным. И так происходит везде. Отвращение – это не то же самое, что страх перед опасностью: вещества, которые не являются опасными, могут вызывать отвращение (люди отказываются глотать даже очищенного от токсинов, стерилизованного таракана[249]), не находя при этом многие опасные объекты (например, ядовитые грибы) отвратительными. Таким образом, несмотря на то что отвращение, вероятно, развивалось как грубая, но эффективная эвристика, предостерегающая нас от опасных предметов, ее содержание и функции обладают тонким своеобразием.

Отвращение, как утверждают исследования, связано с идеей загрязнения: оно выражает тревогу о том, что индивид будет заражен употреблением чего-то оскверняющего. Как говорится, ты – это то, что ты ешь. А все «первичные объекты» отвращения – это «напоминание о животном начале»: все наши телесные выделения (пот, моча, фекалии, сперма, сопли, кровь) напоминают нам о нашем сходстве с животными, а трупы напоминают нам о нашей смертности и хрупкости[250]. Таким образом, отвращение тесно связано с более ранней динамикой нарциссизма, всемогущества и антропоотрицания, потому что о беспомощности нам напоминают именно аспекты животности, вызывающие отвращение, а не наши сила и скорость, которые предполагают хорошие возможности, общие у нас с другими животными.

Отвращение к первичным объектам уже является формой антропоотрицания, то есть отрицанием того факта, что мы смертные животные с телами, которые источают запахи и выделения и в конечном счете разлагаются. Однако как таковое отвращение не является абсолютно пагубным, оно имеет даже некоторое положительное значение, уберегая нас от подлинной опасности, даже если оно не может идеально распознать, что же является опасным. Но поскольку чувство отвращения формируется на поздних этапах развития (оно появляется не раньше приучения к туалету), у обществ есть больше, чем обычно, возможностей повлиять на его содержание и распространить его на другие объекты. Поэтому ни в одном обществе отвращение не ограничивается «первичными объектами»[251].

Почти сразу после того, как дети учатся испытывать отвращение к первичным объектам, они начинают разделять мир в соответствии с социальным феноменом «проецируемого отвращения»[252]. Проецируемое отвращение – это отвращение к группе людей, которые отделены от доминирующей группы и классифицируются как низшие на том основании, что они (якобы) больше похожи на животных. Считается, что члены этой группы обладают свойствами первичных объектов отвращения: их считают грязными, вонючими, склизкими. Они ассоциируются с половыми выделениями, экскрементами и гниением. Их представляют как квазиживотных, занимающих пограничную зону между подлинно человеческим (связанным с преодолением телесности и выделений тела) и совершенно нечеловеческим. Доминирующей группе легче считать себя выше простого животного, если у них есть возможность указать на группу людей, которые якобы являются отвратительными еху.

Проецируемое отвращение, таким образом, является формой антропоотрицания и, скорее всего, происходит из глубинного страха смерти и беспомощности, которые приводят к отрицанию сущности в более общем смысле. Группы, на которые проецируется это отвращение, на самом деле не обладают этими свойствами – не в большей степени, чем те, кто проецирует. Распространенная выдумка о том, что афроамериканцы пахнут хуже, чем белые, и более общий страх того, что их тела могут загрязнить пищу, питьевые фонтанчики и плавательные бассейны, является лишь одним примером иррациональности отвращения. Пол Розин, чьи исследования посвящены отвращению, считает, что отвращение распространяется с одного объекта на другой посредством совершенно иррациональных процессов, форм «магического мышления»[253]. Что объединяет все эти формы, так это сознательная сегментация социального мира вкупе с ложью о себе. Доминирующая группа говорит: «Эту группу людей следует держать на расстоянии из-за ее животного начала, но мы, конечно же, не имеем с ними ничего общего». Так, мужчины приписывали животное начало женщинам из-за их якобы сексуального рвения и их причастности к беременности и родам, одновременно имплицитно отрицая свою собственную связь с этими явлениями. Гетеросексуальное общество часто представляло сексуальность геев как грязную, связанную с экскрементами и микробами, в то же время «забывая» о повсеместном распространении «содомии» – анального и орального секса – в сексуальной жизни разнополых пар. Такая иррациональность обнаруживается во всех случаях проецируемого отвращения. Так, подчиненная группа подвергается стигматизации, чтобы удовлетворить внутреннюю потребность доминирующей группы в замене своего собственного животного начала.

Проецируемое отвращение является социальным в том смысле, что конкретная группа или группы, которые выделяют как носителей животного начала, варьируются от культуры к культуре в соответствии с конкретными фактами истории и социального порядка. Но, судя по всему, оно не является просто социальным явлением в том смысле, что мы можем найти его проявления во всех известных обществах. Мужское отвращение к женским телам – это один из видов проецируемого отвращения, который необычайно распространен и устойчив. Точно так же отвращение часто направлено против сексуальных меньшинств, и один из способов маргинализировать меньшинства – приписать им девиантную сексуальность: например, и евреям, и афроамериканцам приписывали гиперсексуальность и склонность к насилию; и национальное самосознание часто предполагает создание низшего класса, который, как считается, обладает этими характеристиками[254]. Но то, что эта группа оказалась евреями (в случае Германии) или афроамериканцами (в случае США), является артефактом истории конкретной нации. Уолт Уитмен предполагает, что общество могло бы существовать без отвращения, если бы все мы установили более здоровые отношения к нашим собственным телам и телам других людей. Однако эта идея, насколько бы привлекательной она ни была, остается умозрительной, поскольку такого общества никогда не существовало. Тот факт, что все общества участвуют в таких иррациональных типах сегментации и стигматизации, очень убедительно свидетельствует о том, что проецируемое отвращение – это не просто ошибка, но оно связано с более глубокими страхами, которые мы уже обсуждали. Недавние исследования действительно показали, что люди, которые испытывают необычно высокую степень отвращения к первичным объектам, с большей вероятностью будут подвергать стигматизации других людей с помощью проецируемого отвращения – что свидетельствует о том, что даже отвращение к первичным объектам безвредно только до определенного момента[255].

Проецируемое отвращение создает радикально сегментированный мир: мир индивида и людей, подобных мне, которые все являются ангелами-подмастерьями (кем вообразил себя Кролик в книге Апдайка[256]) без неприятных запахов, без грязных жидкостей, возможно, даже бессмертных; и мир животных, которые притворяются квазилюдьми, но (воображаемый) неприятный запах, нечистоты и связь с ненавистными телесными веществами выдают в них животных. История Свифта о гуигнгнмах и еху великолепно показывает, какой ложью является эта сегментация: тело Гулливера – это тело еху, и все же он учится ненавидеть сам запах и прикосновения еху, представляя их глубоко неполноценными. Отвращение, которое он испытывает, физически реально, точно так же как население Южных штатов испытывало физическое отвращение, оказавшись за обеденным столом с афроамериканцами в Северных штатах[257]. И все же источник отвращения – иррациональная культурная выдумка.

Этот тип сегментации близок к тому, что психолог Роберт Джей Лифтон в своей книге «Нацистские врачи» называет «удвоением». Лифтон описывает, как врачи, работавшие в Освенциме, могли жить в любви и доверии в кругу своих семей и в то же время проводить ужасные эксперименты над евреями. «Удвоение» предполагает иррациональное создание двух миров, к которым применяются разные правила поведения, хотя основная реальность (человеческое тело) на самом деле одна и та же. Агент тоже «удваивается», действуя по одному набору правил в одном мире, и иначе – в другом. Однако Лифтон описывает «удвоение» как реакцию на экстремальную ситуацию, в которой оно остается единственной альтернативой радикальному разрушению Я[258]. Проецируемое отвращение, напротив, не является реакцией на необычный стресс или авторитарный политический контроль. В самом деле, нет ничего более обыденного даже в процветающих демократиях. Проецируемое отвращение по сравнению с «удвоением» не столь радикально: оно не создает два разных Я, действующих в двух разных мирах. Отвращение лежит в основе повседневной жизни. Для него требуется только одно окружение и одно Я. Мир разделен на сегменты уже самим созданием (внутри повседневного мира) низшего класса, члены которого якобы обладают свойствами, которых Я боится и которые отвергаются в самом себе. Таким образом, оно более повсеместно и банально, чем удвоение, и у нас тем больше оснований относиться к нему с настороженностью, как к угрозе не только в обществе, захваченном злом, но и в любом обществе, даже самом достойном.

Отвращение мешает равному политическому уважению. Как возможно преодолеть его пагубное влияние? Теперь мы можем обратиться к двум примерам, с которых началась эта глава: «Гора» Тагора и описание встречи Уитмена с беглым рабом. Оба примера касаются строительства нации; оба доказывают, что проецируемое отвращение и раскол должны быть преодолены, чтобы достичь морально удовлетворительного типа национального единства.

Гора – крупный светлокожий молодой человек из индуистской семьи высокой касты в Бенгалии. (Его имя буквально значит «бледнолицый».) Будучи юношей, он становится убежден в том, что будущее Индии требует возвращения к традиционным индуистским кастовым практикам, включая практику неприкасаемости. Индуист из высшей касты никогда не должен есть еду, приготовленную или поданную представителем низшей касты или человеком без касты, какими являются христиане и мусульмане. Кастовые нормы выражают неприязнь к идее телесного загрязнения животным началом. Поскольку низшие касты ассоциируются с такой работой, как уборка туалетов и утилизация трупов, возникает миф о том, что члены этих каст сами загрязнены отходами животного происхождения и передают это загрязнение всему, к чему прикасаются. (Ганди указал на то, что идея загрязненности представителей низшей касты ложна: во время эпидемии холеры представители низших каст, испражнявшиеся в полях вдали от своих жилищ, были чище и менее подвержены риску заболеть, чем представители высших каст, испражнявшиеся в ночные горшки, которые затем выливали в канавы за окном.)

Для Горы мир отныне разделен на две группы: люди, с которыми он может делиться едой и питьем, и низшие существа, с которыми не может. Это раздвоение имеет приоритет над нормальными человеческими отношениями: теперь он отказывается принимать пищу от христианки Лочмии, служанки, которая нянчила его и относилась к нему с любовью. (Христиане очень часто были обращенными из низших каст, так что Лочмия стигматизирована с двух сторон.) Толерантная мать Горы пребывает в ужасе от поведения сына. Она пытается заставить его сосредоточиться на характеристиках, которые кажутся значимыми для обходительного обращения с другими, но вымысел о загрязнении берет верх, оттесняя все остальное.

Читатель романа с самого начала знает, что жизнь Горы абсурдна и противоречива. Он не только, как и во всех практиках неприкасаемости, отвергает часть идентичности всех человеческих существ (выделения, разложение), он также в очень прямом и особенном смысле отказывается от своей собственной особой идентичности. Гора бледен потому, что он вовсе не индус, а ирландец. Во время Восстания сипаев он, тогда еще младенец, остался сиротой и был усыновлен. Согласно индуистским правилам, которым следует Гора, он не был и никогда не сможет быть индуистом. Его мать пытается наставить его на путь истинный, говоря: «А ведь именно с той минуты, Гора, когда я впервые взяла тебя на руки, я порвала со всеми обычаями. Только прижав к груди ребенка, начинаешь понимать, что новорожденное дитя не может принадлежать ни к какой касте»[259]. Однако Гора убежден не только в том, что его собственная жизнь нуждается в кастовой иерархии, но и в том, что Индия его мечты может появиться только в том случае, если будут поддерживаться эти обычаи предков. Он считает делом своей жизни «воплощение Индии», а стабильность Индии, как он считает, заключается в иерархичном порядке[260].

Открытие своего истинного происхождения опустошает Гору. Но после кризиса он обретает новое чувство свободы. На него больше не давит груз поддержания тысячи мертвых условностей, он может думать о ситуациях и потребностях реальных людей, и впервые понять, что означает кастовая иерархия для человеческого благополучия. Его зарождающаяся способность к сопереживанию проявляется, и теперь он может свободно жить в потенциальном пространстве будущего благосостояния сотен миллионов самых разных людей Индии. Гора возвращается домой и, обнимая мать, говорит: «Ты не знаешь каст, ты не знаешь ненависти, для тебя все равны – только ты олицетворяешь для нас счастье! Индия – это ты!» А затем, после небольшой паузы, он говорит: «Ма! […] позови, пожалуйста, Лочмию, пусть она принесет мне стакан воды»[261].

Расколотый мир Горы стал единым целым благодаря признанию равной ценности всех индийцев. Но это признание пришло не только благодаря абстрактным идеям уважения: оно зародилось, по сути, в любви и детских играх. Выстраивая свою историю так, чтобы главное откровение было связано со вновь открывшейся любовью ребенка к своей матери, Тагор поддерживает идею о том, что политика должна опираться на архаичные источники доверия и радости, которые вдохновляют детскую любовь.

Уитмен тоже живет в радикально сегментированном мире – в Соединенных Штатах периода Гражданской войны. Он неоднократно обращает внимание на связь между этим расколом и разнообразными способами, которыми люди посредством проецируемого отвращения отделяют себя якобы от низших аспектов своей телесной человечности, проецируя эти аспекты на других людей: афроамериканцев, женщин, гомосексуалов. Он особенно настаивает на том, что американцы смогут преодолеть разделения, которые мешают их национальной жизни, только если они будут иначе относиться к своим телам, видя в них красоту, а не безобразие. На пути к этому главному тезису он сталкивается с одним из главных источников стигматизации в (Раз)Соединенных Штатах: телом темнокожего человека.

В небольшом стихотворении поэт приводит беглого раба в свой дом, дает ему возможность остаться, кормит и одевает, ухаживает за его ранами, будучи все время наготове сражаться с потенциальными преследователями (ружье в углу). В конечном счете он помогает ему бежать дальше на север. В самом начале раб предстает в повествовании животным: заскрипели дрова. Но как только поэт видит его, он относится к нему с состраданием и уважением, оказывая ему медицинскую помощь, накормив его и успокоив, и, наконец, усаживает с собой за один стол. Переход к полному равному уважению происходит, что очень важно, через телесный контакт, через отрицание предполагаемого источника осквернения и загрязнения: общие жилые помещения (в комнате раба есть дверь в комнату Уитмена), общие банные принадлежности, общая одежда, уход за синяками и открытыми ранами. Воображаемые осквернение и загрязнение сохраняли свою силу даже в эпоху борьбы за гражданские права и оказывают влияние до сих пор.

Как было преодолено отвращение? В стихотворении настойчиво утверждается, что отвращение преодолевается только игрой воображения; фактически только через поэзию и в поэзии, через поэтический дух, который наделяет формы внутренней жизнью и достоинством, который «в людях видит… предвечную сущность»[262].

Как и рассказ Тагора, стихотворение Уитмена само являет собой то, что описывает. Оно воздействует на умы своих читателей, очеловечивая и возвышая точку зрения отколовшихся, презираемых. Роман Тагора побуждает читателя примерить на себя точку зрения разных персонажей, показывая нам в процессе чтения значение идеи о том, что Индия – это весь ее народ. Также и Уитмен примиряет разные точки зрения, когда он строит Америку, где среди разных граждан действительно царит равенство «без оговорок»[263]. Перед историей о беглом рабе Уитмен подчеркивает преемственность между игрой воображения детей («Ребенок сказал: что такое трава? протянув мне полные горсти») и попытками взрослого понять тайны жизни. Ответы поэта касаются серьезных вопросов жизни, смерти и войны, и все же они сами по себе по-детски игривы и поощряют это игривое настроение в читателе[264].

Поэт начинает с того, что ставит себя наравне с ребенком, признавая неполноту и уязвимость своих познаний: «Как мог я ответить ребенку? Я знаю не больше его, что такое трава». Его последующие интерпретации выдвигаются как догадки. Сначала он говорит, что трава – словно «флаг моих чувств, сотканный из зеленой материи – цвета надежды». Потом, что трава – «…платочек от бога […] Где-нибудь в уголке есть и метка, имя владельца, чтобы, увидя, мы могли сказать, чей?» Или, возможно, «трава и сама есть ребенок, взращенный младенец зелени». А может, она – «иероглиф, вечно один и тот же, что означает равенство:

…Взрастая одинаково в широких

зонах и в узких зонах,

Среди белых и среди чернокожих,

И канука, и токагоэ, и конгрессмэна и негра, – я

принимаю одинаково, всем им даю одно.

А теперь она кажется мне прекрасными нестрижеными

волосами могил.

Таким образом, идея равенства приводит к идее равной уязвимости и смертности. Затем поэт представляет, что трава вырастает из трупов молодых людей, погибших на войне, или из «стариков», или из преждевременно ушедших детей, напоминая читателю, что смерть приходит неожиданно, и никто из нас от нее не застрахован. Так, непринужденная игра – это также непринужденное признание крайнего типа уязвимости. Поместив этот раздел перед рассказом о рабе – за которым следует рассказ о девушке, в мечтах плещущейся с молодыми парнями в воде, – он связывает политическое равенство и взаимность с игривым отказом от всемогущества, осуществить который можно как поэзией, так и в поэзии.

И Уитмен, и Тагор имеют в виду то, что Винникотт явно утверждает: развитие воображения посредством художественной игры необходимо, если взрослые хотят поддерживать и расширять свою заботу о других людях в своем окружении, преодолевая склонность всех обществ к стигматизации и «удвоению».

Я ответила на туманное описание Кантом «радикального зла», разработав более подробное описание сил в человеке, которые препятствуют взаимному уважению и взаимности вообще как в личной, так и в политической жизни. Эти силы действительно «радикальны» в том смысле, что они коренятся в самой структуре человеческого развития (в нашей телесной беспомощности и нашей когнитивной утонченности), а не являются порождением той или иной конкретной культуры. До сих пор я обозначила три тезиса. Во-первых, на ранних этапах развития ребенка дух любви (включая доверие и «тонкое взаимодействие») является необходимым ключом к развитию подлинной заботы и уважения к другим, избавлением от сковывающего эгоизма младенчества. Во-вторых, движущие силы человеческой жизни, которые сделали любовь необходимой (беспомощность, страх и гнев из-за беспомощности), не устраняются временем и взрослением, но сохраняются; и, таким образом, для человека любовь является постоянной необходимостью во взрослом взаимодействии, если он не хочет снова впасть в нарциссизм. Это справедливо как для политической жизни, так и для семейных и дружеских отношений. В-третьих, в некоторых случаях нарциссизм проявляется и в политической сфере, отражая действие проецируемого отвращения, которое создает особые проблемы для общества, стремящегося к равному человеческому достоинству. Сами эти проблемы должны решаться не только посредством правил, способствующих равной заботе, но и с помощью духа игры и творческого сочувствия, включая уязвимость и готовность отказаться от всемогущества, которую делает возможной этот «поэтический» дух. Короче говоря, нам всегда нужен поэтический дух, но особенно сильно мы нуждаемся в нем в тех сферах, где мы более всего склонны к расколу и отвращению.

VII. АВТОРИТЕТ И ОБЩЕСТВЕННОЕ ДАВЛЕНИЕ: ПОДПОРКИ ДЛЯ ЗЛА

Наша рабочая модель «радикального зла» еще не завершена. Теперь нам нужно сказать еще о двух склонностях, которые, судя по всему, также глубоко укоренены в человеческой природе и представляют серьезную угрозу стабильности демократических институтов: склонность поддаваться общественному давлению, даже ценой правды, и склонность подчиняться авторитету, даже ценой моральных соображений. Скорее всего, обе эти склонности коренятся в нашем эволюционном наследии: в жизни приматов как иерархия, так и групповая солидарность довольно полезны[265]. И до определенной степени они продолжают быть полезными в человеческих обществах: как правило, повиновение законной власти – это хорошо, и в отсутствие собственной компетентности подчинение мнениям других имеет важное значение. Однако и то и другое угрожает демократической общественной культуре.

В серии тщательно продуманных экспериментов, проведенных в течение длительного периода[266], психолог Соломон Аш показал высокую степень покорности испытуемых в отношении общественного мнения[267]. В эксперименте были задействованы несколько участников: один испытуемый и группа людей, работающих на Аша, о чем испытуемому известно не было (численность этой группы могла варьироваться, но было обнаружено, что для эффекта требовалось минимум три человека, и обычно их было больше). Испытуемому говорят, что эксперимент – это тест на восприятие. Ему предлагают довольно простые вопросы на восприятие: как правило, определить, какая из трех линий на одной карточке имеет такую же длину, что и линия, изображенная на другой карточке. Обычно испытуемый начинает давать правильные ответы, но подставные участники постоянно дают неправильные ответы. (Время от времени они дают правильные ответы, чтобы уменьшить вероятность того, что испытуемый что-то заподозрит.) Испытуемому становится все более и более некомфортно, и через некоторое время он или она реагирует на групповое давление, уступая и соглашаясь с большинством. В обычных обстоятельствах испытуемый будет ошибаться менее чем в 1 % случаев. Учитывая групповое давление, испытуемые уступают примерно в 36,8 % случаев. (Около четверти испытуемых оставались полностью независимыми на протяжении всех испытаний и никогда не соглашались с большинством. Некоторые почти всегда следовали за большинством. Многие уступали лишь после продолжительного давления со стороны большинства.) Важно отметить, что на самом деле процент испытуемых, поддавшихся давлению, не очень высок, но тем не менее выше, чем можно было бы пожелать в ситуации, когда истина очевидна. (Обобщенные выводы из работы Аша иногда (ложно) указывают на то, что большинство людей склонны поддаваться групповому давлению.)

Аша интересовали причины, по которым люди поддавались давлению со стороны большинства. Некоторые из испытуемых быстро приходили к выводу, что их ответы ошибочны. Другие уступали большинству, не желая «портить статистику». Многие подозревали, что большинство стали жертвами оптической иллюзии, но тем не менее соглашались с ними. «Более тревожными были реакции испытуемых, которые объясняли свое отличие от большинства как признак того, что в них есть какой-то общий недостаток, который они любой ценой должны скрыть. И поэтому они отчаянно пытались слиться с большинством, не осознавая долгосрочных последствий для себя»[268]. Между тем испытуемые, которые не поддались давлению большинства, продемонстрировали «способность оправляться от сомнений и вернуть себе уравновешенное состояние». Были и те, кто думал, что, возможно, большинство и право, но считали своим долгом «ответить так, как они считают».

Иногда Аш предоставлял испытуемому подставного партнера, которому было поручено давать правильные ответы. Эффект от присутствия всего лишь одного участника, говорящего правду, был невероятный: «Присутствие единомышленника лишило большинство его силы». Испытуемые в четыре раза реже давали неправильные ответы, чем в отсутствие партнера. Даже самые слабые люди не сдавались так легко, как они делали это в одиночку. Другие вариации эксперимента показали, что испытуемые почувствовали облегчение от давления большинства не столько благодаря правильным ответам партнера, сколько благодаря его инакомыслию. Когда партнер делал ошибок даже еще больше, чем большинство, это «оказывало удивительный эффект на испытуемых; их количество ошибок сократилось до 9 %», и все ошибки были некритичными. Более того, эффект от присутствия инакомыслящего продолжался даже после того, как партнер уходил.

Этот эксперимент представляет для нас большой интерес. Хотя эффект от группового давления, по-видимому, не зависит от динамики нарциссизма и проецируемого отвращения, мы можем предсказать пагубные взаимодействия между ними, поскольку под влиянием группового давления люди соглашаются с ошибочными суждениями о физических характеристиках евреев, геев или афроамериканцев. Давление со стороны большинства опасно при любых обстоятельствах, поскольку оно мешает говорить правду. Это тем более пагубно, когда проявляется в ситуациях, уже характеризующихся стигматизацией и иерархичностью отношений.

Из результатов эксперимента Аша было бы ошибочно сделать крайне пессимистичный вывод, поскольку эффект от наблюдаемого группового давления был невелик. Но тем не менее таких показателей достаточно, чтобы вызывать беспокойство. Особенно интересно влияние всего одного несогласного на поведение других. Как заключил сам Аш, у всех достойных обществ есть веские основания поощрять инакомыслие и критическое мышление как за их важность саму по себе, так и за влияние на других.

Еще более тревожными представляются знаменитые исследования Стэнли Милгрэма в Йельском университете[269]. Милгрэм сказал испытуемым, что они будут участвовать в исследовании памяти и обучения. Участники не были студентами, их набрали по объявлению в газете из окрестностей Нью-Хейвена, Коннектикут. Он искал людей самых разных возрастов и происхождения. Испытуемым заплатили за участие в эксперименте (четыре доллара в час, что было неплохо для 1960-х), а также возместили расходы на дорогу. На объявление откликнулось недостаточно добровольцев, поэтому Милгрэм, выбрав имена из телефонной книги Нью-Хейвена, направил почтовые приглашения потенциальным участникам, из которых откликнулось 12 %. (Мы должны отметить, что люди часто добровольно соглашаются на что-то, когда деньги для них более значимы, чем потраченное время. Этот фактор, возможно, был не совсем учтен при анализе того, почему участники подчинились ученому: они хотели остаться в исследовании и получить за это деньги. Оплата участия также создавала классовую иерархию между исследователями из Йеля и испытуемыми, укрепив престиж и авторитет ученых в глазах последних.) Исследование проводилось в «шикарной» лаборатории, которая входила в состав Йельского университета, – Милгрэм считал этот фактор важным для создания ощущения престижа и легитимности проводимого эксперимента[270].

Когда испытуемые прибыли, их разбили на пары: одному доставалась роль «учителя», другому – «ученика» (которым на самом деле был актер, нанятый для этого эксперимента). Обоим было сказано, что исследование будет сосредоточено на влиянии наказания на обучение. Ученика отводили в комнату, «усаживали на стул, привязывали руки, чтобы предотвратить чрезмерное движение и крепили электрод к запястьям. Ему говорят, что он должен выучить список из пар слов; всякий раз, когда он будет ошибаться, он будет получать удары электрическим током возрастающей интенсивности»[271]. Учитель наблюдает за всем этим, а затем его отводят в главную экспериментальную комнату и «усаживают перед впечатляющим генератором». Его главной особенностью была панель из тридцати переключателей в диапазоне от 15 вольт до 450 вольт с шагом в 15 вольт. Также на панели есть поясняющие таблички, варьирующиеся от «Cлабый удар» до «Опасно: труднопереносимый удар». Теперь учителю предлагают провести экзамен для ученика. Если ученик дает правильный ответ, то он должен продолжать; если ученик ошибается, учитель должен ударить его током, начиная с самого слабого, повышая уровень напряжения каждый раз, когда ученик совершает ошибку. На самом деле ученик не испытывает никаких ударов током, но он симулирует нарастающий дискомфорт и в конечном счете боль. «При напряжении в 75 вольт „ученик“ стонет… При напряжении в 285 вольт его реакцию можно описать только как мучительный крик»[272]. Если учитель проявлял нежелание продолжать, экспериментатор пользовался одной из заготовленных фраз в возрастающей последовательности:

1. Пожалуйста, продолжайте.

2. Эксперимент требует того, чтобы вы продолжили.

3. Абсолютно необходимо, чтобы вы продолжили.

4. У вас нет другого выбора, вы должны продолжить[273].

Если испытуемый спрашивал, может ли ученик получить непоправимый вред, экспериментатор отвечал: «Хотя удары тока могут быть болезненными, необратимого повреждения тканей нет, поэтому, пожалуйста, продолжайте». В базовой версии эксперимента испытуемый и ученик могли видеть друг друга через «посеребренное стекло», но не могли касаться друг друга», и в этом случае более 60 % испытуемых продолжали эксперимент до максимального уровня напряжения. Когда двое находились в одной комнате, показатель снижался до 40 %. Когда испытуемому требовалось прикоснуться к ученику и прижать его или ее руку к электроду, показатель снижался до 30 %. Однако у испытуемых наблюдался различный уровень стресса. Некоторые пытались помочь жертве, произнося губами правильный ответ. В отдельных исследованиях Милгрэм обнаружил, что предсказания людей о том, что покажет эксперимент, были далеки от истины: большинство людей считали, что испытуемые не будут следовать за экспериментатором до конца, и этот разрыв сохранялся на протяжении многих лет, несмотря на возрастающую славу эксперимента.

Сам Милгрэм всегда недвусмысленно высказывался о том, что, по его мнению, показали эти эксперименты, а именно что «обычные люди, просто делающие свою работу, без какой-либо враждебности с их стороны, могут стать участниками ужасного разрушительного процесса»[274]. Он сравнивал свои выводы с работой Ханны Арендт, посвященной Эйхману, и согласился с ней в том, что зло таится не в «садистах-извращенцах», а в нормальных людях, оказавшихся в условиях, в которых они отказываются от личной ответственности и просто подчиняются чужим указаниям, часто занятые техническими мелочами, вместо того чтобы брать на себя ответственность за общие последствия своих действий. Под «агентным» состоянием человека Милгрэм понимает такое состояние, в котором люди отказываются от личной свободы воли и становятся проводниками чужого замысла. Он признал, что наблюдаемые им склонности имели значение не только в эволюционной истории, но и в современном обществе[275]. Его беспокоила степень, в какой эти проблемы угрожают функционированию справедливого общества, и вывод его был пессимистичным, хотя он подчеркивал, что ситуации, в которых испытуемый и «ученик» сталкивались лицом к лицу, что с обоих сторон акцентировало их индивидуальность, облегчают плохое поведение.

Одна из причин, по которой выводы были столь пессимистичными, заключается в том, что Милгрэм просто предполагает, что «фоновые условия» подчинения одинаковы для всех испытуемых. Он не изучал воспитание и характер отдельных испытуемых, а поэтому не мог провести корреляцию между инакомыслием (или даже стрессом) и любыми другими фоновыми признаками. Более того, он, похоже, считает, что такие различия не имеют значения. Хотя он никогда не изучал развитие семьи или ребенка, он пишет, что все испытуемые выросли в условиях иерархической структуры семьи и что ни одна семья не может обучать моральным ценностям, не обучая в то же время повиновению авторитету. Дети, утверждал он, никогда не смогут разделить эти два понятия, и требования послушания являются «единственным неизменным элементом во множестве конкретных команд»[276]. Аналогичным образом в школе моральная составляющая и подчинение авторитету снова смешиваются – утверждает он, опять же, не изучая школы разных типов. Короче говоря: «первые двадцать лет жизни молодой человек проводит в качестве подчиненного элемента в авторитарной системе власти»[277]. Такие радикальные заявления полностью игнорируют огромные различия в семьях и системах образования, которые были тщательно изучены, начиная как минимум с «Исследования авторитарной личности» Теодора Адорно, где покорное поведение немцев приписывается стилю семейного воспитания, распространенному в Германии того времени[278]. Школы, конечно, различаются между собой по крайней мере так же сильно, как семьи. Не зная, в какой степени склонность к инакомыслию была связана с различным предыдущим опытом, мы не можем знать, сохранятся ли эти тенденции, которые обнаруживает Милгрэм, при социализации в условиях критического мышления и инакомыслия. Исследования Аша определенно указывают на то, что наличие инакомыслия сильно влияет на поведение.

На протяжении многих лет эксперименты повторялись в различных местах. Основные выводы были подтверждены, и к ним добавилось еще несколько новых открытий. Во многих исследованиях был рассмотрен вопрос гендера, и суть заключалась в том, что гендер не является существенным фактором в прогнозировании степени послушания испытуемого. Другие исследования показывают, что повиновение было ответом как на общую идею законной власти, так и на идею научной экспертизы. (Это открытие ограничивает степень, в которой мы можем обобщить выводы Милгрэма на социальную жизнь в целом.) Если мы берем во внимание тот факт, что испытуемые были выбраны из добровольцев (категория людей, чья экономическая нужда и низкий уровень дохода, возможно, сыграли свою роль), а затем их доставили в «шикарную» лабораторию в Йеле, дали им какие-то цифровые обозначения в вольтах (которые они, возможно, не поняли), а ученые в белых халатах развеяли их сомнения, то этот фактор приобретает большее значение. В-третьих, хотя Милгрэм отметил большой разрыв между ожидаемым и фактическим повиновением, в следующих исследованиях разрыв оказался гораздо меньше[279].

Исследования Милгрэма важны, и мы можем почерпнуть из них ценные знания. Иерархия и склонность к послушанию действительно являются глубокой частью нашего человеческого наследия, корнями уходящего, очевидно, в эволюционную предысторию. Они могут во многом взаимодействовать с другими психологическими склонностями, которые мы изучали. Историк Кристофер Браунинг, изучавший полицейский батальон, убивший большое количество евреев во времена Третьего рейха, опирался на исследования Милгрэма и Аша, чтобы убедительно объяснить, почему эти молодые люди подчинялись. Согласно Браунингу, те, кто не мог заставить себя стрелять в евреев, говорили о том, что чувствуют стыд[280]. Разного рода военные организации прекрасно умеют использовать как повиновение, так и групповое давление (которое часто перекрывает личную мораль) для создания солидарности и чувства стыда за отклоняющееся поведение. Они должны это делать, но в этом насаждении есть свойственные ему опасности.

Однако ничто в работе Милгрэма не показывает, что здоровое упражнение в самостоятельном мышлении, личной ответственности и критическом диалоге не может контролировать и даже преодолевать эти тенденции. Несмотря на его мрачные предсказания о том, что любая нация в мире могла бы заполнить десятки нацистских лагерей смерти, на самом деле не все нации сделали это. И никто не делал этого в здоровых условиях демократической свободы. Большое значение имеет активная критическая культура[281]. Работа Аша фактически показывает, что в культуре инакомыслия люди становятся готовыми противостоять «стаду». Исследование Милгрэма ничего не говорит нам о том, как различные стили воспитания или образования могут повлиять на политическую культуру. Однако работа Аша дает нам веские основания полагать, что школы, обучающие обоснованному инакомыслию и критическому мышлению, помогут предотвратить ужасные поступки. И даже Милгрэм показывает, как можно смягчить опасные последствия повиновения: через близость, позволяя людям видеть друг друга как личностей[282]. В работе Бэтсона предполагается, что эту тенденцию можно развить, слушая рассказы о личном переживании трудных ситуаций. Другие исследования также подтверждают, что люди ведут себя хуже, если те, над которыми они имеют власть, представляются им как обезличенные единицы (например, с номером, а не с именем), и лучше, когда их поощряют видеть в другом человеке личность с именем и конкретной историей жизни. А еще люди ведут себя хуже, когда они могут избежать личной подотчетности и ответственности, и лучше, когда их поощряют чувствовать личную ответственность и видят в них личность, а не часть безликой массы[283].

В дополнение к поощрению сохраняющейся тенденции к независимости и критическому мышлению через образовательную и политическую культуру наши общества могут выстраивать ситуации таким образом, чтобы максимизировать личную ответственность и восприятие других как полноценных автономных человеческих существ. Интеграция детей с различными физическими и психологическими ограничениями в государственные школы как индивидов с именами, личными предпочтениями и историями, а не как «монголоидных идиотов» или «калек», является лишь одним примером социальной революции, которая в значительной степени может быть осуществлена благодаря ситуационному подходу, а затем поддержана повествовательными видами искусства.

Склонности, выявленные Ашем и Милгрэмом, являются аспектами «радикального зла» – ограничивающими условиями человеческого поведения. Очевидно, что они возникли потому, что они были (и продолжают оставаться) полезными в некоторых ситуациях. Но в то же время эти склонности таят в себе большую опасность: различными способами они взаимодействуют с тем, что мы назвали центральным «нарративом» «радикального зла» – с попыткой справиться с беспомощностью и конечностью. (Например, товарищеские узы среди сверстников уменьшают стыд беспомощности, как и подчинение своей воли якобы всемогущей власти, с помощью которого человек стремится вернуть утраченное всемогущество.) Эти склонности остаются всего лишь склонностями, какими бы глубоко укоренившимися в человеческой сущности они ни были. Они могут быть изменены воспитанием и образованием, а также меняться в зависимости от ситуаций. Нации могут способствовать развитию культуры инакомыслия, поощрять личную ответственность и препятствовать бюрократической анонимности. Возможно, самое важное, что они могут создавать, – это культура эмпатии, развивая способность видеть мир глазами других и видеть в других автономную личность.

Часть III. Публичные эмоции

ВВЕДЕНИЕ К ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ

Пришло время применить этот анализ в контексте реальных обществ – несовершенных, но стремящихся к справедливости и реализации человеческих возможностей. Кто-то ожидает, что на этом этапе будет предложена общая философская теория формирования политических эмоций. Но проведенный анализ дает нам основания полагать, что ни одна очень общая теория, кроме концепции индивидуальности и общих политических норм, о которых мы ранее уже сказали, не окажется полезной. Это справедливо по двум причинам. Во-первых, все, к чему мы стремились все это время, – это экспериментальный подход к социальным проблемам в духе Милля и Тагора, в котором есть место для импровизации, критической независимости и причудливой индивидуальности. Любая в высшей степени общая концепция о том, как должно действовать государство, рискует задавить на корню дух эксперимента и игры. Такие общие теории предложили Конт и Руссо, но им это удалось лишь потому, что их теории были неверны!

Во-вторых, у нас уже были основания полагать, что любое хорошее предложение по культивированию публичных эмоций должно быть не только экспериментальным, но и в высшей степени контекстуальным. Керубино воплощает в себе человеческую норму, которая может быть реализована в Индии, но Тагор был прав, говоря о бенгальских баулах, а не о персонаже Моцарта. Что движет людьми, так это чувство их национальной истории, традиций и насущных проблем. Лидеры, стремящиеся обеспечить эмоциональную поддержку значимых проектов, должны взаимодействовать с людьми такими, какие они есть – с их особыми, исторически и социально сформированными предпочтениями и заботами, даже если в конечном итоге лидеры хотят привести людей к чему-то совершенно новому. Поэтому, если мы хотим увидеть, что можно было бы улучшить, нам нужно будет посмотреть на то, что уже сделано, внимательно учитывая конкретный исторический контекст той или иной страны. Хорошие общественные эмоции действительно воплощают общие принципы, но они облекают их в одежды конкретного исторического повествования.

По этим двум причинам нам не следует искать общую с нисходящими принципами теорию, и если бы мы предложили такую, то это значило бы, что мы не смогли до конца понять наш собственный проект.

С другой стороны, мы можем сделать даже больше, чем просто предложить ряд самых разных примеров того, что было сделано хорошо. Публичные эмоции должны охватывать широкий спектр различных тем и проблем, и можно предложить сдобренные теорией рекомендации относительно того, что можно сделать в каждой из этих областей жизни, прежде чем дать конкретные исторические примеры (взятые, как и прежде, из историй Соединенных Штатов и Индии), на которых мы можем подробно обсудить сделанный выбор и проделанную работу. Эта часть книги направлена на то, чтобы найти изящный баланс между слишком отвлеченной теорией и отсутствием теории вообще, что сделать непросто, но попытаться стоит.

Один из наиболее очевидных вопросов, стоящих перед нашими обществами, заключается в том, как формировать эмоции, которые граждане испытывают по отношению к своей нации. Что такое патриотизм? Легко увидеть, какой вред он может нанести, но может ли он быть силой, способной творить добро? Сначала мы обратимся к этому вопросу, по которому в целом можно сказать многое, и приведем теоретические аргументы, прежде чем перейти к примерам хорошей работы, которую может проделать патриотизм, если его правильно сформировать. Авраам Линкольн, Мартин Лютер Кинг – младший, Махатма Ганди и Джавахарлал Неру помогут нам лучше понять, что это за работа.

Все общества должны также справиться с двумя очень тревожными эмоциями: горем и отвращением. Горе должно быть направлено в сторону развития взаимности и расширения, а не сужения, круга сострадания. Отвращение необходимо сдерживать, чтобы оно не стало препятствием для общей заботы. Таким образом, все общества нуждаются в чем-то подобном духу трагедии и духу комедии: первый формирует сострадание и чувство потери, а второй указывает на способы преодолеть телесное отвращение в духе радостной взаимности. Древнегреческие трагические и комические представления воплощают в себе много идей о том, как это можно сделать. Этот пример (в высшей степени теоретизированный в Античности и имевший широкое историческое влияние) даст нам общее квазитеоретическое представление о том, куда мы движемся, которое затем мы сможем приложить к историческим проектам в широком спектре художественных средств. Он также завершает нашу аргументацию, дополняя аргумент Дж. Ролза, и демонстрирует различные способы, с помощью которых публичное искусство и риторика могут построить мост между конкретными эмоциями и общим состраданием, сохраняя при этом фокус и энергию любви.

Наш рассказ о гражданине, подобном Керубино, практически завершен, поскольку теперь мы уже показали, как эмоции такого гражданина включают в себя привязанности к общим принципам и институциям, но опосредованы и проникнуты любящим духом «музыкальной» взаимности.

Но есть и другие эмоции, которые, если ими пренебречь, угрожают сорвать замечательные проекты, основанные на принципе расширенного сострадания: страх, зависть и стыд. Каждая из этих эмоций нуждается в теоретическом анализе, прежде чем мы сможем понять, как ими можно управлять. Эта задача решается в третьей главе этой части, после чего мы снова обращаемся к исследованию конкретных случаев для каждой из эмоций.

Цель этой части можно выразить в следующем аргументе:

1. У стремящихся к справедливости обществ есть веские причины искать стабильность и эффективность для своих благих политических принципов.

2. Если любовь и сострадание могут быть надлежащим образом расширены в духе Керубино (а препятствующие этому эмоции будут сдерживаться и подавляться), это значительно укрепит стабильность достойных обществ, стремящихся к справедливости.

3. Любовь и сострадание действительно могут быть надлежащим образом расширены, а препятствующие им эмоции могут сдерживаться и подавляться стратегиями A, B и C.

4. У достойных устремленных к справедливости обществ есть веские причины для реализации стратегий A, B и C.

В этой части мы представим некоторые дополнительные причины для принятия второй посылки, показав в целом тип работы, который могут выполнять эмоции определенного рода, в трех областях, имеющих большое значение. Таким будет вклад квазитеоретических разделов этой части. Но основное внимание в этой части уделяется третьей посылке: наши исторические примеры должны убедить скептиков в том, что публичные эмоции действительно могут быть жизненно важными составляющими стремления к справедливости и действительно могут работать, не устраняя и даже, напротив, укрепляя либеральную свободу.

Где формируются публичные эмоции? Мы сразу же думаем о риторике политических лидеров, и это, безусловно, является одним из очень важных «мест» культивирования эмоций. Но лидеры подают пример по-разному: через свое тело, свою одежду, свои жесты. И государство, в более широком смысле, формирует публичные эмоции по-разному: через публичные произведения искусства, памятники, парки, через организацию празднований и торжеств, через песни, символы, официальные фильмы и фотографии, через структуру государственного образования, через другие виды общественных дискуссий, через публичное использование юмора и комедии, даже через формирование роли спорта в обществе[284]. Наши примеры в этой части, конечно, не будут исследовать каждую из этих стратегий в связи с отдельными эмоциями, но они будут репрезентативными и наводящими на мысль о том, где современная политика может искать дополнительный материал.

ГЛАВА 8. ВОСПИТАНИЕ ПАТРИОТИЗМА[285]

ЛЮБОВЬ И КРИТИЧЕСКАЯ СВОБОДА

Да здравствует флаг Америки – на суше или на море,

Да здравствует революция, что привела нас к свободе.

Британская армия к холмам Дáнбери шла,

Но вскоре стала как клюква мала.

Храбрым солдатам пришлось трудиться и биться,

Храбрости всем нужно учиться.

Марта Луиз Крэйвен[286] (пер. – С. Порфирьевой)

I. ДВУЛИКАЯ ПРИРОДА ПАТРИОТИЗМА

В 1892 году в Чикаго должна была состояться Всемирная Колумбова выставка[287]. Очевидно, что она оказалась торжеством ничем не сдерживаемой жадности и эгоизма. Особый фокус был сделан на промышленность и инновации, поскольку Америка готовилась приветствовать гостей со всего мира демонстрацией технологического мастерства и материального обогащения. Вопиющее неравенство возможностей по всей стране и в самом городе должно было быть замаскировано сияющим внешним видом белоснежных зданий в стиле бозар (прямо по соседству с Чикагским университетом), которые позже стали называть «Белый город»[288]. Архитектурный выбор дизайнеров выставки Даниела Бернема и Честера Френча выражал идею о том, что Америка соперничает с Европой в величии и благородстве. Все смешное, хаотичное и шумное было перенесено в Мидуэй, поросший травой участок, который теперь лежит в центре университетского городка, но тогда находился вне стен выставки. Первое колесо обозрения, хотя и было официальной частью выставки, находилось на территории Мидуэя вместе с шоу Буффало Билла «Дикий Запад»[289], шумными детьми, расовыми и этническими различиями, яркими цветами и бедными людьми. Вместо настоящих человеческих тел, волнующих своей неоднородностью и хрупкостью, на официальной выставке была представлена «Статуя республики» – позолоченная скульптура женщины высотой почти двадцать метров, в руках которой были скипетр и сфера. Ее уменьшенная копия высотой всего семь метров была создана в 1918 году в память о выставке и теперь стоит в Чикаго на пересечении Хэйз Драйв и Корнелл Авеню. В Chicago Tribune о ней писали так: «Она впечатляет своим величественным присутствием, своим безмятежным и благородным лицом, совершенной гармонией с ее великолепным окружением, своей замечательной физической формой»[290].

Защитники бедняков, чрезвычайно расстроенные этим планом, собрались вместе, чтобы подумать, как празднование могло бы включать идеи равных возможностей и жертвенности. В конце концов, группа христианских социалистов обратилась к президенту Бенджамину Харрисону с предложением: на выставке президент представит новый публичный ритуал патриотизма, клятву верности флагу США, в которой сделает акцент на основных моральных ценностях нации, подчеркнет равенство всех американцев и вновь направит нацию к чему-то большему, чем индивидуальное предпринимательство. Эти чувства были выражены в следующих словах: «Я клянусь в верности своему флагу Соединенных Штатов Америки и республике, которую он символизирует: единой неделимой нации со свободой и справедливостью для всех»[291]. Тогда же популярный детский журнал Youth’s Companion начал агрессивную кампанию, пропагандирующую использование клятвы наряду с жестом приветствия флагу в национальных школах.

Однако, как это часто бывает с патриотическими чувствами, обращение вскоре оказалось формулой как включения, так и исключения. Фрэнсис Беллами, автор клятвы, был одновременно социалистом и ксенофобом, который опасался, что нашим национальным ценностям угрожает поток новых иммигрантов из южной Европы. К сороковым годам закон требовал ежедневного произнесения клятвы в школах многих штатов. Клятва стала лакмусовой бумажкой для «хорошего американца», и те, кто не проходил эту проверку, сталкивались как с отчуждением, так и с насилием. Свидетели Иеговы, которые отказались произносить клятву по религиозным соображениям, рассматривая ее как форму идолопоклонства, вскоре обнаружили, что их дети исключены из школ за несоблюдение требований. Затем, как это ни абсурдно, родители этих детей были арестованы или отправлены в тюрьму за «содействие в совершении правонарушений несовершеннолетними», потому что их дети не ходили в школу! В общественном сознании зрела идея о том, что Свидетели Иеговы представляют опасность: «пятая колонна», подрывающая ценности Америки в преддверии войны против Германии и Японии. Обвиненные в симпатии к Германии (несмотря на то что Свидетели Иеговы в Третьем рейхе преследовались по аналогичным соображениям и должны были носить фиолетовый треугольник в концентрационных лагерях), Свидетели Иеговы столкнулись с многочисленными случаями публичного насилия, в том числе с нападениями и линчеваниями, – особенно после того как Верховный суд США признал обязательное приветствие флагу легитимным выражением преданности национальной безопасности[292].

Любая концепция публичных эмоций должна лицом к лицу столкнуться со сложностями патриотизма. Патриотизм двулик словно Янус. Он обращается вовне, временами призывая Я к выполнению обязанностей по отношению к другим, к необходимости жертвовать ради общего блага. И все же, что совершенно очевидно, он также обращен внутрь, призывая тех, кто считает себя «хорошими» или «истинными» американцами, отличать себя от чужаков и нарушителей порядка, а затем просто исключить их. Не менее опасно, что патриотизм настраивает нацию против ее иностранных конкурентов и противников, разжигая в их отношении воинственные чувства. (Именно по этой причине Жан-Жак Руссо считал, что хорошей нации нужна патриотическая «гражданская религия» вместо догм христианства, которые он находил слишком кроткими и пацифистскими[293].)

История с клятвой показывает нам, что довольно много вещей могут пойти не так, когда нация намеревается вызвать сильные эмоции, используя саму себя в качестве объекта этих эмоций. Все это имеет отношение к проекту преподавания патриотизма в школах. Архитектурный план Бернема для выставки демонстрирует опасность неуместных и исключающих ценностей: мы видим нацию, определяющую себя с точки зрения достижений и устремлений элиты, исключающую простых людей и их насущные потребности. Последствия введения этой клятвы показывают, как опасно нарушать свободу совести меньшинств принудительной гомогенностью. Наконец, и план Бернема, и ритуал клятвы показывают нам опасность того, что патриотизм приведет к параличу критических способностей и подрыву социальной рациональности.

Понимая все эти опасности, многие разумные люди скептически относятся к призывам к патриотическим чувствам. Они выступают за то, чтобы не делать акцент на этом в образовательном процессе. Вместо этого, утверждают они, мы должны сосредоточиться на формировании граждан, которые могут думать самостоятельно и размышлять о будущем нации, основываясь на рациональных принципах. Отдавая предпочтение критическому разуму, они, конечно, не ошибаются. Но, игнорируя или отбрасывая политические эмоции, такие люди, возможно, упускают из виду понимание, прочно усвоенное нашей группой исторических мыслителей: патриотические эмоции могут быть необходимой опорой для ценных проектов, предполагающих жертвенность ради других. Мадзини утверждал, что национальные чувства являются ценным, даже необходимым «рычагом», при помощи которого можно привести в действие благородные чувства в отношении всего человечества. Конт, Милль и Тагор, будучи убежденными интернационалистами, отводили идее нации почетное место в своих концепциях расширенного круга симпатии.

Мадзини был прав, говоря, что национальные чувства могут сыграть ценную и даже важнейшую роль в создании достойного общества, в котором свобода и справедливость действительно доступны для всех. Нация может достучаться до сердец и воображения людей благодаря, можно сказать, эвдемонистическим связям: вот «мы», вот «наши» – и это, как говорит Мадзини, позволяет нам расширить наше сочувствие. Испытывая любовь к нации, люди могут, если все идет хорошо, принять общие политические принципы, но эффективным с точки зрения мотивации способом. Публичная любовь, в которой мы нуждаемся, таким образом, включает в себя любовь к нации и любовь, которая воспринимает нацию не просто как набор абстрактных принципов, но как конкретную сущность с особой историей, конкретными физическими особенностями и конкретными устремлениями, которые вдохновляют на преданность. Однако сформировать такую любовь можно по-разному с разными последствиями для важных политических целей и окончательного принятия общих принципов. Мы сталкиваемся с рядом неприятных проблем, своего рода Сциллой и Харибдой, которые, скорее всего, подстерегут даже самого осторожного путешественника.

У Сциллы, чудовища, которое заманивало путешественников на одну сторону узкого пролива, было много голов с острыми зубами – так я ее здесь и изображу. Одна «голова» Сциллы – это опасность ложных и исключающих ценностей. Вторая «голова» – это опасность нарушить свободу совести меньшинств навязанными ритуалами. Третья «голова» – это чрезмерный акцент на солидарности и гомогенности, которые угрожают затмить критический дух. Однако на другой стороне пролива ждет Харибда – водоворот, угрожающий заманить в ловушку и уничтожить любой корабль, который уйдет слишком далеко от Сциллы. Харибда в этой метафоре – это опасность «разбавленной» мотивации, которая, по мнению Аристотеля, будет угрожать любому обществу, предпринявшему попытку вести дела без партикулярной любви.

Обсудив и проиллюстрировав эти опасности, я приведу примеры исторических лидеров США и Индии, которым удалось сформировать такой патриотизм и успешно провести свою нацию через узкий пролив: Джордж Вашингтон, Авраам Линкольн, Мартин Лютер Кинг – младший, Махатма Ганди и Джавахарлал Неру. Их достижения помогут нам понять, как можно преподавать в школах полезную форму патриотизма и как это может придать испытывающей надежды нации силы в ее борьбе за справедливость.

II. ПОЧЕМУ ПАТРИОТИЗМ?

Патриотизм – сильная эмоция, объектом которой является нация. Это форма любви, и поэтому он отличается от простого одобрения, приверженности или принятия принципов. В этой любви есть ощущение того, что нация – это моя (собственная) нация, и ее ритуалы обыкновенно отсылают к этой идее. Например, «Моя страна, тебе»[294] («My Country, ’Tis of Thee»), где принятие нации как «моей» очевидно. В первой строке «Марсельезы» «Сыны Отечества, вставайте» («Allons enfants de la Patrie») первое лицо множественного числа[295] призывает всех французов видеть в нации своего родителя. Или в «Джанаганамане», гимне Индии, где люди из всех географических регионов Индии и ее основных религиозных традиций идентифицируют себя как «мы».

Эта любовь может быть смоделирована на основе самых разных видов личной любви. Как в случае любви к спортивной команде, так и здесь: разные люди по-разному думают об отношении нации к ним. Для одних нация – любимый родитель, и эта идея занимает видное место во многих символических призывах к патриотизму. Другие воспринимают нацию скорее как любимое дитя, росту и развитию которого хочется способствовать. Для третьих нация предстает в более романтическом свете, как возлюбленная, манящая любовника. Различные патриотические ритуалы и песни вызывают в воображении совершенно разные формы любви, и иногда одна и та же песня обращена сразу к нескольким. («Марсельеза» начинается с представления Франции как родителя, но прекрасная заключительная строфа гораздо более эротична, с трепетом обращаясь к «прекрасной свободе» (liberté chérie). «Джанаганамана» в своем описании моральных принципов нации как поддерживающих и направляющих ее отсылает к любви к родителям, но музыкальное сопровождение гимна довольно эротично.) Даже в рамках одного и того же ритуала или части ритуала разные люди могут испытывать разные виды любви в соответствии с индивидуальными потребностями и пристрастиями.

Однако во всех своих проявлениях патриотическая любовь патрикулярна. Она основана на семейной или личной любви того или иного типа и, в соответствии с этим происхождением или аналогией, фокусируется на конкретных вещах: той или иной красивой географической особенности, том или ином историческом событии. Чем сильнее она в этом отношении, тем больше вероятность того, что она сможет вдохновить. Так, американцы больше любят песни «Америка прекрасна» («America the Beautiful») и «Эта земля, ваша земля» («This Land Is Your Land») Вуди Гатри (хотя часто игнорируют политический смысл последней песни), чем до скуки абстрактную «Моя страна, тебе». Специфика и музыкальный эротизм «Джанаганаманы» и гимн Бангладеш «Моя золотая Бенгалия» внушают любовь, в то время как у унылого и абстрактного «Согласия» («La Concorde»), национального гимна Габона, будет больше проблем с поддержанием внимания[296].

Здесь наше внимание сосредоточено на нации, но мы не должны забывать, что другие формы патриотической любви, адресованные государству, городу, региону, могут сосуществовать с любовью к нации и усиливать ее. Иногда возникает напряженность, например когда город или штат преследует цели, которые нация в целом не приняла. (Это часто случается, например, когда крупные города поддерживают плюралистические ценности, которые могут не одобряться сельскими районами страны.) Некоторые случаи более локальной любви будут рассмотрены нами в следующей главе.

Почему нам нужна такая эмоция? Сама партикулярность и эротизм патриотической любви делают ее, казалось бы, легкой мишенью для захвата темными силами человеческой личности.

Мадзини отвечал[297] на эту проблему так: наша жизнь погружена в жадность и эгоизм, поэтому мы нуждаемся в сильной эмоции, направленной на общее благосостояние. Она вдохновит на поддержку общего блага способами, предполагающими самопожертвование. Но чтобы иметь достаточную мотивационную силу, эта эмоция не может своим объектом иметь что-то чисто абстрактное (например, «человечество»), но должна быть более конкретной. Он считал, что идея нации – это идея такого рода: достаточно местная, достаточно наша, достаточно конкретная или, по крайней мере, поддающаяся конкретизации, чтобы быть для нас сильным мотиватором, и все же достаточно большая, чтобы вложить в наши сердца цель, выходящую за рамки жадности и эгоизма.

Наша концепция сострадания показывает, что Мадзини прав. Сострадание сильно мотивирует альтруизм, но в то же время корнями уходит в конкретные нарративы и образы. Чтобы альтруистическая национальная эмоция обладала мотивирующей силой, она должна быть привязана к чему-то конкретному: именам (основателям, героям), физическим особенностям (характеристикам ландшафта, ярким образам и метафорам) и, прежде всего, повествованиям о борьбе, страдании и надежде. Такая эмоция придает силу моральным мотивам, но также может представлять угрозу беспристрастным принципам. Это напряжение можно устранить двумя различными способами: расширяя сострадание и выстраивая диалог между эмоциями и принципами. Мы можем расширять сострадание, связывая его с образами и институциями, которые служат на благо всех людей, включая, желательно, и людей за пределами самой нации. Вот так работает хорошая форма патриотизма. Она прокладывает мост от повседневных эмоций к более широкому и беспристрастному набору забот. Но даже в этом случае мы все равно продолжаем нуждаться в диалоге между хорошими моральными принципами и типом специфических эмоций, которые уходят своими корнями в конкретные образы. А это значит, что патриотические чувства постоянно нуждаются в критическом исследовании.

Патриотические чувства ищут преданности и верности в красочной истории нации, которая, как правило, указывает на будущее, все еще сомнительное. В самом деле, идея нации по самой своей природе является нарративным конструктом[298]. Дать определение нации – значит выбрать из всего неупорядоченного материала прошлого и настоящего сюжетную линию, которая подчеркивает одни вещи и опускает другие, чтобы указать на то, что может ждать нацию в будущем, если люди в достаточной степени посвятят себя работе на будущее. Французский философ Эрнст Ренан убедительно доказал, что нация – это не просто физическое местоположение; это идея, «духовный принцип»[299]. И этот духовный принцип, с одной стороны, включает в себя историю прошлого, обыкновенно – историю бед и страданий, а с другой стороны, приверженность будущему, готовность жить вместе и противостоять невзгодам ради общей цели. Все это связано между собой, поскольку история прошлого должна рассказать людям, за что стоит бороться в будущем. Ренан отмечает, что в прошлом должно быть что-то великое и славное, но в нем также должны быть потери и страдания: «В деле национальных воспоминаний траур имеет большее значение, чем триумф: траур накладывает обязанности, траур вызывает общие усилия»[300]. Размышляя о славе и страданиях прошлого, люди думают: «Да ради этих великих идеалов я тоже был бы готов пострадать». Или, как говорит Ренан: «Любят пропорционально жертвам, на которые согласились, пропорционально бедам, которые пришлось перенести»[301]. Вслед за Бэтсоном мы можем добавить, что надлежащая история прошлого нации будет включать в себя не только абстрактные идеалы, но и конкретных людей; не только концептуальное пространство, но и физические места.

Потребность в эмоциях любящей заботы становится еще более очевидной, а их контуры более четкими, когда мы рассматриваем угрозу, которую представляет для морали отвращение. Отвращение создает опасность для национальных проектов, предполагающих альтруистические жертвы ради общего блага, поскольку оно делит нацию на иерархически упорядоченные группы, которые не должны встречаться. Какое «общее благо» может пересечь эти границы? Учитывая, что разделения, мотивированные отвращением, так распространены в реальных обществах, всем обществам необходимо найти способы решения этой проблемы. Вряд ли абстрактные принципы могут самостоятельно справиться с этим. Поскольку одни уже были ярко представлены в воображении как недолюди, противоядием этому станет опыт представления другого как полноценных людей. Если другой был дегуманизирован в воображении, только воображение может осуществить необходимый сдвиг. Например, сформировав мнение о том, что афроамериканские мужчины являются отвратительными гиперсексуальными животными и источниками неизвестных инфекций и разложения, люди смогут воспринимать их иначе, только если нация предложит своим гражданам нарративы, в которых жизнь афроамериканцев изображена по-другому. В них афроамериканцы должны быть представлены как полноценные люди, чьи жизни и цели близки к жизням и целям их белых сограждан. Любой призыв к альтруизму, которому не удается таким образом задействовать воображение и эмоции, не сможет побороть мощные силы разделения, с большой вероятностью разрушающие любой общий труд.

Отвращению можно противостоять в частной сфере, не прибегая к национальным идеалам. Но одним из способов преодолеть это отвращение является соединение нарратива о полноценной человечности униженной группы с историей национальной борьбы и преданности нации в смысле Ренана. Позже мы увидим, что одно из величайших достижений Мартина Лютера Кинга – младшего было в том, что он способствовал подобной эмоциональной трансформации своей аудитории. Если наставникам удастся изобразить униженную группу как часть «нас», вместе с которой мы страдали в прошлом и теперь вместе работаем над справедливым будущим, это значительно усложнит дальнейшее восприятие другого как загрязняющего и исключенного чужака. В патриотических чувствах граждане принимают друг друга как семью, разделяя общие цели; таким образом, стигматизация преодолевается (по крайней мере, на время) воображением и любовью.

III. СЦИЛЛА: ИСКЛЮЧАЮЩИЕ ЦЕННОСТИ, ПРИНУЖДЕНИЕ СОВЕСТИ, НЕКРИТИЧЕСКАЯ ГОМОГЕННОСТЬ

Сцилла олицетворяет множество опасностей сильной патриотической страсти, которая свернула с верного пути. Мы должны противостоять им, если хотим доказать, что есть форма патриотической любви, которая может избежать их. Поскольку эти опасности могут быть самыми разными, многоглавая Сцилла является для них подходящей метафорой.

Первая и самая очевидная опасность – неуместные ценности. Если мы собираемся разжечь сильные страсти, мы должны убедиться, что не вызываем энтузиазм по поводу неправильных вещей. И легко увидеть, что патриотическая любовь послужила причиной целого ряда неблагоразумных начинаний, среди которых безрассудные и несправедливые войны, расовая или этническая ненависть, религиозная нетерпимость, искаженные нормы мужественности, способствующие подчинению женщин, ксенофобия и ненависть к другим нациям. Именно об этом обычно говорят люди, выражая ужас от самой идеи патриотической любви.

Немного трудно понять, в чем именно заключается следующее из этого возражение. Считает ли возражающий, что патриотизму свойственна некая внутренняя тенденция, ведущая к поддержке плохих, а не хороших целей? Если это так, то необходимо представить анализ. Можно, например, сказать о том, что всегда неразумно разжигать отвращение в общественной жизни, учитывая специфические тенденции этой эмоции приводить к стигматизации и подчинению уязвимых групп. В частности, во второй части речь шла об этом. Однако в этой части мы говорим о любви, а не об отвращении. И гораздо сложнее понять, какие аргументы можно привести в пользу утверждения о том, что любовь всегда скорее неразумна или связана с неправильным избранным курсом.

Возможно, возражение заключается в том, что нация – не должна быть объектом любви. Некоторые считают, что идея нации является примитивной и в конечном счете должна быть вытеснена всеобщей любовью ко всему человечеству (ну и, предположительно, созданием мирового государства). Но этот аргумент нуждается в изложении и рассмотрении. Сама я утверждала, что даже в мире, стремящемся к глобальной справедливости, нация должна сыграть ценную роль как крупнейшая известная нам на сегодняшний день единица, которая в достаточной степени подотчетна людям и выражает их мнение[302]. И хотя мы не можем отрицать, что привязанность к одной нации часто была связана с очернением других наций, в этом, по-видимому, нет необходимости: мы можем и часто представляем себе нации сотрудничающими между собой для достижения общих целей. Точно так же любовь к собственной семье часто была связана с желанием очернить или подчинить семьи других людей, но так не обязательно должно быть всегда. Мы можем думать, что все семьи заслуживают достойного уровня поддержки, и семейная любовь может быть надежно связана с этой нормой.

Чаще всего возражения против неуместных ценностей, вероятно, следует анализировать следующим образом: Эмоции всегда опасны: посмотрите, какие неприятности они причинили в том и этом случае. Мы вполне можем обойтись без них, поскольку мы следуем нашим благим ценностям. Раз мы вполне можем обойтись без эмоций постольку, поскольку преследуем благие ценности, нам лучше вообще не прибегать к эмоциям. Однако существует несколько проблем, связанных с этой очень распространенной точкой зрения. Во-первых, обыкновенно перечисляются плохие цели, которые подкреплялись соответствующими эмоциями (нацизм, религиозные преследования, несправедливые и неразумные войны), а не хорошие (отмена рабства, движение за гражданские права, борьба за бóльшую экономическую справедливость, справедливые и разумные войны, предоставление женщинам избирательных прав). Верят ли возражающие, например, в то, что Гитлера можно было бы победить без ревностных чувств к собственной нации, будь то в случае Великобритании или США? Верят ли они в то, что призывы Уинстона Черчилля к «крови, поту и слезам» и другие эмоциональные призывы того же рода не имели отношения к поддержанию решимости Британии в то трудное время? Во-вторых, как уже следует из этого примера, возражающие просто полагают, что хорошие цели возникают сами по себе и поддерживаются без какой-либо сильной эмоциональной мотивации. История, я полагаю, доказывает, что эта картина в корне неверна. Когда люди заботятся о чем-то недостаточно сильно, чтобы ради этого терпеть лишения, дела обычно идут плохо. Эдуард VIII не был надлежащим лидером, потому что не проявлял (или, возможно, не испытывал) сильных эмоций относительно суверенитета Великобритании и не поощрял других испытывать их. В-третьих, возражающие, похоже, забывают о том, что плохие цели и плохие эмоции никуда не исчезают, когда мы просто стремимся к благу. Поэтому вопрос о том, что происходит с бесчувственным добром в борьбе с наполненным эмоциями злом, не ставится. (Еще раз: представьте себе борьбу с коварной пропагандистской машиной гитлеровской Германии, столь полной эмоциональных приемов, без каких-либо источников любви или эмоциональной мотивации.) Лучший ответ на все эти возражения состоит в том, что мы должны проявлять крайнюю бдительность в отношении ценностей, которые мы призываем людей любить и преследовать. Мы должны поощрять постоянную бдительность через культивирование критической общественной культуры, преподавание истории в критической перспективе, а также через преподавание критического мышления и этики в школах. И, как мы увидим, это вполне реализуемо.

Один из способов избежать этой опасности состоит в том, чтобы убедиться, что исторический нарратив нации и ее текущей идентичности не является исключающим, не подчеркивает вклад одной этнической, расовой или религиозной группы, при этом унижая других. Нарратив нации может основываться (и чаще всего основывается) на наборе политических идеалов, которые могут охватывать всех граждан, включая новых иммигрантов. Такое видение нации (как в США и Индии, но не в большинстве европейских стран) помогает избежать опасности этноцентризма – важнейшей опасности, исходящей от неуместных ценностей.

Несколько сложнее будет соединить нарратив объединяющей всех без исключения граждан нации с адекватным нарративом мира в целом так, чтобы национализм подкреплялся не воинственными и агрессивными целями, а скорее проектами, которые в принципе могут распространяться на благо других наций. И снова – хоть это и сложная задача, ее можно выполнить, и часто она уже выполнялась.

Остается еще одна версия этого возражения. Теперь возражающие говорят, что, если, как и предполагалось, эмоции являются партикуляристскими, мы не можем полностью полагаться на них в формировании беспристрастных политических мер, утверждающих равенство людей, даже когда объектом сильной любви является вся нация. Мне кажется, что это возражение – лучшее из серии возражений от «неуместных ценностей», поскольку в нем прослеживается подлинная тенденция в эмоциях (хорошо показанная в исследовании Бэтсона). История дарует нам множество примеров, когда обращение к нации носит неравномерный и даже исключающий характер и определяет некоторые группы как не имеющие отношения к нации. Мы должны признать, что это реальная проблема, и далее мы увидим, как патриоты от Линкольна до Ганди справлялись с ней. Но мы также должны признать, что решающую роль в любом достойном обществе играют институты, которые в некоторых ключевых отношениях забирают дела из рук людей. Сострадание, каким бы альтруистичным оно ни было, не может обеспечить справедливую налоговую систему. Таким образом, мы многое передаем во власть институтов и законов. Тем не менее эти институты и законы не будут поддерживать себя в отсутствие любви, направленной на своих граждан и нацию в целом. Ослабление «Нового курса» в США является результатом творческого и эмоционального сдвига, и этот сдвиг влечет за собой серьезные изменения в институтах и законах. Поэтому недостаточно создать хорошие институции, а затем убежать и спрятаться. Мы должны как следует взяться за дело, вступая на опасную эмоциональную территорию.

Вторая голова Сциллы имеет более глубокие исторические корни, и все же ей относительно легко противостоять. И в самом деле, ей уже успешно противостояли. Когда-то в нашей истории насущная важность патриотизма использовалась для оправдания принуждения молодежи. Как известно, во многих штатах в школах дети должны были произносить клятву верности и приветствовать американский флаг, и тех, кто отказывался это делать, отстраняли или исключали. И как минимум в одном случае с Расселом Тремейном родители потеряли опеку над своим ребенком, которого в итоге отправили в детский дом, где заставили произносить клятву[303].

Несколько религиозных групп возражали против клятвы как формы «идолопоклонства», но Свидетели Иеговы были наиболее влиятельной из них, поскольку готовы были участвовать в судебных разбирательствах, в то время как некоторые другие группы (включая ту, к которой принадлежало семейство Тремейнов) считали судебные тяжбы несовместимыми с их пацифизмом[304]. Лилиан и Уильям Гобитас[305] представили убедительные и внятные[306] свидетельства того, что клятва, по их мнению, была нарушением требований их религии[307]. Тем не менее местный школьный совет не разделял их мнения, утверждая, что их возражения не были подлинно религиозными. В конце концов их жалоба дошла до Верховного суда США, где они проиграли.

Дело «Минерсвилля против Гобитиса»[308] – одно из самых печально известных дел в истории Верховного суда США. Результат можно объяснить рядом факторов. Джозеф Рутерфорд, лидер Свидетелей Иеговы, самостоятельно выступал в суде на стороне Гобитиса и делал это крайне плохо. Что еще более важно, на ситуацию повлияла твердая убежденность Феликса Франкфуртера[309] в необходимости патриотизма. Франкфуртер всюду подчеркивал свое личное сопереживание положению детей Гобитиса – как будучи автором мнения большинства в этом деле, так и в своем несогласии с мнением большинства в деле «Совета по образованию штата Западная Вирджиния против Барнетта»[310]. «Тот, кто принадлежит самому оскорбляемому и преследуемому меньшинству в истории, вряд ли будет равнодушен к свободам, гарантированным нашей Конституцией», – писал он, будучи в то время единственным евреем в Верховном суде[311]. Тем не менее его твердая убежденность о пределах судебной власти в сочетании с его горячим патриотизмом[312] привели его к выводу, что положение, требующее приносить клятву, не является неконституционным. Его патриотический пыл пережил скандалы, вызванные его двумя вышеупомянутыми решениями: в 1944 году, будучи спикером на празднике «День гражданства» («I Am an American»), в округе Колумбия, он сравнил любовь к родине с романтической любовью, сказав, что это слишком интимная эмоция, чтобы ее можно было выражать публично как-то иначе, чем в стихах. Затем он прочитал довольно сентиментальную оду флагу Франклина К. Лейна, где были строки «Я не флаг, вовсе нет. Я всего лишь его тень»[313]. Своим примером Франкфуртер демонстрирует опасности принуждения, которые порой присущи искреннему и пылкому патриотизму. Его действия можно понять, хоть они и не похвальны – сама мировая ситуация в 1939 году заставила его в этом энтузиазме зайти слишком далеко.

В деле «Минерсвилль против Гобитиса» Франкфуртер выносит решение: Первая поправка подразумевает, что запрет на действия, выражающие религиозные убеждения, может быть оправдан только «конкретными полномочиями правительства, которые законодательный орган считает необходимыми для обеспечения и поддержания того упорядоченного, мирного и свободного общества, без которого сама религиозная терпимость недостижима»[314]. Затем он утверждает, что национальное единство и сплоченность составляют государственный «интерес, высший в иерархии ценностей»[315]. Мнение школьного совета о том, что обязательное произнесение клятвы имеет решающее значение для укрепления этого центрального интереса, кажется убедительным, поскольку флаг является «символом нашего национального единства, превосходящего все внутренние различия, какими бы большими они ни были»[316]. Однако в этом случае он обходит стороной главный вопрос: можно ли считать, что национальное единство и сплоченность обязывают соблюдать требования произнесения клятвы небольшим числом детей с искренними религиозными убеждениями? Он сосредотачивается на общей проблеме национального единства в опасное время, а не на сознательных поступках двух добропорядочных подростков, которым, конечно же, не стали бы подражать их насмешливые сверстники. Судья Харлан Ф. Стоун так обозначил свое резкое несогласие: «Я не могу сказать, что неудобства, которые могут сопровождать некоторые разумные изменения в школьной дисциплине с целью уважения к религиозным убеждениям этих детей, представляют собой огромную проблему, настолько важную и насущную, что перевешивают идею свободы вероисповедания, которая до сих пор считалась достойной конституционной защиты»[317].

Франкфуртер ошибался, а Стоун был прав, с чем вскоре согласилась и вся остальная нация. На принятое решение тут же обрушился шквал критики. В то же время в эскалации насилия в отношении Свидетелей Иеговы в какой-то степени обвинили суд, как если бы это решение подтвердило распространенное мнение о том, что Свидетели не патриоты[318]. Несколько судей[319] дали понять, что они, возможно, передумали. Позже обновленный состав суда[320] позволил надеяться на то, что теперь другая сторона может одержать верх. Вскоре суд принял к рассмотрению другое дело, в котором поднимались те же вопросы. В деле «Совета по образованию штата Западная Вирджиния против Барнетта»[321] суд вынес решение в пользу Свидетелей. Мнение большинства, подготовленное судьей Робертом Х. Джексоном, стало поворотным пунктом всей политической жизни США. Рассматривая это дело как дело о принуждении к высказыванию, а не как дело, попадающее под положения о религии, он предлагает мощную защиту идеи свободы инакомыслия:

Если в нашем конституционном созвездии есть хоть одна неподвижная звезда, так это то, что ни одно должностное лицо, высокопоставленное или нет, не может предписывать, что должно быть единственно верным в политике, национализме, религии и других сферах мнения, или заставлять граждан исповедовать свою веру словом или делом. Если и существуют какие-либо обстоятельства, допускающие исключения, то сейчас они нам в голову не приходят[322].

Затем он добавляет, что принудительное единство даже не действенно: «Те же, кто начинает принудительно устранять инакомыслие, вскоре приходят к уничтожению инакомыслящих. Принудительного единства мнений можно достичь лишь кладбищенским единодушием»[323].

Дело Барнетта дает правильный ответ на наше второе возражение. Патриотизм и уважение к инакомыслию не являются несовместимыми. Действительно, наша особая традиция подчеркивает право на инакомыслие, и мы должны гордиться тем, что эта свобода защищается. Учитывая эти особые ценности, подчеркивающие индивидуальную свободу и право на свободу совести, на второе возражение можно ответить прямо: наши ценности исключают такое нарушение свободы совести, если только интересы национальной безопасности не являются гораздо более сильными и неотложными, чем это было в данном случае. В общем и целом свобода совести детей не должна нарушаться обязательными патриотическими ритуалами в школах.

Сегодня идея непринуждения хорошо усвоена, и даже более тонкие ее аспекты уже заслужили участливого внимания. Например, в деле «Ли против Вейсмана»[324] Верховный суд обнаружил скрытую форму принуждения, которое могло бы иметь место, если бы ученица должна была стоять во время молитвы в честь окончания средней школы, учитывая, что единственной альтернативой было не присутствовать на ее собственном выпускном. Мнение судьи Этони Кеннеди было сосредоточено на опасностях принудительного давления на свободу совести и навязывания стандартных практик в школах[325].

Возражения против принуждения больше не являются серьезной проблемой. Молодые люди, которые считают, что школа нарушает их свободу совести, обязательно будут освобождены от участия в ритуале. Тем не менее существует множество других способов, посредством которых убеждения меньшинств становятся для последних бременем, особенно из-за давления со стороны сверстников. Лилиан Гобитас вспоминает, как дети, проезжая на школьном автобусе мимо их дома, обзывались и бросали в них вещи[326]. Поэтому поводом для беспокойства в школах становится не только легальное навязывание конформизма, но и тирания сверстников, склонность к которой, как мы видели, относится к числу основных проблем достойного общества. Поэтому учителям и школьной администрации следует проявлять бдительность в защите меньшинств, будь то религиозных, политических, а также расовых или сексуальных. Однако вряд ли проблема травли – это что-то уникальное для патриотизма, поэтому эта проблема не дает оснований не учить патриотизму, как она не является причиной вообще не обучать детей в группах.

Вопрос о давлении сверстников приводит нас к нашему третьему возражению со стороны Сциллы: не будет ли культура, в которой патриотические чувства являются главной темой, слишком солидарной, слишком гомогенной, лишенной свободного пространства для индивидуального самовыражения и инакомыслия? Как и во втором случае, мы должны начать с того, что это не проблема, присущая исключительно патриотизму. Как нам уже показали Аш и Милгрэм, все люди склонны подчиняться давлению большинства и власти. Эта проблема досаждает демократии с самого начала существования демократий. Но, безусловно, сильные патриотические чувства могут быть той областью, в которой люди стремятся заставить замолчать критические голоса. Как можно предотвратить эту опасность?

Судья Джексон указывает нам лучший путь: мы должны настаивать на том, что подлинно патриотическая позиция отвергает конформизм и принудительное давление, прославляя свободу слова и совести. Его волнующая риторика – один из примеров патриотического заявления, которое может сильно тронуть людей и даже заставить их задуматься, одобряя ценность инакомыслия. В общем, нам нужно начать развивать критические способности на ранних этапах и делать это постоянно, восхищаться ими, настаивая на том, что критическая свобода, а не стадное послушание является признаком истинного патриотизма. Это можно сделать различными способами, некоторые из которых связаны с сильными эмоциями. Дети – стадные создания, но в иные моменты они проявляют инакомыслие, и радость свободы и критического несогласия можно поощрять с самых первых дней жизни ребенка. Лично в моем случае роль сыграла увлекательная история Сибил Лудингтон, которая в деле свободы продвинулась дальше Пола Ревира. Эта история, напечатанная в популярном детском журнале, хорошо легла на любовь маленькой девочки к идее разрыва с традициями и стремления к свободе и связала эту идею с основополагающими идеалами нации. Поэтому для меня идея Америки с самого начала была идеей справедливости с щепоткой инакомыслия и экспериментов, даже неповиновения – мотив, красной нитью проходящий во многих рассказах о революции, классических и современных, найти которую можно в разных полюбившихся произведениях американского литературного и кинематографического канона от «Двенадцати разгневанных мужчин» до «Убить пересмешника». То же справедливо сказать и об Индии, поскольку Ганди многие символы неповиновения сделал национальными символами, в том числе песню Тагора «Если никто не ответит на твой зов, иди один».

Похоже, что правильный патриотизм может избежать опасностей, воплощенных в метафоре Сциллы. Но все же кто-то может спросить: зачем играть с огнем?

IV. ХАРИБДА: «РАЗБАВЛЕННАЯ МОТИВАЦИЯ»

Учитывая все эти опасности, можно было бы задаться вопросом: а не лучше ли вообще отказаться от патриотической любви в пользу чувств, в большей степени основывающихся на принципах, более холодных и, следовательно, как может показаться, более надежных? Этот путь выбрал Юрген Хабермас, и кто-то может сказать, что им же пошел и Джон Ролз, хотя я считаю, что в конце концов его концепция полностью совместима с моей. «Харибда», которую предлагает Хабермас, не может предложить план культивирования сильных, поддерживающих граждан эмоций, потому что в ней недостаточно внимания уделяется проблеме «разбавленной мотивации».

Словосочетание «разбавленная мотивация» заимствовано из критики Аристотелем идеального полиса Платона. Платон пытался избавиться от пристрастности, устраняя семейные узы и требуя от всех граждан одинаково заботиться друг о друге. Аристотель видит здесь трудность в том, что «Люди ведь всего более заботятся о том и любят, во-первых, то, что им принадлежит, и, во-вторых, то, что им дорого; но ни того, ни другого невозможно предположить среди людей, имеющих такое государственное устройство» (Политика, 1226b, 22–23). Поскольку граждане не будут видеть ни в одном ребенке своего и относящегося целиком к их ответственности, весь полис, говорит он, будет напоминать домашнее хозяйство, в котором слишком много слуг, поэтому никто не берет на себя ответственность за выполнение какой-либо задачи. Поскольку никто из граждан не будет думать ни об одном ребенке или о детях, что они единственные, кто у него есть, не возникнет и сильной заботы, характерной для настоящих семей, и во всем у них забота будет «разбавленной», говорит он (1262b, 15). Короче говоря, чтобы заставить людей полюбить что-то, нужно заставить их воспринимать это как «свое» и желательно как «единственное, что у них есть». Этот момент, конечно же, соотносится с тем, о чем мы говорили все это время: основные эмоции являются «эвдемонистическими», то есть связанными с представлением человека о процветании и с кругом забот, встроенным в любое такое представление. Чтобы заставить людей заботиться, вы должны заставить их видеть объект потенциальной заботы как в некотором роде «принадлежащий им» и «являющийся ими».

Давайте теперь рассмотрим две основанные на принципах концепции патриотических эмоций – Джона Ролза и Юргена Хабермаса. Обе концепции многообещающие, и все же обе заставляют нас задать вопрос, который уже был задан Аристотелем: не окажутся ли чувства, которые они культивируют, отдаленными и слабыми?

Описание политических эмоций, предложенное Ролзом, не механическое: как и в моем описании, в его основе лежат воображение и история. Ролз также замечает препятствие, создаваемое ограниченностью альтруистических эмоций, на пути ко всеобщей заботе[327]. Его решение принимает вид подробно описанной концепции того, как семейная любовь может быть с течением времени расширена, чтобы стать более широким типом ассоциативной любви, и как эта любовь, в свою очередь, может быть распространена на политические принципы, которые формируют нацию. Основным психологическим принципом является принцип взаимности: мы склонны любить тех и заботиться о тех, кто явно любит нас и заботится о нас. Существование этого психологического принципа Ролз считает «глубоким психологическим фактом»[328]. Во-первых, это происходит в семье: дети признают любовь и заботу со стороны своих родителей и начинают любить родителей в ответ. Во-вторых, при условии, что окружающие нас общественные ассоциации «справедливы и публично признаны справедливыми», люди «приобретают дружеские чувства и доверие к другим в ассоциации, поскольку они с очевидным намерением выполняют свой долг и обязательства и соответствуют идеалам своего общественного положения»[329]. Наконец, при условии, что люди прошли первые два этапа и видят, что основные институты, управляющие их обществом, справедливы, у них развивается чувство справедливости и эмоции, поддерживающие эти институты.

Концепция Ролза насыщенная и – особенно в контексте своего времени – смелая в том, как она затрагивает психологические проблемы, которые обыкновенно оставались без внимания философов. И все же можно задать ей три вопроса. Во-первых, не нуждаемся ли мы в срочном порядке в концепции, описывающей то, как люди любят и борются за справедливость в неидеальных условиях? Конечно, это не проект Ролза, но даже справедливое общество всегда рискует стать несправедливым и, следовательно, чувства, которые поддерживают даже это общество, должны будут иметь хотя бы некоторые неидеальные черты – например, надежду на справедливое будущее, критику несправедливого настоящего и прошлого, мечтательную любовь к далекому. В реальном мире и в контексте моего собственного проекта, сконцентрированного на стремлении к справедливости, а не на достижении ее, правильный патриотизм будет играть две решающие роли: способствовать исправлению исторической несправедливости и поддерживать борьбу за бóльшую экономическую справедливость, которую людям всегда будет трудно поддерживать в силу их эгоизма. Поэтому, пусть даже Ролзу не нужно описание неидеального случая, оно нужно мне.

Второй связанный с этим вопрос: не слишком ли абстрактна концепция Ролза в описании того, как устроены люди? Ролз пытался сделать набросок политической психологии, не занимая никакой позиции по спорным вопросам о том, что собой представляет человеческая природа, и такой подход работает только до определенного момента. Таким образом, мы в теории Ролза просто не видим проблем, которые придется решать любой хорошей политической психологии (например, проблем отвращения и стигматизации). Вероятнее всего, эти проблемы могут возникнуть даже в хорошо организованном обществе, в котором есть запрещающие исключение институты, поскольку даже в этом обществе наверняка есть настоящие, а не идеальные люди. Восполнение этих пробелов полностью совместимо с проектом Ролза. По целому ряду причин он счел правильным избегать множества потенциально спорных деталей, но в некоторых областях эти детали кажутся жизненно важными.

В-третьих (и это действительно тот водоворот, куда Харибда заманивает путешественников), проект Ролза в том виде, в каком он был разработан, является весьма абстрактным. Ролз это признает, пытаясь заверить нас, что его концепция включает в себя не просто абстрактные принципы, а «активные чувства любви и дружбы»[330]. Например, очевидно, что он имеет в виду детей, любящих реальных, конкретных родителей, а не абстрактные нормы родительства. Ролз – не Платон, и на него, по сути, не действуют возражения Аристотеля. И все же он ничего не говорит о том, как конкретные случаи такой любви на самом деле приведут к пониманию общих принципов. Люди действительно не влюбляются в абстрактные идеи как таковые, без множества вспомогательных инструментов в форме метафоры, символа, ритма, мелодии, конкретных географических особенностей и т. д. Проницательные лидеры очень хорошо это понимают. Если бы Мартин Лютер Кинг – младший писал в манере Ролза, мировая история была бы совсем иной. Яркость и специфика являются решающими факторами, определяющими эмоциональную реакцию и, следовательно, альтруистические поступки. Ролз, судя по всему, со всем этим соглашается в своих критических замечаниях относительно чрезмерной абстрактности утилитаризма. Но, обходя стороной причудливую механику, руководящую людьми, Ролз упускает из виду как ресурсы, так и потенциальные опасности. Его проект предназначен только для того, чтобы очертить общие контуры возможного, и в этом отношении он преуспевает. Но эти идеи нуждаются в большом дополнении, если мы хотим быть уверены, что они смогут воздействовать на реальных людей – даже в хорошо организованном обществе, но также в обществах, стремящихся к справедливости и еще несовершенных, которые и являются объектами нашего внимания.

В концепции Ролза есть пробелы, но их можно плодотворно заполнять. Морализованная концепция поддерживающих институты чувств, которая действительно оказывается уязвимой перед возражениями Аристотеля, была предложена Юргеном Хабермасом в защиту «конституционного патриотизма»[331]. Повторюсь: в том, что Хабермас видит необходимость в какой-то эмоциональной поддержке хороших политических принципов и предлагает рассмотреть этот вопрос, состоит его большая заслуга. Тем не менее, в отличие от Ролза, он даже близко не подходит к описанию того, чем являются эмоции и как они работают. Его видение настолько морализованно и абстрактно, что нельзя быть уверенным, что оно совместимо с реальной жизнью. Его немногословность, без сомнения, ясна[332]. История Германии заставляет людей особенно щепетильно относиться к любому обращению к сильным эмоциям в политической сфере, и, следовательно, в этом контексте особенно трудно затронуть тему патриотических эмоций. Но она показывает, что люди, защищающие либеральные ценности, не должны уступать фашистам территорию культивирования эмоций, иначе им, безусловно, придется уступить гораздо больше в долгосрочной перспективе[333]. (Можно было бы подумать над предложением Хабермаса, адресованным Европейскому союзу, в связи с недавними проблемами этого блока. Один из способов размышления над аргументом этой книги – задуматься о том, чего до сих пор не хватало Европейскому союзу.)

Вероятным источником чрезмерной абстрактности Хабермаса является его твердая приверженность беспристрастности. Поскольку Хабермас практически ничего не говорит нам о том, как эта приверженность проявляется в эмоциональном плане, будет полезно увидеть, как ей удалось заманить замечательного мыслителя и политического лидера в водоворот Харибды. Марк Аврелий – стоик и римский император, чьи «Размышления» – одна из самых читаемых работ западного философского канона – были написаны во время похода на Парфию, то есть когда он активно вел свой народ во время войны[334]. Император рассказывает, что первый урок, вынесенный им от своего воспитателя, заключался в том, чтобы не стать «ни зеленым, ни синим, ни пармуларием, ни скутарием» (I.5). Его воображению пришлось отучиться от сильной пристрастности и приверженности местным интересам. Показательно, что во все времена образ спортивного фаната служит негативным примером для морального воображения; возможно, потому что эта аналогия была естественным способом для людей представить себе другие виды верности – семье, городу и нации.

Вопрос в том, дает ли этот негативный опыт личности достаточно ресурсов, чтобы мотивировать интенсивную заботу о людях где бы то ни было. Для Марка Аврелия отучение от предвзятости требует продуманной и систематической программы искоренения обеспокоенности обо всех людях и вещах в этом мире. Он рассказывает нам о медитативных упражнениях, которые он регулярно выполняет, чтобы прийти к тому, что вещи, которые вызывают разногласия между людьми, не имеют для него никакого значения.

Но достижение того момента, когда мы сможем беспристрастно проявлять такую заботу ко всем людям, требует – как это совершенно ясно дает понять Марк Аврелий – систематического искоренения сильной обеспокоенности и привязанности к местным интересам: своей семье, своему городу, объектам своих любви и желания. Так, император должен научиться не только не быть спортивным фанатом, но и не быть любовником. Рассмотрим этот замечательный отрывок:

Как представлять себе насчет подливы или другой пищи такого рода, что это рыбий труп, а то – труп птицы или свиньи; а что Фалернское, опять же, виноградная жижа, а тога, окаймленная пурпуром, – овечьи волосья, вымазанные в крови ракушки; при совокуплении – трение внутренностей и выделение слизи с каким-то содроганием. Вот каковы представления, когда они метят прямо в вещи и проходят их насквозь, чтобы усматривалось, что они такое… (VI. 13)[335].

Отучиться от пристрастий значит научиться думать о сексе как о трении внутренностей: то есть для этого необходимо не находить особой ценности или удовольствия в чем-то определенном. Не стать синим также означает не быть поклонником того или иного тела, этой или той души, того или другого города. Перед нами платонический проект, который критикуется Аристотелем, полностью и добросовестно исполняемый.

Но избавления от своих эротических влечений, вложенных в тела, спортивные команды, семьи, нации – все это приводит Марка в странный мир, мир нежный и неагрессивный, но в то же время одинокий и пустой. Чтобы избавиться от привычек спортивного фаната, мы должны отучиться вкладывать эротический смысл в мир, избавиться от нашей привязанности к своей команде, нашей собственной любви, нашим собственным детям, к нашей собственной жизни[336].

И это означает что-то вроде смерти внутри жизни. Ведь, в сущности, только в состоянии, близком к смерти, возможна нравственная непогрешимость. Марк Аврелий постоянно пытается думать о жизни так, будто она уже является чем-то вроде смерти, чередой бессмысленных событий:

Тщета пышности, театральные действа, стада, табуны, потасовки; кость, кинутая псам; брошенный рыбам корм; муравьиное старанье и тасканье; беготня напуганных мышей; дерганье кукол на нитках… (VII.3)[337].

Лучшим утешением после этого мрачного вывода также является мысль о смерти:

Постоянно помышляй о самых разных людях самых разных занятий и самых разных народов, что они умерли… надлежит всем подвергнуться превращению там, где столько уже искусных витий, столько строгих мыслителей – Гераклит, Пифагор, Сократ, а еще раньше сколько героев, сколько потом полководцев, владык. А затем еще Евдокс, Гиппарх, Архимед, другие изощренные дарования, уверенные в себе, трудолюбивые, хитрые, надменные, еще и насмехавшиеся над тленной, мгновенной жизнью человеческой, как Менипп… О них обо всех помышляй, что давно уж лежат… Хоть бы и тем, кого не упоминают вовсе? Одно только и стоит здесь многого: жить всегда по правде и справедливости, желая добра обидчикам и лжецам! (VI.47).

Поскольку мы умрем, мы должны осознать, что все особенное в нас в конечном счете будет уничтожено. Семья, город, секс, дети – все канет в лету. Так что на самом деле отказываться от этих привязанностей не такое уж большое дело. То, что остается, и единственное, что остается, – правда и справедливость, моральный порядок в мире. Перед лицом постоянно присутствующей неизбежности нашего конца мы не должны возражать против того, чтобы уже быть мертвыми. Только истинный град должен претендовать на нашу преданность.

Размышления Марка Аврелия тревожат, потому что он глубоко погрузился в основы беспристрастного «патриотизма» – патриотической любви, основанной исключительно на абстрактном принципе. Он увидел, что беспристрастность, полностью и последовательно культивируемая, требует искоренения эротизма, который делает человеческую жизнь такой, какой мы ее знаем. Жизнь, которую мы знаем, несправедлива, неравномерна, полна войн, полна национализма в духе «нация прежде всего» и сомнительной верности. Но в то же время он видит, что мы не можем так легко избавиться от этих привязанностей, сохранив при этом человечность[338].

Патриотическая любовь может быть возвышенной и может в некотором смысле культивировать беспристрастный альтруизм, призывая людей любить нацию как единое целое и, следовательно, отдельно взятых ее членов. Но патриотической любви легче добиться этого, заставив людей полюбить то, что принадлежит только им и, желательно, чтобы это было единственное, что у них есть[339]. Концепция Ролза должна и может развиваться именно в этом направлении.

V. ИСТОРИЯ: ВАШИНГТОН, ЛИНКОЛЬН, КИНГ, ГАНДИ, НЕРУ

Давайте теперь обратимся к истории[340]. Есть разные формы патриотизма, которые преодолевают узкий пролив между Сциллой и Харибдой, поощряя партикулярную любовь и не заглушая при этом критические способности. Рассмотрим два совершенно разных случая: попытку основать нацию равных, а затем покончить с несправедливостью рабства и расовой дискриминацией в Соединенных Штатах; и попытку создать новую индийскую нацию, которая боролась бы с нищетой и неравенством. В каждом случае я сосредоточусь на политической риторике, поведении и одежде лидеров, а также на выборе национальных песен и символов – не потому, что все остальное неважно, а потому что конкретно эти аспекты играют особенно важную роль в воспитании патриотизма среди детей (а также в дальнейшем образовании взрослых).

Рассматривая эти аспекты, мы должны помнить Ренана: нация – это не объект, сущность которого просто дана, это «духовный принцип», выстроенный из всевозможных элементов. Так, эти ораторы не столько ссылаются на существовавшую ранее национальную идентичность, сколько конструируют ее на основе истории и памяти. Некоторые реалии делаются заметными, другие преуменьшаются или опускаются. Наша задача в том, чтобы увидеть, как эти люди выполняют свою задачу, избегая Сциллы и Харибды и вдохновляя людей на сильную любовь к конкретному без принудительной гомогенности или неуместных ценностей.

Одежда Вашингтона: нация равных

После революции перед американскими патриотами стояла сложная задача: создать новую нацию, основанную на республиканских принципах. Хотя многие граждане наслаждались равенством и отсутствием доминирования на уровне правительства штатов и местном уровне, до тех пор не существовало никакой рамки нации равных граждан. Хотя революция и дала новоиспеченным свободным американцам опыт совместного противостояния тирании, им все еще предстояло найти способы представить себе обычную жизнь без короля. Это была непростая задача, поскольку история была богата примерами монархических эмоций, включая преданность и послушание доброму отцу, чего не скажешь о символах и метафорах республиканских эмоций. Хотя, конечно, Римская республика постоянно снабжала патриотов звучными символами, именами и риторикой.

Особенно спорным был институт президентства, который некоторые считали несовместимым с республиканским самоуправлением. Законы и институты (разделение властей, судебный надзор) были важны для создания достаточно сильного института президентства, чтобы объединить нацию, но при этом власть президента была слабее, чем короля или потенциального диктатора. Такими же важными были символы и поведение первого лица, занимающего этот пост. Хотя Дж. Вашингтона часто считали скорее военным, нежели политическим лидером, он с поразительной вдумчивостью подошел к этой задаче.

Многие истории времен Американской революции, которые уже переходили в разряд легенд в конце революции (и которые до сих пор рассказывают детям), распаляют воображение мыслью о равных гражданах, борющихся с тиранией. Знаменитые окровавленные ноги солдат (и их офицеров) в Велли-Фордж[341] – символ мужества и решимости патриотов, сражающихся во имя свободы. Пьяные гессенцы, застигнутые врасплох под Трентоном, являются символом монархического упадка, окруженные, как и всегда должно быть (так гласит история) благодаря патриотической проницательности и находчивости. На известной картине «Вашингтон переправляется через Далавэр» Эмануэля Лойце Вашингтон стоит в передней части лодки, но картину обыкновенно сопровождает патриотическое повествование, повествование о свободе, а не повествование, в котором обычные люди остаются пассивно зависимыми от заботы отеческого правителя.

Вашингтон был харизматичен (высокий, удалой, прекрасный наездник), и также снискал популярность и любовь как военный герой. Но помимо этого он был героем-патриотом, первым среди равных, и, следовательно, располагал хорошими возможностями для ведения деликатных переговоров между избытком монархического патернализма и избытком бесстрастной рутины. Теперь благодаря новаторской биографии, написанной Роном Черноу (за что он был удостоен Пулитцеровской премии), нам известно, что Вашингтон подходил к этим вопросам с необычайной проницательностью[342]. Антифедералисты – например, влиятельная историк и драматург Мерси Отис Уоррен, – вероятно, были бы недовольны любым выбором, сделанным Вашингтоном в роли президента, поскольку они выступали против этого поста как квазимонархического. Уоррен любила Римскую республику и фигуру Брута[343] и предпочла бы не иметь сильного руководителя. В этой ситуации, когда многие сомневались в том, совместимо ли президентство с республиканской добродетелью и свободой, мы можем оценить проницательность выборов Вашингтона.

Уже будучи полководцем, он подчеркивал уязвимость человеческой природы, которую он разделял со своими солдатами: известная история описывает, как он внезапно надевает очки для чтения во время произнесения речи и говорит: «Я поседел на службе вам, а теперь обнаруживаю, что слепну»[344]. Он поражал иностранных гостей простотой своей одежды: «Старый синий сюртук с кожаной отделкой, жилет и брюки… по-видимому, такие же старые и без каких-либо украшений, были его нарядом»[345]. Когда впоследствии он был избран первым президентом страны, он осознавал сложность создания новой должности и важность своих решений для будущего нации: «Я должен считать себя вступающим в неизведанное поле, окутанное со всех сторон облаками и тьмой»[346].

Одна из величайших опасностей, как полагали антифедералисты, заключалась в том, что пост президента будет передаваться по наследству. Вашингтон входил в орден Цинцинната, патриотического клуба, членство в котором изначально было наследственным, что уже расстраивало их. Однако сам Вашингтон выступал решительно против наследственного членства и вскоре заставил других отменить его, чем несколько успокоил антифедералистов. Но самым главным оказалось то, что Вашингтон не выбирал, но что он всячески подчеркивал (и что в итоге стало частью того, что он символизировал): у них с Мартой не было детей. Вашингтон прекрасно понимал, что эта в целом несчастливая ситуация сделала его самым подходящим кандидатом на пост первого президента, и, возможно, именно поэтому он не стал возражать против своей кандидатуры[347].

Когда пришло время подготовить первую президентскую инаугурацию, он особенно ярко проявил свой вкус к достоинству и простоте. Он принял важное решение, когда отказался надеть военную форму на инаугурацию и больше никогда ее не надевал (хотя на официальных церемониях он действительно носил меч). Вместо этого он украсил себя патриотической символикой. Чтобы поощрить американскую промышленность, он выбрал «двубортный коричневый костюм, сшитый из сукна, сотканного на шерстяной мануфактуре в Хартфорде, штат Коннектикут. На костюме были позолоченные пуговицы с эмблемой орла»[348]. Так, мы видим военное щегольство в сочетании со скромностью в цвете и покрое, а также предпочтение национального производителя. Относительно последнего пункта Вашингтон отметил, что американцы должны подражать своему президенту, отдавая предпочтение отечественной промышленности. В течение всего периода, предшествовавшего инаугурации, он позаботился о том, чтобы гулять по улицам Нью-Йорка как обычный гражданин, приветливо здороваясь с людьми, хотя он всегда выглядел довольно представительно из-за своей приятной внешности и роста почти в два метра и продолжал отдавать предпочтение белым лошадям, чьи шкуры были обработаны блестящей пастой. Как заметил один корреспондент, придерживающийся антимонархических воззрений: «Мне было очень приятно слышать, что ваше поведение вызывает большое одобрение, в особенности то, что вы иногда обходитесь без церемоний и прогуливаетесь по улицам, в то время как Адамса никогда не видели вне его экипажа»[349].

Долгое время Вашингтона считали скорее героическим вождем, а не мыслителем. Теперь, однако, понятно, что он проявлял выдающуюся рассудительность как в отдельных жестах (очки), так и в общей структуре символического поведения (его прогулки, стиль одежды). Вашингтон понимал, что его героические качества полезны первому лидеру нации, что они должны излучать силу и властность, но также и то, что они должны быть сбалансированы и в некотором смысле смягчены жестами более эгалитарного характера, чтобы доказать беспочвенность страхов о превращении президента в монарха. Символы, которые предпочитал Вашингтон (орел, местная шерсть, очки), объединяли людей и закаляли их преданность, направляя разум к центральным идеям нации, а не уводя от них.

То, что монумент Вашингтону не является изображением одного человека, а тем более – святыней, приглашающей к поклонению, совершенно уместно доказывает, что ему успешно удалось выразить свои идеи об общественной символике. Он сооружен в виде абстрактного символа, обелиска, намекающего на связь Вашингтона с масонством. В то же время этот обелиск не является монолитным, подобно классическим обелискам, но состоит из отдельных блоков. Во время открытия памятника было сказано, что его замысел символизирует единство штатов, а его изящная устремленность – высокие цели нации[350].

Примечательно, что сегодня не утихают споры вокруг возведения мемориала другому военному герою и президенту Дуайту Д. Эйзенхауэру[351]. Спроектированный архитектором Фрэнком Гэри[352] мемориал, центральным элементом которого является античный храм без крыши, планируется расположить на юге национальной аллеи. Колоннада храма поддерживает металлический экран, на котором изображены пейзажи Канзаса (металлические панно), а также Эйзенхауэр в детстве среди кукурузных полей этого штата и два очень больших барельефа, изображающие зрелого Эйзенхауэра в роли генерала и президента. Двое внуков Эйзенхауэра высказались против этого проекта как слишком скромного и недостаточно героического.

Общественные монументы поначалу часто вызывают споры, в том числе Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме, Мемориал Линькольна и современная культовая скульптура Пикассо на Дейли Плаза в Чикаго[353], над чьей абстрактностью сначала глумились, а теперь полюбили за юмор и особую изюминку. В случае с проектом мемориала Эйзенхауэра возражение внуков кажется совершенно неуместным. Чего военному герою, ставшему президентом, прежде всего нужно остерегаться, так это обожествления. Сам Эйзенхауэр часто называл себя «деревенским парнем из Канзаса», что, как и коричневый костюм Вашингтона, было способом сопротивления идолопоклонству, и это следует уважать, когда мы отдаем ему дань памяти.

Геттисбергская речь Линкольна на второе инаугурационное обращение: национальный нарратив, прокладывающий путь справедливости

Геттисбергская речь 19 ноября 1863 года – один из определяющих образовательных документов в Соединенных Штатах. Дети учат ее наизусть, узнают из нее идеалы, которым они должны себя посвятить. Ее лаконичность, которая считалась бестактностью в то время, оказалась большим подспорьем в формировании чувств у поколения за поколением. Изучая ее, мы можем увидеть, как нарратив нации (включая ее историю, основополагающие идеалы, возможное будущее) играет главную роль в попытке Линкольна сделать так, чтобы люди были готовы продолжать нести эмоциональное и физическое бремя чрезвычайно болезненной и сомнительной войны, победа в которой, несомненно, имела решающее значение для будущего нации и ее идеалов. Приведем здесь эту речь полностью:

Восемь десятков и семь лет назад наши отцы образовали на этом континенте новую нацию, зачатую в свободе и верящую в то, что все люди рождены равными. Теперь мы ведем великую Гражданскую войну, подвергающую нашу нацию или любую другую нацию, таким же образом зачатую и исповедующую те же идеалы, испытанию на способность выстоять. Мы встречаемся сегодня на великом поле брани этой войны. Встречаемся, чтобы сделать его часть последним пристанищем для тех, кто отдал свою жизнь во имя того, чтобы наша нация смогла выжить. Со всех точек зрения это уместный и совершенно верный шаг. Но в более широком смысле мы не можем посвящать, мы не можем благословлять, мы не можем почитать эту землю. Отважные люди, живые и мертвые, сражавшиеся здесь, уже совершили обряд такого посвящения, и не в наших слабых силах что-либо добавить или убавить. Мир едва ли заметит или запомнит надолго то, что мы здесь говорим, но он не сможет забыть того, что они совершили здесь. Скорее, это нам, живущим, следует посвятить себя завершению начатого ими дела, над которым трудились до нас с таким благородством те, кто сражался здесь. Скорее, это нам, живущим, следует посвятить себя великой задаче, все еще стоящей перед нами, – перенять у этих высокочтимых погибших еще большую приверженность тому делу, которому они в полной мере и до конца сохраняли верность, исполниться убежденностью, что они погибли не зря, что наша нация с Божьей помощью возродится в свободе и что власть народа волей народа и для народа не исчезнет с лица Земли[354].

Иногда Линкольна ошибочно считают наивным и незамысловатым оратором, противопоставляя его простой стиль риторической утонченности Эдварда Эверетта. Но это далеко от истины. Заметки, черновики и письма Линкольна свидетельствуют о его глубоком интересе к риторике, включая изучение классических греческих норм[355]. На протяжении всей своей карьеры он все больше стремился к лаконичности, классической простоте и сокращению, к выразительному использованию параллелей, антитез и богатых образов. Кроме того, в обращении он имитирует структуру классических греческих эпитафий, или надгробных речей (примером может послужить надгробная речь Перикла у Фукидида), восхваляя погибших, обращаясь к идеалам, за которые они погибли и призывая живых завершить начатое дело погибших[356]. С помощью этих формальных приемов и искусного использования образов рождения и смерти Линкольн отваживается на проект невиданной смелости: он, ни больше ни меньше, основывает Америку заново как нацию, преданную человеческому равенству[357]. Привязывая эти абстрактные идеи к конкретному трауру, он строит мост между ограниченной заботой о «нас» и принятием этих абстрактных принципов.

Линкольн начинает с воспоминаний, говоря про восемьдесят и семь лет. Но здесь есть и отсылка к библейскому псалму 90, где восемьдесят лет указаны как верхний предел продолжительности жизни человека, что напоминает нам о краткости нашей жизни, а также об уязвимости нации во время огромной неопределенности в разгар войны[358]. Намекая на Декларацию независимости, Линкольн напоминает своей аудитории, что у нации, находящейся сейчас в такой опасности, было начало. Тогда это была «новая нация» с особым набором идеалов, сосредоточенных на свободе и равенстве. Опуская Конституцию, защищающую рабство, и возвращаясь к идеалу равенства в Декларации (изложенной в новом свете благодаря косвенной отсылке к концу рабства), Линкольн фактически основывает нацию заново на основе преданности такому простому, но в то же время сложному идеалу[359]. Линкольн затем отмечает, что эта война «испытывает» какую-либо нацию такого рода «на способность выстоять». Таким образом, он рассматривает Гражданскую войну как войну за самые глубокие и заветные идеалы, за их судьбу во всем мире, а не только в Америке (в духе Мадзини имея в виду связь между любовью к нации и заботой обо всем мире).

Размышления Линкольна об идеалах основания нации недвусмысленно можно проинтерпретировать в контексте Ренана и Хобсбаума. Президент перечитывает Декларацию и неявно исправляет ключевой аспект Конституции. Делая акцент на критическом повествовании о национальных устремлениях и неудачах, он избегает головы Сциллы, олицетворяющей неуместные ценности, а также другую ее голову чрезмерной солидарности и покорности. Поскольку речь сама по себе не предшествует никакому действию, ее тон носит неизбежно характер призыва, а ее риторика создает ощущение эмоциональной напряженности вокруг идеалов, которые она восхваляет[360].

Восхваляя жертву тех, кто погиб в одной из самых кровавых битв войны, он затем говорит, что живые не могут почитать эту землю: храбрость павших уже совершила обряд такого посвящения. Таким образом, живые люди подводятся к благоговейному подражанию жертвоприношению мертвых. Далее Линкольн, как известно, просит живых о преданности: мы все должны быть преданы задаче сохранения американской демократии и дать ей «новое рождение свободы». Он заканчивает на ноте безотлагательности, которая звучала на протяжении всей речи: борьба на самом деле является борьбой за то, может ли сама такая демократия существовать.

В речи Линкольна слышны призывы к конституционному патриотизму, который бы пришелся по душе защитникам абстрактных принципов, например Ролзу и Хабермасу. Но в ней есть гораздо большее. В своем ярком обращении к основанию нации, в своем искреннем трауре по погибшим солдатам, в своем призыве к обновленной приверженности он наращивает историческую и современную плоть на эти моральные кости. Если бы в ней отсутствовали эти эвдемонистические элементы, речи не удалось бы заставить людей принять содержащиеся в ней принципы. Сам ритм и глубина его языка проникают за пределы принципов, чтобы коснуться источников эмоциональной привязанности в его слушателях.

Линкольн продолжил развивать эту идею нации в своем Втором инаугурационном обращении, произнесенном 4 марта 1865 года. Поскольку это гораздо более объемная речь, нежели Геттисбергская, я процитирую лишь несколько ключевых отрывков:

Четыре года назад все мы были тревожно озабочены надвигающейся гражданской войной. Все ее боялись и все стремились предотвратить ее. В то время как я произносил с этого места свою инаугурационную речь, посвященную спасению нашего Союза ненасильственными методами, агенты сепаратистов, находившиеся в городе, искали способы ненасильственно развалить Союз – стремясь расколоть и размежевать его посредством переговоров. Обе стороны войну осуждали, но одна из них скорее бы развязала войну, нежели существование единой нации; другая же скорее бы приняла войну, нежели гибель единой нации. Так и началась война.

Цветные рабы составляли одну восьмую всех жителей страны: они населяли территорию Союза неравномерно, проживая преимущественно на юге страны. Эти рабы представляли собой особый и сильный интерес. И всем было понятно, что этот интерес так или иначе оказался причиной войны… Обе стороны читали одну Библию, молились одному Богу; и каждая просила Его о помощи в борьбе с другой. Это может показаться странным – как это человек смеет просить Божьей помощи в том, чтобы вырывать хлеб изо рта человека, работающего в поте лица своего. Но не будем судить и не судимы будем… Не желая никому зла, с великодушием ко всем, уверенные в правде, какую Бог дает нам узреть, давайте постараемся довести до конца начатое нами дело. Давайте бинтовать раны, нанесенные нации, заботиться о тех, кто пал на поле боя, о их вдовах и осиротевших детях. Давайте сделаем все, что поможет нам достичь и сохранить справедливый и долговечный мир между нами и всеми другими нациями.

Ключевой особенностью Геттисбергской речи был акцент на единстве нации: это единый «народ», а не совокупность штатов[361]. Вторая инаугурационная речь продолжает эту задачу переосмысления, осторожного и тонкого формирования нации, используя звучные параллелизмы. Она включает в себя как Север, так и Юг как полноправные элементы нации, но позиционирует Север как сторону, которая хотела и отчаянно пыталась избежать этого разделения. Сохранение единой нации – «нация» используется взаимозаменяемо со словом «Союз» – является отправной точкой: Югу скорее хотелось развязать войну, чем сохранить нацию, Север был готов скорее принять войну, чем дать нации погибнуть. Таким образом, обе стороны асимметричны в своем отношении к нации: сепаратистская борьба Юга изображается как агрессивная война против нации, а реакция Союза изображается как справедливый ответ. Эта речь вдохновляет на любовь к целостности нации и решимость защитить ее от этой агрессии.

Положение рабов теперь выходит на первый план, а также подчеркивается тот факт, что Югом двигала жадность, поскольку Линкольн строит патриотизм, возвышающийся над ограниченными личными интересами. Получается, что, с одной стороны, у нас есть люди, движимые личной выгодой, которые готовы «вырывать хлеб изо рта человека, работающего в поте лица своего» (звучный квазибиблейский язык) и даже просят Бога помочь им в этом. С другой стороны, мы находим тех, кто считает рабов людьми и полноправными гражданами, составляющими в общей сложности одну восьмую часть населения. Нация заключила союз с уважением, равенством, открытостью и преодолением эгоистичных интересов, а сепаратистское движение находится в союзе с эгоизмом и ложной религией. Линкольн осознает роль, которую играют отвращение и стигматизация в расизме: отвращению сурово противостоит настойчивое утверждение полной и равной человечности раба, у которого есть «лицо», так же как и у нас. (Обратите внимание, что было бы проще сказать «тело», но Линкольн говорит «лицо», делая акцент именно на человечности[362].)

Однако в конце речь, как известно, призывает к милосердию и прощению, поскольку нация изранена и ее раны «нужно перевязать». Используя раненого солдата для олицетворения нации, Линкольн требует сострадания ко всем. Милосердие не снимает вину, оно не ставит под угрозу «твердость в правоте», но оно дает нам возможность вместе идти вперед в неопределенное будущее.

Безотлагательная необходимость примирения, возможно, заставила Линкольна преждевременно подчеркнуть неосуждающую готовность прощать. Критик может возразить, что милосердие к осужденному совместимо с осуждением, тогда как прощение неуместно до тех пор, пока не будет извинений и полного изменения взглядов, а слова Линкольна «не станем судить» стирают различие между прощением и требовательным милосердием[363]. С другой стороны, можно было бы сказать, что речь, возвышаясь над ангажированностью, стремясь к примирению и снова пытаясь создать единое «мы», на самом деле проницательна и великодушна, но при этом продолжает обвинять Юг[364]. Эти элементы речи до сих пор вызывают споры. Тем не менее не может быть никаких сомнений в том, что эта речь давала чувство исцеления, которое так было необходимо в то время, и способствовала, по крайней мере, первому этапу примирения, которое не завершено до сих пор.

Еще раз подчеркну, что риторика речи является частью ее смысла. Чувства, которые речь несет в себе, – это не просто какие-то абстрактные эмоции, направленные на конституционные принципы. Образы и нарративы, задействованные в этой речи, ритмичные интонации языка, емкие и запоминающиеся фразы оживляют моральные принципы. Было отмечено, что временами речь льется словно музыка, а ее интонации стремятся к ритмам гимна[365]. Как и Геттисбергская речь, она легко запоминается детьми, формируя в них глубочайшие образы, а затем и воспоминания о том, чем является их нация. Произносимая в школах темнокожими и белыми детьми вместе, она напоминает им об истории, боли и борьбе, а также о доказательствах того, что уважение, любовь и подлинная стойкость могут преодолеть боль. Повторюсь, она формирует патриотизм, проливающий свет на события: речь выдвигает общие идеалы и использует их для критики исторических ошибок.

Эта речь, как и Геттисбергская, заканчивается на подчеркнуто универсалистской ноте: «…сделаем все, что поможет нам достичь и сохранить справедливый и долговечный мир между нами и всеми другими нациями». Линкольн в очередной раз конструирует тип национальной любви, которая не является воинственной по отношению к другим нациям, но стремится к будущему всеобщего мира и справедливости. Это и неудивительно, потому что, когда национальная любовь сосредоточена на идеалах равенства граждан и человеческого достоинства, она может легко привести к борьбе за эти идеалы повсюду. Уважение и открытость действительно являются условиями справедливого и устойчивого мира.

Мартин Лютер Кинг – младший: от гнева к надежде, от обещания к справедливости

«Прокламация об освобождении рабов» была подписана в 1863 году. Сто лет спустя ее обещание не было выполнено. Великая речь «Есть у меня мечта» Мартина Лютера Кинга – младшего, произнесенная в Вашингтоне, округ Колумбия, 28 августа 1963 года, является еще одним основополагающим документом американского образования. И все юные американцы слышали ее тысячи раз с трогательными интонациями необыкновенного голоса Кинга в национальный праздник, посвященный его памяти. Никто не мог бы усомниться в том, что эта речь – шедевр риторики и что ее достижения выходят далеко за рамки абстрактных чувств, которые она выражает. Ее возвышенные образы свободы и религиозного откровения, ее музыкальные интонации – все это, так сказать, придает крылья общим идеям свободы, достоинства, открытости и ненасилия, изобретательно заставляя людей думать, что эти идеалы касаются их и принадлежат им.

Давайте теперь посмотрим, как Кинг обращается к истории и традициям нации, формирует чувства, связанные с идеей Америки, которые (опять же) являются критическими и позволяющими понять историю, и использует ценные общие идеалы прошлого, чтобы резко раскритиковать несправедливое настоящее:

Столетие назад Авраам Линкольн – великий американец, тень памятника которому символически осеняет нас сейчас, подписал Прокламацию об освобождении. Этот знаменательный документ стал лучом надежды для миллионов негров-рабов, задыхающихся под бременем иссушающей и опаляющей несправедливости…

Но сейчас, сто лет спустя, мы оказались перед лицом того трагического факта, что негритянский народ все еще лишен свободы. Сто лет спустя жизнь негров все еще окутана цепями сегрегации и дискриминации. ‹…› Вот почему мы пришли сюда сегодня, чтобы привлечь внимание к этому ужасному положению.

В каком-то смысле мы собрались в столице нашей страны, чтобы предъявить к оплате наш чек. Когда основатели нашего государства начертали величественные слова конституции и Декларации независимости, они выдали народу своего рода чек, на который имел право каждый американец. Это было обязательство, гарантирующее людям неотъемлемое право на жизнь, свободу и стремление к счастью.

Сегодня всем ясно, что Америка нарушила свои обязательства, по крайней мере в отношении своих цветных граждан. Вместо того чтобы честно соблюдать это священное обязательство, она выдала негритянскому народу фальшивый чек, который был возвращен ему с пометкой «недостаточно гарантирован». Но мы отказываемся признать, что банк справедливости в нашей стране потерпел банкротство. Мы отказываемся верить в то, что огромные возможности, имеющиеся у нашей страны, исчерпаны…

Но я должен сказать кое-что и своему народу, приблизившемуся к порогу царства справедливости. В борьбе за завоевание причитающегося нам по праву положения мы не должны оказаться виновными в каких-либо дурных поступках. Мы не должны утолять свою жажду свободы из чаши горечи и ненависти. Мы всегда должны вести борьбу с высоким чувством достоинства и дисциплины. Наш активный протест не должен опускаться до физического насилия. На грубую физическую силу мы снова и снова должны отвечать величием своего духа.

[После раздела с пророческой фразой «У меня есть мечта»]

[И наступит день – наступит тот день, когда все дети Божьи вложат новый смысл в слова песни:

Моя страна, земля свободы, пою я о тебе,

Моя страна с могилами отцов, тобой гордятся праотцы,

Пусть гимн свободе зазвучит с каждых горных склонов, пусть он звучит!..]

…И если Америка должна быть великой страной, эта мечта должна стать явью.

Так пусть же гимн свободе зазвучит с холмов Нью-Гемпшира.

Пусть звучит он с холмов и возвышенностей Нью-Йорка!

Пусть звучит он с элегантных Аллеганских гор, что в Пенсильвании.

Пусть звучит он со снежных скал Колорадо и фигурных склонов Калифорнии!

Но не только оттуда: пусть звучит он и со скалистых гор Джорджии!

Пусть звучит он с горы Лукаут, что в Теннеси.

Пусть гимн свободы звучит со всех холмов и кочек Миссисипи, со всех склонов без исключения.

И когда это случится, когда мы позволим свободе звучать со всех сторон и сел, всех городов и штатов, тогда приблизим день, когда все дети Божьи – черные и белые, иудеи и язычники, протестанты и католики – взявшись за руки пропоют слова из старого церковного гимна:

Свободны наконец! Мы свободны наконец!

Благодарим тебя, Господь Всемогущий, мы свободны наконец!

Речь начинается с намека на Геттисбергскую речь, выставляя себя в качестве ее следующей главы. Точно так же как Линкольн усматривал в основании Соединенных Штатов тот момент, когда была дана клятва верности идеалам, которые, согласно его переосмыслению, испытывают серьезную угрозу, – так и Кинг видит в освобождении рабов Линкольном обязательство, которое все еще не исполнено. Он использует очень приземленный и очень американский образ для изображения этой неудачи: нация выдала темнокожим людям фальшивый чек, который вернулся с пометкой «недостаточно гарантирован». Этот настойчивый призыв к финансовой честности также особым образом намекает на Америку, поскольку американцы так любят думать, что им присуща эта добродетель. Это способ привлечь белых слушателей его речи, намекая на ценность, которую они, как можно ожидать, разделят с афроамериканцами. Они тоже являются частью Америки; так Кинг создает единое «мы», одновременно поощряя разных слушателей его речи реагировать по-разному.

На протяжении всей речи Кинга лейтмотивом звучит тема безотлагательности: «жаркое лето законного недовольства негров» (англ. – «This sweltering summer of the Negro’s legitimate discontent…») означает, что в Америке не будет мира, пока справедливость не восторжествует. И этим намеком на злые помыслы Ричарда III[366] (англ. – «The winter of our discontent…») он вдохновляет на то, что он описал: законный, оправданный гнев по поводу зла, причиненного американским расизмом. Но в то же время он воспитывает в своих последователях сдержанный патриотизм и критическое отношение к насилию: они должны – в духе Ганди – достичь морального превосходства, отказавшись от насильственных действий. Подобно Ганди, который был его главным вдохновителем, он возвышает ненасилие, делая его «величавым», а насилие – отвратительным. В то же время, как и Линкольн, Кинг призывает к установлению доверия между расами, напоминая своим последователям, что многие белые люди сейчас здесь и готовы вместе бороться за справедливость: «Мы не можем шагать в одиночестве». Культивируя надежду и доверие, наряду с законным гневом и настойчивой критикой, он ослабляет стремление к насилию.

Пророческий раздел речи «Есть у меня мечта», столь хорошо известный, занимает центральное место в построении образа будущей Америки, в которой все могут объединиться на условиях равенства. Но сразу же после этого видения новой Америки Кинг возвращается к национальной памяти и национальной традиции, цитируя знаменитую песню «Америка», или «Страна моя, родной свободы край». Очень примечательно, что он говорит после этого: «И если Америка должна быть великой страной, эта мечта должна стать явью». Другими словами, песня, которую люди обычно самодовольно поют, будто бы она описывает реальное положение дел, на самом деле пророческая, и ее слова о свободе должны сбыться благодаря решительным действиям во имя справедливости. Таким образом даже эта самодовольная песня превращается в упражнение для критических способностей.

Следующий раздел речи вполне можно описать на языке джаза, как многократно повторяющуюся музыкальную фразу, поскольку Кинг призывает свободу звучать сразу из нескольких регионов. Что это означает? Несколько очень интересных вещей. Во-первых, образ Америки становится конкретным и физическим благодаря тому, что он связан с хорошо известными особенностями географии. Во-вторых, сама география морализируется: холмы Нью-Йорка теперь не просто холмы, это место свободы. В-третьих, тело нации персонифицируется чувственным, даже сексуальным, образом: «элегантные Аллеганские горы», «фигурные склоны». (Так, призывы к отвращению, столь распространенные в пагубном виде патриотизма, сменяются принятием чувственного, напоминающего о поэзии Уолта Уитмена.) Но также он намекает на то, что близок конец Гражданской войны, поскольку Кинг призывает свободу звучать в том числе из южных регионов. В манере, напоминающей Вторую инаугурационную речь Линкольна, Кинг выражает милосердие ко всем, не обрушивая ни на кого злобу. Нотка лукавого юмора в его речи («Пусть гимн свободы звучит со всех холмов и кочек Миссисипи, со всех склонов без исключения») напоминает о том, что плохое поведение не было забыто. Кинг таким образом избегает двусмысленности Линкольна в отношении вины за плохие поступки. Однако оправданное негодование преодолевается приливом радости, который вызывает нация будущего.

Как и Линкольн, Кинг заканчивает на глобальной ноте: победа единства в Америке приблизит «тот день, когда все дети Божьи» насладятся свободой. Так критический патриотизм естественным образом сливается со стремлением к глобальной справедливости и всеобъемлющей человеческой любви.

Линкольн и Кинг выражают глубокую любовь к Америке и гордость за ее высшие идеалы, вдохновляя на это других. Однако делают они это, формируя вдохновляющий нарратив об Америке, выдвигая на первый план лучшие ценности, которым – как можно считать – преданна Америка. Вместе с тем они глубоко и явно критикуют Америку за то, что она не смогла соответствовать своим идеалам. У обоих звучит мотив критического, но все же обнадеживающего обновления этой преданности. Эти речи, похоже, созданы для критической педагогики, поскольку они естественным образом ставят вопросы для обсуждения в классе: где Америка ошиблась? Какие есть хорошие способы реализовать мечты, заложенные в национальных идеалах? Как даже сегодня мы серьезно отстаем от обещаний, имеющихся в наших учредительных документах?

VI. ИНДИЯ: ДВА ГИМНА, ДВА ФЛАГА

Случай с Индией интересен с точки зрения того, как появляются новые нации. Нет никаких канонических документов или традиций, никаких воспоминаний (по крайней мере, никаких общих и канонических воспоминаний) о давно прошедшей борьбе, которые могли бы вызывать у всех согласие и общие чувства. Действительно, по сей день продолжается борьба за надлежащий образ нации и ее историю, поскольку правые индуисты стремятся изобразить историю страны как историю отношений мирно живущих коренных индуистов и чужеземных захватчиков – сначала мусульман, а затем (британских) христиан[367]. Ганди и Неру, стремившимся создать образ плюралистичной Индии, объединенной преданностью действительно общей истории борьбы за самоуправление и общей преданностью народу, пришлось пережить тяжелую битву. Колониальное угнетение породило у многих сильное желание совершать поступки, наполненные маскулинной агрессией, в попытке противостоять предполагаемому унижению установлением беспощадного господства. Следовательно, борьба Ганди и Неру включала в себя не просто набор идеалов, которые противостояли другим, более исключающим идеалам, но и концепцию подлинной маскулинности и сильного патриотизма, с которыми спорила более воинственная форма патриотизма.

Это соперничество идеалов наглядно иллюстрируется продолжающимися спорами о том, какая из двух песен должна стать национальным гимном Индии. «Джанаганамана» отрицается правыми индуистами как слишком объединяющая всех и недостаточно воинственная. Они предпочитают «Ванде Матарам» Банкима, в которой поощряются воинственная агрессия, некритическая преданность и индуистская концепция индийской идентичности. Как я утверждала в четвертой главе, «Джанаганамана» культивирует чувственный и страстный патриотизм, который в то же время является нравственным и в высшей степени всеобъемлющим и близким к критическом духу[368].

Одновременно с этим идут дебаты об индийском флаге. Официальный государственный флаг был разработан Ганди и Неру и принят на заседании Учредительного собрания в июле 1947 года, незадолго до обретения независимости. Флаг ориентировался на более раннюю версию флага Индийского национального конгресса. В центре его находится колесо закона – символ, связанный с буддийским императором Ашокой, любимой исторической фигурой Неру, поскольку этот император поощрял религиозную терпимость и дух братства. Это символ религиозной открытости, ненасилия и верховенства закона над фракциями и сектами. Если флаг может указывать на критический дух, то индийский флаг именно это и делает. Цвета флага тоже имеют значение. Шафрановый цвет символизирует смелость; белый олицетворяет истину и чистоту (ключевой момент в переосмыслении индуизма, предпринятом Ганди); зеленый цвет означает мир и процветание. Связь этих трех цветов предполагает, что мужество и самопожертвование должны быть совместимы с истиной учения Ганди (то есть с включением всех граждан в качестве равных), а также с целью мира и процветания для всех. Не менее важным является и закон, касающийся материала, из которого должен быть сделан флаг: он должен быть сделан из кхади, то есть сотканной вручную ткани. Так Ганди критикует касты и классы, поскольку в его движении ручное прядение символизировало отказ от элитарности и привилегий и готовность устроить свой быт вслед за бытом бедняков. (Когда дочь Неру, Индира, вышла замуж в сари из кхади – это был важный жест материального равенства.) Право на производство флага принадлежит Комиссии по развитию кхади и деревенской промышленности. Эти законы проливают дополнительный свет на колесо в центре флага: наряду с законом и правом, колесо отсылает к чарке, то есть к прялке, Ганди как к мощному символу равного человеческого достоинства.

Флаг, предпочитаемый правыми индуистами, – это шафрановое знамя махараштрийского героя XVIII века Шиваджи, который организовал добившееся временного успеха восстание против мусульманского правления. Кроме шафранового цвета на флаге нет никакого другого цвета или изображения. То есть ими была взята часть национального флага, символизирующая смелость без правды, мира, закона и равенства. Это агрессивный и исключающий символ – символ, который говорит о том, что индуисты отомстят за века унижения и захватят власть, подчиняя других. И этот символ тесно связан с клятвой верности, которую ежедневно приносят члены Раштрия сваямсевак сангх (РСС, Союза добровольных слуг родины), когда поднимают шафрановое знамя: «Я приношу клятву, что всегда буду защищать чистоту индуистской религии и чистоту индуистской культуры во имя величайшего прогресса индуистской нации. Я стал частью РСС. Я буду исполнять свой долг перед РСС с предельной искренностью и бескорыстием, отдавая все свое тело, душу и ресурсы. И я буду хранить эту клятву до конца своих дней. Победу Матери Индии»[369]. В патриотизме, порожденном шафрановым флагом, намеренно замалчиваются критические способности. «Мы поклоняемся нашему шафрановому флагу как нашему гуру», – молодые вожаки подразделений РСС рассказывают режиссеру Лалит Вачани. Обращаясь к флагу, они говорят: «Мы преклоняемся перед тобой, мы готовы служить твоему делу».

Флаги обычно воспринимаются как нечто само собой разумеющееся, и все же они обладают мощной, хотя часто и невысказанной, эмоциональной силой. Правые индуисты ясно и страстно ассоциируют шафрановое знамя с нацией неравных, с идей «чистоты» индуистской культуры, свободной от примеси «чужеродных» религий и культур и с отречением от критического духа в пользу духа подчинения и групповой солидарности. Действующий индийский флаг, хотя и более эмоционально сдержанный, тем не менее является мощным символом совершенно иного рода. Когда граждане испытывают гордость за него (особенно когда они вместе поют национальный гимн), они становятся частью религиозно открытой плюралистичной нации, сила которой черпается из многих культурных, региональных и этнических источников. Все граждане при этом объединены политическими принципами и верховенством закона.

Тело Ганди: образ справедливости

Не было более проницательного создателя критического патриотизма, чем Махатма Ганди. Взгляды Ганди на патриотические чувства были очень близки взглядам Мадзини: он считал, что любовь к нации, выраженная в таких символах, как флаги и гимны, является неотъемлемой ступенью на пути к по-настоящему действенному интернационализму[370]. И все же он призывал к критическому мышлению и выбирал символы, которые провозглашали центральную роль такого мышления: например, песню «Если никто не ответит на твой зов, иди один». Как отмечает Раджмохан Ганди в биографии своего деда, Ганди часто сам напевал эту песню низким, но мелодичным голосом. «Автором песни был Тагор, но Ганди… стал песней»[371].

Ганди много писал, однако его успех в формировании активного и одновременно критического патриотизма для новой нации, подавляющее большинство населения которой не умело читать и писать, мало чем обязан его трудам. Блестящая заслуга Ганди в том, что он сделал свое собственное тело живым символом национальной концепции, которая одновременно была традиционной и ревизионистской, волнующей и крайне критичной. Руководствуясь своей идеей о том, что национальная борьба должна, прежде всего, проходить внутри каждого человека (для него это была борьба с жадностью и тревожным желанием доминировать над другими во имя сострадательной заботы), он изобразил себя человеком, вся жизнь которого была сосредоточена на борьбе с этим корыстным желанием. Его худощавое, но в то же время энергичное – благодаря сотням километров, которые он прошел пешком – тело символизировало преданность всеобщей справедливости, а не извлечение личной выгоды и определенно не проявление агрессии. И знание о его личных практиках воздержания (вегетарианская диета без молочных продуктов, обет безбрачия) окрашивали реакцию людей на тело, которое они видели. В своих неоднократных голодовках в политических целях он прибегал к радикальному телесному отречению в стремлении к истине.

Ганди создавал себя не в вакууме. Он во многом опирался на традиционные индуистские образы аскетов-санньясинов, которые были очень запоминающимися, но тем самым он рисковал укрепить исключающую концепцию национальной идентичности, основанную на индуизме. Поэтому он должен был быть очень осторожен, чтобы не создать образа нации, который мог показаться исключающим всех, кроме индуистов.

Вот почему на протяжении всей своей жизни он заботился о том, чтобы дать мусульманам центральное место в своем движении за свободу и обращаться к ним в том, что мы могли бы назвать ключевыми ритуальными моментами. Так, в 1947 году Ганди начал свою самую известную голодовку, от которой он также планировал умереть. Но он ее прервал, обратившись к Маулану Азаду, улему и лидеру партии «Национальный конгресс», попросив у него немного апельсинового сока и немного хлеба. Этим жестом он полностью порвал с традиционными индуистскими представлениями о чистоте, которые были исключающими как по кастовому, так и по религиозному признаку. Обладая огромной силой традиционного аскетизма, он в то же время направил ее на совершенно новое дело. Раджмохан Ганди подводит такой итог: «В целом мусульмане, в первую очередь, относились с любопытством и теплом к Ганди, и они заметили его уважение к их религиозным чувствам»[372].

Более проблематичной, на мой взгляд, была попытка Ганди использовать свое тело как символ гендерного равенства. Он создал образ, который многие, кто виделся с ним, считали андрогинным. Люди, встречавшие Ганди, часто описывали его в таких словах: «похожий на ребенка» и «ведущий себя по-матерински». И конечно, он часто представлял обет брахмачарья, или обет безбрачия, как средство освобождения женщин от сексуальных требований со стороны мужчин. Ганди ставил женщин на видное место в своем круге. Для него борьба с агрессией могла быть выиграна только насильственным отречением от тела и его эротических стремлений. В изумительном воображаемом диалоге с почившим лидером в книге «Правда Ганди» психолог Эрик Эриксон говорит ему: «Вы должны перестать терроризировать себя и начать относиться к своему телу без насилия»[373]. Только когда мы сможем принять наши тела и их сексуальность без насилия и моралистичного отрицания, считает Эриксон, мы действительно сможем преодолеть склонность к насильственному доминированию над другими, скрывающуюся в каждом обществе.

Тагор, напротив, стремился расширить возможности женщин как полноправных агентов, в том числе агентов эротических. Он признавал глубокий эротизм отношений матери и ребенка и многих близких взаимоотношений взрослых. Он рассматривал личную любовь, включая ее эротические аспекты, как основу всемирной религии человечества. Женщины, которых веками учили отречению от желаний, были освобождены Тагором, чтобы следовать своему собственному страстному пути. К свадьбе Амиты Сен Тагор написал стихотворение, которое после ее смерти все еще висит в семейном доме в Шантиникетане. В этом стихотворении он описывает ее как «танцующий поток… говоря ей: ты погружаешь свои игривые шаги / в глубину, бесстрашно покоряя вселенную»[374]. И этого он желал для всех женщин. Как и Эриксон, Тагор считал, что не эротизм, но его отрицание является основным источником разрушительной агрессии. Баулы практикуют гендерное равенство и ненасилие благодаря, а не вопреки принятию тела.

Тем не менее, несмотря на этот единственный недостаток, Ганди использовал свое тело как главное действующее лицо в самой искусной драме конструирования нации, когда-либо поставленной. Центральным актом этой драмы стал марш протеста против британского налога на производство и продажу соли в 1930 году. Соляной поход, в котором десятки тысяч людей прошли 386 км за двадцать три дня от ашрама Ганди[375] до побережья моря возле селения Ганди, был не случайным массовым протестом. Каждый аспект был тщательно продуман[376]. Перед собравшимися журналистами Ганди произнес заранее заготовленную фразу: «Я хочу сочувствия мира в этой борьбе Истины против Силы». Во-первых, драма, которую ставил Ганди, вырастала уже из самой проблемы с солью. Как выразился он сам: «После воздуха и воды соль, возможно, главная жизненная необходимость»[377]. Это было то, что объединяло бедных и богатых. Затем оказались задействованы костюмы и расстановка актеров: все участники похода одеты в кхади (домотканую одежду), а все мужчины носили простые белые шапки. Поход возглавили представители пятнадцати индийских провинций и трех основных религий (индуизма, ислама, христианства), а также представители «неприкасаемых» каст. В то же время наиболее важными были указания режиссера. Ганди с диктаторской твердостью настаивал на списке запретов: никакого насилия, никаких оскорблений в адрес британских чиновников, никакой ругани или проклятий, но в то же время никакого салютирования британскому флагу. Наконец, посреди сцены мы находим главного актера. Я процитирую Джавахарлала Неру, чьи подлинные эмоции отчетливо видны в этом рассказе:

Сегодня пилигрим отправляется в свой долгий путь. С посохом в руке он идет пыльными дорогами Гуджарата, с ясным взором и твердым шагом, а его преданные соратники бредут за ним. Много странствий у него за плечами, много пройденных утомительных дорог. Но это последнее его путешествие длиннее, чем все предыдущие, а на пути много препятствий. Но в нем горит огонь великой решимости и всепоглощающей любви к своим несчастным землякам. И любовь к истине, что обжигает, и любовь к свободе, что вдохновляет[378].

Здесь можно обнаружить два уровня гражданской поэзии: сначала саморепрезентация Ганди, а затем поэтическая хроника Неру, чей архаичный и абстрактный стиль создает ощущение возвышенной давности, которой можно пользоваться в обучении юных индийцев истории своей нации. Что же они узнают? Что их нация была основана в праведной борьбе с грубой силой; что она родилась из солидарности со всеми, кто нуждается в самом необходимом для жизни; что она включала в себя все религии, классы и касты. Что идеалы-близнецы этой нации – истина и свобода. Таким образом, тело Ганди послужило мостом от представлений людей о собственной жизни к абстрактным принципам.

Когда в кульминационный момент этой драмы Ганди купается в море и незаконно делает соль, позволяя воде испаряться в его руке, рождается нация.

Будучи в высшей степени моральным и в высшей степени дальновидным, Ганди знал, что, когда весь мир наблюдал за Индией, полное достоинства ненасильственное поведение одновременно казалось и сильным и независимым, и было таковым. Неоднократно – как и во время протеста на соляном заводе Дхарасана – он знал, как театрализировать моральное превосходство дела за независимость Индии, устраивая эпизоды гражданского сопротивления, которые, несомненно, приводили к избиению бесчисленных индийцев британскими солдатами. Насилие последних выглядело все более отчаянным и незначительным, в то время как индийцы сопротивлялись с достоинством, не прибегая к насилию[379]. В процессе он заставил и своих последователей, и бесчисленное множество других людей иначе взглянуть на мужественность: тело, стоявшее с достоинством и принимавшее удары, выглядело сильным и гордым. Тело, продолжавшее наносить удары, выглядело совершенно потерянным, безнадежно слабым, не способным повлиять на то, что оно пыталось держать под контролем. Эти акты сопротивления часто сопровождались песней Тагора – напоминанием о том, что истинная национальная любовь требует постоянной критической бдительности и готовности бросить вызов условностям.

Был ли патриотизм Ганди достаточно критичным? Кто-то может в этом усомниться, и Тагор, конечно же, тоже сомневался, беспокоясь о нежелании Ганди изменить свое мнение в ответ на аргументы[380]. Ганди, однако, не был Шондипом из «Дома и мира». Он был мягким, уважительным и восприимчивым. Его переписка и дружба длиною в жизнь с Джавахарлалом Неру показывают нам живой критический обмен мнениями, который создает привлекательный образ уважительного диалога для новой демократии. И этот момент тоже постоянно выставлялся на всеобщее обозрение.

Патриотизм Ганди требовал от людей многого. Он призывал богатых жить в солидарности с бедными и жертвовать личным комфортом. Он призывал всех мужчин принять новый тип ненасильственной мужественности, для чего тоже необходимо было активное самопожертвование, поскольку месть приятна. Только символы, неоднократно повторял Ганди, могут вдохновить людей взяться за эти сложные задачи. К счастью, он был блестящим кузнецом символов – символов, трогающих сердца, поскольку они были древними и открытыми для всех, поскольку они были абсолютно новыми.

«Свидание с судьбой» Неру: работа и стремление

Ганди был революционером. Он не был политиком, и он бы не смог ежедневно руководить нацией, имея дело с законодательными органами, судами и иностранными лидерами. Он не мог бы руководить экономикой: его идеи на этот счет были наивны и романтичны. Таким образом, создание Индии было на самом деле сложным партнерством. При основании новой нации задача формулирования ее целей выпала на долю Джавахарлала Неру, искусного политика, возглавлявшего Индию с 1947 по 1964 год. Речь, которую он произнес накануне объявления независимости, является еще одной вехой критического патриотизма.

Легко было бы отпраздновать это знаменательное событие радостным бичеванием Британии или же просто празднованием только что достигнутой победы. Неру выбирает совсем иной путь. Речь является еще одним примером публичного конструирования истории нации (и, следовательно, истории «нас»). Эта речь, одновременно вдохновляющая и критикующая, посвящена идеям открытости и равенства, а также идее удовлетворения основных человеческих потребностей для всех людей, неважно, далеко они или близко. Представляя индийских граждан не агрессивными воинами, а матерями в схватках перед родами новой и справедливой нации, Неру заимствует андрогинность Ганди и рисует карту чувств, которая связывает достойный патриотизм с расширенным состраданием и стремлением к экономической справедливости. В самом деле, он формирует идею нации, в центре которой идея работы во имя отдаленной цели:

Много лет назад мы назначили свидание судьбе, и теперь приходит время, когда мы выполним наше обещание – не в полной мере, но в значительной мере. В полночь, когда мир уснет, Индия проснется навстречу жизни и свободе… Знаменательно, что в этот торжественный момент мы даем клятву преданного служения Индии, ее народу и еще большему делу человечества…

…До рождения свободы мы пережили все родовые муки, и наши сердца отягощены воспоминаниями об этой печали. Какие-то муки терзают нас и по сей день. Тем не менее прошлое позади, а сейчас нас манит будущее.

Но это не легкое и беззаботное будущее, а будущее непрерывного стремления к тому, чтобы выполнить клятву, которую мы так часто приносили и вновь принесем сегодня. Служить Индии – значит служить миллионам страдающих. Это означает конец бедности, невежеству, болезням и неравным возможностям. Цель величайшего человека нашего времени состояла в том, чтобы утереть каждую слезинку с глаз каждого. Это может быть выше наших сил, но наша работа не закончится до тех пор, пока будут слезы и страдания.

И поэтому мы должны трудиться и работать, усердно работать, чтобы воплотить в жизнь наши мечты. Эти мечты для Индии, но они в то же время для всего мира, поскольку сегодня все нации и народы слишком тесно переплетены между собой, чтобы кто-либо из них мог представить, что может существовать обособленно. Говорят, что мирная жизнь неделима, но также неделимы и свобода, и процветание, как неделима сегодня и катастрофа в этом единственном мире, который больше нельзя расколоть на изолированные фрагменты…

Когда слушаешь запись этой великой речи, сразу обращаешь внимание на отсутствие аплодисментов. Раздаются восторженные возгласы на словах «проснется навстречу жизни и свободе», но затем они умолкают, аудитория пребывает в тишине до конца речи, а голос Неру, как всегда, серьезен и торжественен. Это особенно примечательно для празднования рождения новой нации. (Даже Геттисбергская речь по случаю поминовения часто прерывалась аплодисментами[381].) При подготовке этой речи Неру принял решение изобразить независимость как вызов, а не как достижение. И поэтому лейтмотивом речи являются серьезные размышления о предстоящей работе, а не празднование.

Независимость, по мере того как Неру конструирует историю новой нации, также не становится поводом для воинственного самоутверждения. Образ исключающей и воинственной Индии, который лелеют многие его соотечественники, Неру заменяет образом Индии за работой, непрерывно трудящейся и стремящейся к искоренению человеческих страданий – не только в Индии, но повсюду. Он ссылается на сочувственное желание Ганди утереть каждую слезинку с глаз каждого и превращает это в задачу Индии будущего. Вместо героизма эпических сражений у нас есть новая концепция героизма, разработанная Ганди: старание и жертвы в знак солидарности с беднейшими. Речь, безусловно, эмоциональна, но эмоции, которые она формирует, не включают в себя негодование (по поводу Британского владычества), ненависть (к европейским империалистам) или даже страх (быть снова угнетенными). Главными темами являются сострадание и решимость, поскольку всех индийцев просят взглянуть изнутри своего собственного эго на страдания тех, кто больше всего испытывает нужду, и объединиться в решимости искоренить бедность. В речи слышны как надежда, так и вызов, но эта надежда разумно ограничена осознанием масштаба задач. Надежда реальна, только если люди работают очень усердно и с большой преданностью делу.

Нарратив Неру о нации включает в себя как прошлое, так и будущее. Он с грустью говорит о насильственном Разделе Индии[382], сравнивая общую травму от Раздела и борьбы за независимость с муками родов, которые подарили жизнь новой нации, отмечая, что схватки все еще продолжаются. И все же, как Линкольн, он настаивает на том, что время внутренней борьбы позади. Нация существует, и ее манит будущее – будущее, которое объединяет всех индийцев, независимо от религии, касты или класса. Говоря об Индии как о чем-то целом и отказываясь различать религиозные группы, Неру ясно заявляет о своем неприятии сектантского патриотизма индуистских правых. И – что особенно важно – как в начале, так и в конце речи он определяет Индию как часть движения за искоренение нищеты, которое объемлет весь мир.

Литературный и риторический стиль Неру[383] выдает в нем образованного и богатого представителя высшей касты. Он умеет выражать сильные эмоции в своем голосе и своих словах – не в последнюю очередь это проявляется в выразительной речи после смерти Ганди, где в его голосе слышны слезы. Но он все еще говорит как привилегированный человек, получивший британское образование, и говорит он по-английски. Эти качества, ценные для утверждения Индии на мировой арене, нуждались в идущих с ними в тандеме навыках Ганди, который родился в более скромных условиях (в семье банья, или торговца), обычно писал на гуджарати, а не на английском, и подобно хамелеону умел выставлять себя самым бедным человеком с самых низов. Но, несмотря на свое элитарное происхождение, Неру и сам был страстным борцом за равенство, и его настойчивое внимание к экономии и простоте проявлялось во всех его решениях как первого лидера Индии – или, как он выразился в одной знаменитой речи, «первого слуги индийского народа». Как и Джордж Вашингтон, Неру демонстрировал приверженность равенству своим образом жизни, создав «нас», которые объединяли лидеров и граждан в единый круг интересов. Его дом, Тин Мурти (сохранившийся как национальный музей), показывает вкус к простоте, который он проявлял на протяжении всей своей жизни в своей одежде, вдохновленный движением кхади Ганди. Неру предпочел бы еще большую простоту небольшого частного дома, но по соображениям безопасности коллеги побудили его переехать в более крупное здание. Тем не менее для посетителя Тин Мурти – образец простоты, без вычурности и замысловатой отделки, окруженный просторными, но простыми садами. Неру настаивал на оплате всех расходов своей семьи и его личных гостей, хотя правительство покрывало официальные гостевые визиты. Он даже отказался от пособия на развлечения, предоставляемого всему кабинету министров[384]. В целях экономии он отказался от кондиционера[385], а также сделал территорию своей резиденции публичной. Как пишет историк Джудит Браун: «Весь его образ жизни был в некотором смысле символом новой нации, а также новых отношений между правительством и народом. Этим его поведение разительно отличалось от напускного хвастовства имперского режима и британской озабоченности соблюдением социального разделения и обеспечением безопасности, поскольку британцы в Индии были жалкой кучкой иностранцев»[386].

Эти примеры показывают нам, что патриотизм может быть вдохновляющим, когда делает нацию объектом любви и культивирует расширение круга сострадания, приводя в действие, а не подавляя критические способности. Такие достижения всегда нестабильны, поскольку любовь нужно культивировать вновь и вновь в каждом новом поколении и поддерживать ее на протяжении всей жизни людей. Давайте теперь посмотрим, какую роль в этом деле могут сыграть школы.

VII. ПАТРИОТИЗМ В ШКОЛАХ: СОДЕРЖАНИЕ И МЕТОДЫ ПРЕПОДАВАНИЯ

Тема патриотизма в школах является частью гораздо более широкого раздела о том, как школы формируют граждан, – раздела, который требует от нас говорить о важности гуманитарных наук и искусства для создания достойной общественной культуры[387]. Этот более широкий вопрос о формировании любящего гражданина, который в то же время обладает критическим мышлением, требует полного описания того, как обучают критическому мышлению в разном возрасте, как сократическая педагогика может дополнить это обучение и как творческая способность принимать точки зрения других людей, отличных от себя, может быть усовершенствована и воспитана на разных этапах жизни. Обо всем этом уже было сказано в других моих работах[388], поэтому здесь я ограничусь очень узким пониманием моей темы, говоря только о формировании эмоций, направленных непосредственно на нацию и ее историю. Вместо обобщенного изложения я привожу список принципов, которыми следует руководствоваться в обучении патриотизму. Эти максимы являются лишь дополнением к приведенным выше историческим примерам, которые дают хорошее представление о том, как работает критический, но при этом любящий патриотизм. Примеры выше имеют большое значение для любой образовательной программы патриотического воспитания в школах Индии и Америки.

1. Начните с любви. Дети не станут достойными несогласными или критиками нации, если они в первую очередь не будут заботиться о нации и ее истории. Образовательная программа, по которой училась я, справилась с этим на ура: я была увлечена драматической историей Сибил Лудингтон во время революции. Ее персонаж перекликался с моей любовью к приключениям и моим желанием стать отважной девочкой, которая делает то, что девочкам обыкновенно делать не подобает. К семи годам я уже полюбила историю основания Америки и видела в ней себя, но – и это очень важно – таким образом, что моя любовь заложила основу для дальнейшей критики, поскольку в истории Америки я видела историю инакомыслия и отказа от ложных ценностей и поиск свободы. Политическая свобода, столь абстрактная изначально, приобрела свою мотивационную силу, воплотившись в образе маленькой девочки, которой я хотела стать, – скачущей на лошадях в поисках удивительного приключения. Она была дерзкой девочкой, а не покорной традиционалисткой, поэтому я связала любовь к стране с этим духом независимости. Мы могли бы сказать, что абстрактные ценности свободы и индивидуализма были эротизированы, потому что были связаны с такими вещами, как любовь и восхищение моего отца, а также ощущение езды на лошади. Это стало отличной отправной точкой для дальнейших исследований. Итак, начать следует с любви, но важно, чтобы с самого начала любовь была связана с хорошими ценностями, которые впоследствии могут стать фундаментом для критики плохих ценностей, и желательно, чтобы любовь была непосредственно связана с самим критическим духом.

2. Критическому мышлению следует начать обучать рано и продолжать обучать ему на протяжении всего периода взросления. Существует множество исследований, посвященных критическому мышлению, и они показывают, что маленькие дети могут овладеть навыками рассуждения с удовольствием, и даже с любовью, если процесс обучения выстроен грамотно и соответствует возрасту ребенка. Поэтому опасности следует начинать предотвращать именно на этом этапе. Сначала критическому мышлению можно обучать на любых примерах, но в какой-то момент хорошо перейти к примерам самого патриотического нарратива, заставляя детей задуматься о причинах, по которым сражались патриоты, о трудной борьбе во время Гражданской войны и так далее. Совершенно естественно, что эти две части учебной программы могут пересекаться. Таким образом, посещая Мемориал Линкольна и будучи глубоко тронутыми горем и сдержанностью президента США, мы можем начать изучать Геттисбергскую речь – спрашивать о ее аргументации, а также об аргументах обеих сторон до, во время и после войны.

Очевидно, что критическое мышление – это не просто предмет, а целый педагогический подход. Если образование основано на зубрежке и повторении, как это часто бывает в государственных школах Индии и, к сожалению, все чаще встречается в школах США из-за введения государственного экзамена, остается мало надежды на критическое обучение патриотизму, потому что критические способности детей подавляются всей системой.

3. Используйте позиционное воображение так, чтобы оно включало в себя различия. Неуместные ценности таят в себе две большие опасности: во-первых, недостаточную включенность, во-вторых, стигматизацию и отвращение. Поэтому важно преподавать патриотизм так, чтобы учащиеся ярко представляли себе положение различных меньшинств – рабов, бывших рабов, новых мигрантов, религиозных инакомыслящих (например, история Лилиан Гобитас отлично подходит для начальной школы) – и даже исполняли их роли в театральных постановках в классе. Когда дети пронесут боль стигматизации и исключения через свои собственные тела, это даст им такое понимание, которое невозможно получить никаким другим способом. Когда что-то особенно занимает наше воображение, нам естественным образом хочется разыграть это. Тем не менее дети часто стараются избежать трудных ролей, и очень важно, чтобы каждый из них сыграл изгоя, жертву стигматизации и Розу Паркс на заднем сиденье автобуса.

В Индии дети учатся критическому патриотизму отчасти благодаря ручному труду – форме обучения весьма в духе Ганди. Например, они занимаются ремесленным трудом, который раньше был источником кастового неравенства и стигматизации. Так, девушка, принадлежащая к привилегированной касте брахманов, без тени смущения рассказала мне о своем проекте по обработке кожи, и когда я спросила, есть ли у нее какое-то нежелание этим заниматься, она была крайне удивлена. Возможно, это объясняется тем, что ее школа находится вблизи Шантиникетана, но она заверила меня, что ремесло – важная часть общеобразовательной программы повсюду в Индии.

Учителя должны соединить борьбу за открытость в национальной истории с текущими усилиями по решению проблем стигматизации и издевательств, поскольку такие проблемы есть в каждом классе. Есть ли в классе дети, которые пережили хоть что-то отдаленно похожее на то, что пережила Роза Паркс? От чего раньше страдали «неприкасаемые» (или, возможно, страдают до сих пор)? Если отношение к Розе Паркс было не-американским, в свете нашей развивающейся концепции Америки, и если отношение к «неприкасаемому» ребенку было не-индийским в свете основополагающих ценностей этой нации, то что насчет нашего отношения к другим (геям, лесбиянкам, людям с ограниченными возможностями)?

Когда дети начинают любить такую Америку или Индию, которые действительно символизируют открытость (читая такие стихотворения, как «Новый Колосс» Эммы Лазарус, где есть строчка «А мне отдайте ваших усталых, ваших бедных», или исполняя «Джанаганамана» или «Если никто не ответит на твой зов, иди один»), им также лучше научиться задавать тревожные вопросы о том, что их нация сегодня делает с бедностью, и есть ли в Америке сегодня что-то не-американское в свете некоторых рассказов о патриотизме, изучаемых в классе. Естественно, по этому поводу будет много споров, и споры должны вестись. Не все занимаемые позиции будут близки учащимся и их родителям. (Мой отец пригрозил забрать меня из школы, когда дома я выступала с защитой Рузвельта и «Нового курса». Он сказал, что мои учителя промыли мне мозги.)

Повторюсь: совет развивать в детях позиционное мышление определенным образом предполагает, что учителя уже на первое место в воспитании ставят развитие позиционного воображения. Используя театр, литературу и другие искусства, они развивают в детях способность видеть мир с точки зрения другого человека. И такую способность нельзя считать само собой разумеющейся.

4. Покажите причины прошлых войн, не демонизируя оппонентов. С самого зарождения современной нации одним из серьезных опасений относительно патриотических чувств было то, что они побуждают людей демонизировать другие нации и идти войной против них. Гердер, как мы помним, призывал к «очищенному патриотизму», который рассказывал бы нам об ужасе войны и «ложного управления государством», которое приводит к войне.

Здесь мы подходим к одному из самых деликатных моментов нашей темы. С одной стороны, одна из целей патриотических чувств – придать людям силы, чтобы они смогли переносить тяготы войны, когда это необходимо. Поэтому мы не хотим, чтобы люди думали, что война – это всегда неправильно. Здесь мы должны отвергнуть наставления Ганди, который считал, что, если Страны «оси» вторгнутся в Индию, индийцы не должны оказывать сопротивление. Он предлагал вести переговоры с нацистами и не прибегать к насилию. Неру, который отлично понимал ужасы фашизма, был резко против пацифизма Ганди во время Второй мировой войны и был прав. С другой стороны, мы не хотим, чтобы дети учились бросаться в войны так, как если бы войны были поводом для славы, а не ожесточенной борьбой. Поэтому изучение ужасов и страданий войны вполне уместно, несмотря на то что такой подход не всегда пользуется популярностью у родителей.

Также ученикам полезно узнать о боли, которую человек причиняет другим. Так, возражения против критической выставки, посвященной Хиросиме и Нагасаки, в Смитсоновском институте в 1994 году были неуместны. (К сожалению, уступки, на которые пошел музей, привели к изменениям в экспозиции[389] и к банальным заявлениям, искажающим исторические факты[390].) Учителя и ученики должны активно обсуждать в классе аргументы за и против применения ядерного оружия, но начать мы должны с признания ужасной цены его применения. Слишком легко отказать иностранцам в человечности и, таким образом, оправдывать войну против них. Любая мудрая политика в области войны и мира начинается с признания того, что люди на другой стороне являются полноценными людьми. К сожалению, в Индии не хватает памятников и публичных ритуалов, связанных с ужасами Раздела Индии, которые могли бы решить проблему жалящей изнутри обиды, разжигающей межрелигиозное насилие. Недавние трагедии – антисикхские беспорядки в Дели в 1984 году и гуджаратский погром, в результате которого погибло больше 2000 мусульман – также заслуживают публичного поминовения в крайне критическом духе, хотя это маловероятно, учитывая, что в обоих случаях огромное количество преступников даже не были привлечены к ответственности.

Наконец, как показывает пример Неру и Ганди, важно подчеркнуть, что все народы мира разделяют некоторые общие цели (например, искоренение нищеты), к достижению которых мы можем и должны стремиться вместе. Акцент на этих совместных задачах вносит большой вклад в формирование истории национальных целей и идеалов, которая не является несправедливо воинственной и враждебной.

5. Учите любви к исторической правде и к нации такой, какая она есть на самом деле. Одной из проблем патриотизма, которая часто может способствовать неуместным ценностям, стигматизации меньшинств и некритической гомогенности, является искажение истории. Поэтому в преподавании патриотизма в школе особенно важно обучить тому, как оценивать исторические свидетельства, как строить, критиковать, а затем защищать историческое повествование. Обучающиеся должны понять, что прошлое не является чем-то самоочевидным, что его нужно аккуратно собирать из материалов, которые не дают готовой интерпретации. И все же они должны усвоить, что не все повествования равны, что некоторые из них являются ужасными искажениями, что идеология – это не то же самое, что терпеливая историческая реконструкция.

К сожалению, политические группы сегодня пытаются извлечь выгоду из постмодернистских нападок на историческую правду, чтобы навязать свои небрежные и полные ошибок рассказы. Индуистские правые стали особенно искусны в этом как в самой Индии, так и в том, что касается споров о преподавании истории индуизма в США[391]. Поэтому мы должны обратить внимание обучающихся на то, что любое историческое повествование создается людьми в определенном контексте, часто из личных побуждений. Но мы также не должны допустить, чтобы они подумали, что любые интерпретации хороши – одна история против другой, и нет такого понятия, как историческая правда. Вот как историк Таника Саркар прокомментировала попытку правых индуистов отрицать изнасилования и убийства мусульман в Гуджаратском погроме 2002 года:

Не может быть никакого политического последствия, никакого ресурса для борьбы, если мы отрицаем правдивые утверждения, содержащиеся в этих полных садизма рассказах, если мы… очерняем поиск истинных фактов, называя его простым позитивизмом, ложным научным подходом. Ибо жизнь и смерть нашей политической программы зависит от того, насколько мы придерживаемся правды… от нашей абсолютной оппозиции их заявлению о том, что они будут создавать и уничтожать факты и истории в соответствии с тем, как диктуют им их убеждения… В качестве оплота против этого нам нужна не просто наша история, противопоставленная их истории, но история того, что, несомненно, имело место[392].

Эта идея особенно актуальна. Патриоты часто не любят реальность, предпочитая облагороженную версию прошлого и настоящего. Они боятся, что изображение нации такой, какая она есть, подорвет любовь. Но на самом деле они говорят о том, что человеческое сердце не может выдержать реальности, что влюбленные не выносят реальных тел тех, кого они любят, что родители не могут обнимать детей, которые не соответствуют их идеализированной картине достижений. Это ужасная отправная точка для воспитания детей, хотя в некоторых печальных случаях дела обстоят именно так. И действительно, если у отдельно взятых детей возникают трудности с проявлением любви к другим людям, как только у последних начинают проявляться знаки телесной реальности, – школы должны тут же обеспокоиться этим и вмешаться. Разум, пойманный на крючок совершенства, обречен на отчаяние.

VIII. ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ СТРУКТУРЫ ПОДДЕРЖКИ

Школы не существуют в социальном или политическом вакууме. Попытки привить патриотизм, который избегает Сциллы и Харибды, с гораздо большей вероятностью увенчаются успехом в обществах, которые снабжают школы рядом институциональных гарантий. Учитывая ненадежность настроений большинства, было бы разумно не полагаться полностью на добрую волю местных школьных советов или даже законодательных собраний штатов, чтобы сохранить добрые традиции патриотизма. Закон и институциональная структура являются необходимыми опорами всего хорошего в патриотизме, и здесь мы можем перечислить три фактора, которые будут способствовать хорошему патриотическому воспитанию без плохого.

1. Конституционные права и независимая судебная власть. Конституционные права являются защитой меньшинств от ксенофобии и крайностей большинства. Поскольку меньшинства (такие, как дети Гобитасов) всегда подвергаются риску со стороны патриотизма, который часто может настроить большинство против них, патриотизм следует развивать в сочетании с твердой и всеобъемлющей традицией конституционных прав, защищающих всех граждан, в сочетании с независимой судебной системой, свободной от общественных предубеждений и тревог, в качестве интерпретатора этих прав.

2. Защита прав иммигрантов. Патриотизм всегда рискует превратиться в ксенофобию, а ксенофобия, в свою очередь, часто направлена на новые группы иммигрантов. В дополнение к защите меньшинств, у которых уже есть гражданские права, достойный патриотизм необходимо воспитывать в сочетании с твердой защитой прав легальных иммигрантов, которые не являются (или еще пока не являются) гражданами, а также в сочетании с рациональным и последовательным политическим курсом и законами, касающимися нелегальных иммигрантов.

3. Свобода слова и печати. Возможно, важнейшим фактором из всех является тот, который особенно подчеркивал Кант во всех своих работах, посвященных перспективе мирного международного сотрудничества. Этот фактор – сильная правовая защита свободы слова и инакомыслия, а также свободы печати. Или в более общем смысле – защита голосов интеллектуалов, которые играют ведущую роль в формировании критической общественной культуры. Насколько нация преуспевает в создании такой культуры, настолько в каждом городе и регионе страны есть внутренние системы защиты, предохраняющие от бесчинства вышедшего из-под контроля патриотизма. Дело Барнетта показывает нам важность прессы и ее критической свободы для относительно счастливого конца истории в Минерсвилле, где патриотизм вышел из-под контроля.

Любовь к своей нации сама по себе не является чем-то хорошим. Очень часто это что-то очень плохое. Национальные истории могут быть плохо написаны, и даже в целом хорошее повествование можно плохо преподать, что может очень сильно навредить. Тем не менее нация, преследующая цели, ради которых необходимо пожертвовать личными интересами, должна уметь апеллировать к любви к себе способами, основанными на символах и риторике, эмоциональной памяти и истории. Такой любви успешно учили Вашингтон, Линкольн, Кинг, Ганди и Неру. Если люди, для которых важны борьба с нищетой, справедливость для меньшинств, политическая и религиозная свобода, демократия и глобальная справедливость, будут избегать символов и риторики, опасаясь обращений к эмоциям и воображению как изначально опасным и иррациональным, то люди с менее привлекательными целями монополизируют эти силы в ущерб демократии и народу.

ГЛАВА 9. ДРАМАТИЧЕСКИЕ И КОМИЧЕСКИЕ ПРАЗДНЕСТВА

ФОРМИРОВАНИЕ СОСТРАДАНИЯ, ПРЕОДОЛЕНИЕ ОТВРАЩЕНИЯ

Храбрецы ликуют от высвобождения собственной энергии, они создают свои собственные празднества. Те трусы, у которых нет сил ликовать, должны полагаться на то, что оставили другие. Опасаясь, как бы в будущем не возникло недостатка празднеств, они копят остатки, доставшиеся в наследство от предшественников, чтобы использовать их в дальнейшем. Они довольствуются прославлением своих предков, поскольку не знают, как творить для себя.

Певец из баулов, которого цитирует Тагор в «Религии человека»[393] (перевод мой. – С. П.)

I. ТЕАТР ТЕЛА

Направляясь к Трое, чтобы сразиться на стороне греков в Троянской войне, Филоктет по ошибке попадает в святилище на острове Лемнос. Змея, охраняющая святилище, укусила его в ногу, рана начала сочиться зловонным гноем, и его крики боли нарушили религиозные обряды ахейских воинов. Поэтому его бросили на острове в одиночестве, без товарищей и каких-либо средств к выживанию, кроме лука и стрел. Софокл, в отличие от других авторов, описывающих этот сюжет, представляет Лемнос как необитаемый остров, придавая огромное значение изоляции Филоктета от человеческого общества и человеческой речи. Его видят и слышат только животные, которые и должны стать его пищей.

Десять лет спустя, осознав, что им не выиграть войну без его волшебных лука и стрел, греки возвращаются за ним, решив обманом заставить его вернуться в Трою. Они не проявляют никакого интереса к Филоктету как личности, говоря о нем только как об инструменте в достижении своей цели. Хор моряков относится к нему иначе. Еще до того, как они видят этого человека, они представляют, каково это – быть им, и протестуют против бессердечия вождей:

Ах, болеет о нем душа!

Нет ухода за ним, далек

Взор участливый, день и ночь

Стонет он, одинокий.

Злою болью болеет плоть,

В муках корм добывает он –

Страшно думать, как мог бедствий таких

Он пересилить гнет![394]

Они представляют себе его голод, физическую боль, изоляцию, крик отчаяния и эхо как единственный ответ на этот крик.

Поскольку хор ярко представляет себе жизнь человека, которого никто не видел вот уже десять лет, сама человечность которого стала невидимой из-за остракизма и стигматизации, они замещают собой ментальную жизнь зрителей и намекают на нее. Зрителям предлагается представить себе бездомную жизнь в нужде, на которую состоятельные люди редко обращают внимание, – жизнь, как зрителям неоднократно повторялось в «Филоктете», которая может стать уделом даже баловней судьбы. Наблюдение за разворачивающейся на сцене трагедией развивает эмоциональное осознание общих человеческих возможностей, коренящихся в телесной уязвимости.

В другой день та же самая аудитория, смеясь, наблюдает за противостоянием двух разных типов мужественности. Ламах – воинственный мужчина до мозга костей, героический полководец – возвращается с битвы, измученный и страдающий, крича от боли. Обычный земледелец Дикеополь, выступавший против войны, счастливо прославляет удовольствия от еды, питья и предстоящего секса. Его эрекция (живо подчеркнутая костюмом) – это символ не мужественной агрессии, но успешного отказа от нее. И, выставляя Ламаха оплакивающим свою судьбу, комедия напоминает нам о том, что нам уже должно быть известно: война причиняет боль. Образ стойкого солдата может быть очень глубоко укоренен в мужчине, но на самом деле этот образ не выдерживает столкновения с собственной кровью и кишками, не говоря уже об отсутствии жизненных радостей. Ламах – реальная историческая фигура, но его имя также символично отсылает нас к битве (machê). Персонаж Дикеополя вымышленный, а его имя означает «справедливый город».

В этот момент Ламах мечтает быть Дикеополем. Ламах не таков, но, по крайней мере, он стал трагическим героем, кричащим, как сам Филоктет, от приступов боли, признавая тем самым уязвимость своего тела.

Ламах: «Скорей, скорей, меня схватите за ногу / И держите, прошу!»

Дикеополь: «Меня вдвоем за эти принадлежности / Подержите, прошу!»

Ламах: «Кружится голова от сотрясения. / Я словно в бреду».

Дикеополь: «С девицей лечь хочу. От возбуждения / С ума я сойду»[395].

Поскольку на каждую трагическую реплику дается смешной ответ, сами невоздержанность и бесстыдство комического героя в комедии являются своего рода исцелением. Он воплощает в себе нормальную жизнь и удовольствия, которые по душе всем людям, в отличие от жестоких бесчинств войны – подобно тому как кровать должна быть для услад, а не для заживления ран. Ламах безрассудно отправился на войну, и он наказан, потому что, как выясняется, тело воина – это тоже комическое тело, только он не осознает этого, пока не вернется домой в муках.

Конец комедии «Ахарняне» Аристофана (425 год до н. э.) был разыгран перед группой граждан, активно участвовавших в Пелопоннесской войне. Эта комедия была частью официального и очень священного празднества города, который уже довольно долго находился в состоянии войны. Но представление напоминает им о конечной цели мира. Ни один здравомыслящий зритель не выбрал бы судьбу Ламаха ради нее самой, чтобы быть храбрым. Все осознают свое собственное стремление к хорошим вещам, символом которых является жизнь Дикеополя. Это узнавание – способ перейти на время на «мягкую» сторону, на которой любят удовольствия, боятся смерти и очень скептически относятся к «мужской» агрессии[396]. Смеясь над сопоставлением триумфа Дикеополя с мучениями Ламаха, даже самый воинственный зритель узнает в этом частичку своей души. (Вспомним ужас Керубино перед «занятием мужчин», битвой, и его предпочтение музыки и любви.)

Античная афинская демократия отводила центральное место трагедиям и комедиям в воспитании граждан. Во время празднеств, на которых показывались эти театральные постановки, все остальные дела прекращались. Во время Больших Дионисий, масштабного городского праздника, соревновались три трагика, каждый из которых выступал с тремя трагедиями и одной сатировской драмой. Граждане наблюдали за всем этим (вместе с женщинами и некоторыми иностранными гостями), а затем определяли, кто из драматургов получит приз. Они также принимали участие в постановках: наставниками хора были состоятельные граждане, а сам хор состоял из граждан мужского пола, обыкновенно – молодых[397]. Исполнители ведущих ролей также обычно были уважаемыми гражданами. Во время Леней – чуть меньшего празднования, выпадающего на зиму – снова разыгрывались трагедии, но к ним добавлялись еще и комедии (пять, которые соревновались друг с другом). Они также были частью публичного мероприятия, которому придавалось огромное значение.

В оценке театральных постановок, как трагических, так и комических, важную роль играли смысл постановки, а также ее стиль, при этом упор делался на гражданские размышления и наставления[398]. Даже расположение театра способствовало этому: вместо того чтобы сидеть в темноте, словно бы в изоляции друг от друга, глядя вперед на освещенную сцену, как на многих современных спектаклях, зрители сидели днем под открытым небом и за сценическим действием видели лица своих сограждан.

Выступление было поводом для проявления глубоких эмоций. Существует множество рассказов о сильном эмоциональном отклике зрителей, в том числе беременных женщин, у которых просмотр трагедий провоцировал схватки. Однако вызываемые драмой эмоции не считались чем-то противоречащим идее демократии, основанной на обсуждениях и доводах, – как раз наоборот: они считались важным вкладом в политическую дискуссию.

Часто этот вклад содержал резкую критику: например, «Троянки» Еврипида предлагали зрителям усомниться в правильности недавнего решения убить всех мужчин мятежного города Мелос и поработить (и изнасиловать) женщин и детей. Слишком часто люди размышляют о судьбах других людей, не имея никакого ясного представления о той реальности, в которой эти люди живут. Драма, подобная этой, вызывает переживание, которое может преодолеть эту черствость, влияя на будущие решения. Доводы не могут работать хорошо без воображения. Одно только рациональное мышление не скажет нам, являются ли женщины полноценными людьми и причиняет ли изнасилование боль. Легко построить логически выверенный аргумент, чтобы сделать вывод о том, что правильно было поработить женщин Мелоса. Аргументы хороши лишь настолько, насколько хороши их отправные точки, а трагедии (подобные «Ахарнянам» и «Троянкам») способствуют эмоциональному пониманию, которое связывает людей не только с тем, от чего они страдают сами, но и с тем, что они делают с другими.

Всем обществам необходимо справляться с общим горем так, чтобы не разрушать устремления и подходящим образом расширять сострадание, выводя его на более общий уровень. Также всем необходимо сформировать такое отношение к телам других, которое поможет гражданам преодолеть отвращение к телу (иначе это отвращение, в свою очередь, может легко вылиться в агрессию). Большие современные нации не могут в точности воспроизвести драматические празднования Древних Афин. Но им по силам понять политическую роль этих празднований и найти свои собственные аналоги, используя политическую риторику, спонсированное государством изобразительное искусство, проектирование парков и памятников, публичные обсуждения книг, а также путем отбора и планирования государственных праздников и торжеств. Однако сначала им нужно получше разобраться в том, чего достигли трагические и комические празднества. Этот пример сам по себе теоретически интересен, и он также оказывается исторически значимым, учитывая то центральное место, которое древнегреческая классика занимает в США и во всем мире[399]. Как мы увидим, трагические празднества фокусируются на развитии сострадания, но не пренебрегают отвращением. Комедия в духе Аристофана в первую очередь противостоит отвращению, но в то же время культивирует дух товарищества.

II. ТРАГИЧЕСКОЕ ЗРИТЕЛЬСКОЕ СОЗЕРЦАНИЕ И ДОЛЖНОЕ СОСТРАДАНИЕ

Главная эмоция, возникающая у зрителя от созерцания трагедии, – это сострадание, то есть реакция на несчастье других. В шестой главе вслед за Аристотелем и Руссо мы определили сострадание через три ключевых элемента: важность страданий, невиновность человека в своих страданиях и (во многих случаях, если не во всех) вероятность самому страдать так, как страдает другой, и, следовательно, вероятность для зрителей испытать страдания персонажей трагедии. Наконец, мы должны добавить «эвдемонистическую мысль» о том, что страдающий человек входит в мой собственный круг заботы.

Я говорила, что «мысль о вероятности самому страдать так, как страдает другой», не является строго необходимой для сострадания, поскольку мы можем испытывать сострадание к существам, чья жизнь сильно отличается от нашей. Но идея подобных возможностей чрезвычайно полезна для предотвращения расхожей моральной тупости, при которой человек видит другого как очень далекое существо, чьи возможности и уязвимые места совершенно не похожи на его или ее собственные.

Такое дистанцирование постоянно возможно в обществах, разделенных по классовым, расовым, половым, гендерным и другим признакам, особенно когда имеют место отвращение и стигматизация. Как мы видели, отвращение заставляет одного человека представлять другого как низменное животное, совершенно не похожее на (якобы) чистое, находящееся на высшей ступени «я». На практике же отвращение часто отрицает реальность тела у доминирующей группы, проецируя телесную уязвимость на угнетаемую группу (у них тела еху, у нас – нет), а затем используя эту проекцию как оправдание для дальнейшего подчинения. Неспособность задуматься о вероятности самому страдать так, как страдает другой, ведет к провалу в эвдемонистическом мышлении: другой изгоняется из круга заботы мыслью о непохожести и низменной животности.

Созерцание трагедии, подчеркивающее общие человеческие уязвимости, разрушает ложь, которая присутствует в разделении, вызванном отвращением и тем, что мы назвали антропоотрицанием[400], позволяя расширить круг заботы за пределы доминирующей группы[401]. Всегда опасно делать широкие обобщения о сути «трагедии» и «трагического», потому что есть трагедии, в которых присутствует моральная тупость. Тем не менее дальнейшее размышление о «Филоктете» (центральном произведении давней теоретической традиции, размышляющей о трагедии, телесной боли и общей человечности) поможет нам распознать структуры обращения вспять и скорби, присущие самому жанру, которые по своей форме стремятся к устранению этих этических ошибок. Понимание этих общих структур позволит нам хорошо подумать о том, как мы могли бы добиться аналогичного эффекта в разных контекстах.

«Филоктет», несомненно, является трагедией, которая заставляет зрителя осознать ужас телесной боли и социальной изоляции, часто сопровождающей ее. Помещая зрителей так близко к необычайным телесным страданиям, но с сохранением достаточной дистанции, чтобы не оттолкнуть их (приступ боли изображается формально – входящим в структуру стиха междометием, а не протяжным криком), трагедия провоцирует переживание, которое демократично в самом лучшем смысле. Это переживание признает равную хрупкость всех человеческих существ и их совершенно равную потребность в жизненных благах, которых так явно не хватает Филоктету: в еде, крове, облегчении страданий, беседах, искренней дружбе, политическом голосе.

В «Риторике» Аристотель предлагает весьма внушительный список распространенных поводов трагического сострадания. Список, который читается как набросок сюжета трагедии Софокла, удивительным образом непреходящий: он очень похож на перечень того, что вызывает сострадание, по мнению современных американцев[402]. Список Аристотеля состоит из двух категорий: «вещи мучительные и влекущие за собой гибель» и «вещи, причиняемые случайностью»[403]. (Основание для такого разделения неясно.) К первой группе относятся «смерть, раны, побои, старость, болезни и недостаток в пище». Ко второй – «неимение друзей или малое количество их, насильственная разлука с друзьями и с близкими, позор, слабость, увечье; беда, явившаяся именно с той стороны, откуда можно было ожидать чего-нибудь хорошего; частое повторение одного и того же подобного; благо, приходящее уже тогда, когда человек испытал горе; такое положение, когда или совсем не случилось ничего хорошего, или оно случилось, но им нельзя было воспользоваться». Кроме старости Филоктет пережил все перечисленное, включая самые необычные пункты (беда, явившаяся именно с той стороны, откуда можно было ожидать чего-нибудь хорошего; положение, когда хорошее случилось, но им нельзя было воспользоваться). Это похоже на то, как если бы Аристотель, который явно был знаком с трагедией (поскольку он ссылается на нее в «Никомаховой этике»), использовал ее в качестве шаблона для своих собственных размышлений. В любом случае из этого списка мы можем увидеть, до какой степени трагедия предоставляет нам карту сострадания и поводов для него, а также лежащие в основе сострадания мысли (важность страданий, невиновность человека в своих страданиях и вероятность самому страдать так, как страдает другой), которые входят в структуру этой эмоции. Пьеса показывает масштабность перечисленных бедствий, поэтому трудно отрицать, что они имеют глубокое значение. У нас есть стремление бороться с этими плохими вещами: облегчать боль, продлевать жизнь и так далее. Но эта борьба не является антропоотрицанием: она не выражает отказа от основных условий земной жизни.

Помимо всего прочего, трагедия «Филоктет» показывает нам, в какой степени лишения влияют на саму ментальную жизнь, отравляя речь и мышление. Филоктету приходится все время думать о том, как добыть себе пищу. Прилагать усилия, чтобы выжить, приходится постоянно, поэтому они грозят поглотить другие мысли. «Голод – брат и болезнь – сестра; / Одр его стережет ночью и днем / Мук неотлучных сонм» (185–187). Второе, на что обратим внимание, – эти усилия не являются мирными: они привносят волнение и смятение во внутренний мир. «В муках корм добывает он – / Страшно думать, как мог бедствий таких / Он пересилить гнет!» (174–175). Его страдания «пожирают душу». Он беспомощен, как ребенок без няньки. Боль делает нас детьми. Боль вместе с одиночеством делают мышление грубым. Филоктет очень долго не говорил и знает, что «одичал» (226). И когда боль разражается в полную силу, как показывается в замечательной центральной сцене, она близка к тому, чтобы полностью лишить человека мысли и речи. Филоктет кричит метрически «apappapai papa papa papa papai» (746), что указывает на едва заметную линию, отделяющую людей от животных: этот крик сохраняет размер и, следовательно, подобие человеческого порядка, но в нем нет синтаксиса и морфологии, отличительных черт человеческого языка[404]. Боль может обречь нас на жизнь, несовместимую с нашим человеческим достоинством.

Таким образом, трагедия исправляет потенциальные ошибки в суждении о важности: мотивы «Филоктета» имеют огромное значение и важны для нас всех. Она также упорно исправляет ошибки в нашем суждении о вине, поскольку Филоктет неоднократно утверждает, что он не виноват – несчастный случай стал источником его бед. И таким образом трагедия подчеркивает идею вероятности самому страдать так, как страдает другой, поскольку, если беда может случиться с таким благонамеренным и безупречным человеком, она может случиться с любым из нас.

Филоктет физически отвратителен. Его изоляция – это результат стигматизации. Отвращение является лейтмотивом на протяжении всей драмы, поскольку Неоптолем издает возглас отвращения, обнаружив возле пещеры Филоктета лохмотья, испачканные гноем, а сам Филоктет ожидает, что его будут избегать. И поэтому трагедия делает кое-что еще – она приближает зрителей к жизни изгоя, который сперва казался не совсем человеком, и убеждает зрителей (как хор и в конечном счете как Неоптолема) в его полной и равной человечности. Трагедии касаются вопросов, с которыми трудно встретиться лицом к лицу, но делают они это таким образом, чтобы эти вопросы стали приемлемы для брезгливой аудитории благодаря соблазну поэзии, ритма и мелодии. В реальной жизни страх за себя может привести к парализующей сосредоточенности на себе, а физическое отвращение может привести к дистанцированию и отчуждению. Рассматривая такой сценарий, но без чувственных качеств, вызывающих отвращение, и без реальной ситуации, которая могла бы вызвать страх, трагедия подрывает исключение других.

Многие заблуждения в сострадании проистекают из-за того, что мы выстраиваем довольно узкий круг заботы, что является частью нашего врожденного животного наследия, которое усугубляется уникальными человеческими реакциями отвращения и антропоотрицания. Тем не менее мы также увидели (как показали эксперименты Бэтсона), что расширение круга заботы возможно благодаря яркому нарративу. Трагедии прекрасно справляются с задачей Бэтсона через поэзию, музыку и танцы, делая тяжелое положение героев живым и волнующим. Человек, который был изгнан из круга забот героев трагедии, возвращается в него силой искусства.

Короче говоря, созерцание трагедии с его особым вниманием к телесной уязвимости – это эффективное средство преодоления сегментации в социальной жизни[405]. Даже если прямо сейчас у привилегированных людей есть возможности, которые сильно отличаются от возможностей менее привилегированных, трагедия (в которой главными героями обыкновенно являются привилегированные люди) напоминает им, что ужасные бедствия – это общая участь всех, даже самых привилегированных. Это особенно заметно в «Филоктете», но во многом присуще жанру в целом, сама структура сюжета в котором подчеркивает общую человеческую уязвимость.

Поскольку трагедия подчеркивает общие человеческие страдания, в ней также есть движение вовне или ко всеобщему, которое призвано исправить ограниченный фокус, слишком характерный – как показывает исследование Бэтсона – для сострадания. Мы сказали, что из-за этой ограниченности эмоциональный опыт должен всегда находиться в диалоге с хорошими моральными принципами; но мы также отметили, что было бы хорошо, если бы сам эмоциональный опыт прокладывал мост ко всеобщему. Таким мостом является трагедия. Нам все еще нужно выстроить диалог с принципами, но она помогает нам выйти на него из наших более ограниченных и конкретных симпатий[406]. По сути, она может привести нас к эмоциям, которые зависят от принципов в том смысле, в каком это понимает Ролз, но сохраняют энергию и символическую точность искусства.

Наконец, трагедия порождает ценный диалог о вине и социальных изменениях. Почему Филоктет страдал? Из-за бессердечия тех, кто оставил его без помощи. Почему страдали троянки? Потому что изнасилование и рабство – общий удел покоренных народов. Хотя некоторые философы считали, что трагедия выражает смирение или чувство неотвратимой неизбежности, афинская трагедия гораздо чаще становилась причиной критического волнения, заставляя людей задуматься о том, насколько наблюдаемые страдания действительно являются результатом того, что нельзя изменить, а насколько – результатом плохого человеческого поведения[407]. Трагедия действительно показывает пределы человеческих амбиций, но не таким образом, который ведет к параличу воли и замалчивает трудные вопросы о вине, ответственности и возможности перемен.

III. ТРАГИЧЕСКИЕ ДИЛЕММЫ И ОСНОВОПОЛАГАЮЩИЕ ПРАВА

Все общества, какими бы достойными и стремящимися к справедливости они ни были, сталкиваются с трудным выбором. Поскольку общества, которые мы рассматриваем, защищают множество прав всех граждан, рассматривая каждого человека как ценного самого по себе и заслуживающего заботы, иногда возникают случаи, когда множество этих ценностей вступают в конфликт друг с другом[408]. Трагедия уже помогла гражданам научиться определять ключевые возможности, которые должны быть обеспечены каждому, поскольку их отсутствие создает особенно серьезное препятствие для жизни, совместимой с человеческим достоинством. Но она вносит еще один важный вклад: трагедия способствует пониманию этих конфликтов и пределов некоторых общих подходов к ним. Хотя идея ценностного конфликта занимает особое место в древнегреческой трагедии, она одинаково хорошо чувствует себя в Индии, поскольку ценностный конфликт находится в центре великого эпоса «Махабхарата». Давайте обратимся к ключевому моменту этого повествования.

Арджуна стоит во главе своих войск. Вот-вот начнется грандиозная битва. На его стороне Пандавы, царская семья, возглавляемая старшим братом Арджуны, законным наследником трона. На другой стороне Кауравы, двоюродные братья Арджуны, узурпировавшие власть. Все более или менее приняли ту или иную сторону, и Арджуна видит, что многие на стороне врага – ни в чем не виноватые люди, к которым он испытывает привязанность. В грядущей битве ему придется убить как можно больше из них. Как может быть правильным путь, который предполагает попытку предать смерти стольких родственников и друзей? Как, с другой стороны, может быть правильным путь отказа от своей стороны и от своего семейного долга?

И узрел Партха стоящих там отцов и дедов, наставников, дядей, братьев, сыновей, внуков, друзей,

Тестей и товарищей в обоих воинствах. Всех тех родичей увидев, что расположились [там], сын Кунти,

Великой жалостью охваченный, так молвил, горестный.

Арджуна сказал:

Когда я вижу этих родных мне людей, о Кришна, сошедшихся здесь и готовых сражаться,

Опускаются руки мои и пересыхают уста, трепет охватывает меня и волосы вздымаются на теле,

[Лук] Гандива из руки выпадает, жар палит кожу, и я не могу стоять твердо, и мысль моя словно блуждает.

Неблагоприятные знамения вижу я, о Кешава, и не предвижу блага от убиения близких своих в бою.

[…]

Поэтому не должно убивать нам сынов Дхритараштры и [других] родичей. Как мы сможем быть счастливы, после того как убьем своих, о Мадхава?

[…]

Молвив так, поник среди битвы Арджуна, склонившись ко днищу своей колесницы, лук со стрелами бросивший, с душою, горестью омраченной.

[…]

Как буду я в битве слать стрелы в Бхишму и Дрону, о Губитель Мадху, в обоих, поколения достойных, о истребитель врагов?[409]

Арджуна задает себе не один, а два вопроса. Первый вопрос, который я назову очевидным, – это вопрос о том, что он должен делать. На этот вопрос может быть трудно найти ответ. И трудно сказать, каким образом лучше всего получить на него ответ. По этому вопросу Арджуна и его советник Кришна резко расходятся во мнениях: Кришна рекомендует целенаправленно исполнить долг, не думая о неприятных последствиях, Арджуна предлагает тщательно обдумать все возможные последствия[410]. Нетрудно, однако, понять, что на этот вопрос обязательно нужно ответить, поскольку необходимо что-то предпринять, и даже бездействие здесь является своего рода действием. И в этом смысле вопрос очевиден: его необходимо задать в результате сложившейся ситуации. Арджуна не может быть верным и преданным главой своей семьи и одновременно спасать жизни друзей и родственников, выбравших другую сторону. Он должен сделать выбор.

Второй вопрос не столь очевиден и напрямую не следует из ситуации. Этот вопрос мог бы легко ускользнуть от Арджуны. Я назову его «трагическим вопросом». Это вопрос о том, является ли какая-либо из альтернатив, доступных Арджуне в данной ситуации, морально приемлемой. Арджуна чувствует, что этот вопрос необходимо поставить, и когда он поставлен, ответ на вопрос – нет, ни одна из альтернатив не является таковой. Кришна, напротив, либо не понимает всей серьезности вопроса, либо рекомендует сознательно обходить этот вопрос стороной, чтобы ничего не мешало выполнить свой долг.

Трагический вопрос – это не просто способ показать, что на очевидный вопрос трудно ответить. Трудность выбора из двух альтернатив вовсе не зависит от наличия моральной несправедливости в связи с обеими альтернативами. На самом деле, как и в большинстве трагических дилемм, вполне очевидно, что должен сделать Арджуна. Его сильное желание швырнуть прочь свои стрелы не приведет ни к чему, кроме как к гибели еще большего числа воинов на его стороне и, возможно, к провалу их справедливого дела, к тому же это не поможет избежать бесчисленного количества жертв на другой стороне. И поэтому он должен сражаться. Трагический вопрос отражает не трудность решения очевидного вопроса, но некоторую другую трудность: а именно тот факт, что все возможные ответы на очевидный вопрос, включая наилучший, являются плохими и предполагают серьезные моральные проступки. В этом отношении «правильного ответа» не существует[411].

Какой смысл задавать этот трагический вопрос? Когда мы думаем о дилемме Арджуны, может показаться, что Кришна прав: настоящий вопрос – это очевидный вопрос, а трагический вопрос лишь отвлекает внимание. «Откуда нашло на тебя в затруднении это уныние, неподобающее благородным, отрешающее от неба, ведущее к бесславию, о Арджуна? / Не поддавайся слабости, о Партха, она тебя недостойна. Отринь жалкое малодушие и воспрянь, о каратель врагов!» – говорит он. Можно подумать, что он прав: когда человек видит, в чем заключается его долг, он должен выполнять его без трагических страданий и стенаний. Мы не хотим, чтобы военачальники, забыв о своем долге, переживали из-за того, что собираются пролить кровь, или швыряли свои стрелы, печально склонившись ко дну колесницы. Им не идет на пользу думать таким образом, и это может причинить им вред, ослабив их решимость и решимость их войск.

С другой стороны, можно сказать, что Арджуна – лучший пример для тех, кто размышляет о моральном выборе, нежели Кришна: даже в таком случае, когда трагедии нельзя избежать посредством избрания лучшей политической стратегии, в трагическом вопросе есть смысл. Он крепко удерживает сознание принимающего решение на том, что его действие является аморальным, а выбирать аморальное действие всегда неправильно. Его осознание того, что он «замарал руки», – это не просто потакание своим желаниям: оно имеет значение для будущих действий. Осознание дает понять принимающему решение, что в будущем ему, возможно, придется возместить ущерб побежденным и попытаться привести в порядок их жизни после обрушившегося на них несчастья. Когда этому осознанию придается огласка, оно представляет собой признание моральной вины, что часто имеет значение во внутренней и международной политике[412]. А самое главное, что это напоминание совершающему выбор человеку о том, что он, так же как и мы, не должен впредь делать подобных вещей за исключением совершенно особых трагических обстоятельств, с которыми он здесь сталкивается. Убийство своих родственников – одна из ужаснейших вещей, претворение в жизнь которой всегда трагично. Таким образом, постановка трагического вопроса укрепляет моральные обязательства, что особенно важно делать в военное время.

Арджуна – это человек, которому предстоит сделать трагический выбор; он также является тем, кто и ставит трагический вопрос и отвечает на него. Конечно, так случается не всегда. Любой, кто знаком с ситуацией, может задать этот вопрос. Таким образом, трагические дилеммы – это не просто повод для размышлений одного вовлеченного человека: они являются поводом для общественного обсуждения, поскольку граждане, зрители трагедии, стремятся получить самую полную картину происходящего, которое может иметь серьезные общественные последствия.

Есть еще один аспект, где трагический вопрос вносит ясность. Наблюдая за трагическим столкновением основных ценностей, мы, естественно, задаемся вопросом, что привело к этому и могло ли лучшее планирование помочь избежать трагедии. Рассмотрим «Антигону» Софокла[413]. Креонт сообщает всему городу, что всякий, кто похоронит изменника Полиника, станет предателем города и будет предан смерти. Антигона не может следовать его приказу, поскольку он требует, чтобы она нарушила важнейшее религиозное обязательство – похоронить своих родственников. Как правильно утверждал Гегель, каждый герой трагедии ограничен, поскольку думает только об одной сфере ценностей, пренебрегая притязаниями другой. Креонт думает только о благе города, пренебрегая «неписаными законами» семейного долга. Антигона думает только о семье, будучи не в состоянии осознать кризис, в котором находится город. Мы также можем добавить, что именно по этой причине каждый из них имеет не только скудное представление о ценностях как таковых, но и о своей собственной заветной сфере ценностей. Как подмечает Гемон, Креон не осознает, что граждане также являются членами семей и, следовательно, что защитник города, который пренебрегает семейными ценностями, вряд ли вообще защищает город. Антигона не осознает, что семьи также живут в городах, которые должны выстоять, если мы хотим сохранить семьи. Человек, который хорошо поразмыслил над выбором Антигоны, увидел бы, что это действительно трагедия: потому что, хотя, возможно, есть лучший выбор, «правильного ответа» не существует, поскольку в обоих случаях есть серьезные проступки. Хоронить предателя – серьезное преступление в отношении города; не похоронить его – серьезное религиозное преступление для Антигоны. Поскольку ни Антигона, ни Креонт не видят в этой ситуации трагедии, поскольку ни один из них не задается трагическим вопросом, оба они являются неполноценными политическими субъектами.

Это имеет огромное значение для политического будущего. В «Антигоне» изображена экстремальная ситуация, которая вряд ли будет возникать часто. В этой экстремальной ситуации, когда в город вторгся член его собственной правящей семьи, невозможно избежать трагического столкновения обязанностей. Но трагический вопрос, который был бы непосредственно поставлен главным героем, натолкнул бы его на некоторые весьма полезные размышления об управлении вообще. А именно обратив внимание на то, что и благополучие города, и «неписаные законы» религиозного долга имеют центральное этическое значение, вопрошающий захотел бы жить в городе, где люди могут соблюдать свои религиозные обязанности, не нарушая при этом гражданских постановлений. Иначе говоря, он хотел бы, чтобы город был похож на то, что Перикл (как он утверждает) нашел в демократических Афинах, когда он хвастается, что государственная политика демонстрирует уважение к неписаному закону. Точно так же как американцы и индийцы считают, что они могут создать такой общественный порядок, в котором есть место для свободы вероисповедания и людям не всегда приходится совершать трагический выбор между гражданскими указами и религиозными заповедями, – так и гражданам Древних Афин могла прийти в голову аналогичная антитрагическая мысль – вполне возможно, как результат просмотра таких трагедий, как «Антигона» Софокла.

Именно здесь Гегель убедительно обнаружил политическое значение трагедии. Трагедия, сказал он, напоминает нам о глубокой важности тех сфер жизни, которые находятся в конфликте внутри драмы, и о печальном исходе, когда они противостоят друг другу и нам приходится выбирать между ними. Следовательно, она заставляет нас представить себе, каким был бы мир, который не ставил бы людей перед таким выбором, мир «согласованных действий» между двумя сферами ценностей. В этом смысле концовка драмы пишется после окончания представления гражданами, которые воплощают эти идеи в своих собственных конструктивных политических размышлениях. «Подлинное развитие заключается лишь в устранении противоположностей как противоположностей, в примирении действующих сил, стремящихся взаимно отрицать друг друга в своем конфликте»[414].

Если политическая сфера мудро решит признать множественность ценностных сфер, она создаст постоянную возможность трагических столкновений между ними. Тем не менее Гегель дает нам наилучшую стратегию, которой следует придерживаться, особенно в политической жизни. Ибо мы действительно не знаем, можно ли достигнуть гармоничного сосуществования двух явно противоположных ценностей до тех пор, пока не попытаемся сделать это. Множество людей в разных культурах думали, что гармоничное сосуществование религии и государства просто невозможно. Афины попытались доказать обратное. Современные либеральные государства, сталкивающиеся с еще более сложной проблемой примирения абсолютной государственной необходимости с большим разнообразием религиозных и секулярных взглядов на благую жизнь, по-своему пытаются доказать обратное. В значительной степени достойные конституционные демократии сегодня действительно позволяют гражданам избегать трагедий, подобных «Антигоне», считая, например, что правительство не может налагать «тяжелое бремя» на свободное исповедание религии человеком без «абсолютной государственной необходимости»[415]. Политические принципы делают все возможное, чтобы предотвратить трагедию, потому что граждане понимают силу трагического вопроса.

Часто мы не знаем, какие меры способны предпринять, пока не столкнемся с трагическим вопросом, помня об идее Гегеля. До недавнего времени большинство наций не сталкивались с трагическим выбором, который они ежедневно ставили перед женщинами, – выполнять семейные обязанности и искать оплачиваемую работу. Многие государственные меры могут ослабить эту напряженность: гибкий график работы, оплачиваемый отпуск по семейным обстоятельствам и стимулы для мужчин взять на себя часть домашних обязанностей. Но поскольку большинству мужчин того времени никогда не приходило в голову, что человек должен иметь возможность одновременно быть хорошим родителем, на котором лежит бóльшая часть дел по уходу за детьми, и хорошей коллегой, они никогда не задумывались о том, что самые простые изменения могут устранить эту проблему. Люди просто думали, а иногда и говорили, что несовместимость – удел жизни, которая просто не может быть устроена иначе. Всякий раз, когда нашим воображаемым гражданам хочется сказать так о каком-нибудь столкновении ценностей, они должны сделать паузу и вспомнить эмоции, вызванные просмотром трагедии, а затем задать гегелевский вопрос: возможно ли так переформатировать наши практики, чтобы избежать подобной трагедии? Очень редко трагедия бывает просто трагедией. Чаще всего за ее унынием скрываются глупость, эгоизм, лень или злоба.

Короче говоря, все трагические дилеммы играют две взаимосвязанные роли в политической жизни. Во-первых, они направляют эмоциональное и творческое внимание на основополагающие права и на ущерб, наносимый в случае их отсутствия. Когда трагические дилеммы тщательно продуманы, они формируют сострадание и устраняют некоторые из его вероятных ошибок. Во-вторых, благодаря эмоционально сложному опыту трагических дилемм граждане узнают, что издержи и потери различны по своей природе – некоторые из них хуже, чем все остальные. Ни один гражданин не должен нести их. Поэтому людей побуждают пользоваться своим воображением и размышлять о том, как возможно построить мир, в котором гражданам не пришлось бы вообще или пришлось бы как можно реже сталкиваться с подобными конфликтами. Добиться такого хода мысли уже является прогрессом.

IV. КОМЕДИЯ И ТО ХОРОШЕЕ, ЧТО ЕСТЬ В ЖИЗНИ

Мир античных комических празднеств отличался от мира трагических празднеств так же, как костюмы трагических актеров от костюмов героев комедии. Трагический герой – серьезный, в высоких сапогах, в серьезной маске – воплощение человеческого достоинства. Комический герой – пухлый и бесформенный, одетый в мягкий костюм, его постоянная эрекция говорит о постыдном отсутствии самоконтроля, а обжорство на виду у всех – о пренебрежении хорошими манерами[416]; он портит воздух и испражняется так, что смущает даже не самого стеснительного человека. Герой комедии символизирует грязное, дурно пахнущее и неудобное тело и удовольствия, которые оно может принести. Тем не менее эти два героя не так уж и далеки друг от друга. Сократ, чей взор обращен на стремление стать «богоподобным», превзойдя нашу исключительно человеческую сущность, был прав в конце «Пира», когда говорил, что трагические и комические поэты имеют единую природу[417]. Трагедия, как мы уже отмечали, подчеркивает телесную хрупкость, поощряя сострадание, которое преодолевает склонность к высокомерному отрицанию простой человечности. Комедии Аристофана, с их постоянными откровенными и восхищенными обращениями к телесным функциям, предлагают всем зрителям насладиться своей телесной природой[418]. Так что и трагедия, и комедия действительно являют собой две стороны одной медали. Выделения, секс и пот символизируют крайнюю уязвимость человека: многие шутки у Аристофана строятся на том, как амбициозные планы срываются из-за необходимости испражниться, или из-за того, что герой испортил воздух в неподходящий момент, или из-за непрошеной эрекции. Но эта уязвимость воспринимается как то, что характерно для всех людей, то, что делает нас живыми людьми и связано с радостью жизни. И комедии празднуют эту хрупкую радость, одновременно отвергая слишком распространенную претензию на человеческую неуязвимость. Не только Аристофан, но и сам дух комических празднеств выступает на стороне мира, поскольку именно в мирных условиях можно наслаждаться едой, питьем и сексом (и даже портить воздух и испражняться). Военная агрессия все это ставит под угрозу – и часто без веской причины.

Так, подобно трагическим празднествам, комические имеют дело с болезненными вопросами: телесная ограниченность, подверженность унижениям, близость смерти. Но дух комедии и сама структура античной комедии как жанра превращают эти мрачные темы в источники наслаждения. Триумф комического героя – это то, чему демократия имеет веские основания способствовать, если демократия разумна. Как говорит Дикеополь, «Но правду знает даже и комедия» (500), выбирая для обозначения комедии слово trugôidia («песня о винном осадке»), которое делает очевидным ее родство с трагедией. Комедии, как и трагедии, политически несовершенны и могут содержать элементы, которые не должны одобряться справедливым обществом. Моя точка зрения не касается каждого утверждения в каждой комедии; речь идет о самом жанре комедии, о чувстве жизни, заложенном в том, как эта драматическая форма соотносится со своей аудиторией.

Как вы уже давно заметили, комедия имеет дело с материалами, которые иногда кажутся отвратительными. Но они не вызывают отвращения, они изгоняют его. Иногда чопорные зрители реагируют на такие вещи с отвращением, в силу того что их воспитание не подготовило их к тому, чтобы присоединиться к празднованию тела в комедии[419]. (Именно такая реакция встретила «Улисса» Джойса[420] и сатиру Ленни Брюса.) Однако древнегреческая аудитория рассматривала комедии не только как пристойные, но – как говорит Дикеополь – тесно связанные с политическими размышлениями. Почему она так считала?

«Ахарняне» начинаются с того, что крестьянин Дикеополь появляется на площади народных собраний пораньше, чтобы выступить на стороне мира. В своей вступительной речи он довольно много рассказывает о себе. Что он любит? Демократическую политику, трагическую поэзию, мирное сосуществование, природу. Когда он первым приходит на собрание, он занят самыми разными делами: «Я вздыхаю, зеваю, потягиваюсь, порчу воздух, удивляюсь, пишу, выдергиваю волоски, продумываю аргументы»[421]. Неприличные физические действия (порча воздуха, выщипывание волос) странным образом сочетаются с действиями, характерными для хорошего гражданина, достойного демократического общества: размышлять, писать, строить аргументы. На протяжении всей пьесы с ее абсурдным замыслом прекращения Пелопоннесской войны посредством экономического бойкота предполагается, что политика, основанная на телесных функциях, скорее всего, породит хорошие аргументы – аргументы, которые учитывают важность мира и благополучия. Агрессивное и безответственное ведение войны Ламахом и его товарищами пренебрегает обычным человеком, который особенно сильно страдает на войне. Даже если зрители произведения в конечном счете поддержат военные действия, они должны думать, как Дикеополь, разумно оценивая издержки войны. Целью войны, даже если она справедлива, всегда является мир и блага жизни.

Еще более ярким примером неразрывной связи комедии с успехом демократии является самое известное произведение Аристофана «Лисистрата» (411 г. до н. э.)[422]. В Афинах военного времени, изображенных в пьесе (то был более поздний и более мрачный этап войны, чем тот, который имеет отношение к «Ахарнянам»[423]), мужчины забыли о благах жизни. Что им нравится, так это размахивать щитами и мечами. Лисистрата жалуется, что мужчинам не нравится выслушивать альтернативные точки зрения и аргументы. Когда женщины задают вопрос о войне, от них требуют или дают пощечину (530–536). Когда они задают другой вопрос, выражая сомнение относительно военных планов, им говорят «…Принимайся за пряжу скорее! / А не то берегись, заболит голова. А война – это дело мужское!» (540–541). Угрозы применения силы заменяют хорошие контраргументы.

Обратите внимание, что в мире мужчин нет ни трагического сострадания, ни юмора. В нем не хватает трагического чувства, потому что нет ощущения собственной слабости и уязвимости. И чувства юмора в нем нет по соответствующим причинам: мужчины не способны увидеть в себе что-то смешное или даже странное. Желая быть бесстрашными героями, они не видят тело как источник смешного, иллюстрирующего человеческую слабость.

Женщины в пьесе далеки от героизма: они любят выпивку и секс. Но в то же время они любят споры, и Аристофан связывает их здравый смысл с их вниманием к телу. Они знают, что поставлено на кон на войне: дом, лишенный своих мужчин (101 ff.); смерть в битве (546), особенно смерть детей, которых они с таким трудом вынашивали и воспитывали (611–612); женщины, стареющие в одиночестве и не имеющие возможности снова выйти замуж, тратят впустую то короткое время, за которое женщина может найти мужа (615–617). Мирное сосуществование, напротив, как и всегда у Аристофана, представляется временем чувственного наслаждения: еды, выпивки, секса, религиозных и поэтических празднеств.

В разговоре с афинским чиновником, составляющем центральный элемент ее аргументации, Лисистрата предполагает, что женское искусство ткачества является хорошей моделью для того типа здравого смысла, который крайне необходим в этом конфликте: сначала шерсть промывают и счищают репьи, затем нити навивают на единую прялку; когда все отдельные нити, которые есть в городе – мигранты, друзья-чужеземцы, метеки, – сплетутся в единый клубок, из него будет соткана красивая рубашка для города (596–607). Плетение – это образ конструктивного политического диалога, направленного на общее благо: каждую нить нужно взять во внимание, и все они должны быть объединены в единое целое.

Эрекция – это то, с помощью чего женский мир одерживает триумф. Отказывая мужчинам в привычном им контроле над женскими телами, женщины ставят их в нелепое и униженное положение[424]. Ходить с эрекцией – это признание постыдного отсутствия контроля как над собой, так и над другими. Теряя свою власть мачо, мужчины становятся способными в конечном счете мыслить здраво. Как замечает Лисистрата, легко заставить мужчин прийти к миру, если вы поймаете их, когда они возбуждены, а не когда они агрессивно борются друг с другом (1132–1133). Неудивительно, что богиня Мира предстает в облике красивой женщины и объединяет мужчин, хватаясь за любую часть тела, которая торчит. Пенис, который изначально был символом мужского унижения и подчинения, теперь становится символом примирения, надежды и мира. «Я женщина, – говорит Лисистрата в момент, когда спартанцы объединяются с афинянами, – и рождена разумною. / Меня природа наградила знанием» (1145–1146).

Конец комедии связывает телесную игру с демократическим триумфом с внезапной торжественностью. Держась за органы друг друга, афинские и спартанские мужчины присоединяются к женщинам и танцуют, призывая Граций, Аполлона, Дионисия и других богов. В призыве, напоминающем о древних традициях, афиняне призывают Исихию (ἡσυχία, спокойствие/стабильность) – богиню, ассоциирующуюся с гражданским спокойствием и свободой действий[425]. И в заключительном поражении мужчин, размахивающих щитами, спартанцы сначала восхваляют Дионисия и менад, а затем, танцуя, поют хвалу неназванной богине, которая, по-видимому, является покровительницей их бывших врагов и афинской демократии – Афине[426]. Нитки были переплетены так удачно, что национальные различия рушатся в праздничном танце, которым заканчивается комедия.

Следовательно, Аристофан наводит на мысль, что гражданской стабильности и миру (даже миру с нашими противниками) способствует дух игры, который фокусируется на телесном удовольствии. Комические празднества нашли оригинальные способы воздать почести этому духу и породить его, приглашая нас задаться вопросом (как приглашали и трагические празднества) о том, как мы можем сделать то же самое в большом современном обществе.

V. СОЗЕРЦАНИЕ ТРАГЕДИИ В СОВРЕМЕННЫХ ДЕМОКРАТИЯХ

В современных обществах нет трагических или комических празднеств, на которые собираются все граждане, оставляя все свои дела. Как же эти общества в таком случае могут способствовать формированию зрительских взглядов на комедию и трагедию?

Как и все остальное, формирование зрительского взгляда на трагедию начинается в раннем детстве, в семье. Дети слышат истории, которые повествуют о риске, боли и потере. Часто главный персонаж – будь то животное или человек – теряет кого-то любимого: матерей Бэмби и Бабар[427] убивают охотники; король слонов умирает, съев ядовитое растение. Между тем в реальной жизни дети часто сталкиваются с потерей, переживая смерть любимого животного. Эта потеря обычно подготавливает их к столкновению с потерей человека в будущем.

По мере того как дети растут, они становятся готовы к более реалистичным рассказам о семьях в тяжелом положении. В популярном аниме-фильме Хаяо Миядзаки «Мой сосед Тоторо», который особенно нравится детям в возрасте трех-четырех лет, приключения двух сестер обрамлены серьезной болезнью их матери, которая находится в больнице на протяжении всего фильма, и частым отсутствием обеспокоенного отца, который навещает ее. В серии автобиографических книг Лоры Инглз-Уайлдер (которые я очень любила в детстве) автор описывает, как ее семья сталкивалась с голодом, изнуряющей жарой и стужей, болезнями и опасностями со стороны животных и враждебно настроенных людей. Мэри, сестра Лоры, слепнет в результате болезни; их отец чуть не погибает во время снежной бури. Кульминацией этих книг является рассказ «Долгая зима» о том, как целый город в Северной Дакоте оказался на грани выживания, когда невиданное количество снега отрезало его от поставок продовольствия. Это лишь несколько примеров популярных произведений для детей, которые могут как познакомить их с уязвимостью человека, так и побудить к ценным дискуссиям в семьях и начальной школе. Единственное, что может сделать достойное общество, – убедиться, что такие качественные произведения являются частью учебной программы государственных школ и что писатели, художники и кинематографисты, создающие хорошие произведения для детей, получают должное внимание и заботу.

Но есть и другие возможные стратегии. К сожалению, всем обществам приходится сталкиваться с разного рода бедствиями, и то, как они репрезентируются в публичной сфере, чрезвычайно важно. Давайте рассмотрим три случая из истории Соединенных Штатов, в которых описанное нами созерцание трагедии успешно и проницательно формировалось при поддержке государства: траур по Гражданской войне, поддерживаемый речами Линкольна, Мемориал Линкольна и поэзия Уолта Уитмена; фотографии, которые использовал Франклин Делано Рузвельт во время проведения «Нового курса»; Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме Майи Лин. Затем мы рассмотрим совершенно иной случай, в котором публичное обсуждение художественных произведений может развернуть дебаты о безмолвных трагедиях, которые ежедневно обрушиваются на возможности, и сам дух обездоленных людей и групп в несправедливых обществах.

Трагедии оказывают свое эмоциональное воздействие через исключительность их поэзии, музыки и зрелищной составляющей. Мы могли бы сказать, что они внушают не только сострадание, но и изумление, сильную и восторженную поглощенность объектом созерцания[428]. То, что Софокл – великий художник, едва ли не имеет никакого отношения к способности его творчества тронуть нас. Поэтому современное общество, желая подражать грекам, нуждается в настоящей виртуозности и подлинных художниках, которым оно позволит творить непредсказуемым образом и не будет рассматривать их – в духе Конта – как послушных слуг академии философов.

Линкольн и Уитмен: траур и новое посвящение

Гражданская война в Соединенных Штатах была трагедией огромного масштаба. Было ясно, что страна с трудом оправится после нее. Возможно, она до сих пор от нее не оправилась. Трагедия призывала к скорби, трауру и состраданию; но она также призывала к ответному оправданному гневу и негодованию, которые могли бы помешать заживлению ран, если бы не были направлены в сторону милосердия и исцеления. Одним из важнейших вкладов Линкольна на посту президента было наметить путь от скорби к примирению. Мы говорили о двух его речах как о средствах конструирования нового патриотизма. Давайте вернемся к ним, чтобы изучить образы скорби, которые в них используются.

Геттисбергская речь говорит о масштабах национальной трагедии, связывая жертвенность павших солдат с величайшими идеалами нации. Она начинается с упоминания рождения нации. То была «новая нация», с особыми идеалами, сосредоточенными на свободе и равенстве. Затем сама нация представляется хрупкой: она появилась недавно, и неясно, сможет ли она пройти «испытания на способность выстоять». Таким образом, он рассматривает Гражданскую войну как войну за высочайшие и заветные идеалы и за их судьбу не только в Америке, но и во всем мире. Достойное общество само по себе является уязвимым телом.

Линкольн не пытается смягчить трагедию, настигшую солдат. Восхваляя жертву тех, кто погиб (в битве, которая была одной из самых кровавых в войне), он затем говорит, что живые не могут почитать эту землю: только храбрость павших может это сделать. Другими словами, смерть нельзя исправить, а нас, живущих, утешить, но смерть не может затмить человеческую добродетель и достоинство. И затем Линкольн, как известно, просит тех, кто слышит его речь, посвятить себя завершению дела, начатого погибшими: мы все должны трудиться ради сохранения американской демократии, ради ее «возрождения в свободе». Он заканчивает на ноте безотлагательности, которая была лейтмотивом его речи: эта борьба – на самом деле борьба за существование демократии самой по себе.

Речь Линкольна одновременно подчеркивает трагедию павших и использует эту трагедию в качестве метафоры уязвимости достойной нации, которая выживет только в том случае, если те, кто слышит его речь, продемонстрируют свою готовность рисковать и жертвовать. Таким образом, речь приближает аудиторию к жертве погибших, призывая их даже во время траура посвятить свое будущее борьбе за демократию и свободу. Будучи услышанной в нужное время, она поощряла свою аудиторию работать ради победы и примирения. Сегодня его речь, с одной стороны, рассказывает нам о болезненных жертвах, принесенных ради создания этой нации как подлинно демократической, с другой стороны, напоминает нам, что такие жертвы должны быть принесены, потому что демократия слишком ценна, чтобы ее можно было потерять из-за эгоизма, лени и страха.

Во Второй инаугурационной речи Линкольн обращается к проблеме вины. В самой деликатной манере ему удается изобразить войну как трагедию, не скрывая того факта, что одна сторона несла почти все бремя вины. Особое внимание он уделяет серьезной моральной ошибке: «хлыстом получать свой хлеб со спины другого человека». И все же мотив трагического страдания пересиливает вину и негодование: он призывает к милосердию и созидательной работе, чтобы «бинтовать раны, нанесенные нации». Масштаб и величина трагедии превосходят степень вины, объединяя американцев в общем горе. Трагедия побуждает к размышлениям и действиям, направленным на «справедливый и прочный мир между нами – братьями, и всеми нациями на земле».

Мемориал Линкольна на Национальной аллее, открытый в 1922 году, является подходящим визуальным аналогом этих великих речей. В мемориале находятся плиты с текстами обеих речей, а также большая статуя президента, изображенного сидящим. Также там перечислены названия всех штатов (всех 50 на настоящий момент) и даты, когда они вступили в Союз. Таким образом, это памятник успеху Союза, но в очень торжественной и сдержанной форме. Статуя Линкольна, выполненная Даниэлем Честером Френчем, нетипична для памятника в честь великого лидера, поскольку она изображает трагедию. Линкольн показан измученным, страдающим. (В самом деле, в то время автора скульптуры сильно критиковали за столь негероическое изображение великого лидера. Первые проекты были выполнены в героическом духе: согласно одному из них, Линкольн должен был быть окружен огромными статуями всадников.) Это торжественное напоминание о том, что войну следует рассматривать не как полную ненависти агрессию, а прежде всего как трагедию, бремя, которое мы все должны взвалить на свои плечи и как-то справиться с ним, в конечном счете оставив его позади. Над статуей Линкольна выбиты слова: «В этом храме, как и в сердцах людей, для которых он спас Союз, память об Аврааме Линкольне сохранится навсегда».

Слова лидера, его статуя – все это наметило путь в будущее. Гражданская поэзия также сыграла определяющую роль в формировании реакции нации на трагедию и восприятии этой трагедии в будущем. Уолт Уитмен, работавший на поле боя в качестве санитара, был великим поэтом войны и великолепным образом увековечил Линкольна. В своем стихотворении «Когда во дворе перед домом цвела этой весною сирень» он берет на себя задачу Линкольна – формирование новой национальной любви, справедливой и твердой в борьбе за правое дело, но в то же время способной к прощению и примирению. В каждом месте стихотворения мы находимся на правильном пути, если спрашиваем: как эта фраза, этот образ соотносятся с задачей создания новой и преображенной Америки, в которой действительно есть равенство и открытость, которая свободна от ядовитой ненависти к чужакам? А также: как эта поэтическая стратегия связана с более насущной задачей объединения Америки, раздираемой расточительством и ужасом войны, которая велась за самое простое и элементарное проявление справедливости, войны, которая уничтожила поколения граждан ради установления того, что и так никогда не должно было подвергаться сомнению?

И я увидел трупы войны, мириады трупов,

Я увидел кучи и кучи всех убитых войною солдат,

Но я увидел, что они были совсем не такие, как мы о них

Думали…

Живые оставались и страдали, мать страдала,

И жена, и ребенок, и тоскующий товарищ страдали,

И войска, что оставались, страдали.

(Пер. К. Чуковского)

Стихотворение, говорит Уитмен, представляет собой серию «картинок» о Линкольне, которые «повесят на стенах его храмины», «украсят мавзолей, где погребен мой любимый». С щемящей нежностью и эротическим откликом на красоту страны Уитмен преподносит Линкольну и своему читателю картины Америки – Америки, в которой нет границы между рабовладельческими и свободными штатами, между Севером и Югом, мирной и столь прекрасной Америки.

Картинами растущей весны, и домов, и ферм,

Закатным вечером Четвертого месяца, серой дымкой,

светозарной и яркой,

Потоками желтого золота великолепного, ленивого

заходящего солнца,

Свежей сладкой травой под ногами, бледно-зелеными

листьями многоплодных дерев,

Текучей глазурью реки, – ее грудью, кое-где исцарапанной

набегающим ветром,

Грядою холмов на речных берегах,

И чтобы тут же поблизости город с теснотою домов, со

множеством труб дымовых,

И чтоб были все сцены жизни, и все мастерские, и рабочие,

идущие с работы домой.

Вот, тело и душа – моя страна,

Мой Манхэттен, шпили домов, искристые и торопливые

воды, корабли,

Разнообразная широкая земля, Юг и Север в сиянии, берега

Огайо и сверкающая, как пламя, Миссури,

И бескрайние вечные прерии, покрытые травой и кукурузой.

Вот самое отличное солнце, такое спокойное, гордое,

Вот лилово-красное утро с еле ощутимыми бризами,

Безграничное сияние, мягкое, нежно-рожденное,

Чудо, разлитое повсюду, смывающее всех, завершительный

полдень,

Сладостный близкий вечер, желанная ночь и звезды,

Что сияют над моими городами, обнимая человека и страну.

(Пер. К. Чуковского)

Лишь любовь поможет пережить великую трагедию. Важно уважать человеческое достоинство, но, если людей просят бинтовать раны друг друга после катастрофы, для этого им нужна какая-то более веская причина. Их нужно сподвигнуть на любовь друг к другу и к общему делу. Возвращаясь к строфе Уитмена, которую мы обсуждали в первой главе, и рассматривая ее сейчас в поэтическом и историческом контекстах как реакцию на большую национальную трагедию, мы можем более полно оценить причины, по которым Уитмен постоянно настаивал на том, что поэзия является необходимой частью общественных усилий. Политическая риторика сама по себе может граничить с поэзией, стремительными ритмами и запоминающимися образами, вдохновляя людей на общее дело. Такой способностью волновать людей обладают Линкольн и Кинг. И все же поэзия Уитмена добавляет к этому что-то важное: определенное чувственное понимание Америки, ее красоты, красоты ее народа, отзывающееся приятной дрожью вдоль позвоночника, которую могут вызвать только великие поэтические образы. Поэт-оратор занимает свою позицию в центре Америки: «Пока я сидел среди ночи и смотрел пред собою, / … В широком безотчетном пейзаже страны моей, с лесами, с озерами, / В этой воздушной неземной красоте (после буйных ветров и шквалов)» (пер. К. Чуковского). Так он становится национальным светом или глазом, видящим мир и спокойствие, рожденные из пепелища войны, и красоту земли, которая делает их достойными борьбы.

Как речи Линкольна и Мемориал Линкольна, поэзия Уитмена несет в себе огромный вес национальной трагедии, когда читатель следует за гробом Линкольна через города и деревни Америки. Но в ней есть нечто большее – яркое воплощение того, за что велась изнурительная борьба – за Америку, которая является объектом страстной преданности. Даже мифические и символические элементы стихотворения – сирень, траурные цветы, могучая упавшая звезда, ее яркость, скрываемая ночными тенями, и птица, одиноко поющая погребальную песнь на болоте, – все это чувственно напоминает о красоте Америки. Дрозд – это тоже поэт, который спрашивает: «О, как я спою песню для мертвого, кого я любил! / И как я спою мою песню для милой широкой души, что ушла?» (пер. К. Чуковского). Все это символизирует смерть Линкольна и каким-то образом является частью того, за что он умер, – «человеческой громкой песней», которая продолжается после его смерти.

Чтобы ответить на национальную трагедию и двигаться вперед, за ее пределы, нация нуждается в том, что предлагают Линкольн и Уитмен: в мощном напоминании о национальных идеалах и более выразительном квазиэротическом чувстве национальной любви.

Рузвельт и публичная фотография: укрепление поддержки «Нового курса»

Во время Великой депрессии президент Франклин Делано Рузвельт столкнулся с серьезной риторической проблемой: как мобилизовать общественную поддержку политики «Нового» курса в такой стране, как Америка, которая никогда ранее не поддерживала подобные меры социального обеспечения. Задача была сложной, поскольку американцы традиционно не хотели предоставлять экономическую помощь людям, кроме как в случае стихийного бедствия. Они также не были склонны испытывать сострадание к беднякам, поскольку считали их ленивыми и безответственными. Более того, программы «Нового курса» требовали определенных жертв, поскольку всем американцам пришлось бы взвалить на себя дополнительное налоговое бремя.

Как утверждала юрист и социолог Мишель Лэндис Даубер[429], Рузвельт, понимая это, стремился убедить американцев в том, что экономическая катастрофа обладает всеми чертами стихийного бедствия, которые особенно важны для эмоции сострадания. Даубер применяет анализ сострадания, схожий с нашим, и показывает: чтобы добиться сострадания к жертвам экономической катастрофы, необходимо было убедить американскую общественность в том, что бедствия, которые настигли людей, были действительно серьезными, что они не виноваты в этом (точно так же как никто не виноват в том, что стал жертвой землетрясения или наводнения) и что от этого мог пострадать любой человек[430]. Короче говоря, Рузвельт неявно воспользовался концепциями сострадания и мотивации, которые соответствуют классическим моделям у Аристотеля и греческих трагиков, что, впрочем, не так уж удивительно, поскольку это понимание глубоко укоренилось в американских традициях[431].

Даубер анализирует многие публичные высказывания и произведения искусства, связанные с «Новым курсом», в том числе великий роман Джона Стейнбека «Гроздья гнева»[432]. Здесь я сосредоточусь только на ее анализе фотографий, сделанных по заказу различных агентств «Нового курса», в частности Администрации по переселению. Администрация наняла талантливых фотографов, среди которых были Доротея Ланж, Уокер Эванс, Бен Шан, Рассел Ли и Артур Ротштейн, и дала им конкретные инструкции о том, как и что нужно фотографировать. Позже администрация также отбирала, какие фотографии следует отправить в печать, а какие выбраковать[433]. Выбранные фотографии отправлялись в газеты и журналы по всей стране, были включены в отчеты, представленные Конгрессу, и показаны на съездах социальных работников, так что изображения быстро стали олицетворять саму Депрессию.

Как эти изображения вызывали сострадание у скептически настроенной американской публики? Легче всего было изобразить всю серьезность трудного положения бедных. На фотографиях, где были изображены очереди людей, обращающихся за различными видами помощи (за пособиями по безработице, хлебом, супом), наглядно демонстрировалось отсутствие предметов первой необходимости в жизни тех, кто сильно пострадал от Депрессии. Вызванные Депрессией огромные перемены отражались и в одежде некоторых людей, стоящих в очереди, чьи костюмы свидетельствовали об их предыдущих занятиях. На других снимках были показаны жилища сельских бедняков и еще худшие условия, в которых были вынуждены жить рабочие-мигранты.

Куда сложнее было сформировать другие элементы сострадания. Отсутствие вины и вероятность самому страдать так, как страдает другой, на самом деле тесно связаны, поскольку зритель подумает: «Я сам мог бы пострадать от этого», только если станет ясно, что причиной страданий не является безнравственность или лень страдающего. Помощники Рузвельта очень усердно размышляли над этой проблемой. Во-первых, они запретили фотографам показывать забастовки (любимая тема Доротеи Ланж до этого), потому что это могло бы напугать публику и заставить ее думать о бедных людях как о нарушителях спокойствия, которые сами навлекли на себя свои страдания. Вместо этого предпочтение отдавалось людям, спокойно стоящим в очереди за хлебом. На таких фотографиях, утверждает Даубер, «то, что нуждающиеся невиновны» показывалось соблюдением порядка и терпением с их стороны[434].

Во-вторых, на выбранных снимках люди представали инкогнито, чтобы мысли об индивидуальном моральном облике и возможной вине не занимали разум зрителя. Единственная причина страданий, на которой нам позволено сосредоточиться, – это сама Депрессия. В потоке отобранных фотографий (в отличие от тех, которые были «выбракованы») «зрителю не удается идентифицировать мужчин как индивидов из-за шляп, теней и размытого фокуса, которые скрывают детали лица. Это люди, которые стали равными в своей потере». Другие фотографии неподдельных страданий обладают внешней ясностью и приковывают взгляд, но в то же время отбивают всякий интерес к биографии изображенного на ней человека. «Так, – делает вывод Даубер, – в некоторых наиболее знаменитых образах Депрессии мы видим живые снимки детей, которых кормят грудью женщины-мигрантки, при этом в остальном оставаясь полностью анонимными, без намеков на семейный статус, местоположение или исторический контекст»[435].

В этом смысле фотографии «Нового курса» работают лучше, чем роман «Гроздья гнева». Стейнбек старательно указывает на то, что его мигранты – выходцы из Северной Европы. Он достаточно рассказывает о них, об их биографии, чтобы показать, что они живут в Соединенных Штатах уже несколько поколений. И действительно, иногда он приглашает читателей обратить внимание на эти факты, поскольку они дают Джоудам особое право на сочувствие как «настоящим американцам». Это тот случай, когда изображение персонажей в трагедии настолько далеко от универсального человеческого опыта, что рискует только укрепить уже имеющуюся стигматизацию в отношении мигрантов, хотя изображение экономических бедствий в романе и ценно в других отношениях[436].

Обращение Рузвельта к эмоциям посредством тщательно продуманного использования искусства, по-видимому, стало важным элементом успеха его программы «Нового курса». Сегодня никто особо не задумывается об этих проблемах, и это так или иначе объясняет вновь становящуюся популярной точку зрения, что бедные сами виноваты в своих страданиях, а также упадок американского государства всеобщего благосостояния.

Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме: траур и вопрошание

Наши первые два случая связаны с трагедией, но в политическом смысле они просты. В каждом случае цель состоит в том, чтобы заручиться со стороны граждан поддержкой ценностей, которые, как утверждается, занимают важное место в национальном самосознании. Несмотря на то что каждый случай сопряжен с трудностями и борьбой, гражданам не предлагается обсуждать или подвергать сомнению связанные с этими случаями основные ценности: вместо этого их просят посвятить себя энергичной поддержке. В случае с Линкольном траур по погибшим солдатам должен привести не к сомнению в том, за что они сражались, а к повторной клятве преданности делу демократии. В обращении особенно подчеркивается, что поощряемые ценности – это ценности, лежащие в основе нации, переосмысленные таким образом, чтобы включить бывших рабов в число равных. Это радикальное изменение, но сформулированное как единственно честное понимание того, как эти ценности действительно должны быть реализованы.

Программы «Нового курса» Рузвельта тоже в некотором смысле были радикальными. Но Рузвельт преподносит их как наследующие основополагающим идеалам равного уважения и равного достоинства. Фотографии, отобранные чиновниками администрации, подчеркивали эту идею. Политическая сфера, безусловно, была занята, подвергая сомнению программы Рузвельта, но его использование искусства однобоко. Оно направлено на эмоциональную поддержку перераспределения, а не на взвешенные дебаты о том, справедливо ли перераспределение. В конце концов, программы «Нового курса» оказались чрезвычайно популярными, и большинство из них остаются таковыми и сегодня, несмотря на значительные изменения в общественных настроениях со времен Рональда Рейгана. Даже сейчас, когда ведется критический диалог о таких конкретных вопросах, как будущее программ социального обеспечения, он имеет место на фоне преданности равному достоинству граждан, которая была утверждена и подкреплена выбором Рузвельта.

Но наши воображаемые нации настаивают на активной критической культуре. Если некоторые ценности в определенное время крайне важны и столь фундаментальны, что со стороны лидера кажется правильным просить о преданности, а не о спокойном критическом диалоге (поле битвы при Геттисберге не было местом для спокойных дебатов о том, справедливо ли рабство), тем не менее критический диалог всегда должен ждать своего часа, и двойственные эмоции, связанные с таким трудным разговором, также имеют огромное политическое значение. Публичное искусство было бы сомнительным, если бы несмотря на все его многочисленные функции оно не поддерживало этот сократический и совещательный способ работы. Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме – одна из таких сократических работ[437].

Памятники – напоминания о непреходящих устремлениях; мемориалы – напоминания о болезненной утрате. Как сказал Артур Данто, «мы воздвигаем памятники, чтобы всегда помнить, и строим мемориалы, чтобы никогда не забывать». Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме расположен между Монументом Вашингтона и Мемориалом Линкольна. Его темные стены, соединенные под углом в 125 градусов, направлены, как крылья, в стороны этих опорных точек.

Монумент Вашингтона абстрактен, безличен, стремится ввысь. Обелиск – его египетский стиль намекает на масонские связи Вашингтона и, следовательно, на образ света, побеждающего тьму, – геометрически правильный, одинаковый со всех сторон. Но, в отличие от классических обелисков, он не является монолитом, а состоит из отдельных блоков. Поэтому он также символизирует единство штатов, а его изящная устремленность ввысь – высокие цели этого Союза и его просвещенческое происхождение. Намеренно и вопреки встречным предложениям этот памятник был выполнен как абсолютно абстрактный и безличный, избегающий героического изображения великого лидера или даже любых слов, посвященных его достижениям[438]. Мемориал Линкольна, напротив, изображает президента, склоненного под тяжестью забот и страданий. Этот монумент напоминает нам о боли и трагических потерях войны, а также о продолжающейся борьбе за достижение равенства людей и уважительного политического консенсуса. Так, Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме указывает как на самые высокие идеалы страны, так и на ее самую глубокую утрату.

Проекты, участвующие в конкурсе на создание мемориала, должны были удовлетворять следующим условиям: мемориал должен был: 1) быть побуждающим к размышлениям и созерцательным; 2) гармонично вписываться в место, где он будет расположен; 3) перечислять имена всех, кто погиб или пропал без вести (почти 58 тысяч человек); 4) избегать всякой политической оценки войны; 5) занимать до двух акров земли. Поэтому в большинстве случаев критика мемориала на самом деле была направлена на условия конкурса. Из 1421 заявки экспертная комиссия, состоящая из восьми человек, единогласно выбрала проект Майи Лин, американки азиатского происхождения из Атенса, штат Огайо, на тот момент двадцатиоднолетней студентки Йельского университета. Первоначально дизайн был очень спорным: некоторые ветеранские организации увидели в проекте из черного камня «стену позора», «унизительную траншею», «стену плача для либералов»[439]. Многие были возмущены отсутствием какого-либо типичного изображения солдат и их воинской доблести. В результате позже напротив мемориала была поставлена банальная бронзовая статуя четырех солдат, выполненная Фредериком Хартом. Однако за очень короткое время мемориал стал чрезвычайно популярным. Незамысловатое достоинство конструкции, ее прямой и незатейливый траур по всем погибшим на войне привлекали людей, и по сей день это одно из самых посещаемых произведений публичного искусства в стране. А на Национальной аллее это единственный «живой» мемориал, с которым люди непосредственно взаимодействуют, выражая скорбь по конкретным близким людям. Все это соответствует замыслу Лин: она говорила, что хочет создать мемориал, который бы мог «вызвать в людях осознание потери и катарсис исцеления»[440]. Художница обратила особое внимание на созерцательный и личный характер мемориала. В своем официальном сопроводительном письме на конкурс она написала: «Доведенный до острого осознания такой потери, каждый человек должен разрешить ее или же смириться с ней. Ибо смерть, в конце концов, является личным и частным делом, и предполагается, что территория мемориала будет тихим местом, предназначенным для личных размышлений и подведения итогов». Лин была награждена Национальной медалью США в области искусств в 2009 году.

Мемориал не виден издалека. Вы не можете взаимодействовать с ним, не находясь в его пространстве. И вы не можете использовать его небрежно, словно это часть интерьера парка. Люди играют во фрисби на Национальной аллее, а дети бегают вокруг. Мемориал же, напротив, представляет собой торжественное, почти ритуальное пространство. Вы входите в него, спускаясь с холма; он открывается как рана в земле[441]. Когда вы идете, кажется, что вы в долине смертной тени, но все же это пространство не похоже на могилу, не замкнуто. Вы все еще можете видеть небо над головой, Монумент Вашингтона и Мемориал Линкольна вдалеке.

Мемориал представляет собой две плиты из полированного черного камня, соединенных в центре, словно книга – книга мертвых[442]. Имена в хронологическом порядке начинаются и заканчиваются в центре. Здесь нет безличного символа, флага, послания – только имена отдельных людей. Абсолютная противоположность Монументу Вашингтона: там мы не найдем отдельных людей, только высокие идеалы, а здесь, напротив, запечатлены только реальные личности. Когда вы изучаете имена, вы видите за ними свое собственное отражение. Высокая отражающая способность камня была предусмотрена Лин сознательно. Поэтому то, что вы видите, – это имена погибших и в то же время смутно, за именами, вы видите себя самих. Работа таким образом ставит вопросы о вашем собственном отношении к войне. Вы были там? Вы потеряли того, кого любите? Что вы думаете обо всех этих потерях? Стоила ли война того, чего она достигла? Этот мемориал не только созерцательный, но и вопрошающий[443]. Кто-то может назвать его сократическим, но его вопрошание происходит через эмоции горя и потери[444]. Как говорит Артур Данто: «Будьте готовы плакать. Слезы – это универсальное переживание, даже если вы не знаете никого из мертвых»[445]. Пока вы изучаете имена, вы также видите людей, которые кладут цветы рядом с именем, или семейную фотографию, или медаль, или же калькируют то или иное имя на лист бумаги. (Рядом с памятником есть справочник имен и лестницы, чтобы добраться до тех, что расположены слишком высоко, а также материалы, чтобы перенести имя на бумагу.) Мемориал хоть и посвящен отдельным людям, в этом смысле универсален: он вовлекает всех посетителей в переживание горя, объединяя их независимо от того, что они думают о войне. Вот почему мемориал, изначально столь противоречивый, очень быстро стал популярным: он действительно, как и предполагает Лин, способствует преодолению разногласий, вызванных войной во Вьетнаме, объединяя людей в созерцательном пространстве. Идея, что стена олицетворяет позор, была быстро развеяна общим мнением посетителей, что она воздает должное отдельным павшим солдатам и жертве, которую они принесли, делая их судьбу предметом национальной заботы[446].

Мемориал носит совещательный характер в той степени, в какой этот характер носит афинская трагедия. Вызывая сильные эмоции и в то же время вопрошая о событиях, связанных с этими эмоциями, он заставляет людей изучить свою собственную жизнь – прошлую и настоящую – так, как люди обычно не делают в повседневной жизни. В отличие от церкви или храма, где прихожане скорбят, отделенные своей религиозной принадлежностью от другой веры, пространство мемориала больше походит на трагические театры Древних Афин. Мемориал собирает всех граждан вместе под открытым небом, на некоторое время изолируя зрителей от других достопримечательностей и мероприятий – во многом на манер церкви и храма, но на открытом воздухе и с видом на другие сооружения Национальной аллеи, усиливающие послание общей национальной трагедии на фоне высоких устремлений.

Тяжелые разговоры о повседневных трагедиях: «Сын Америки», «Гирибала»

Война во Вьетнаме закончилась, хотя ее последствия все еще ощущаются. Наше публичное обсуждение войны ретроспективно и аналогично: мы ищем, что пошло не так, и как думать о возможных войнах в будущем. Сейчас мы также ищем объяснение нашего участия в войнах в Ираке и Афганистане, и посещение Мемориала ветеранов войны во Вьетнаме теперь вызывает сложные вопросы об этих конфликтах. Однако есть трагедии, которые, кажется, никогда не закончатся, которые сохраняются в структуре повседневной жизни нации, часто малозаметные, потому что они связаны с безымянными бедными людьми, живущими в безмолвных лишениях. Эти трагедии касаются очень сложных проблем, часто связанных с фундаментальными политическими вопросами, например: какова надлежащая позиция в отношении позитивной дискриминации? какие формы государственного вмешательства в семейные вопросы приемлемы с целью содействия справедливому равенству возможностей для женщин и девочек? что такое достойная программа социального обеспечения?

Эти вопросы следует обсуждать во многих случаях и с разных точек зрения. Некоторые из этих дебатов справедливо будут менее эмоциональными и более сосредоточенными на сборе самых точных данных и как можно более качественном понимании проблем. Однако даже в этом случае политическое искусство, задействующее эмоции, должно сыграть свою роль. Если люди говорят, отстранившись от своих эмоций, чаще всего они на самом деле просто не понимают глубины проблемы или не до конца раскрывают свои мысли другим.

Поэтому неудивительно, что публичные обсуждения книг стали одним из способов поощрения общественной дискуссии, которая строится вокруг текстов, провоцирующих людей на эмоциональный отклик. Идея о том, что создание книжных клубов и групп содействует демократии, имеет давнюю историю. В каком-то смысле эта практика восходит к Древним Афинам, где трагедии обсуждались и оценивались аудиторией. Но в конце концов трагедии публиковались и в такой форме обсуждались еще раз. В «Лягушках» Аристофана есть персонаж, который повсюду носит с собой эти тексты, и, хотя ситуация комична, аудитория должна найти эту привычку знакомой, чтобы понять ее. Современные демократии, к своему стыду, до относительно недавнего времени редко имели такой высокий уровень грамотности, как в Древних Афинах. Однако Веймарская республика организовывала книжные кружки для рабочих как способ развития гражданской дискуссии[447].

В Соединенных Штатах книжные клубы преимущественно организовывались в городах. Первопроходцем в этой области стал Чикаго, где по инициативе мэра Ричарда М. Дэйли была запущена крайне успешная программа «Одна книга, один Чикаго», которая отметила свою десятую годовщину в 2011 году. Программа, которая проводилась на базе Публичной библиотеки Чикаго, поощряла горожан читать книги вместе (ежегодно выбираются две книги) и участвовать в обсуждениях этой книги в кружках по всему городу. Лекции, посвященные книге и, если это возможно, выступление самого автора также занимают важное место и совершенно бесплатны. Среди выбранных книг были «Убить пересмешника» Харпер Ли, «Ночь» Эли Визель, «Изюминка на солнце» Лоррейн Хэнсберри, «Один день Ивана Денисовича» Александра Солженицына, «Иди, вещай с горы» Джеймса Болдуина, «Суровое испытание» Артура Миллера, «Дом на Манго-стрит» Сандры Сиснерос, «План Чикаго: Дэниел Бернем и перестройка американского города» Карла Смита, «Жалость» Тони Моррисон. Очевидно, что выбор книг продолжает возвращать читателей к сложным вопросам, с которыми сталкивается город, в том числе – вопросам расы, этнической принадлежности и городского планирования.

Что могут сделать книжные клубы, чего не могут городские парки и памятники, так это способствовать активному участию каждого человека в активной критической культуре. Выбранные для этой программы книги не похожи на работы по политической философии: они способствуют эмоциональному вовлечению читателей и поощряют диалог, который вырастает из этих эмоциональных переживаний и учитывает их. Одним из преимуществ чтения является своего рода близость к жизни людей разных групп или классов, чего было бы трудно достичь только данными социальных наук, учитывая существующие различия. Благодаря отождествлению себя с другими людьми через литературные образы, читатели могут оценить человеческие издержки, связанные с существующими политическими системами и распределением.

Как показывает опыт Чикаго, неограниченное количество книг может способствовать хорошей гражданской дискуссии (а также развить любовь к чтению – такова заявленная цель программы). Чтобы показать, как открытая дискуссия может вызывать сильные эмоции и способствовать продуктивным размышлениям о текущих проблемах, я выбрала две работы, которые я использовала в преподавании, одну из Соединенных Штатов, а другую – из Индии.

«Сына Америки» Ричарда Райта (1940) нет в списке чтения Чикаго, хотя его следовало бы туда включить, поскольку этот роман посвящен неприятной эпохе в истории Чикаго и поднимает проблемы, о которых говорить трудно, но тем не менее – необходимо. Только в 1993 году роман был опубликован без цензуры: сцена, изображающая двух темнокожих подростков, мастурбирующих в кинотеатре на образ гламурной белой актрисы, была сочтена слишком скандальной издательством Book-of-the-Month Club, напечатавшим этот роман впервые. Это тяжелая книга, потому что она намеренно отбивает всякое сочувствие. Ее главный герой враждебен, зол и страшен таким образом, говорит Райт, чтобы отбить поверхностное сочувствие – сочувствие, которое предполагает, что разум человека, пережившего ужасные лишения и расизм, будет легко понятен белому читателю. Как и у Филоктета, у Биггера Томаса была суровая жизнь, полная лишений и стигматизации.

В начале романа читатель попадает в убогую однокомнатную квартиру, где Биггер Томас живет со своими матерью, сестрой и братом. «Электрическая лампочка осветила комнату и посреди комнаты молодого негра, который стоял между двумя железными кроватями»[448]. Биггер уже в тюрьме. Подобно крысе, которую он вскоре убивает, он оказывается в ловушке беспомощности. Читатель видит, что значит пытаться сохранить самоуважение и порядок, когда у вас нет личного пространства, чтобы переодеться, когда ваш жалкий «заговор против стыда» – попытка сохранить достоинство, когда четыре человека должны одеваться и раздеваться, не имея личного пространства – может быть прерван в любое время крысой, бегущей по полу. Читатель замечает, как крыса, загнанная в угол, злобно наносит ответный удар, и тут они понимают, каково будет отношение Биггера к окружающему миру. Каждое мгновение его надежды и страхи, его сексуальные желания и его самоощущение обусловлены и ограничены нищетой, в которой он живет.

Не только нищетой, но и ненавистью и отвращением. Биггер осознает себя через уничижающие образы, в которых его изображает белый мир. Он видит себя никчемным, потому что именно таким его считает белый мир. И все же он знает, что он не никчемный, поэтому ненавидит их уничижение. Также он ненавидит их сострадание, основанное на банальном допущении, что все мы братья, хоть у нас и разного цвета кожа. Вместе со студенткой Чикагского университета Мэри Долтон и ее парнем Джаном они направляются в закусочную темнокожих, которую хотела посетить Мэри. Выезжая на Индиана-авеню, они проезжают мимо многоквартирных домов, в одном из которых живет Биггер.

Знаете, Биггер, мне так давно хотелось побывать в этих домах, сказала она, указывая на высокие темные корпуса, тянувшиеся по обеим сторонам улицы, – хотелось увидеть, как живут ваши. Вы меня понимаете? Я была в Англии, во Франции, в Мексике, а как живут люди в десяти кварталах от меня, я не знаю. Мы вообще так мало знаем друг о друге. Мне хочется увидеть. Мне хочется познакомиться с этими людьми. Я ни разу не была в доме у негров. Ведь они должны жить так же, как и мы живем. Ведь они люди… Их двенадцать миллионов… Они живут здесь же, в нашей стране… В одном городе с нами… – Голос ее замер.

Наступило молчание. Машина мчалась по Черному поясу, мимо высоких корпусов, вмещавших черную жизнь. Биггер знал, что Джан и Мэри думают о том, как он живет, как живет его народ. Вдруг ему захотелось схватить какой-нибудь тяжелый предмет, встать, очутиться в воздухе, над несущейся машиной, и, размахнувшись изо всех сил, одним ударом сокрушить все – машину, и их, и себя самого.

Читатели не могут следить за сюжетом романа, не пытаясь в какой-то степени увидеть мир глазами Биггера. И когда им это удается, они видят, что представление Мэри о том, что значит знать и понимать, слишком просто. Обстоятельства формируют психику. Биггер не живет «так же, как и мы живем», и поэтому он не просто обычный человек, такой же, как все остальные. Расизм сделал его другим. Однако за поверхностным сочувствием, которое выражает Мэри, кроется возможность более глубокого сочувствия, которое говорит: «Это человеческое существо, обладающее всем необходимым для продуктивной жизни. Посмотрите, как не только его поступки, но и его эмоциональные и интеллектуальные способности были искажены расовой ненавистью и ее институциональным выражением». Непохожесть, которая мешает легкому отождествлению читателя с персонажем, становится объектом беспокойства. После чего читатели испытывают еще больший спектр эмоций – более глубокое сочувствие к тяжелому положению Биггера, принципиальный гнев в отношении расизма американского общества – возможно, небольшую надежду на то, что все может измениться.

«Он стоял и думал о том, что никогда не сумеет рассказать, почему он убил. Не оттого даже, что ему этого не хочется, а оттого, что тогда понадобилось бы рассказать всю свою жизнь». Биггер совершает два преступления. Одно из них – случайное убийство Мэри Долтон, что в худшем случае можно квалифицировать как убийство по неосторожности. Убийство его возлюбленной Бесси, однако, является спланированным умышленным убийством. (Ирония романа в том, что читатели обычно реагируют точно так же, как белое общество в романе: они напрочь забывают о Бесси и считают Биггера отвратительным монстром именно за убийство Мэри. Киноверсии романа также фокусируются на линии Мэри, игнорируя Бэсси.) Роман – это «объяснение», которое Биггер никогда не сможет дать в суде, потому что система уголовного правосудия, как и весь окружающий его белый мир, не может увидеть в нем личность. Действительно, подробное «объяснение» личной жизни Биггера в романе подразумевает тип мышления, который, кажется, чужд миру, изображенному в книге.

Отрицание индивидуальности симметрично: по обе стороны расистский гнев затмил личное своеобразие. Для Биггера белые люди – это «глыба ненависти». Мысль о том, что отдельные личности находятся по другую сторону расовой линии, настолько ужасна, что он не может этого вынести. Роман хорошо известен речами адвоката Биггера, который вслед за Францем Фаноном рассматривает насилие как неизбежный ответ на угнетение Биггера и даже как ценное самоутверждение. Но роман не заканчивается на этой ноте. Нам показывают, что адвокат так же слеп к личности Биггера, как и другие белые персонажи. Вместо этого конец романа намекает на возможность дружеских отношений. Во время своего долгого заключения Биггер – пораженный мужеством и порядочностью Джана, молодого коммуниста, у которого есть все основания ненавидеть его (он был женихом Мэри), но который, похоже, единственный относится к Биггеру как к автономной личности – начинает думать так, как читателей романа поощряли думать с самого начала. То есть он начинает думать о человеческих целях и способностях, которые существуют по обе стороны расовой линии, хотя они столь по-разному сформированы социальными институтами. Наконец, Биггер на секунду смог увидеть индивидуальность на другой стороне:

Его вдруг смутила мысль: может ли быть, что, в конце концов, у всех людей на свете чувства схожи? Может ли быть, что в каждом из тех, что ненавидят его, есть то же самое, что Макс разглядел в нем; то, что побудило Макса задавать ему все эти вопросы? А какие у Макса причины помогать ему? Зачем Максу подставлять себя под напор всей этой белой ненависти ради него? Впервые в жизни он почувствовал себя на каком-то высоком островке чувств, с которого можно было смотреть вдаль и угадывать контур неведомых ему человеческих отношений. Что, если эта огромная белая глыба ненависти и не глыба вовсе, а живые люди: люди такие же, как он сам, как Джан, тогда, значит, перед ним открываются вершины надежды, о которых он не мог и мечтать, и бездна отчаяния, которой он не в силах измерить… Он вскочил и, стоя посреди камеры, попытался со стороны увидеть себя в своем отношении к другим людям, на что он никогда не отважился бы раньше, потому что слишком страшна была неотвязчивая мысль о ненависти людей.

Вывод романа, похоже, выходит за рамки классовой политики марксизма, предполагая, что даже эта политическая позиция, рассматривающая людей в качестве категорий, является артефактом угнетения. Если бы линия была действительно стерта, то на ее месте могла быть дружба. Последние слова Биггера таковы: «Передайте Джану привет… Прощайте!»

Что бы обсуждали книжные клубы Чикаго, читая этот роман во время президентства Обамы? Первым в списке, несомненно, будет вопрос о том, продвинулось ли наше общество, и если да, то как далеко. Означают ли избрание Обамы президентом и, на более локальном уровне, избрание в 2011 году Рама Эмануэля (еврея) мэром Чикаго преимущественно афроамериканскими и латиноамериканскими, а также «белыми» районами, что мы вступаем в эпоху пострасовой политики? Что мешает сделать этот вывод? Что происходит в самом сердце городских трущоб и сколько молодых жизней все еще остаются в лучшем случае не взращенными, а в худшем – зараженными «ненавистью других»? Достаточно ли система уголовного правосудия заботится о меньшинствах и бедных? Какие реформы следует рассмотреть? Остается ли жертва, если она бедная, темнокожая женщина, все еще без внимания? Какую роль играют такие владельцы жилья в трущобах, как мистер Долтон, в увековечении расовой стигматизации? И как раса связана с классом? Некоторые читатели наверняка скажут, что расизм вторичен, а классовое деление действительно важно.

Нам также нужно поговорить об «университете на Мидуэе», который упоминается в романе. Чикагский университет, несомненно, улучшил свои отношения с живущими поблизости людьми со времен Райта, как будет показано в десятой главе, и сейчас это гораздо более многонациональное место, чем было раньше. Но достаточно ли этого? Действительно ли в этом проявляется достаточная забота о сообществе? Достаточно ли этой заботы в самом университете, чтобы покончить с долгим наследием расовой сегрегации? Какие меры необходимо предпринять, чтобы покончить с этим наследием?

Что мы думаем, например, о позитивной дискриминации? Каких целей она достигает и чем мы при этом рискуем? И на какие уступки мы готовы пойти ради нее? Эти проблемы не являются вопросами далекой истории. Обсуждение этих вопросов сопровождается болью, иногда гневом и риском отчуждения.

Некоторые обсуждения книг были бы сосредоточены на описании эмоций и их социальном формировании, и в этом случае обсуждение могло бы выйти далеко за пределы книги, так как читатели стали бы размышлять об отвращении, стыде, стигматизации, эмоциях женщин, геев, лесбиянок и других уязвимых групп. И в какой-то момент нам пришлось бы решать самую сложную проблему из всех: что это значит – понимать другого человека. Это могло бы привести к обсуждению взаимосвязи между политикой, основанной на групповой идентичности, и политикой, основанной на достоинстве и обособленности личности.

Было бы не лишним пойти дальше, исследуя более широкие отношения между эстетическим и политическим, размышляя о том, что заставляет злободневное произведение пережить свое время, какой уровень психологической глубины или человеческой проницательности.

На сегодняшний день уровень грамотности в Индии недостаточен, чтобы иметь программу публичных книжных клубов, как в Чикаго: такая программа способствовала бы классовому разделению, а не инклюзии. Фильмы стали бы более подходящим выбором для местных дискуссионных групп. И многие группы уже способствуют публичным дискуссиям с помощью музыки и танцев, как это делал Тагор и как это делают бенгальские баулы сегодня. Однако для более узкой аудитории из среднего класса современная индийская литература предлагает множество ценных текстов для публичного обсуждения. Работы таких авторов, как Махасвета Деви, Арундати Рой, Рохинтон Мистри и многие другие, которые писали как на английском, так и на местных языках, способствовали бы обсуждению вопросов касты, класса и пола – я думаю примерно так же, как я описала возможный эффект от прочтения романа Райта в Чикаго, – порождая аналогичное расширение сочувствия и эмоционально насыщенное понимание некоторых основных политических принципов нации. Очень короткий рассказ «Гирибала» Махасветы Деви[449], в котором описываются ежедневные несчастья, с которыми сталкивается очень бедная женщина, мог бы порождать такой же эффект, как иные трагические повествования в других культурах и других эпохах (например, рассказ довольно близок к «Троянкам» Еврипида). Он подходит для проведения публичной дискуссии о свободе воли и уязвимости женщин и, что особенно важно, о том, какие трагедии действительно являются частью человеческой «участи», а какие возникают в результате искаженных социальных установок, которые можно изменить[450].

Конечно, люди могли бы обсуждать все эти вопросы и без вызывающего сильные эмоции произведения искусства. И любое полное обсуждение должно быть подкреплено большим количеством данных, поскольку рассказ может представить искаженную картину жизни в сельской местности Индии, хотя в «Гирибале» сельская жизнь описывается правдоподобно. Но эта история, в отличие от сухих данных, убедительно приближает читателя к жизни бедной женщины, помогая понять силу и энергию женской воли в условиях непрекращающихся страданий. Повествование вводит главную героиню в «эвдемонистический» круг заботы читателя, чего нельзя добиться отстраненным описанием, и это помогает ему понять ключевые принципы индийской демократии в таком виде, который делает эти принципы частью его собственных дискуссий о полноценной жизни. Сострадание, которое внушает такое произведение, в принципе крайне способствует готовности помогать другим людям. Читатели рассказа, как и студенты Бэтсона, в одном шаге от оказания помощи другим людям, и одним из вероятных результатов такой дискуссии будет формирование программы действий.

VI. КОМИЧЕСКИЕ ПРАЗДНЕСТВА

Аристофан кажется более далеким от нас, чем Софокл, потому что хороший юмор, как правило, интимен и контекстуален. Поэтому может показаться странной попытка представить современный аналог комических празднеств. Но их дух, как и трагический дух, оживляет многие произведения публичного искусства.

Миллениум-парк: телесная радость и инклюзия

Поэзия больших городов является особенно мощным источником публичных эмоций в США. Нью-Йорк и Чикаго, в частности, создали городское искусство, которое выражает любовь к различиям и прославляет великую энергию, исходящую от них, когда их уважают, а не боятся. Здесь мы должны вернуться к Уитмену, чья гражданская поэзия открытости всей Америки во время и после ужасов Гражданской войны была вдохновлена его любовью к Нью-Йорку и его пониманием того, за что Нью-Йорк боролся. «Я Уолт Уитмен, я космос, я сын Манхэттена», провозглашает он себя в «Песне о себе» (24) и сразу же сопоставляет идею Нью-Йорка с ключевыми ценностями своей идеальной Америки: «Кто унижает другого, тот унижает меня, / И все, что сделано, и все, что сказано, под конец возвращается ко мне… Клянусь, я не приму ничего, что досталось бы не всякому поровну» («Песня о себе», 24). Нью-Йорк – это метафора бурного разнообразия, которым является Америка Уитмена, метафора смелости и энергии этого разнообразия, а также смелого отказа от отвращения и стигматизации – в Нью-Йорке собрались все неприкасаемые, которые дерзают открыто дать имя своей любви. Дальше Уитмен неоднократно обращается к истокам стыда и отвращения, связывая их с нетерпимостью. Он наталкивает читателя на мысль, что если мы научимся любить и праздновать то, что шумно, беспорядочно, бурно – включая, в большой степени, нашу собственную хаотичную сексуальность, – тогда мы с меньшей вероятностью будем ненавидеть и угнетать других:

Сквозь меня так много немых голосов,

Голоса несметных поколений рабов и колодников

…И прав, принадлежащих униженным,

Голоса дураков, калек, плоскодушных, презренных, пошлых…

Сквозь меня голоса запретные,

Голоса половых вожделений и похотей, с них я снимаю покров…

(«Песня…», 24)

Поэтому неудивительно, что Нью-Йорк занимает центральное место в кульминационных строках элегии Уитмена в память об Аврааме Линкольне как единственное место, которое поэт называет своим «собственным»: «Вот, тело и душа – моя страна, / Мой Манхэттен, шпили домов, искристые и торопливые воды, корабли…»[451] Очевидно, что Нью-Йорк – это не просто какой-то отдельно взятый город; это также символ американского разнообразия, открытости и высоких надежд.

Такое поэтическое воспевание разнообразия не обходится без проблем. Темная сторона жизни существует, и это нельзя отрицать. Однако вся жизнь держится на любви, и смысл этой поэзии в том, что именно она может вести нас вперед, являясь в основе своей любовью к человеческому телу. Когда нам не нравятся наши сограждане, когда мы не одобряем того, что они делают, мы все еще можем любить их как часть великого города, который мы чествуем и которым сами являемся. Поэзия открытости манит нас, даруя нам наслаждение от исследования тех уголков жизни, на которые мы можем смотреть с подозрением. К ним относятся, и это хорошо знал Уитмен, аспекты телесной жизни, которую мы часто ограждаем как запретную территорию, говоря себе, что то, что заставляет нас чувствовать себя некомфортно, находится вовне и принадлежит «другому».

Но Нью-Йорк не единственный объект воспевания в городской поэзии Соединенных Штатов. И теперь мы можем рассмотреть Миллениум-парк в Чикаго, формирующий общественное пространство, которое являет собой поэму разнообразия. У Чикаго есть давняя история телесного самоутверждения. В отличие от изысканного Востока (в чикагском представлении), где люди могут практически забыть о том, что у них есть тела, Чикаго гордится своими запахами, своим потом:

Свинобой и мясник всего мира,

Машиностроитель, хлебный ссыпщик,

Биржевой воротила, хозяин всех перевозок,

Буйный, хриплый, горластый,

Широкоплечий – город-гигант.

Мне говорят: ты развратен, – я этому верю: под газовыми

фонарями я видел твоих накрашенных женщин,

зазывающих фермерских батраков.

Мне говорят: ты преступен, – я отвечу: да, это правда, я

видел, как бандит убивает и спокойно уходит, чтоб вновь

убивать.

Мне говорят: ты скуп, и мой ответ: на лице твоих детей

и женщин я видел печать бесстыдного голода.

И, ответив, я обернусь еще раз к ним, высмеивающим мой

город, и верну им насмешку, и скажу им:

Укажите мне город, который так звонко поет свои песни,

гордясь жить, быть грубым, сильным, искусным.

С крепким (ловцом вгрызаясь в любую работу, громоздя урок

на урок, – вот он, рослый, дерзкий ленивец, такой живучий

среди изнеженных городков и предместий,

Рвущийся к делу, как пес, с разинутой пенистой пастью,

хитрый, словно дикарь, закаленный борьбою с пустыней,

Простоволосый,

Загребистый,

Грубый, –

Планирует он пустыри:

Воздвигая, круша и вновь строя.

Весь в дыму, полон рот пыли, смеясь белозубой улыбкой,

Под тяжкой ношей судьбы, смеясь смехом мужчины,

Смеясь беспечным смехом борца, не знавшего поражений,

Смеясь с похвальбой, что в жилах его бьется кровь, под

ребром – бьется сердце народа.

Смеясь.

Смеясь буйным, хриплым, горластым смехом юнца, полуголый,

весь пропотевший, гордый тем, что он – свинобой, машино –

строитель, хлебный ссыпщик, биржевой воротила и хозяин

всех перевозок[452].

Карл Сэндберг пишет в стиле Уитмена, и его Чикаго – аналог Нью-Йорка Уитмена: место, которое намеренно вызывает неодобрение и даже отвращение ханжей и тех, кто мнит себя ангелом-подмастерьем. Город радостно выставляет напоказ свою телесность: он весь в дыму, потный, вонючий, но в то же время полон жизни и восторга. Как прекрасно написал Г. Л. Менкен: «Я даю тебе Чикаго. Это не Лондон с Гарвардом. Не Париж с пахтой. Это Америка в каждом супе из кишок, в каждом ребрышке. Он живой от морды до хвоста».

Не все чикагцы были довольны этим образом. В конце XIX века публичные здания и парки, напротив, подчеркивали псевдоевропейскую концепцию первозданной чистоты – мы можем назвать это своего рода антропоотрицанием, исполненным в камне. В Грант-парке, построенном в подражание классическим садам Европы, центральным элементом является Букингемский фонтан (1927) – белый, чистый, недоступный для человека. Неудивительно, что в Грант-парке не очень много посетителей – парк их не привлекает; а если там кто-то и оказывается, то быстро обнаруживает, что делать в парке совершенно нечего. Во время Всемирной выставки 1893 года Чикаго встречал гостей со всего мира, решив предстать перед ними чистым и белоснежным. Как мы обсуждали в восьмой главе, временные здания выставки, известные как «Белый город», создали сказочный мир, за которым скрывался мир разнообразия[453]. Этому безупречному скелету определенно не хватало плоти и, очевидно, недоставало иронии. Такие развлечения, как шоу «Дикий Запад» Буффало Билла и разнообразные этнические выставки разместились за пределами фестиваля, в парке Мидуэй, который сейчас проходит через территорию Чикагского университета.

Белый город провозгласил Чикаго столь же царственным городом, как и великие монаршие столицы Европы. Вслед за ними Чикаго не рассчитывал на самом деле стать человечным, смертным и потным. И людям низших классов там были не рады – не больше, чем в близлежащем Чикагском университете.

К счастью, концепция парков и публичного искусства в Чикаго изменилась. Мы вернемся к Мидуэю в десятой главе. Но главной достопримечательностью этой обновленной сэндбергской концепции города является лежащий ближе к центру, рядом с Грант-парком, и переворачивающий его идею Миллениум-парк, открытый в 2004 году под эгидой мэра Ричарда М. Дэйли[454]. Приближаясь к парку со стороны Мичиган-авеню, вы сначала сталкиваетесь с фонтаном Крауна, спроектированным испанским художником Жауме Пленса. На двух огромных экранах высотой пятнадцать метров на расстоянии около двадцати трех метров друг от друга можно увидеть фотографии лиц чикагцев всех возрастов, рас и типов. Одновременно на экранах показываются два лица, выражение которых меняется в замедленном режиме с потрясающим комичным эффектом. Каждые пять минут или около того, перед тем как два новых лица сменяют предыдущие, губы на фотографиях людей вытягиваются в трубочку, и из них начинает литься вода на детей, которые резвятся в неглубоком бассейне внизу между экранами. К веселящимся детям часто присоединяются – поначалу робко и осторожно – родители и даже бабушки и дедушки. В мокрой одежде люди выглядят глупо, теряя чувство собственного достоинства. Людям это нравится, и это разделяемое всеми преодоление формальных рамок делает пространство более демократичным. Фонтан говорит «нет» расовой стигматизации, которая разделяла бассейны и питьевые фонтанчики для белых и цветных людей, а также стигматизации женских тел, которые считались влажными и липкими. Комические эякуляторные выстрелы воды говорят «нет» законам, запрещающим смешанные браки и пуританству в целом. Уитмен описал молодую женщину, обреченную пуританским стыдом укрыть свое тело, которая воображает, как выходит на улицу и присоединяется к молодым людям, купающимся на берегу. Как сказал о них Уитмен, «И ни один не знает… кого они окатывают брызгами». То же можно сказать и об огромных лицах на экранах.

Если вы посмотрите на все это под определенным углом, то увидите торчащие во все стороны и загибающиеся наружу перья раковины для оркестра, спроектированной Фрэнком Гэри. Она похожа на серебряный шлем, лежащий на боку; пережиток войны, решивший отказаться от агрессии и превратиться в птицу. Прекрасная изогнутая форма напоминает о красоте боевой славы, но она также разбирает ее на части, делает мягкой и изящной. Слушая там бесплатные концерты, вы попадаете в гулкое святилище мира.

Поднимаясь в гору, вы подходите к «Облачным вратам» – огромной скульптуре Аниша Капура, сделанной из нержавеющей стали, в виде огромной перевернутой фасолины. Сама форма поражает красотой. В отражении вы видите возвышенную красоту: небоскребы Мичиган-авеню, облака и небо. Сами по себе здания внушают благоговейный трепет, но изогнутые в отражении, они выглядят еще более восхитительными. Самые разные люди ложатся на землю возле скульптуры, чтобы насладиться видом. А затем они изучают свои собственные искаженные отражения, находят смешные ракурсы и смеются. «Фасолинка» (или «Боб», ее известное чикагское прозвище) вслед за фонтаном Крауна продолжает комическое празднество. Скульптура Капура очень похожа на Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме Майи Лин тем, что тоже делает акцент на самоанализе: оба отражают лицо и тело зрителя, оба в некотором смысле связаны со зрителем, каждый по-своему. В черных панелях Лин среди имен мертвых отражается лицо, смотрящее на эти имена, полное печали и неразрешенных вопросов. Яркая нержавеющая сталь Капура отражает как само тело человека, так и все остальное с комическими искажениями – но отражения сопоставляются с чудесными образами красоты, создавая ощущение праздника и эпатажа.

Тем временем по невероятно изогнутому мосту над шоссе, спроектированному Гэри, – по мосту, который, кажется, никуда конкретно не ведет – люди бродят, останавливаются, разговаривают с незнакомцами. Интерактивное публичное пространство чествует разнообразие вместе с созерцанием красоты, и то и другое вместе с телесными наслаждениями, когда и молодые, и старые бредут или же смотрят на облака в отражении.

Какие отношения и эмоции формирует это волшебное место? Конечно же, оно учит граждан любить разнообразие и видеть в нем источник удовольствия, а не беспокойства. Кроме того, люди радуются тому, что промокают, ведь одной из особенностей парка, наименее ожидаемой его дизайнерами, стало желание не только детей, но и людей всех возрастов стоять под этими плюющимися фонтанами, наслаждаясь странным видом чувственного, хоть и не (явно) сексуального, общения с чикагцами разных рас, гендеров и возрастов. Также, что немаловажно, аристофановское чувство нелепости себя и других, чувство того, что тело, выглядящее странно и забавно, или жидкости, внезапно вытекающие из него, – это скорее хорошо, чем плохо. А еще, не в последнюю очередь, некое спокойствие, готовность лежать без дела, медленно ходить, останавливаться и здороваться с людьми. (В этом смысле парк воссоздает в духе Аристофана связь между телесным наслаждением и покоем.)

«Лагаан»: спорт национальной идентичности

«Лагаан» (букв. – «земельный налог») – один из самых любимых фильмов Болливуда всех времен, у которого множество поклонников по всему миру. Он получил множество наград, был номинирован на премию «Оскар» и все еще держится в топе по DVD-продажам после своего первого кассового триумфа в 2001 году. Продюсером фильма выступил Аамир Хан, который также сыграл главную роль, режиссером фильма стал Ашутош Говарикер. Хотя фильм не спонсировался государством, он получил широкое признание как символ национальной идентичности и как чествование особого видения этой идентичности в трудное время. Его официальная номинация на премию «Оскар» за лучший фильм на иностранном языке, как и в случае в выбором А. Р. Рахмана для записи официальной версии «Джанаганамана» к пятидесятой годовщине независимости Индии, делает «Лагаан» официальным публичным заявлением о национальных ценностях – независимо от того, является ли это заявление (сделанное во время господства Индийской народной партии (Бхаратия джаната парти) в составе коалиционного правительства) искренним, или же это просто искусный пиар.

У «Лагаана» есть подзаголовок – «Однажды в Индии», что довольно странно, потому что, несомненно, любой исторический фильм Болливуда можно назвать чем-то, что произошло когда-то в Индии. Кроме того, действия в фильме происходят в конце XIX века, когда «Индии» как нации, строго говоря, не существовало. Итак, хотя ошибочно утверждать, что до образования современного государства не была известна такая страна, как «Индия», подзаголовок действительно ставит вопрос: что и кто такая Индия, где она и кто «в ней»? Подзаголовок также подразумевает, что история, которая будет рассказана, хотя в некотором смысле произошла давным-давно, находится «в Индии» в другом смысле – то есть в центре современной нации и ее нынешних дилемм. Аллюзия на легенду тоже важна, поскольку подзаголовок наводит на мысль, что фильм стремится создать рассказ о происхождении нации – возможно, рассказ о национальной идентичности. Он также намекает на знакомые с детства начала сказок «Однажды…», что, в свою очередь, отсылает нас к способности быть внимательным слушателем или читателем чужой истории. Создается впечатление, что само рассказывание историй играет определенную роль в национальном проекте.

«Лагаан» – это история успешного ненасильственного сопротивления британским завоевателям, которое имело место за годы до Ганди. Действие разворачивается в конце Викторианской эпохи: бедные крестьяне страдают под гнетом высоких налогов, введенных англичанами в лице жестокого и высокомерного капитана Рассела, командира местного военного городка. Одним из комичных аспектов этого фильма является сам этот персонаж – устрашающий, но в конечном счете смехотворный; его розовая кожа выглядит как переваренный кусок довольно неаппетитного мяса на обед, в то время как различные оттенки темной кожи сельских жителей выглядят привлекательно. Бхуван (Аамир Хан), представитель деревни, просит об освобождении от налогов из-за продолжительной засухи. Рассел абсолютно несговорчив. Во время своего визита к капитану Бхуван становится свидетелем матча в крикет и высмеивает игру. Рассел, оскорбленный сопротивлением жителей деревни, ищет возможности отомстить и предлагает Бхувану заключить пари. Если через несколько месяцев жители деревни смогут обыграть его людей в крикет, он обещает не взимать налоги следующие три года; если они проиграют, им придется заплатить тройной налог. К большому удивлению жителей деревни, Бхуван принимает пари.

Но они ничего не знают о крикете. К счастью, на помощь им приходит сестра Рассела, влюбленная в Бхувана. Она тайком сбегает и организовывает тренировки. Но прежде чем они смогут приступить к тренировкам, необходимо сформировать команду. И вот здесь начинается формирование нации. Конечно, членами команды ставятся местные индуисты, но Бхуван быстро настаивает на том, чтобы взять в команду Деву – сикха, который знает игру по своему военному прошлому сипая в британской армии, и Исмаила – мусульманина, который демонстрирует прекрасное умение отбивать мяч. Новых игроков в команде сначала встречают с некоторым сопротивлением, но это ничто по сравнению с ужасом, который испытывают жители деревни и члены команды, когда к ним присоединяется Качра – «неприкасаемый», или далит, обладающий природным талантом подавать крученые мячи. Бхуван ругает жителей деревни, и команда, наконец, принимает Качру. Между тем расширение прав и возможностей женщин изображается не только через линию женщины-тренера. Что более существенно, решающую роль во всем деле играет Гаури, девушка Бхувана, которой он остается верен. Все эти «меньшинства» остаются абсолютно преданными команде и вносят огромный вклад в ее успех. Все портит индуист из хорошей касты, который вступает в сговор с англичанами и пытается сделать так, чтобы его команда проиграла, движимый романтической ревностью и любовью к Гаури. Так фильм напоминает зрителю, что измена не особенно связана с «другими» (на что постоянно намекает пропаганда правых индуистов, говоря, что те, чья святая земля находится в другом месте, не могут быть верными гражданами своей страны), но может таиться в сердце самого большинства.

Вся вторая половина этого четырехчасового фильма посвящена самому матчу. Я не буду подробно останавливаться на нем, лишь скажу, что он предполагает большой интерес к национальному спорту и показывает сам спорт как акт национального самоопределения. В конце концов жители деревни одерживают победу, в частности благодаря блестящей игре их подающего (Качры), но в том числе и благодаря тому, что их группа разоблачила обман изменника и переманила его на свою сторону. Они побеждают, и начинается дождь, знаменующий конец засухи. Так что деревня спасена вдвойне: никаких налогов и обещание богатого урожая в будущем. В конце фильма все танцуют под дождем.

Основная идея «Лагаана» в том, что только благодаря открытости и уважению ко всем Индия может быть сильной и решать свои политические и экономические проблемы. Только так она может преодолеть свою историю подчинения. Индуистские правые в то время продолжали говорить о том, что преодоление наследия унижения требует агрессивного утверждения индуистской идентичности и маргинализации других групп. «Лагаан» подрывает эту пропаганду. В этом фильме именно британцы являются расистами, занимающимися дискриминацией по религиозному признаку. Истинно индийские ценности разнообразны. Жители деревни наносят поражения англичанам не только своей победой в матче, но и тем, что их поведение соответствует более высоким стандартам (лейтмотив движения за независимость Ганди). Западные ценности – это ценности агрессии и господства; индийские ценности – это взаимное уважение, командная работа, терпимость и любовь к разнообразию.

То, что выбор пал на крикет, – важно, потому что этот спорт связан с хорошими манерами, а манеры индийцев, как и их игра, превосходят манеры их правителей. Этот спорт, однако, важен и по другой причине: мир индийского крикета действительно очень инклюзивен. В нем с легкостью уживаются игроки разного вероисповедания, а болельщики любят игроков независимо от их происхождения. Фильм намекает, что ценности индийского крикета являются благом для всей Индии. И конечно же, сам по себе фильм постоянно отсылает к другому миру Индии, который славится своей открытостью, будучи тем местом, где религиозная идентичность мало что значит, а межрелигиозные браки не вызывают удивления, – к миру Болливуда. В этом фильме есть романтическая индуистская пара, Бхуван и Гаури, которых играют мусульманин Аамир Хан, женатый на индуистке в реальной жизни[455], и Грейси Сингх, последовательница сикхизма. Каким-то образом в разгар ужасной религиозной напряженности того времени никому и в голову не приходило, что Амир Хан – воплощавший в себе героизм и сексуальность для мусульманского мира, женившийся в фильме на индуистке, а в реальности на женщине-сикхе – был каким угодно, только не прекрасным и нормальным. И это даже к лучшему, поскольку хорошо известно, что Хан – потомок Маулана Азада, набожного мусульманина, который сыграл ведущую роль в движении Ганди. Из его рук Ганди впервые принял пищу, прервав свою голодовку, от которой планировал умереть. Таким образом, фильм намекает на преодоление телесной стигматизации и отвращения как на цель Индии по заветам Ганди.

Никто и не мог подумать, несмотря на тлеющие злость и горечь после антисикхских беспорядков в Дели в 1984 году и большие трудности с преследованием виновных, что актриса с типичной сикхской фамилией Сингх не должна играть главную романтическую роль. Вымышленные персонажи поют и танцуют так, словно созданы друг для друга, и все зрители любят их. Фильм смело предполагает, что кто-то с фамилией Сингх может делать что угодно – и это за три года до вступления в должность премьер-министра Индии первого неиндуиста Манмохана Сингха. Таким образом, фильм хочет донести до зрителей, что, если бы вся Индия была такой же открытой, как крикет и Болливуд, и такой же укорененной в изяществе и радости, страна могла бы процветать как никогда прежде.

Смешение в кастинге идет еще дальше: мусульманина Исмаила играет Раджендранат Зутши, индуист, который в реальной жизни женат на мусульманке, сестре Аамира Хана. Сипая-сикха Деву играет Прадип Рават, индуист высшей касты (раджут), а другого персонажа-сикха играет Джавед Хан, мусульманин. Среди актеров есть и выходцы из низших каст: персонажа Бхуру, птицевода (не из низшей касты), играет Рагувир Ядав из «отсталой касты». Самым интересным исключением является неприкасаемый Качра, которого играет Адитья Лакхия – актер действительно является далитом из касты мусахар (крысоловов) из Бихары, зарегистрированной касты[456]. Однако его имя Адитья нечасто встречается в низших кастах, что говорит о том, что его семья была хоть сколько-нибудь образованной и могла продвигаться вверх[457]. Итак, бедного и необразованного далита играет самый многообещающий представитель низшей касты – далит среднего класса.

Каждый зритель в 2001 году знал, что Индия не похожа на мир «Лагаана». После разрушения мечети Бабри в Айодхье в 1992 году и последующего прихода к власти Индийской народной партии дискриминация и враждебность в отношении мусульман продолжились, и правящая партия молчаливо поощряла представление о мусульманах и христианах как о чужаках, что привело к ужасным последствиям в Гуджарате в 2002 году. Также не было обеспечено никакого правосудия в связи с антисикхскими беспорядками в Дели в 1984 году, и виновные правительственные чиновники не были привлечены к ответственности. Что касается зарегистрированных каст, то, несмотря на различные программы позитивной дискриминации, их притеснение было и остается повседневной реальностью. Так, в «Лагаане» есть трагический подтекст, как и в «Ахарнянах» и «Лисистрате» Аристофана, созданных в период настоящей войны и боли. Даже десять лет спустя единства, показанного в фильме, не существует или оно существует только в отдельных слоях индийского общества. Однако мечта и надежда состоят в том, что Индия может стать как крикет и Болливуд – царством, объединенным игрой. По крайней мере, в 2004 году эта мечта частично сбылась. Было бы абсурдно считать, что Манмохан Сингх – который как минимум со стороны выглядит одним из самых неулыбчивых индийских лидеров в истории – приведет нацию к единству через игру. Но, возможно, сама по себе эта ирония судьбы является своего рода исцелением. Несмотря на вымышленность сюжета, фильм по-прежнему полон надежды и праздничного чувства. Он прославляет очаги плюрализма, а значит, и способность Индии быть лучшей, а не худшей версией себя, которая уважает каждого гражданина как равного и использует человеческий капитал всех для повышения уровня жизни. Ведь, в конце концов, это фильм о благосостоянии. Его название – намек на экономическое выживание, и он заканчивается долгожданным дождем, прекращающим засуху.

Концовка «Лагаана», в которой люди разных каст и религий танцуют под дождем, напоминает концовки Аристофана: телесная радость, торжествующая над враждой и расколом. Концовка фильма – индийская версия комичного фонтана Крауна: отвращение было изгнано, и все резвятся, омываемые водой смешения.

Карикатуры Билла Молдина: тело на войне

Тело на войне все еще остается человеческим телом, стремящимся к благам жизни, обремененным болью и усталостью. Поэтому война, как понимал Аристофан, – центральный повод для комедии. «Ахарняне» напоминают нам, что у военачальников есть привычка забывать о телах простых солдат. И это особенно справедливо для современных войн, когда сами командиры, в отличие от Ламаха, возможно, не находятся на поле боя. Милитаристская пропаганда элит, начиная с Древних Афин и до наших дней, продолжает создавать чистые, благородные образы солдат, «доблестных воинов», которые завоевывают себе «славу»[458]. Но жизнь устроена иначе, и простые солдаты хотят признания телесной реальности своей жизни в знак уважения к ним за их самопожертвование и в рамках публичного признания того, что целью войны всегда должны быть мир и наслаждение жизнью.

Скандальный американский карикатурист Билл Молдин во время Второй мировой войны организовал собственное комическое празднество в лице своих легендарных персонажей Вилли и Джо. Этот проект был настолько успешным, что стал официальной частью военной кампании США и был одобрен самим Дуайтом Эйзенхауэром[459]. Человек, которого генерал Джордж С. Паттон назвал диверсантом, в 2010 году был удостоен посвященной ему почтовой марки Соединенных Штатов. На ней изображены его классические персонажи Вилли и Джо, а рядом с ним – Молдин в униформе с ручкой и блокнотом в руке.

Молдин (1921–2003) вступил в армию США в 1940 году через Национальную гвардию Аризоны, а затем был определен в сорок пятую пехотную дивизию. Так как до этого он учился в Чикагской академии изящных искусств, он вызвался работать в газете своего подразделения. На службе в газете он придумал Вилли и Джо. Высадившись вместе со своей дивизией на Сицилии в июле 1943 года, он продолжил рисовать карикатуры и начал работать в официальной солдатской газете Stars and Stripes, куда его перевели в феврале 1944 года. Вскоре после этого ему в пользование дали собственный джип, чтобы он мог разъезжать по фронту в поисках материала. Его карикатуры видели солдаты по всей Европе, а также в США[460].

Высшему руководству не понравилось его неблагоговейное или сатирическое изображение военной дисциплины (например, карикатура, высмеивающая приказ Паттона о том, что солдаты должны быть всегда чисто выбриты, даже во время боя). Паттон попытался убрать его с фронта, вызвав на ковер за «распространение инакомыслия». Он также пригрозил закрыть газету, если она не прекратит распространять «непристойные попытки Молдина подорвать военную дисциплину». За него вступился Эйзенхауэр, потому что видел, что Молдин встал на сторону простых солдат, дав выход их раздражению и помогая им пережить эмоциональные и физические тяготы войны. Президент организовал встречу Паттона и Молдина. Журналу Time Молдин сказал: «[С этой встречи] я вышел целым и невредимым. Мы расстались на дружеской ноте, но я не думаю, что мы изменили мнение друг друга». Паттон, возмущенный этим публичным комментарием, сказал, что, если Молдин когда-нибудь снова придет к нему, он отправит его в тюрьму. Многим позже Молдин скажет: «Я всегда восхищался Паттоном. Конечно, этот тупой мерзавец был сумасшедшим. Он был чокнутым. Он думал, что живет в глухом средневековье. Солдаты были для него крестьянами. Мне не нравилось такое отношение, но я, безусловно, уважал его идеи и подходы, которые он использовал, чтобы поднять солдат в атаку»[461]. Популярность Молдина возросла, когда он был ранен в плечо во время посещения пулеметного расчета близ Монте-Кассино. В 1945 году Молдин получил орден «Легион почета» и, сразу же после этого, Пулитцеровскую премию за «выдающуюся работу карикатуриста». Он похоронен на Арлингтонском национальном кладбище.

Вилли и Джо – аристофановские герои Второй мировой войны[462]. Как Дикеополь, они привлекают внимание к повседневным физическим нуждам и телесной уязвимости. Помятые и вялые, с сигаретами, зажатыми в углу рта, они даже напоминают мешковатый мягкий костюм античного комического героя. Как и этот герой, они сосредоточены на хорошем в жизни, а не на абстрактных понятиях, таких как слава. Измученный, неуклюжий и сгорбленный Вилли плетется к военному врачу, который сам представляет собой растяпу, измученного заботами. В одной руке доктор держит пузырек с аспирином, в другой – коробку с медалью. «Просто дайте мне аспирин, – говорит Вилли, – у меня уже есть „Пурпурное сердце“»[463]. Важно, что Вилли патриот, а не трус или дезертир: у него уже есть «Пурпурное сердце». Но он устал и ему больно, а карикатура высмеивает идею, что медаль может облегчить боль в ногах или в спине. Какой врач предложил бы вам такую бесполезную вещь?

Другие карикатуры высмеивают начальство за его безразличие к жизни простого солдата. На одном, например, изображены Вилли и Джо в джипе – измученные, небритые, грязные, они подъезжают к модному клубу с надписью «Только для штабных офицеров» и «Вход только в галстуках». Молдин сказал: «Я рисовал картины для солдат и про солдат, потому что знал, на что похожа их жизнь, и понимал, на что они жалуются»[464]. Командиры же на карикатурах обычно не понимают солдатской жизни: на одной из них изображен высокий, чистый и гордый офицер, в то время как Вилли и Джо лежат где-то за кустами. «Сэр, вам обязательно выдавать нашу позицию, пока вы нас подбадриваете?» – гласит подпись внизу[465]. Каким-то образом мы знаем, что командир сядет в свою машину и уедет (мы точно знаем, что она там есть – за пределами страницы), оставив солдат в опасности, созданной по его вине.

Снова и снова карикатуры подчеркивают телесные потребности и дискомфорт – дождь, грязь и холод являются самыми постоянными темами итальянской серии, наряду с волдырями, недостатком сна, болями и мучениями. Но в них также заостряется внимание на попытках солдат жить хотя бы с минимальной порядочностью и достоинством – серьезная цель, пусть даже эти попытки в чем-то комичны. Пока другие солдаты выносят мусор, Джо в яме, которая может быть мусорной ямой или же окопом, вешает табличку: «Это частная территория»[466]. На поле, устланном обломками сражения, Вилли и Джо замечают одинокий цветок на безжизненном дереве: «Весна пришла» – гласит подпись[467]. Это насмешка над сентиментальностью во время войны и одновременно тусклый свет радости посреди боли и усталости. У них даже хватает сил ввернуть метафору посреди уродства. Когда они стоят по шею в грязи и дождь барабанит по их шлемам, Вилли говорит: «Теперь, когда ты это заметил, Джо, это действительно напоминает стук дождя о жестяную крышу»[468]. Им хватает времени и на удовольствия, даже посреди хаоса и беспорядка. Когда после дождя выглядывает солнце, Вилли говорит Джо: «Носки еще не высохли, но мы уже можем снять сигареты» – и действительно, сигареты были аккуратно развешаны на веревке одна за другой[469]. В отношении сексуального воздержания карикатуры более осторожны, но эта тема явно присутствует, например, когда Вилли, обращаясь к особенно неопрятному и взлохмаченному Джо, говорит: «Почему ты, черт возьми, не мог родиться красивой женщиной?»[470] Джо подъезжает к зданию с многообещающей надписью: «Мадмуазель Дю Блан, женский университет», – только чтобы обнаружить, что женщин там нет; там обосновались его товарищи. Осталась только пожилая владелица, которая спрашивает его: «Ищете роту пехотинцев, mon capitaine?»[471]

Временами комедия граничит с трагедией. Когда два солдата прижимаются друг к другу в болоте, Вилли говорит: «Джо, вчера ты спас мне жизнь, и я поклялся, что отплачу тебе. Вот, это моя последняя пара сухих носков»[472].

Паттон ошибался, а Эйзенхауэр был прав. Молдин не был диверсантом. Он не смотрел на Вилли и Джо свысока; он явно уважает их мужество и выносливость. Важно отметить, что он сам является одним из них, принимая на себя те же риски и будучи столь же уязвимым. Но, напомнив начальству и общественности, что войны ведутся человеческими телами, он дал голос простому солдату, побуждая лучше обдумать его потребности и жертвы.

Интересно, что Молдину однажды пришла в голову мысль, что Вилли и Джо умрут в конце войны. Но его отговорили от этого: в конце концов, комическое празднество и комедия чествуют жизнь. Вместо этого, возвращаясь домой, они высмеивают идею о том, что война – стяжание славы. Сидя каким-то образом рядом с высокопоставленным генералом во время полета домой (чего, конечно, не могло произойти в реальности), Джо говорит, подражая высокомерию вышестоящего начальства, «мы с товарищем находим эти трансатлантические полеты очень утомительными»[473]. Позже, во время интервью с журналистом с табличкой «Связи с общественностью» над головой, Джо сидит мрачный, измученный и оцепенелый, а за него говорит командир: «Он думает, что еда там была отменной. Он рад быть дома, но скучает по азарту битвы. Это его слова, так и запишите»[474]. Вилли тем временем, стоя на трибуне, обращается к группе возвращающихся солдат в служебном помещении, на входе которого висит табличка: «Правильно заполняйте формы». Он, очевидно, зачитывает вопрос из демобилизационной анкеты: «Следующий вопрос: хотите ли вы остаться в армии? Здесь написано, что я должен задать этот вопрос». Ни одной улыбки в комнате, кроме как на веселом лице Вилли[475].

Они так и не умерли. И даже на карикатуре, нарисованной Хэнком Стэйером в манере Молдина, озаглавленной «Покойся с миром, Билл», Джо и Вилли изображены все еще в форме времен Второй мировой, скорбящие на могиле Молдина в 2003 году[476].

Трудные разговоры?

Мы видели, что книжные клубы могут стать ценным продолжением трагических празднеств, потому что они поощряют менее экспрессивный и более обдуманный тип эмоционального переживания, чем просмотр фильма или посещение мемориала. Критичный диалог и эмоциональная вовлеченность ценным образом объединяют усилия. Можно ли найти аналог этому в сфере комического? Конечно, в книжном клубе можно читать смешные книги, но поразительно, что в чикагский список не входят первоклассные комические работы, и мы можем предположить почему. Комический роман, такой как «Случай Портного» Филиппа Рота – «острый», в нем много этнического материала, который потенциально может быть оскорбителен для многих людей и групп. Тем более что комедию, в отличие от мести, не «стоит подавать холодной». Скорее всего, удовольствие от прочтения комического романа частично испарится, если вы начнете анализировать его в книжном клубе. Да и, как известно, трудно объяснить, почему что-то смешно, – гораздо сложнее, чем объяснить, почему что-то грустно. Кроме того, шутки, в отличие от трагических ситуаций, требуют контекста близости, общих невысказанных допущений[477]. Поэтому нелегко переносить юмор из одной эпохи в другую, из одной нации в другую, даже из одной субкультуры в другую. Через несколько столетий «Случай портного», скорее всего, будет так же трудно понять, как сегодня Аристофана. А сегодня, вероятно, этот роман стал бы плохим предметом для обсуждения в книжных клубах в мексиканском и афроамериканском кварталах Чикаго. Даже если бы такие книги были выбраны для чтения в книжных клубах, то потребовались бы специалисты для модерирования обсуждения, а подобные городские программы снискали такой успех за счет своей спонтанности.

Тем не менее живое выступление комиков может выполнять некоторые функции книжного клуба, подталкивая к трудному разговору о самых сложных проблемах, с которыми сталкивается общество. Печально известным примером может стать Ленни Брюс[478]. Рассмотрим его известное выступление, в котором он шокировал людей, используя слово на букву «н»[479] и всевозможные другие неприемлемые этнические оскорбления, пока не стало ясно, что ярлыки включали всех присутствующих в комнате. Это была демонстрация – поначалу пугающая, но в конечном счете исцеляющая – идеи, корни которой мы изучали в седьмой главе: стигма – это не свойство какого-то низшего класса, отличного от вас и меня, но свойство человеческого тела и каждого, кто признает, что оно у него есть. Признание вездесущности стигматизации помогает преодолеть ее пагубные последствия в повседневной жизни.

Что может дать обществу этот неприятный, тревожный и в конечном счете объединяющий опыт?

Ленни Брюс не смог бы добиться таких результатов, если бы он работал на мэра Дэйли (будь то Ричард Дж. или Ричард М.). Важно, чтобы такого рода провокационная комедия была неформальной, неофициальной, оставалась на периферии. В этом и разница между комическими и трагическими празднествами и причина, по которой официальные комические празднества, подобно трем нашим примерам, всегда будут включать в себя более безобидную комедию, лишенную острой грани, которая позволяет некоторым разновидностям комедии погрузиться в особенно неприятные социальные проблемы. Так что должно сделать достойное общество, чтобы поддержать более радикальный тип комедии, понимая, что «одомашнивание» погубит ее?

Что ж, для начала можно было бы прекратить подвергать ее гонениям. Печальная жизнь Ленни Брюса стала памятником общественной недалекости. Он многого не смог сделать из-за судебных преследований, которые сегодня кажутся абсолютно гротескными. Так что обеспечение свободы слова таким артистам – один из очевидных способов, каким общество может культивировать комедию.

Но, конечно, можно было бы сделать еще больше. Раньше гранты, выдаваемые смелым деятелям искусства, чьи работы прошли достойную систему экспертной оценки, были привычной частью американской политической жизни, пока Национальный фонд искусств не стал политической мишенью (а теперь он находится под угрозой закрытия). Нет ничего хуже, если Конгресс сам станет выбирать, кто из комиков достоин получения гранта. Но Конгресс может, как и раньше, выделять деньги и обеспечивать свободу системе экспертной оценки – как это происходит сейчас в государственном университете, где преподаватели нанимаются своими же коллегами, а речь непопулярного преподавательского состава стандартно защищена от посягательств.

Национальные премии тоже могут присваивать лауреатам полуофициальный статус. Майя Лин получила Национальную медаль США в области искусства, так почему ее не получил Брюс? Билл Косби получил Президентскую медаль свободы, а также премию центра Кеннеди, но его комедия, хотя и достойна восхищения, гораздо более мягкая и осторожная. Аамир Хан и А. Р. Рахман оба получили Падма Шри, государственную награду Индии за вклад в развитие демократии (как и многие игроки в крикет и актеры). Так почему эти награды обошли стороной более экспериментальные и эмоционально сложные работы? Не стоит ждать ничего подобного сейчас в Соединенных Штатах, когда все федеральные деньги, выделяемые на искусство, вот-вот будут урезаны, что станет огромной ошибкой.

Заговорив о федеральном бюджете, мы подходим к очень деликатному вопросу: как будут финансировать эти проекты общественного искусства и удастся ли в таком случае избежать опасности тривиальности и вытеснения действительно бросающих вызов художников? Поскольку в качестве примеров я выбрала высококлассные проекты, мы можем задаться вопросом: а как же они появились? Некоторые из них изначально не заручались поддержкой государства («Лагаан», карикатуры Билла Молдина, в каком-то смысле поэзия Уолта Уитмена), но из-за их высокого качества им вскоре придали официальную роль. Некоторые из них были программными заявлениями одного руководителя. В других случаях проницательный политический лидер делал все, чтобы способствовать высокому качеству художественных работ: Рузвельт не представлял каждый художественный проект Конгрессу, хотя Управление промышленно-строительными работами общественного назначения оплачивало их. Мэр Дэйли не просил у городского совета большинства голосов для строительства Миллениум-парка и действительно финансировал его в основном за счет частных пожертвований. К Гэри обратились непосредственно от лица города и через частных благотворителей без проведения конкурса, хотя чикагская общественность и ее архитектурные критики всегда любят высказывать свое мнение, и в тот раз они обрадовались его участию. (Сейчас общественность и СМИ в Чикаго обсуждают еще один крупный проект – реконструкцию Военно-морского пирса, хотя и в совещательном качестве.) Конкурс на создание Мемориала ветеранов войны во Вьетнаме был открытым, хотя на самом деле открытый конкурс относительно редкое явление[480]. Не существует правил, в которых было бы прописано, как лучше заказывать и финансировать создание объектов общественной культуры, но эти примеры показывают, что прямое законодательное одобрение финансирования конкретных проектов является и должно быть исключением. И длинный список высококлассного общественного искусства, созданного другими способами, показывает нам, что эти способы по своей сути не являются недемократическими.

Все нации сталкиваются с трагедиями, которые взывают к духу глубокого сострадания. Все нации сталкиваются с отвращением, которое становится причиной стигматизации и исключения. Размышляя о том, как функционируют трагические и комические празднества, мы видим самые разнообразные эксперименты, которые претворяют их в реальность сегодня, поскольку современные общества находят способы прийти к гармоничному единству из огромного множества, или, как говорит Лисистрата, сплести отдельные нити в единый клубок общественного благополучия.

На этом этапе образ Керубино как гражданина достиг своего полного развития. Мы начали с того, что добавили к его заинтересованности и взаимности подлинно политическую приверженность свободе и критике в духе Дж. С. Милля (третья глава), а затем – решимость преодолеть телесное отвращение в духе баулов (четвертая глава). Затем мы предложили психологическую теорию, которая сложила эти аспекты его личности во вполне правдоподобную концепцию человеческого развития. Эта концепция показала нам, как можно расширить круг заботы и сострадания и преодолеть отвращение и почему игра и воображение играют в этом ключевую роль (шестая и седьмая главы). Еще во второй части мы четко обозначили политическую структуру и набор отчетливых политических устремлений, предоставив Керубино, так сказать, дом (пятая глава).

Затем мы обратились к сложному вопросу о том, как справедливые политические принципы, к которым стремится воображаемая нация, могут быть воплощены в эмоциях, имеющих действенную силу. Мы показали, как любовь к этому политическому дому могла быть сконструирована в форме расширенного сострадания, в котором Керубино как гражданин любит то, что принадлежит ему, испытывая сильные эвдемонистические эмоции и в то же время понимая общие принципы справедливости и постигая их в этих самых эмоциональных переживаниях. (Так, требование Ролза обеспечивать эмоции, основанные на принципах, удовлетворяется, но в эвдемонистическом ключе, а значит, в более личном – и к тому же в таком смысле, который включает определенный вид любви, необходимый для преодоления нарциссизма.) Мы утверждали, что должным образом сформированная любовь к нации абсолютно совместима с причудливой индивидуальностью и приверженностью свободе. А в этой главе мы, не сосредотачиваясь исключительно на любви к самой нации, в более общем смысле показали, как проникнутое любовью сострадание может, расширяясь, стать средством реализации политических принципов, не переставая при этом объединять граждан с тем, что они любят. Мы показали, как смех, оставаясь беззаботным и беззастенчивым (потому что смех, действительно, таким и является), может преодолеть отвращение и способствовать общему благу.

ГЛАВА 10. ВРАГИ СОСТРАДАНИЯ

СТРАХ, ЗАВИСТЬ, СТЫД

Я густо усажу, как деревьями, союзами друзей и товарищей

все реки Америки, все прибрежья ее великих

озер и все ее прерии,

Я сделаю, чтобы города было невозможно разнять, так

крепко они обнимут друг друга,

Сплоченные любовью товарищей…

Уолт Уитмен «Для тебя, Демократия»

Я был рад заметить, что привилегиями сада пользовались примерно в равной степени представители всех классов

Фредерик Ло Олмстед, 1851 год (о парке Биркенхед, Ливерпуль)

I. СОСТРАДАНИЕ В ОСАДНОМ ПОЛОЖЕНИИ

Формирование гражданского сострадания требует от нас понимания того, что ему угрожает. Весь наш проект начинается с печальной реальности: люди склонны быть ограниченными и скупыми в своих симпатиях и неохотно поддерживают проекты, направленные на общее благо, если они требуют жертв. Они также склонны к отвратительным практикам, вроде проецирования вызывающих отвращение свойств на подчиненные группы, которые затем в идеологии большинства воспринимаются как полуживотные. На данном этапе нашего исследования у нас есть некоторое понимание того, как сострадание может быть усилено и обобщено, а проецируемое отвращение сведено к минимуму посредством различных гражданских проектов.

Однако у сострадания есть и другие враги. И эти враждебные силы некоторым образом связаны с нарциссизмом, который сужает круг сострадания, или со страхом перед телесностью, который порождает проецируемое отвращение. Тем не менее они отличаются и от отвращения, и друг от друга в своем специфическом эмоциональном содержании и, следовательно, отличаются и стратегии, необходимые для их сдерживания. Этими врагами являются страх, зависть и стыд. В каждом из них есть что-то хорошее или, по крайней мере, хороший аналог, но также у них есть пагубные тенденции, которые могут помешать поддержке хороших политических начинаний. Следовательно, их необходимо понять как можно лучше, чтобы мы смогли представить стратегии, которые минимизировали бы конкретный ущерб, наносимый ими. Таким образом, наш проект становится более сложным: мы нуждаемся не только в хорошем понимании сострадания, любви и отвращения в основе нашего исследования патриотизма и нашего предложения относительно новых трагических и комических празднеств. Нам также нужны политические проекты, нацеленные на сокращение ущерба от этих трех эмоций, который они причиняют даже в более-менее стабильных демократиях. Поскольку у всех у них (или, в случае с завистью – у ее ближайшего родственника) есть хорошие аспекты, необходимо глубокое понимание каждой из трех эмоций и их различных видов: мы не хотим терять гражданские преимущества, предотвращая при этом гражданский ущерб.

Во всех трех случаях одним из самых лучших средств предотвращения ущерба является усиление самого расширенного сострадания. Отсюда мы легко можем сделать ошибочный вывод, полагая, что конкретные стратегии, направленные на сдерживание этих трех потенциально вредных эмоций, не являются необходимыми и что все, что нам нужно сделать, – это сформировать крепкое чувство товарищества – высадить густой лес дружеских отношений, о котором говорит Уитмен. Нельзя сказать, что такой подход абсолютно неверный, но он упускает нечто важное. Эти три вредные эмоции весьма специфическим образом взаимодействуют с различными аспектами сострадания, с разных сторон подвергая его опасности. Хотя это правда, что общее укрепление обороны предоставляет общую защиту от нападения – ни одна хорошо управляемая армия не защитит себя, не попытавшись сначала как можно лучше понять, откуда движется враг и как он планирует атаковать. Такое понимание даст руководителям шанс подготовить гораздо более эффективную оборону, укрепляя конкретные уязвимые участки, вместо того чтобы беспорядочно распределять ресурсы.

Конечно, закон имеет исключительно важное значение. Законы и институции защищают нас от ущерба, наносимого дурными гражданскими страстями; кроме того, закон часто предшествует формированию достойных чувств и направляет их. Мы, конечно, не хотим ждать, пока большинство людей полюбят друг друга, прежде чем мы начнем защищать гражданские права наиболее уязвимых групп. Ханна Арендт ошибочно полагала, что мы должны дождаться расовой гармонии в обществе, прежде чем принимать законы против дискриминации[481]. Наоборот, сила закона была необходима, чтобы положить начало – пусть болезненному и медленному – процессу эмоциональных изменений, который все еще продолжается. Вооруженная федеральная полиция, которая защищала юношей и девушек, поступивших в университеты Юга, предшествовала эмоциональным изменениям в южных штатах. Федеральные агенты были маяком надежды и защитой для угнетенных, способствуя тем самым постепенному изменению общественных настроений. Все это кажется достаточно очевидным.

Однако наш проект – это не исследование эмоциональных следствий хороших законов. Это более тонкое и пространное исследование того, как публичные стратегии могут помочь хорошим законам, влияя на эмоциональный климат публичной культуры. Оно основывается на предположении о том, что хорошие законы редко возникают или остаются стабильными с течением времени без эмоциональной поддержки. Таким образом, пока мы думаем, как защитить права меньшинств посредством законов (ожидая, что они сами по себе повлияют на общественное отношение к меньшинствам), одновременно мы должны также думать о формировании такого эмоционального климата, который поддерживал бы хорошие законы и институции. Например, весьма успешные попытки Мартина Лютера Кинга – младшего укрепить надежду и сформировать новое представление об истории и сущности нации оказались важным дополнением к политике президента Линдона Джонсона и других, кульминацией которой стал Закон о гражданских правах 1964 года. Национальный праздник, посвященный наследию Кинга, является одной из стратегий укрепления и дальнейшего развития эффективных законов в этой области. Хотя, как и большинство подобных стратегий, этот праздник уязвим перед апатией и рутинизацией, поэтому он нуждается в постоянном обновлении. (Эта опасность присуща большинству стратегий, которые мы используем для поддержки эмоций. В разжигании любви такого типа важную роль играет удивление. Вот почему – и это понимали Тагор и Уитмен – нам необходимо привлекать новые поколения творческих личностей, способных создавать новые и захватывающие образы. Но мы также должны признать, что действительно великое произведение искусства, подобно великой дружбе, может постоянно пересматриваться, в нем могут открываться новые возможности или же что-то привычное может в новом контексте открыться с совершенно иной стороны.)

II. СОСТРАДАНИЕ ПРОТИВ САМОГО СЕБЯ

Прежде чем мы начнем изучать три враждебные эмоции, мы должны четко понимать, что иногда сострадание само себе злейший враг. Исследования Бэтсона показали, что сострадание, причиной которого стала личная история о несчастье, часто может дестабилизировать благие принципы именно из-за подобного партикуляризма[482]. В его исследованиях – несмотря на то что сострадательное понимание трудного положения людей, нуждающихся в пересадке органов, привело нас к принятию эффективной политики в этой области – услышанная яркая история о трагедии одного из пациентов может заставить нас отказаться от стратегии и процедуры, несправедливо передвинув этого человека на первое место в очереди на пересадку органов. Один затмевает многих.

Феномен, описанный Бэтсоном, настолько знаком, что вряд ли есть необходимость иллюстрировать его примерами. Родители могут поддержать цели инклюзивного развития в рамках системы школьного образования вообще, но как только эта программа заставит их детей столкнуться с конкретными трудностями, они тут же поменяют свое мнение. Граждане способны поддерживать справедливую для всех политику до тех пор, пока трудности не коснутся лично их и их близких. Как только это произойдет – сильное сочувствие к собственной семье или группе затмит стремление ко всеобщему благу. Но эта проблема возникает не только когда в игру вступают эгоистичные интересы: она может повлиять на любую ситуацию, в которой отдельно взятый случай становится особенно заметным и, следовательно, западает в душу[483]. Когда принимают новые законы, защищающие права меньшинств, мы обычно слышим много личных историй, которые побуждают законодателей поддерживать эти меры. Тем не менее ссылки на личный опыт иногда могут стать препятствием для действительно беспристрастной политики.

В нашем обсуждении трагических празднеств мы рассматривали этот вопрос с двух сторон. Во-первых, мы настаивали на том, что хорошо бы трагическое положение изображать в несколько обобщенной и абстрактной форме, чтобы люди естественным образом выбирали общую и справедливую политику, а не облегчение страдания конкретных людей. (Рузвельт очень хорошо понимал эту тонкость, отбирая фотографии, которые отражали экономические проблемы в целом, а не в отдельно взятых случаях[484].) Такие обобщенные переживания сострадания прокладывают мост к хорошим принципам и сами по себе являются эмоциями, в которых принципы заложены как часть их содержания. В качестве примера можно привести эмоции Кинга, в которых выражаются надежда на справедливую Америку и стремление к ней, и призыв Линкольна к состраданию к павшим солдатам, который также воплощает любовь к принципам, за которые они погибли. В обобщении есть свои риски: например, оно может закрепить враждебные стереотипы, но, когда оно сосредоточено на общих человеческих целях и уязвимых местах, оно может избежать этого и фактически подорвать враждебные стереотипы. Во-вторых, мы сказали, что сострадание никогда не должно быть некритичной основой политики: оно всегда должно быть в диалоге с принципами и общими моральными нормами. Более того, здоровая критическая культура должна удерживать сострадание от вырождения в сектантское и неравное сочувствие.

Эти меры предосторожности важны, и они в какой-то степени справляются с указанной трудностью. Тем не менее результаты экспериментов Бэтсона напоминают нам, что, даже когда хорошие принципы установлены, живое сострадание к отдельным индивидам угрожает честной работе этих принципов, поэтому мы должны осознавать эту опасность и быть готовыми отразить ее, не теряя эмоциональной силы и понимания, которые содержатся в сострадании.

Проблема Бэтсона становится более острой, когда мы вспоминаем, что нам нужно не более умеренное или отстраненное сочувствие, но, напротив, что-то более близкое к любви и периодически озаряемое ею. Мы утверждали, что преодоление отвращения и формирование доверия требует любви во время процесса психологического становления ребенка и что зрелая симпатия взрослых также должна оживляться этой страстной и квазиэротической эмоцией и сохранять к ней доступ, чтобы доверие не превратилось в безжизненный симулякр. Религия человечества Тагора (с бенгальскими баулами в центре программы формирования гражданственности) согласуется с выводами нашего исследования развития ребенка. В этом исследовании центральная роль отводится любовной игре, которую Винникотт называет «тонким взаимодействием». Соответственно, в том типе патриотизма, который действительно казался способным преодолеть ограниченность и эгоизм, этот элемент любви был адресован истории, географии, людям и институциям нации – будь то в сильнейшей поэтической риторике Кинга или в использовании Ганди песен Тагора. Поскольку эта любовь – не абстрактная основанная на принципах любовь в духе Ролза или Хабермаса, она особенно уязвима перед ограниченностью и ослаблением любви. И поэтому нам нужно хорошо подумать, как защитить наш проект от этих опасностей в самой его основе. Эта проблема лишь отчасти является проблемой эгоизма: в том числе перед нами вопрос, почему частности бросаются в глаза, отвлекая внимание от целого.

Одно очевидное решение – верховенство закона. Но как мы можем вызвать эмоции, которые поддерживают справедливые законы и политические меры, в том числе стратегии, поддерживающие достойные международные отношения и надежду на мир? Давайте еще раз подумаем о двух наших средствах. Во-первых, тип сострадательной любви, который мы формируем, – с одной стороны, яркий и личный, направленный на конкретные особенности национальной истории, географии и культуры; с другой стороны, он должен быть всеобъемлющим и несколько абстрактным, как предлагает Ролз, чтобы охватить всех членов нации. Здесь нет никакого противоречия. Фотографии «Нового курса» (как персонаж Софокла Филоктет, которого сыграло реальное и конкретное тело) были ярко, жгуче индивидуальными, демонстрируя влияние экономической катастрофы на незабываемые конкретные тела, но в то же время фотографии скорее отображали ситуацию в целом, а не в каждом конкретном случае. Зритель «Лагаана» (как и в случае с «Лисистратой» Аристофана) может полюбить каждого персонажа как отдельную личность, но в то же время видеть в них собирательный образ различных классов Индии. Тело Ганди вдохновляло, потому что оно принадлежало ему, а сам он был совершенно уникальной личностью; но в то же время тело постоянно олицетворяло общеполитические ценности. Возвышенные речи Мартина Лютера Кинга – младшего, весьма похожие на поэзию Уолта Уитмена, смогли обеспечить страстную вовлеченность и одновременно заставить слушателей задуматься обо всей истории Соединенных Штатов – их прошлом, настоящем и будущем[485].

Действительно, если мы примем аргумент Тагора и мою переформулировку этого аргумента, предложенную во второй части, то именно в силу того, что речь идет о поэзии, которая трогает сердца, разум может быть приведен – как если бы он шел по тому длинному изогнутому мосту в Миллениум-парке – к созерцанию большой и всеобъемлющей общности. Формирование правильного вида эмоций, балансирующих между частным и общим, является сложной задачей, но вряд ли невозможной.

Но поскольку баланс настолько важен и его так трудно достичь, даже хорошо подобранные символы должны стать частью диалога, который также включает в себя аргументы, касающиеся вопросов справедливости и открытости – особенно в наших неидеальных обществах, где эти цели еще не до конца достигнуты. Эмоции, опять же, не являются основополагающими, но являются частью разговора. На самом деле это собственное средство Бэтсона от проблемы, которую он обнаруживает. Не следует отвергать понимание, воплощенное в эмоциональной реакции, заключает Бэтсон, поскольку без него теряется большáя часть нашей этической связи с другими. Но в то же время необходимо обращать внимание на принципы и сдерживать эмоции соответствующим образом.

Обратим внимание на то, что мы имеем и чего мы не имеем в виду, говоря, что любовь важна для справедливости. Мы, конечно, не подразумеваем, что любовь – это некритическая основа политических ценностей. Мы также не считаем, что она может достичь чего-то хорошего сама по себе, без аргументов и общих норм. И тем более мы не утверждаем, что все граждане должны быть движимы политической любовью. И конечно, мы не думаем (к счастью!), что политическая любовь должна быть непрекращающимся переживанием. (Любовь неверно представлять как постоянное переживание. Это отношение, включающее в себя калейдоскоп самых разных чувств, действий и реакций, в том числе сильную сосредоточенность на другом человеке, но в то же время уединенное культивирование собственных интересов и даже сон.) Напротив, основная идея в том, что публичная культура не может быть отстраненной и бесстрастной, если мы хотим сохранить хорошие принципы и институты. В ней должно быть достаточно всеобъемлющей любви, достаточно поэзии и музыки, достаточно доступа к духу привязанности и игры, чтобы отношения людей друг к другу и к нации, в которой они живут, не стали просто мертвой рутиной. Говоря об эмоциях, Уитмен и Тагор описывают ингредиент, который действует, как закваска.

Итак, что может сделать мудрая публичная культура, чтобы предотвратить угрозу общим устремлениям, создаваемую определенными типами страха, зависти и стыда, сохраняя при этом хорошие роли для других типов этих же эмоций?

III. СТРАХ: ОГРАНИЧИВАЮЩАЯ ЭМОЦИЯ

Страх очень полезен, даже необходим. Он уводит нас от опасности. Без его подсказок мы бы все были мертвы. Даже в политической и правовой сферах страх может быть разумным, представляя собой хороший ориентир. Англо-американское уголовное право с его доктриной «разумного страха» в области самообороны предполагает, что страх смерти и серьезных телесных повреждений является законной мотивацией для самообороны. Но, конечно, цели этого «разумного страха» соответствуют центральной части того, что уже регулируется уголовным правом. Размышление о том, чего мы обоснованно опасаемся, – хороший ориентир для законотворчества. И, как убедительно показал теоретик Андраш Шайо, бывший судья Европейского конституционного суда, страх играет важную роль и в конституционном праве: общества, думая об опасностях, которых они обоснованно боятся со стороны властей, формулируют свое представление об основных правах, которые не могут быть нарушены[486].

Однако для того, чтобы встать на сторону закона, страх должен сочетаться с общей заботой. Размышляя о том, что является предметом страха для нас, мы видим, чего следует избегать всем. Но для того, чтобы распространить эту заботу на других, требуется сочувствие, которое не всегда идет в паре со страхом. В самом деле, страх часто может отвлечь нас от общего сочувствия. Чтобы понять почему, давайте посмотрим, что мы знаем о страхе[487].

Страх – необычайно примитивная эмоция. Он встречается у всех млекопитающих, у многих из которых нет когнитивных предпосылок для сочувствия (требующего позиционного мышления), чувства вины и гнева (требующих представлений о причине и вине) и горя (требующего оценки значимости потерянного индивида). Теперь мы знаем, что такие «простые» животные, как крысы и мыши, способны оценивать объекты как хорошие или плохие для себя. Все, чего требует страх, – некоторой рудиментарной ориентации на выживание и благополучие. Важная работа Джозефа Леду показала, что передача сигналов испуга задействует разные части мозга, но решающую роль играет миндалевидное тело, часть мозга, которая является общей для всех позвоночных[488] и не связана с высшими когнитивными способностями. Его исследования не доказывают, что страх заключен в миндалевидном теле, объясняет Леду. Он изучает поведение при испуге у крыс и людей, а не эмоцию страха. Леду полагает, что страх сам по себе является субъективным состоянием сознания, и его связь с поведением при испуге нуждается в дальнейшем изучении. Даже там, где речь идет о поведении при испуге, он утверждает, что это функция всего головного мозга, а не только миндалины[489]. Тем не менее Леду показывает, что человеческий страх связан с глубоко укоренившимися эволюционными тенденциями: форма змеи, например, вызывает испуганное поведение даже у людей, которые никогда со змеями не взаимодействовали. Более того, постоянный страх формирует условный рефлекс, и от него очень трудно отучиться.

Таким образом, страх – это форма повышенного внимания, но с очень узкими рамками, по крайней мере на начальном этапе. Его объектами становятся собственное тело и, возможно, в более широком смысле собственная жизнь человека, а также связанные с ней люди и вещи. Страх провоцируется механизмами, которые основываются на подлинной эволюционной полезности, но которые в то же время упорно сопротивляются обучению и моральному мышлению. Страх может быть разумным, базироваться на обоснованных взглядах на добро и зло; его также можно расширить, включив в него все сообщество, как в случае создания конституции, описанном Шайо. Но при этом страху присущи тенденции, которые сопротивляются его употреблению на благо.

Наши реакции испуга могут быть ошибочными по-разному. Естественные страхи (включая страх перед очертаниями змеи, испуг от внезапных звуков или появлений) могут быть полезны, но в то же время их можно использовать во вред. Люди могут начать ассоциативно бояться групп, которых культура связывает со скрытностью и жизнью втайне, или с изворотливостью и уловками – все это стереотипы, используемые для демонизации представителей меньшинств. Но, конечно, естественные реакции лишь незначительно влияют на людей: мы должны учиться у нашего общества тому, что полезно и вредно, способами, выходящими далеко за рамки эволюционной биологии, и только потом мы подключаем наш механизм страха к этому пониманию. В конечном счете мы должны сформировать концепцию нашего собственного благополучия и того, что ему угрожает, учитывающую опасности нашего сложного мира.

Здесь кроется множество потенциальных проблем. В каждом обществе риторика и политика работают над представлениями об опасности, делая ее заметной там, где она действительно существует, но в то же время создавая ощущение опасности даже там, где ее нет. В «Риторике» Аристотель анализирует процесс, посредством которого политическая риторика создает ощущение опасности или устраняет его, ясно показывая нам те моменты, в которых может возникнуть ошибка. Мы можем неправильно оценить угрозу или недооценить ее масштабы. Или мы можем быть правы относительно угрозы, но ошибаться в ее причинах. Или же у нас может быть неправильное представление о нашем благополучии, которое заставляет нас бояться чего-то, что совсем не является плохим (например, включение новых этнических групп в нашу нацию)[490].

Даже в самых надежных случаях, когда страх «рационален» в отношении узкого круга переживаний, он очень часто бывает чрезмерно узким. Из-за склонности человека, испытывающего страх, к интенсивному сосредоточению на себе (в силу биологической природы страха) эта эмоция часто захватывает мысли, мешая думать о чем-либо, кроме себя и своего ближайшего окружения, до тех пор, пока сильная тревога не утихнет. Как следствие, публичная культура, которая стремится к поощрению расширенного сострадания, должна также подумать о способах сдерживания страха и его правильного направления, поскольку, как только он возникнет, благо других, скорее всего, отойдет на второй план.

Страх присутствует везде – во благо и во вред нам. Общества могут формировать его в разных местах и разными способами. Здесь будет достаточно двух противоположных примеров: политическая риторика Франклина Делано Рузвельта, сдерживающая потенциально опасный уровень общественного страха и управляющая им, и городская архитектура в Дели и Чикаго, создающая страх там, где раньше было сочувствие – или, напротив, формирующая основу для сочувствия через управление страхом.

Умерим страх оптимизмом и усилием: первая инаугурационная речь Рузвельта (1933)

Иногда текущие события действительно вызывают тревогу. Было бы разумно собрать все свои вещи и переехать в другое место, сдаться или просто убежать, чтобы, прежде всего, защитить себя и свою семью от ущерба, который кажется неизбежным. Одним из таких событий является война, но все же лидерам необходимо сплотить людей, чтобы храбро и с чувством товарищества противостоять агрессору. Страх центробежен – он рассеивает потенциально объединяющую энергию народа. То, что говорят лидеры, может иметь большое значение для объединения людей вокруг общего проекта.

Знаменитая речь Уинстона Черчилля 13 мая 1940 года, его первая речь в палате общин в качестве премьер-министра, – очевидный пример, который мы можем рассмотреть как парадигмальный случай мудрого политического укрощения страха. В то время существовала реальная опасность того, что страх и истощение приведут народ к катастрофе. Цель Черчилля, которую он блестяще выполнил, была в том, чтобы точно охарактеризовать предстоящие огромные усилия и развеять страх поражения в пользу духа надежды и солидарности. Приведем ключевой фрагмент его речи:

Я повторю перед палатой то, что уже сказал присоединившимся к новому правительству: «Я не могу предложить ничего, кроме крови, тяжелого труда, слез и пота».

Нам предстоит суровое испытание. Перед нами много долгих месяцев борьбы и страданий. Вы меня спросите, каков же наш политический курс? Я отвечу: вести войну на море, суше и в воздухе, со всей мощью и силой, какую дает нам Бог; вести войну против чудовищной тирании, превосходящей любое человеческое преступление. Вот наш курс. Вы спросите, какова наша цель? Я могу ответить одним словом: победа, победа любой ценой, победа, несмотря на весь ужас, победа, каким бы долгим и трудным ни был путь; потому что без победы не будет жизни. Это важно осознать: если не выживет Британская империя, то не выживет все то, за что мы боролись, не выживет ничто из того, за что человечество борется в течение многих веков. Но я берусь за эту задачу с энергией и надеждой. Я уверен, что нашему делу не суждено потерпеть неудачу. И в этот момент я чувствую себя вправе настаивать на всеобщей поддержке, и я призываю: «Идемте же, идемте вперед единой силой».

Исключительная с точки зрения технической риторики, эта речь с ее звучными библейскими фразами, заклинательными повторениями, искусными повторами и крещендо так же продуманна, как и все речи Цицерона, который, несомненно, был ее вдохновителем (несмотря на то что сам Черчилль был слабым специалистом в области классической филологии!). С точки зрения эмоций речь придерживается очень интересной траектории. Черчилль фактически начинает из самого сердца народного страха, и вместо того, чтобы отвернуться от него, он противостоит ему: Да, все настолько плохо. Перед нами ужасное испытание. Но в этот самый момент задача начинает приобретать героические и в этом смысле привлекательные и несколько чарующие масштабы, поскольку речь Черчилля вызывает целый ряд образов: подвиги Геракла против чудовищ, классические истории для школьников о битвах и опасностях, образы прошлых британских побед над тиранией (здесь недалеко и до лорда Нельсона). Затем Черчилль возвращается к имеющейся альтернативе. То будет не дружеская встреча с германскими элитами (как, вероятно, полагали Эдуард VIII и миссис Симпсон[491]), а исчезновение всего прекрасного в Британии; и здесь Черчилль заостряет внимание на своем любимом моменте, говоря, что Британская империя – необходимое условие мировой цивилизации и прогресса. Он заставляет аудиторию испытывать страх, делая его объектом не что иное, как исчезновение человечества вообще в случае исчезновения ценностей Британской империи. Империя выглядит настолько необходимой и прекрасной, что жертва вполне оправданна – и теперь Черчилль обращается к «надежде» и «энергии». Можно сказать, что он становится бесстрашным школьником-героем, сражающимся с силами тьмы – возлюбленным персонажем британской публики от Тома Брауна[492] до Гарри Поттера. Затем он формирует вокруг себя сообщество: эмоциональная дуга речи дала ему право говорить о «единой силе».

Теперь давайте обратимся к более ранней речи Рузвельта. Война в буквальном смысле была еще далеко, но отношение Рузвельта к экономическому кризису по духу близко к отношению Черчилля к чрезвычайному военному положению. Как Черчилль, Рузвельт ведет дугу от страха к надежде и солидарности, но в типично американском духе на место империи приходят опора на собственные силы и христианская мораль[493].

Рузвельт, как и Черчилль, начинает с обещания говорить откровенно: американцы ждут, что он обратится к ним «с прямотой и решимостью, как того требует нынешнее положение нашей страны». На протяжении всей речи Рузвельт настойчиво описывает нынешнее состояние нации как состояние войны, говоря, что мы должны взяться за «эту задачу так, как мы действуем в чрезвычайных военных условиях». Его политика – это «направления атаки». Американцы – это «дисциплинированная, преданная армия»; он берет на себя руководство «великой армией нашего народа, направляя ее на целеустремленное решение наших общих проблем». Он лишь просит широких властных полномочий «для борьбы c чрезвычайной ситуацией». И все же в самом начале он использует другой центральный мотив: проблема не настолько серьезна, чтобы ее нельзя было решить с помощью американской изобретательности и уверенности в себе. Она не сравнится с «испытаниями, которые наши предки одолели, ибо верили и не страшились». И действительно, его самая первая характеристика экономического кризиса содержит в себе сочетание мрачной оценки ситуации с радостным напоминанием о том, что это не та проблема, которая лежит в основе идентичности Америки:

С таким настроением мы встречаем наши общие трудности. Они, слава Богу, касаются только материальных вещей. Текущие показатели снизились до фантастического уровня; налоги выросли; наша платежеспособность упала; на всех уровнях власти сталкиваются с серьезным сокращением дохода; средства обмена заморожены в торговых потоках; промышленные предприятия повсеместно приостанавливают работу; фермеры не находят рынков для своей продукции; многолетние сбережения тысяч семей обесценились. Самое главное – перед множеством безработных граждан встала серьезная проблема выживания. И не меньшее число людей трудятся в поте лица своего, мало что получая взамен. Только неразумный оптимист может отрицать мрачную реальность текущей ситуации.

Как и Черчилль, Рузвельт с мрачной откровенностью перечисляет проблемы своего времени, показывая, что страх оправдан и рационален. Но в то же время он указывает путь за пределы этих проблем, говоря, что «Слава Богу, они касаются только материальных вещей». И хотя лейтмотивом основного аргумента являются уверенность в себе и совместная работа, вина фигурирует как важная второстепенная тема. Рузвельт отвечает на (непроизносимый вслух) тревожный вопрос о том, виноваты ли в нынешнем кризисе сама экономическая система Америки и весь ее демократический образ жизни в целом. Социализм поджидал за углом, и речь завершается словами: «Мы не оставили веру в будущее основ демократии. Народ Соединенных Штатов не потерпел неудачу». В начале речи Рузвельт настаивает на том, что ни американцы, ни их освященные веками традиции, в том числе (в целом) экономические традиции, не испытывают «недостатка в содержании». Всеобъемлющему состраданию не должна мешать мысль о том, что в самой Америке есть изъян. Таким образом, он позиционирует предлагаемые им реформы не как радикальные изменения, а как незначительные корректировки курса, которые позволят Америке оставаться верной самой себе.

Именно в этом контексте мы слышим самую известную часть речи, ближе к ее началу: «Поэтому первым делом разрешите мне высказать твердое убеждение, что единственное, чего нам следует бояться, это страха – отчаянного, безрассудного, неоправданного ужаса, который парализует усилия». Точно так же как Черчилль столкнулся с опасностью того, что британцы откажутся от продолжения войны, так и Рузвельт столкнулся с опасностью того, что американцы бросят Америку на произвол судьбы. Что бы это значило? А значило бы это отказ от общих усилий по решению экономических проблем в общем контексте (подлежащей реформированию) американской экономической системы. Это значило бы сдаться или стремиться к радикальной трансформации. Это значило бы рассеяние и отступление, а не объединение усилий.

У Черчилля был злодей, и его образ жизнерадостного школьника, сражающегося с чудовищем, основывался на живом ощущении реального зла на другой стороне. Злодеи Рузвельта, напротив, не воплощают в себе зло, но они глубоко ошибаются, действуя «отжившими свой век традиционными методами». На самом деле они даже несколько нелепы. Они всего лишь «некомпетентные» правители финансового мира, которые просто «отреклись», покинув свои посты, когда ситуация стала трудной. И что осталось теперь, когда они отреклись от трона? Царство, которое одновременно архаично библейское и абсолютно американское.

Спасаясь бегством, менялы оставили свои высокие должности в храме нашей цивилизации. Теперь мы можем вернуть этот храм к древним истинам. Мерой этого возвращения служит степень нашего обращения к общественным ценностям, более благородным, нежели простая денежная прибыль. Счастье заключается не просто в обладании деньгами, – оно в радости свершений, в творческом волнении. В безумной погоне за мимолетной прибылью больше нельзя забывать об этой радости и о моральном стимулировании труда. Эти мрачные времена будут оправданны, если научат нас, что наше истинное предназначение не прислуживать кому-то, а служить самим себе и нашим собратьям.

«Древняя истина» протестантской этики труда и христианский наказ братской любви служат Рузвельту удачным аналогом героя-искателя Черчилля. Менялы ошибаются потому, что не выполняют ежедневную полезную работу, а вместо этого участвуют в «безумной погоне» за «мимолетной прибылью». Они также неправы, потому что не любят ближнего своего, но преследуют только эгоистичные цели. Настоящая работа – американская и нравственная; а работа на благо других – еще более американская и нравственная, чем работа на себя. Страх и пораженчество теперь представлены как нехристианские и неамериканские эмоции.

Когда в конце речи Рузвельт возвращается к идеям экономического восстановления, он продолжает ту же линию, говоря, что усилия по восстановлению опираются как на «американский пионерский дух», так и на «политику доброго соседа – соседа, который решительно уважает себя и поэтому уважает права других; соседа, который уважает свои обязательства и уважает святость своих соглашений с соседями во всем мире». К этому моменту речи финансовый враг рассматривается как бесполезный персонаж – одновременно легкомысленный и эгоистичный, тогда как истинный американец, присоединяясь к общим усилиям, становится первопроходцем и добрым соседом, а помощь другим рассматривается как ответственный образ жизни.

У Рузвельта есть еще один противник, с которым он предпочитает не сталкиваться. Обращаясь к населению Америки, он призывает свою аудиторию не бояться за основательность американских институтов. Весьма настойчивое, хотя и в негативном ключе, упоминание вины в речи выдает присутствие левой оппозиции (включая Хюьи Лонга, уже представляющего опасность), которая действительно обвиняет американские институты в бедах нации. Рузвельту удается искусно низвести этого оппонента с позиции добросовестного критика нации до труса: поскольку в этой ситуации некого и нечего винить, негативная реакция оппозиции может быть вызвана лишь страхом. Конечно, это всего лишь риторический фокус, а не рациональный ответ на аргументы его противников-социалистов. С одной стороны, мы можем критиковать Рузвельта за его пренебрежительное отношение к ним; с другой – если мы разделяем его цели, мы можем понять, почему он говорит своей основной, неопределившейся, аудитории, что у его оппонентов нет принципиальной оппозиции, а есть только страх.

Сравнивая речь Рузвельта с речью Черчилля – при том что обе речи шедевры эмоционального воодушевления, – мы видим, что хороший ритор досконально знает свою аудиторию и знает, какие образы найдут отклик и какие призывы вызовут сильные эмоции. Британская общественность хочет победы любой ценой и хочет, чтобы славный дух империи выжил. Американец – моралист: он хочет быть ответственным и смелым, доказать свою самодостаточность и выполнить свой долг перед другими. Рузвельт претендует на то, чтобы описать Америку и американцев, но реальность, конечно, была непредсказуемой. Его вмешательство вызвало эмоции, имеющие решающее значение для создания такого рода объединенных усилий, необходимых «Новому курсу», в отношении которого действительно основным препятствием был страх. Конечно, мы не должны считать, что Рузвельт не допускал ошибок в том, что касалось страха (интернирование японцев в США было явно чрезмерным), чтобы согласиться с тем, что – учитывая его специфические цели – он нашел подходящие стратегии для их достижения в этой речи.

Городская архитектура в Дели и Гайд-парке: как сформировать страх и как начать с ним бороться

Города объединяют людей, которые различаются по расе, этносу, уровню достатка и религии. Укоренившиеся подозрения часто разделяют их, а планировка города может либо уменьшить, либо усилить эти подозрения. Городская архитектура создает образ жизни, иногда укрепляя дружбу, а иногда усиливая страх. Для последнего в городах всегда находятся причины: преступность, нестабильная занятость, разнообразие групп и языков. Но архитектура может многое сделать для того, чтобы превратить страх в открытую враждебность или, наоборот, смягчить его, поощряя решение проблем в духе товарищества.

Печальная история Старого и Нового Дели в Индии показывает нам, как легко посеять семена страха и раздора и как трудно восстановить уитменовское «товарищество», как только оно было утрачено. Мы можем начать с того факта, что практически вся современная индийская литература, посвященная архитектуре и планировке Дели, либо враждебна, либо ностальгична. В основном враждебность исходит от людей из других мест, вынужденных учиться жить в Дели. Хрестоматийным примером является роман «Белый тигр» Аравинда Адиги. Герой Адиги, сельский житель Балрам из Бихара, становится водителем богатого землевладельца. Большую часть своего времени он проводит, блуждая в лабиринте кольцевых развязок с громкими названиями, которые никак не относятся к повседневной жизни, но отсылают к британскому представлению о мировой истории и делают Нью-Дели максимально запутанным. Окруженный состоятельными людьми со всех сторон, Балрам чувствует себя потерянным и отчужденным. Он никогда не способен понять, в каком направлении он движется – практически неизбежный опыт в Дели. Белые роскошные жилища не кажутся ему красивыми, в них он видит лишь печаль и отчуждение. Нью-Дели кажется ему местом, где все зависит от плана, а вовсе не от людей, – местом, где всем людям, кроме богатых, очень трудно вести повседневную жизнь. Нет возможности прогуляться по рынку, поболтать, встретиться с людьми всех профессий, каст и классов. Только бесконечные дороги, казалось бы, ведущие в никуда. Людям даже негде поиграть в карты, только в центре кольцевой развязки шоссе, где шумное движение отрезает их от других людей и повседневной деятельности.

У каждой улицы в Дели имеется имя. Ну там Аурангазеб-Роуд, или Хумаюн-Роуд, или проезд Архиепископа Макариоса. Но никто, ни хозяева, ни слуги, ведать не ведают, как называется конкретная улица.

– Где тут тупик Николая Коперника?

Человек, может, всю жизнь прожил в тупике Николая Коперника, но на лице его рисуется изумление, а из разинутого рта вылетает только: «Хаан?»

[…]

И все проезды похожи как две капли воды, все вертятся вокруг газончиков, на которых спят, едят, играют в карты люди, и такое кольцо непременно выстреливает вдаль четырьмя улицами, и по какой бы дороге ты ни поехал, попадешь на очередное кольцо, посередине которого на травке опять спят и играют в карты, и перед тобой откроются еще четыре дороги. Попробуй не заблудись[494].

Напротив, старый Дели любят практически все, кто пишет о нем – от поэтов XVIII и XIX веков, бродивших по его улицам, до современных историков и архитекторов. «Кто бы хотел покинуть улицы Дели?» – написал на языке урду поэт Заук в середине XIX века. Современные авторы, начиная с британского историка Индии Уильяма Далримпла до Муширула Хасана, нынешнего директора Национального архива Индии, согласны с высказыванием Заука и разделяют его эмоции[495]. Эта любовь, однако, ностальгическая, обожающая то, чего не существует в реальности с 1857 года, но что все еще существует в живописи и поэзии.

Старый Дели был одним из тех городов, который понравился бы Джейн Джекобс, архитектурному критику, представительнице нового урбанизма: прямая противоположность заранее спроектированному городу, старый Дели органично вырос вокруг повседневной жизни и взаимодействия людей[496]. Он не хуже любого другого города иллюстрировал (по крайней мере, так рассказывают) идею человеческой свободы, о которой писала Джекобс в своих работах, посвященных городам. «Их замысловатый порядок – проявление свободы бесчисленного множества людей строить и осуществлять бесчисленные планы – во многих отношениях является великим чудом»[497]. Многочисленные сохранившиеся художественные изображения Дели XVIII и XIX веков[498] передают его архитектурное великолепие и уникальный эклектичный характер, в котором встретились индуистская и исламская культуры, создав неповторимый смешанный стиль. Описание событий в письмах и дневниках подтверждает это: индуисты, мусульмане и христиане, торговцы и члены королевской семьи Великих Моголов – все они взаимодействовали в сети связей, в которой даже британские оккупанты играли отведенную им роль.

Дели не были чужды военные завоевания, и даже в XVIII веке поэзия, посвященная Дели, выражает чувство разлома и соответствующую ностальгию. Великий поэт XVIII века Мир Таки Мир писал на урду: «Сейчас этот обычай почти исчез, но все же в былые времена / Друзья садились и разговаривали друг с другом днем и ночью»[499]. После особенно жестокой битвы Мир воскликнул: «Дели, который был избранным городом мира, где жила элита того времени; / Был разграблен и уничтожен обстоятельствами. / Я принадлежу к тому очень пустынному городу»[500]. Тем не менее к середине XIX века старый город в основном уцелел, поскольку разные мероприятия – от суеты магазинов до всенощных поэтических встреч – объединяли людей. Удивительно подробный рассказ Далримпла показывает, что у британского и индийского населения города были до смешного разные представления о распорядке дня: британцы поднимались в четыре утра, завершая все дела к восьми вечера; индийцы же вставали около двух часов после полудня и ложились спать на рассвете. Тем не менее взаимодействия было достаточно для культурного обмена в одежде и искусстве и даже для заключения приличного количества англо-индийских браков до печальной эпохи разделения, к которой мы вскоре обратимся[501]. Чтобы быть полностью включенным в этот город, не нужно было исповедовать какие-либо особые убеждения, хотя, возможно, нужно было любить поэзию и музыку.

Когда в 1857 году, в конце Восстания сипаев, англичане вторглись в город, этого было бы достаточно, чтобы захватить последнего императора Великих Моголов и взять под контроль Лал-Кила (или Красный форт). Однако вместо этого они проявили жестокость, повсеместно осуждаемую с тех пор. Они решили опустошить город поистине гомеровским образом, погасив угли его былого величия, чтобы Моголы вновь не пришли к власти. Мы знаем, каким был Дели до этих событий, по нескольким сохранившимся фрагментам (частям Красного форта и Джами-масджид – Соборной мечети), но большая часть нам известна по изображениям и рассказам. Как показывает Далримпл, новый британский архитектурный стиль был воинственным, евангельским, нетерпимым к индуистской и мусульманской культурам. Вместо того чтобы с уважением отнестись к культурному наследию Дели, как делали предыдущие поколения, они стремились к культурному геноциду. Не предпринимались никакие попытки восстановления; Дели превратился в город руин. И для того чтобы окончательно положить конец династии Великих Моголов, все мусульманское население было просто изгнано на долгие годы. Это привело к религиозному расколу, которого ранее не существовало и который поддерживался британцами до их ухода. «Для целого поколения, – пишет Салман Хуршид, – Дели стал городом далекой ностальгии, смешанной с горькими и печальными воспоминаниями, разрушенными памятниками и руинами его имперских дней»[502].

Цель британцев состояла в том, чтобы посеять страх и разрушить братство. Но, конечно, они не могли править посреди кучи обломков, а потому их следующей задачей было построить Новый Дели, из которого они могли бы править, – имперский Дели. С этой целью они обратились к архитектору Эдвину Лаченсу, который вместе со своим коллегой Гербертом Бейкером создал Нью-Дели, практически не отличающийся от того, каким мы его знаем сейчас[503]. Их целью было выразить превосходство и внушить благоговейный страх, а благоговение в отличие от удивления является по своей сути иерархической эмоцией, выражающей подчинение большей силе[504]. Нью-Дели, следовательно, был настолько далек от старого Дели, насколько это можно было себе представить: в отдаленном месте, сильно южнее, а не в самом городе; первозданный белый цвет вместо замысловатой цветной мозаики; неприступный для повседневной жизни, так, чтобы обычные люди побоялись туда заходить; частично расположенный на высоком холме Райсина, чтобы правители могли смотреть сверху вниз на своих подданных. Лаченс был по-своему талантливым архитектором, и его попытки привнести индийские мотивы в европейские здания привели к некоторым интересным результатам. Дом Тин Мурти, который позже станет известен как дом Неру, где сейчас расположены Музей Неру и библиотека, впечатляет своей классической простотой. Тем не менее новый город скорее монолитен, весом и неприкасаем, а не энергичен и обжит. Возникает ощущение, что лучше к нему близко не подходить, а сама его белизна вместе с лабиринтом геометрических, но все еще едва различаемых улиц внушает страх. В этой обстановке американец окажется менее обескураженным, поскольку новый город отдаленно напоминает Вашингтон, округ Колумбия. Открытые озелененные территории некоторых (на сегодняшний день) общественных парков, а также частные площадки для игры в поло и крикет оказывают успокаивающее воздействие для неиндийского взгляда – но не для бедняков Дели, которые живут далеко от и так относительно небольшого количества красивых общественных мест.

Из города поэзии Дели быстро превратился в город страха. Как пишет Мальвика Сингх, «[город] разделился на «их» и «нашу» части – на островную резиденцию правительства и активный, постоянно растущий, укоренившийся культурный центр»[505]. Но этот центр с самого начала ощущал себя раненым. Мирза Галиб, придворный поэт последнего Великого Могола (чей побег из города Далримпл подробно описывает, опираясь на дневники и письма), подвел итог всему этому: «Четыре вещи поддерживали жизнь Дели: форт, ежедневные толпы людей в Джами-масджид, еженедельная прогулка до моста через Ямуну и ежегодная ярмарка цветов. Ничего из этого не осталось, так как же выжить Дели? Да, когда-то был на этой индийской земле город под названием Дели»[506]. Когда Джейн Джекобс описывает «смерть» больших американских городов, она имеет в виду непреднамеренное разрушение местного образа жизни ревностными, но благонамеренными градостроителями. Дели же настигла не просто смерть; это было умышленное убийство.

Сегодня ничего нельзя предпринять, чтобы вернуть то, что было утрачено. Новая местная элита теперь правит из Нью-Дели, но «центр» совсем не похож на то, чем он когда-то был. Многое в нем коммерциализировано и изуродовано и внушает, пожалуй, еще больший страх, чем изящные, пусть и неприступные массивы Лаченса. Однако район вокруг Университета Дели дает некоторое представление о былых временах. Южнее предпринята крошечная попытка восстановить память – новый проект группы архитекторов, которым дали разрешение восстановить гробницы Великих Моголов XVI и XVII веков в садах Лоди – одной из частей старого Дели, географическая отдаленность которой спасла ее от разрушения. Ведутся и другие реставрационные проекты, но слишком многое кануло в лету, чтобы восстановить хоть что-то похожее на старый город. С точки зрения групповых отношений индуистско-мусульманское сосуществование XIX века никогда не было полностью воссоздано, кроме как среди представителей высших классов. Сейчас в городе есть определенные «мусульманские кварталы», куда часто совершает набеги полиция, когда вспыхивает связанная с террористами паника[507]. И пропасть между элитами и всеми остальными, созданная Нью-Дели и британцами, все еще сохраняется, несмотря на смену поколений.

История Дели не говорит о том, что проектирование – это плохо. Джейн Джекобс не права, когда в общем виде выступает против него. Особенно в условиях быстрого роста городского населения централизованное планирование имеет важное значение для того, чтобы города работали на благо людей, как показывает история Центрального парка (Нью-Йорк). Многие города развивающихся стран (Бангалор, Дакка, Джакарта) стали непригодными для жизни не из-за преднамеренного злого умысла, а просто из-за незапланированного хаотичного разрастания. История Дели показывает, что целенаправленное формирование страха может разрушить городскую жизнь на века, особенно в сочетании с планированием, которое намеренно создает центр власти недоступным ни для кого, кроме элит.

Печальная история Дели показывает нам, насколько тесно городская архитектура связана с товариществом между группами: как легко посеять семена страха и как трудно изменить выросшую из них архитектуру страха, которая приходит на смену разрушению. Страх питается разделением и усиливается образами силы; никакое чувство товарищества не может с легкостью залатать трещины, созданные этой архитектурой.

Но иногда архитектурно созданный страх можно обратить вспять. Теперь я обращаюсь к истории, очень близкой к моему дому, фактически разворачивающейся в моем доме. Чикагский университет с середины 1990-х годов, часто вместе с городской администрацией, принимал некоторые созидательные меры по устранению опасений, связанных с расовыми различиями, в довольно напряженных южных районах Чикаго. Целью этих мер было обращение вспять политики разделения, основанной на страхе, которая сохранялась десятилетиями.

«Университет там на Мидуэе», как его называет Биггер Томас из «Сына Америки» Ричарда Райта[508], считал себя и воспринимался другими как бастион привилегий белых посреди вызывающих тревогу и унижающих человеческое достоинство угроз. В начале своего существования университет понимал себя как научное сообщество, взгляд которого обращен внутрь. Архитектурно эта идея была выражена в зданиях в стиле готического возрождения, которые обрамляли закрытые внутренние дворы. Предпочтение было отдано готике намеренно для создания ощущения старины, а четырехугольные дворы подчеркивали идею квазимонашеского внутреннего мира. (Романская архитектура была отвергнута, поскольку не подходила монашескому антуражу.) Как писал бывший ректор Дон Рэндел, «Готический импульс создал общество, обращенное внутрь и удаленное от внешнего мира, который в Средние века, а также в некоторые периоды XX века считался опасным»[509]. В 1915 году Джон Д. Рокфеллер, будучи крупным спонсором, написал передовицу «Замечательный кампус», в которой одобрил этот выбор. Он отметил, что Гарвард не столь удачно передает впечатление «величия старины»: «В Гарварде много зданий из красного кирпича. Красный кирпич может состариться, но ему трудно приобрести вид старинный и достойный»[510]. Желание подчеркнуть возраст было настолько сильным, что ректор Уильям Рейни Харпер фактически предложил не проводить никакой церемонии открытия университета, заявив, что первый день университета (1 октября 1892 года) должен казаться «продолжением работы, которая велась в течение тысячи лет»[511].

Стремление университета к величию старины с течением времени стало прочно ассоциироваться с расизмом и классовой дискриминацией. В сообществе звучали либеральные голоса: например, альдерман Леон Депре (1908–2009) и его жена Мариан Альшулер Депре (1909–2007) способствовали интеграции и были ведущими силами расовой инклюзии Чикагской Лабораторной школы, куда впервые приняли афроамериканцев в 1942 году[512]. В письме, написанном четой Депре и двумя другими в то время, говорилось: «В соответствии с нынешней практикой мы отказываем нашим детям в преимуществах демократии, внедряя в их школьную жизнь и личность старые предрассудки. Как мы можем плодотворно побуждать наших детей задумываться о превосходстве демократии, когда мы сами отвергаем ее за них?»[513]

Но несмотря на этот прогресс, ситуация, описанная в романе Райта 1940 года, была во многом такой же, какой она была на протяжении десятилетий как до, так и после. Человек с темной кожей (кроме тщательно культивируемого исключения в виде представителя среднего класса) считался неуместным и, как Биггер, ощущал себя не в своей тарелке, на неправильной стороне неявной расовой «линии», проходящей по периметру Гайд-парка. (Биггер жил на углу 37-й улицы и Индианы-авеню.) Журналист Брент Стейплс вспоминает в эссе 1986 года, что в 1972 году его появление в полночь на улице Гайд-парка (тогда он был аспирантом Чикагского университета) заставило молодую, хорошо одетую белую женщину броситься в бегство. Эта женщина, пишет он с грустной иронией, была его первой «жертвой», и тогда он впервые почувствовал свою «способность уродовать публичное пространство»[514]. Такие реакции на присутствие темнокожего мужчины на территории белых, конечно, не были редкостью, но в Гайд-парке они были практически обеспечены невидимой цветовой линией, которая, по намеренному замыслу руководства, отделяла университетское сообщество от окружающих районов.

В то время в Гайд-парке было много преступлений – настолько, что университет даже рассматривал возможность переезда в какое-то «менее чрезвычайное окружение»[515]. (Альтернативные варианты включали в себя штат Висконсин, округ Ду-Пейдж в пригороде Чикаго и город Аспен, штат Колорадо[516].) Но его собственные территориальные и архитектурные решения способствовали созданию атмосферы взаимной подозрительности и расширяли возможности для совершения преступлений. Говорили, что университет заставил город спроектировать наземную систему общественного транспорта так, чтобы она не проходила через Гайд-парк, который когда-то был на Зеленой линии. Таким образом посторонние элементы оказались отдалены от практически закрытого сообщества, которое стало более уединенным и изолированным от городской суеты, а членам этого сообщества стало труднее добираться до остальной части города[517]. Сквозному движению также препятствовало большое количество улиц с односторонним движением и частые тупики. Характерной чертой тех времен был высокий сетчатый забор за автостоянкой Юридической школы (прямо на «линии» между Гайд-парком и кварталом Вудлон), который простоял там до 1998 года. Предназначенный, по-видимому, для защиты профессорских автомобилей от вандалов с 61-й улицы, забор служил символом враждебности и ориентированного внутрь менталитета – не злонамеренного, как у британцев в Дели, но с подозрением относящегося к окрестностям в преступно недалекой манере. Университетское сообщество могло петь слова гимна своей альма-матер – «Мы славим ее великодушие», и все же милосердие как начиналось, так и заканчивалось в пределах университета[518].

Помимо символического и эмоционального значения этих разделений все это означало, что никакая активная жизнь и суета не делали открытые пространства светлее и безопаснее ночью и что окружающие районы, где проживали люди скорее с низким, а не с разным доходом, стали рассадниками преступности наравне с пользовавшимся дурной славой кварталом Роберта Тейлора, располагавшимся севернее. Нависающие университетские здания, образующие замкнутые дворы (помимо того что они были помпезными и вторичными в архитектурном плане) скорее были пригодны для скрытных действий, но никак не для общения. Пустынная Мидуэй-Плезанс (широкая зеленая полоса, проходящая между 59-й и 60-й улицами, где первое колесо обозрения и шоу «Дикий Запад» Буффало Билла развлекали мир во время Всемирной Колумбовой выставки 1893 года[519]) теперь стала темной ничейной землей, которая приглашала скорее к преступлениям, чем к товариществу, препятствуя дальнейшему расширению университета на юг. Как пишет Блэр Камин, архитектурный критик в Chicago Tribune: «В течение многих лет лужайка образовывала своего рода демилитаризованную зону между закрытыми неоготическими дворами университета к северу от Мидуэя и суровым, иногда опасным, кварталом Вудлон на юге»[520]. Новым преподавателям советовали позволить страху взять верх: «Не ходите в Вудлон, не пересекайте Мидуэй после пяти вечера, никогда не гуляйте в одиночку по берегу озера».

Стратегия разделения была недальновидной и неэффективной, но она не была полностью злонамеренной. В то время некоторые защитники бедных действительно считали, что отдельные жилищные проекты были более эффективными способами проявить уважение к бедным и меньшинствам[521]. Тем не менее университетская стратегия разграничения была не особо уважительной, потому что в основе ее лежало презрение к своим соседям.

Постепенно, в начале XXI века, ситуация начала меняться. Первым делом изменились настроения администрации университета: отныне университет должен думать о себе как о партнере близлежащих жилых кварталов, стремясь к взаимодействию и дружескому сосуществованию, не говоря уже об обоюдной выгоде безопасности. Ректор Дон Рандел был особенно решителен, когда подчеркивал изменение направления развития университета, противопоставляя старую идею «университета в затворничестве» новой идее сотрудничества и партнерства[522]. Управляя вместе с городской администрацией двумя чартерными школами на северной стороне Гайд-парка, университет уделял особое внимание возрождению района Вудлон на юге, прилегающего к тем частям университета, которые располагались к югу от Мидуэя (Юридическая школа, Школа государственной политики, Школа управления в социальной сфере). Университетская полиция начала патрулировать квартал Вудлон вместе с городской полицией, в то время как университетские чиновники поощряли восстановление района и увеличение числа аспирантов и преподавателей, проживающих к югу от 60-й улицы. Пока город тратил 11 миллионов долларов на восстановление южной части берега озера с четырьмя новыми велосипедными туннелями под Лейкшор Драйв по южной стороне, ремонтировал Культурный центр Южного берега на 71-й улице и прекрасный пляжный дом на 65-й (оба – великолепные здания в стиле ар-деко, когда-то бывшие в аварийном состоянии) и заявлял о планах по расширению самой Лейкшор Драйв дальше на юг – университет инвестировал в несколько партнерских проектов ближе к кампусу.

Первым, в 2002 году, был открыт ледовый каток на Мидуэй-Плезанс. На катке олимпийского размера можно было кататься бесплатно со своими коньками, взять коньки напрокат всего за шесть долларов (в отличие от огромных цен на каток в центре города), погреться после катания в павильоне со смотровой площадкой на крыше и возможностью купить еду. Благодаря воплощению этой простой идеи в жизнь Гайд-парк теперь приветствовал как соседей, так и туристов, а некогда темный Мидуэй освещался более или менее в течение всего учебного года и был полон людей. В 1996 году меня ограбили прямо в этом квартале в районе пяти часов вечера; сегодня это было бы практически невозможно. Дружба и безопасность идут рука об руку.

Совсем недавно университет решил построить Центр искусств Ривы и Дэвида Логанов (сама по себе идея отличается от идеологии тех готических дворов, где к искусству когда-то относились с подозрением как к чему-то не вполне интеллектуальному) на Инглсайд между 60-й и 61-й улицами – то есть в самом юго-западном углу на конце Гайд-парка[523]. С самого начала план включал в себя соседние районы. Новый центр планирует множество мероприятий в сотрудничестве с организациями Вудлона. Проект также сопровождается развитием розничной торговли в квартале Вудлона и является еще одним заметным признаком возрождения района как расово и экономически смешанного. Возвышающееся, роскошное здание из стекла и камня (спроектированное Тодом Уильямсом и Билли Тсиен) не совсем отказывается от готики – действительно, своей горделивой высотой оно отдает дань уважения прошлому. Но в то же время оно передает ощущение надежды и развития. Его дизайн иллюстрирует изменение архитектурного духа университета в целом – от взгляда в прошлое ко взгляду в будущее (и, можно сказать, от поклонения прошлому, связанному с эпохой ректоров Харпера и Роберта Мэйнарда Хатчинса[524], переходит к движению вперед в духе прагматизма Дьюи[525]).

Наконец, вместе с новым Центром искусств университет провел масштабную модернизацию улиц и пешеходных переходов вокруг Мидуэя, центральными элементами которых стали световые мосты, спроектированные Джеймсом Карпентером[526] на Вудлон-авеню и Эллис-авеню, а затем и на Дорчестер-авеню. Огромные столбы (которые студенты прозвали «световые мечи») из нержавеющей стали, излучающие яркий белый свет и отражающие солнечные лучи в течение дня, действительно прокладывают мост с юга на север, а их дуговые лампы выглядят словно жест приглашения. Блэр Камин с одобрением отмечает, что они образуют эстетическую связь между модернистскими зданиями к югу от Мидуэя (Школа социального управления Миса ван дер Роэ, Юридическая школа Эро Сааринена, новый Центр искусств) и готическими зданиями на северной стороне. Они также метафорически воплощают один из первоначальных планов Фредерика Ло Олмстеда относительно Мидуэя: он хотел, чтобы там была вода, а над ней проходили мосты. Само освещение было разработано с учетом как безопасности, так и красоты. Один из дизайнеров так говорит о мостах: «Они обеспечивают большее освещение лицам людей. Если свет идет прямо вниз только на тротуар, вы не чувствуете себя в такой безопасности»[527].

Эта история многое говорит нам о страхе и товариществе. Когда страх доминировал в университетском мышлении, препятствуя инклюзивному сочувствию, были предприняты шаги, которые делали территорию менее безопасной и менее гостеприимной. В то же время опасность перед Гайд-парком (подлинная, а также выдуманная) была усилена замкнутым, ориентированным внутрь отношением, которое отрицало товарищество. Страх и отчуждение подпитывали друг друга. Потребовались смелые решения, чтобы вырваться из этого порочного круга и сформировать хоть какое-то доверие. Смелое мышление все еще требуется в нашу эпоху непрекращающейся расовой напряженности. Поскольку решения университета имеют местное, а не национальное или даже не общегородское значение (в отличие от Мемориала ветеранов войны во Вьетнаме, Миллениум-парка или плана Бернема относительно берега озера), их более масштабные последствия как для Чикаго, так и для страны в целом трудно оценить. Но хорошие решения, как правило, являются локальными, основанными на глубоком понимании местной истории и проблем, а потому прогресс, скорее всего, будет результатом множества небольших экспериментов, а не одного грандиозного плана. В данном случае всемирная известность университета позволила ему создать широко разрекламированную модель, которая может воодушевлять проекты в других местах.

Это лишь несколько примеров хорошего и плохого управления страхом. Однако их достаточно, чтобы показать, что правительство постоянно принимает решения, влияющие на уровень и характер страха людей и его связь с общими усилиями. Оно должно обдумывать роль этих эмоций и принимать верные решения.

IV. ЗАВИСТЬ И СПРАВЕДЛИВОСТЬ: ОБЩИЙ ПРОЕКТ

Зависть угрожает демократиям с самого начала их существования. При абсолютной монархии возможности людей были ограничены, и они вполне могли прийти к выводу, что судьба или божественная справедливость верно определила их место в жизни. Но общество, которое отказывается от фиксированного порядка и предопределения в пользу мобильности и конкуренции, открывает двери для зависти к процветанию других. Если зависть достаточно широко распространена, она может в конечном счете угрожать справедливости, особенно когда общество (подобно нашему гипотетическому обществу) взяло на себя обязательство по существенному перераспределению средств, чтобы поддерживать порог благополучия для всех.

Зависть – это болезненная эмоция, которая фокусируется на удаче и преимуществах других: завидуя, мы в негативном ключе сравниваем свою собственную ситуацию с ситуацией других. Она также подразумевает наличие конкурента и блага или благ, которые оцениваются как важные; завистнику больно, потому что конкурент обладает этими хорошими вещами, а он нет. При этом блага должны рассматриваться как важные не каким-то абстрактным или отстраненным образом, а должны быть важными для нас самих и нашего чувства собственного благополучия[528]. Как правило, зависть включает в себя некоторый тип враждебности по отношению к удачливому конкуренту: завистник хочет обладать тем, чем обладает его конкурент, и поэтому испытывает неприязнь к самому конкуренту. Так зависть создает враждебность и напряженность в сердце общества, и в конечном итоге это может помешать обществу достичь некоторых из своих целей. Поскольку интуитивно ясно и экспериментально подтверждено, что суждения о благополучии в высшей степени зависят от социального положения, и это верно для самых разных обществ, – зависть неизбежно останется обычным явлением и вероятной причиной социальных проблем.

Зависть похожа на ревность в том смысле, что и та и другая связаны с враждебностью к конкуренту из-за владения или пользования ценным благом. Ревность, однако, обыкновенно связана со страхом конкретной потери (обычно, хотя и не всегда, это страх потери личного внимания или любви) и поэтому связана с защитой самых заветных благ и отношений человека. Она фокусируется на конкуренте как на потенциальной угрозе. Речь в основном идет о защите себя от ущерба[529]. Прототипом и, возможно, источником ревности является конкуренция с одним из родителей за внимание и любовь другого; соперничество между братьями и сестрами – еще один распространенный прототип. Зависть, напротив, вращается вокруг отсутствия желаемого статуса или имущества. Она фокусируется на отсутствующих благах, а враждебность к их обладателям носит косвенный характер[530]. Конкурент играет менее важную роль, чем сами блага; на самом деле, конкурент предстает во враждебном свете, потому что он пользуется преимуществами, которых нет у завистника.

Ревность часто может быть удовлетворена, например когда становится ясно, что конкурент больше не соревнуется за симпатию любимого человека или никогда по-настоящему за нее не боролся. Только патологическая ревность продолжает изобретать новых и часто воображаемых конкурентов, но ревность не всегда патологична. Психология героя Пруста – который ревнует Альбертину к бесконечному числу воображаемых конкурентов и свободен от этого чувства лишь в моменты, когда Альбертина спит и, следовательно, неспособна проявлять свою волю, – это психология человека обреченного и глубоко несчастного в любви. Марселю так и не удалось выйти за рамки своего навязчивого детского желания монополизировать любовь своей матери и пойти дальше своего желания убедить ее провести ночь в его комнате. У кого-то ревность может не иметь этой всепожирающей природы и реагировать на доводы разума. Учитывая неопределенность человеческой жизни, очень легко оказаться на месте героя Пруста, для которого никогда не бывает достаточно доказательств, но доверие и великодушие могут помочь более удачливому человеку избежать этого обреченного и лишенного любви состояния.

Зависть, напротив, редко удовлетворяется, потому что блага, на которых она фокусируется (статус, богатство, другие преимущества), неравномерно распределены во всех обществах, и ни одно социальное положение не является полностью защищенным от завистливого сравнения. Отношения Яго с Отелло ядовиты и убийственны, потому что в первую очередь это отношения зависти, а не ревности. Яго ненавидит Отелло не как конкурента, соперничающего с ним за какое-то конкретное преимущество, а как того, кто его затмевает и возвышается над ним. Яго ничего не может сделать, чтобы стать героем, поэтому он вынужден убить героя. Психологи Мария Мичели и Кристиано Кастельфранки кратко описывают трудность удовлетворения зависти: «Объектом зависти является «превосходство» или «не неполноценность» по отношению к референтной группе или индивиду»[531]. И такое положение, конечно, редко достигается в любом обществе, пока людей заботят материальные блага, которые неравномерно распределены внутри него. Даже когда кто-то уже обладает превосходством, ему постоянно угрожают конкуренты, поэтому он может быть «на вершине» и все еще быть движимым завистью, поскольку его превосходство в будущем никогда не гарантировано.

Поэтому стоики рекомендовали не заботиться о таких вещах, но к этой рекомендации редко прислушиваются, а если бы и прислушивались, вряд ли она привела бы нас к лучшему миру. Мы можем согласиться со стоиками в том, что люди будут жить лучше и общества станут лучше, если люди будут придавать большее значение неиерархическим благам – например, добродетели и дружбе, и гораздо меньшее значение позиционным благам – например, деньгам и статусу. Тем не менее даже не позиционные блага участвуют в конкуренции. Более того, ничего хорошего с обществом не произойдет, если мы станем поощрять людей быть совершенно равнодушными к деньгам и статусу. (Стоицизм придает характеру Цицерона некоторые ценные черты, но его настойчивая преданность политическим целям, своей дочери и даже деньгам и славе составляют бóльшую часть его человеческой привлекательности.) Но если мы не хотим принимать стоический проект искоренения зависти, нам нужно больше сказать о том, как ее можно сдержать.

У зависти есть три конструктивных родственника, от которых ее важно отличать. Подражание, как и зависть, фокусируется на сравнении собственной ситуации с ситуацией людей более благополучных. Но в подражании хорошая ситуация рассматривается как достижимая с помощью определенных усилий, а получение блага не понимается как игра с нулевой суммой. Поэтому подражание не предполагает враждебных мыслей по отношению к более удачливому человеку. Если A, ученик средней школы, видит, что Б получает хорошие оценки, и А переходит к подражанию, он обычно говорит себе: «Я тоже могу добиться этого, если хорошо постараюсь». Зависть представляет собой нечто иное, потому что, как часто заключают психологи, она связана с чувством безнадежности и беспомощности[532]. И в таком случае завистливый старшеклассник говорит: «Эти ребята всеобщие любимчики. Я ненавижу их. Я никогда не смогу быть такими, как они». (Обратите внимание, что пример с получением хороших оценок, чего действительно можно добиться старанием, я изменила на пример с популярностью, где старание обыкновенно бесполезно.) Таким образом, в то время как подражание совместимо с пожеланием конкуренту добра, зависть состоит из горечи и враждебности. Зависть не обязательно должна включать в себя конкретное враждебное желание. (В этом смысле зависть отличается от враждебного злорадства (нем. – Schadenfreude) по поводу чужой потери благ.) В моем примере завистник не обязательно представляет, как любимчики теряют всеобщую любовь, хотя вполне мог бы. Но он будет относиться к ним с определенной враждебностью и, конечно же, не будет желать того, чтобы они были причастны к общему благу (например, к успеху школьной команды чирлидеров или футбольной команды).

Зависть также отличается от негодования – моральной эмоции, которая связана с чувством несправедливости[533]. Человек, который испытывает негодование по поводу преимуществ других, считает, что что-то пошло не так с моральной точки зрения: какая-то несправедливость поставила их выше него. Исправление этой несправедливости устранило бы негодование и избавило бы от страданий негодующего. Напротив, зависть не требует такого морального оттенка. Как пишет Ролз: «Достаточно сказать, что лучшая ситуация других привлекает наше внимание»[534]. Негодование выражается в социальной критике. Оно часто может быть конструктивным и приводить к изменениям, устраняющим несправедливость (если возмущающийся правильно проанализировал ситуацию). Напротив, «Индивид, который завидует другому, готов делать вещи, которые наносят вред обоим»[535]. Вернемся к примеру со школой: ученик, испытывающий негодование, может по-разному выражать свое недовольство: «Я написал лучшее сочинение, но не получил высшую оценку, потому что оно было смелым и нешаблонным», «Спорт ценится слишком высоко по сравнению с учебными достижениями», «Меня не взяли на роль Гамлета из-за цвета моей кожи, хотя я лучший актер». Во всех этих случаях, независимо от того, прав ученик или не прав, есть моральная обида, и эмоция выражает это недовольство. Завистливый ученик, напротив, просто чувствует себя плохо из-за превосходства других, без моральной обиды. (Конечно, зависть может часто маскироваться под негодование посредством сфабрикованных претензий[536], но это не меняет сути.)

Подражание и негодование – здоровые эмоции в достойном обществе: первое побуждает индивида быть лучше, а последнее побуждает общество быть лучше. У зависти такой созидательной функции нет. И хотя она может побуждать людей усердно работать и стремиться к личным достижениям, ее злость действительно может нанести вред.

Поскольку зависть к другим может существовать даже при условии, «когда… большая удачливость [других] не уменьшает наших преимуществ»[537], она остается проблемой даже в самом порядочном и справедливом обществе.

Наконец, есть безобидный и часто полезный вид зависти, при котором человек временно испытывает боль от того, что кто-то другой обладает желанным благом, но поскольку чье-то желание блага мимолетно и несерьезно, боль не связана с враждебным желанием. Когда я навещаю своих родственников, у меня иногда проскальзывает мысль: «Жизнь в Итаке такая спокойная и приятная», и тогда я испытываю острую тоску по их жизни. Но поскольку я абсолютно не хочу там жить, и я бы возненавидела такую жизнь, если бы жила там, моя мимолетная зависть больше похожа на сопереживающую оценку благ, которыми дорожат мои родственники. Она предполагает дружбу и сочувствующее воображение, а не враждебность, что способствует развитию терпимости. Если бы я не могла понять, с какой стати кому-то хотя бы на мгновение захотелось бы там жить, в нашей дружбе возникла бы трещина. Но здесь нет соперничества. Похоже, что разница заключается в моей всесторонне продуманной оценке. Если бы они жили в Чикаго, а я по какой-то причине застряла бы в Итаке, мой визит к ним в гости мог бы вызывать весьма проблематичные эмоции. Этот случай довольно очевидный, но иногда эмпатическая зависть более тосклива, и такие случаи менее ясны, особенно когда мы раздумываем о том, какими иными путями могла бы пойти наша жизнь. Во всех таких случаях один желает другой стороне добра, а не зла, и зависть способствует пониманию.

При каких условиях враждебные вспышки зависти особенно вероятны? Ролз упоминает три условия[538]. Во-первых, психологическое: у людей нет надежной уверенности «в собственной значимости и способности сделать что-либо достойно». Во-вторых, социальное: многие обстоятельства возникают, когда это психологическое состояние воспринимается как болезненное и унизительное, потому что условия социальной жизни делают несоответствия, вызывающие зависть, очень заметными. В-третьих, завистники считают, что их положение не предлагает им конструктивной альтернативы простой враждебности. Они полагают, что единственное облегчение для них – это причинять боль другим.

Теперь мы можем видеть, что некоторые социальные структуры удовлетворяют этим условиям в гораздо большей степени, чем другие. Среднестатистическая старшая школа – настоящий котел зависти. Подростки особенно склонны находиться в психологическом состоянии неуверенности относительно своей ценности и своего будущего. Все, что происходит, словно бы делит их на ранги: оценки, конкуренция при поступлении в колледж, престиж спорта в большинстве школ, часто жестокое формирование клик и групп и соответствующее ранжирование людей по привлекательности. А школьники с низким социальным рейтингом часто действительно чувствуют, что их положение безнадежно.

Как старшая школа может быть менее похожей на то, что мы только что описали, или хотя бы в большей степени сдерживать эту враждебность? Во-первых, она может оказать поддержку школьникам, думающим о своем будущем и пытающимся развить уверенность в себе в нестабильном мире. Ключевую роль здесь играют родители, но учителя и психологические консультанты тоже могут сыграть свою роль. Каждый ученик может почувствовать, что базовый уровень достижений находится в пределах его возможностей. И это, по крайней мере, поможет унять боль от размышлений о превосходящих достижениях других. Достичь баланса непросто, поскольку хорошая старшая школа будет поощрять подражание, делая достижения в некоторой степени значимыми, но она также может найти способы поощрения других талантов, которыми обладают учащиеся, предлагая множество путей к совершенству. Конечно, школа может препятствовать чрезмерному доминированию соревновательных видов спорта и связанного с ним социального престижа. Третье условие, пожалуй, самое важное: предлагая широкий спектр конструктивных путей достижения результатов (не соревновательные виды спорта, театр и другие виды творчества, социальная помощь), школа может побудить учащихся сделать что-то стоящее, что заставит их чувствовать себя хорошо, а не просто сидеть и ненавидеть сверстников, пользующихся популярностью. Средняя школа, в которой училась моя дочь, сделала две полезные вещи: организовала «Олимпиаду искусств» наряду со спортивной Олимпиадой, чтобы как можно больше школьников (часто в группах) могли завоевать признание, и просто предложила учащимся заниматься йогой, пилатесом и бегом в качестве спортивной альтернативы.

Давайте теперь обратимся к обществу. Ролз утверждает, что в обществе, построенном по образцу его двух принципов справедливости, все еще будет существовать враждебная зависть, но ее ущерб не будет слишком уж велик[539]. Что касается психологического условия, то люди знают, что их основные права гарантированы независимо от заслуг, и это устраняет, по крайней мере, некоторую неуверенность. Кроме того, люди обладают «здравым чувством справедливости» и «связаны узами гражданских дружественных отношений» – факторами, которые, опять же, устраняют хотя бы некоторые болезненные чувства незащищенности[540]. Что касается социального условия, то в обществе Ролза экономическая структура расположила людей ближе друг к другу, чем в большинстве обществ, и это делает различия в положении несколько менее заметными. Различия также становятся менее явными в силу огромного разнообразия организаций и профессий в обществе: ни одна единая шкала не подходит для всех. Наконец, конкуренция по целому ряду аспектов предлагает множество конструктивных альтернатив зависти, по крайней мере столько же, сколько и в других обществах[541].

Концепция Ролза в своей основе кажется правильной, и общество, которое мы представляем, хотя и не идентично обществу Ролза во всех отношениях, похоже, может отреагировать на вызов зависти примерно так же. Так, многое придется сделать с помощью законов и институтов, обеспечивающих основные права для всех, а также с помощью образовательных и экономических систем, которые дают людям возможность почувствовать, что у них есть конструктивные альтернативы. Институциональная структура общества поддерживается тем, что оставляет место для конкуренции, не создавая чувства безнадежности и беспомощности, которые могут парализовать усилия (и, мы можем добавить, экономику). Здоровые политические и правовые институты также поддерживают конструктивное возмущение и негодование, поощряя граждан высказывать обоснованные претензии.

Важную роль играет тот факт, что общество, которое мы себе представляем, ценит не только деньги. Его политическая культура дает понять, что многие виды человеческих достижений имеют ценность: дружба, литературное и художественное самовыражение, работа во имя социальной справедливости и многое другое. Представьте себе встречу выпускников старшей школы в обществе, где единственной ценностью являются деньги: на этой встрече будет много враждебной зависти, потому что выпускники будут находиться в очень неравном финансовом положении, а встреча, как это всегда бывает в таких случаях, сделает это неравенство очевидным. Богатые будут испытывать превентивную зависть, которая защищает их положение от будущей нестабильности, а небогатые будут завидовать положению богатых. В обществе, где ценятся разные виды конструктивных достижений, не будет ранжирования по одному критерию, и люди смогут гордиться собой, избрав самые разные жизненные пути. В этой связи враждебная зависть уменьшится.

Тем не менее такая культура остается склонной к враждебной зависти. Поэтому нам нужно спросить – что еще можно сделать для поддержки культуры гражданских дружественных отношений, которая, по крайней мере, снижает вероятность того, что люди будут конфликтовать друг с другом из-за зависти. Зависть атакует сострадание с двух сторон: во-первых, она сужает круг заботы и таким образом поощряет «эвдемонистическую мысль» сосредоточиться на себе или своей собственной группе; во-вторых, она подавляет ощущение, что ты можешь сам страдать, как страдают другие, и сопровождающее его чувство эмпатии, предполагая, что тот, кому мы завидуем, – «другой» или «враг».

Поэтому мы нуждаемся в противоядии, то есть в ощущении общей участи, и в дружбе, которая объединяет обеспеченных и менее обеспеченных в одну группу, перед которой стоит общая задача. Такие друзья должны чувствовать, что различные группы являются союзниками в борьбе, а не противниками. В небольшом однородном обществе это чувство общей участи может развиться само по себе как результат сетевых связей и личных знакомств. Я спрашивала людей в Финляндии – где я провела много времени и где действует надежный и совершенно не встречающий сопротивления набор мер социального страхования – почему со стороны более привилегированного населения так мало возражений против политики, которая приносит пользу менее привилегированным[542]. Обыкновенно мне отвечали, что отсутствие межклассовой зависти в значительной степени проистекает из ощущения, что это маленькое общество (население – пять миллионов человек) похоже на семью, в которой будущее всех граждан взаимосвязано. Однако эта хорошая черта финского общества тесно связана с другой, более проблематичной: с его крайней однородностью и нежеланием принимать иммигрантов или лиц, ищущих убежища.

Но как можно в более крупном и разнообразном обществе создать такое ощущение общей участи, или, словами Уитмена, усадить его, «как деревьями, союзами друзей и товарищей»? Довольно часто такое ощущение становится реакцией на действия внешнего врага – будь то конкурирующая школа или атакующая нация. Люди забывают о своих различиях, отвечая на враждебный вызов. Схожим образом в молодых нациях дружба часто строится на истории угнетения: память об общих страданиях дает им общую цель. Тем не менее хотелось бы иметь такие стратегии гражданской дружбы, которые бы не зависели от существования Георга III и Британской Индии, не говоря уже о Гитлере и Хирохито.

Широкий спектр более миролюбивых средств я проиллюстрирую на двух примерах политического театра и политической риторики – «Втором билле о правах» Франклина Делано Рузвельта и на использовании Ганди своего личного образа жизни для изменения поведения элит. Затем я перейду к совершенно иному случаю, а именно – к созданию Центрального парка Нью-Йорка Фредериком Ло Олмстедом как «народного парка», который может сформировать у людей чувство связанности с другими.

Рузвельт и «Второй билль о правах»

Несмотря на эмоциональные и юридические достижения «Нового курса», Америка в годы Второй мировой войны вовсе не была эмоционально единой нацией. Война обеспечила эмоциональную солидарность и сплоченность, но поскольку военные усилия увенчались успехом и наступила послевоенная эпоха, необходимо было еще раз подумать о вопросах классовой и экономической безопасности. Рузвельт понимал, что война в какой-то степени отодвинула классовую зависть на второй план (конечно, не до конца, как трогательно показывают карикатуры Билла Молдина, изображающие контраст между рядовыми и офицерами[543]), но не решила проблему формирования эмоциональной солидарности по экономическим вопросам. Как это часто бывало в прежние времена, Рузвельт много размышлял об эмоциональных основах социального страхования. Результатом этого стало обращение «О положении страны» 11 января 1944 года, также известное как «Второй билль о правах». Оно обозначило некоторые важные политические цели, но, что более важно, дало людям метафорический и символический язык, на котором можно говорить об экономической справедливости и который, если он будет убедительным, сможет ограничить роль враждебной зависти в новую эпоху[544].

«Второму биллю о правах» предшествовало обращение к Конгрессу 6 января 1941 года «Четыре свободы»: в нем он сформулировал язык, связывающий экономическую безопасность со свободой, который затем использовал во «Втором билле…». Выступая во время, когда будущее «свободного мира» висело на волоске, Рузвельт подчеркнул очевидное, настаивая на важности для человечества свободы слова (первая свобода), свободы вероисповедания (вторая свобода) и свободы от страха (четвертая свобода, под которой он подразумевал комплекс соглашений по вооружениям, сделавший бы нападение немцев и японцев невозможным в будущем). Вопреки рекомендациям советников, он настаивал на том, что эти свободы предназначены не только для американцев, но должны быть предоставлены «в любой точке мира»[545]. Но третья свобода в списке была неожиданной: «свобода от нужды, что в переводе на понятный всем язык означает экономические договоренности, которые обеспечат населению всех государств здоровую мирную жизнь, – повсюду в мире». Рузвельт смело использует язык свободы для цели, которая была знакома Аристотелю или британскому философу неоперипатетику Т. Х. Грину, но, возможно, не столь знакома американской публике. Утверждая, что война имеет отношение к свободе (с чем согласились бы все), и настаивая на том, что свобода от нужды является частью свободы, он позиционирует сами военные действия как в некоторой степени усилия во имя экономической справедливости. Риторический успех этой речи был огромен: идея «Четырех свобод» быстро вошла в обиход, и знаменитая серия картин Нормана Роквелла, впервые опубликованная в Saturday Evening Post, оказала еще большее влияние. Рузвельт создал новое представление о том, кем является типичный американец и к чему он стремится.

Для Рузвельта «свобода от нужды» устраняет, прежде всего, то, что мы назвали первым, психологическим, условием зависти. Уверенность в завтрашнем дне, сказал он, означает «своего рода чувство внутри нашего собственного „я“, которого нам не хватало на протяжении всей истории»[546]. Но он не считал отсутствие чувства безопасности патологическим состоянием: это была разумная реакция на недостаточные политические гарантии. Он считал, весьма правдоподобно, что достойные политические условия создадут менталитет, устойчивый к зависти.

«Второй билль о правах» еще сильнее развивает риторику «Четырех свобод». Он затрагивает целый ряд эмоций, но зависть, как мы увидим, занимает центральное место. Вся речь посвящена войне, которая, конечно же, продолжалась в то время – до высадки союзников в Нормандии оставалось еще шесть месяцев. Начинается речь с замечания о том, что американцы уже два года как участвуют в «величайшей войне против порабощения человека». Банальное выживание, как теперь заявляет Рузвельт, не может быть главной целью страны. Вместо этого Америка должна стремиться к «безопасности». Мог ли хоть один американец в 1944 году не испытывать самых сильных эмоций на этот счет? Рузвельт, таким образом, заставляет сердце слушателя до краев наполниться волнением и беспокойством. Он продолжает: «Речь идет не только о безопасности в узком смысле, то есть о гарантии от нападения агрессоров. Мы имеем в виду также экономическую, социальную и моральную безопасность каждого народа среди других народов». Все союзники согласны с тем, что мы должны способствовать экономическому развитию и что это означает развитие промышленности, а кроме того, развитие образования и личных возможностей, а также повышение уровня жизни. Он говорит: каждый может видеть, что военная безопасность отныне имеет важное значение; и то же самое относится к социальной и экономической безопасности. «Для подлинного, прочного мира не менее важно, чтобы каждый человек в любой стране имел достойный уровень жизни. Свобода от страха навечно связана со свободой от нищеты». (Слово «навечно» отсылает к возвышенному библейскому языку его Первой инаугурационной речи.)

Теперь Рузвельт обращается к врагам своих экономических программ, утверждая, что они представляют собой силы разделения, которые создают опасность и неразбериху во время войны. И вновь, как и в своей Первой инаугурационной речи, для их описания он использует язык насмешки, а не страха. Они подобно «мошкаре роятся в холлах Конгресса и коктейль-барах Вашингтона», желая продвигать интересы особых групп, а не интересы нации в целом. Юмористическое сравнение его врагов с насекомыми и комичное изображение мошкары (мелкой и надоедливой), роящейся в коктейль-барах, придают особую силу последующей похвале достоинству наших солдат. Это довольно рискованный образ: меньшинства слишком часто принижали сравнением с насекомыми или другими «ничтожными» животными, и мы видели, что Рузвельту нравится обличать серьезную оппозицию, не вступая с ней в прямую конфронтацию. Это недостаток, хоть его и можно понять. И все же тот факт, что речь подтверждает достоинство подавляющего большинства американцев и высмеивает нескольких влиятельных людей, представленных врагами этого достоинства, и что выбранные образы скорее комичны и не вызывают отвращения, но разоблачают притязания эгоистичных элит, я полагаю, освобождает его от этой этической проблемы.

В военное время, продолжает Рузвельт, мы должны понимать, «как сильно зависят друг от друга все социальные слои и группы населения Америки… Сегодня, как никогда, необходимо отказаться от индивидуального и группового эгоизма ради блага всего народа». Дружеское отношение к людям, оказавшимся в трудной ситуации, – отличительная черта жизненной позиции Рузвельта после болезни – красной нитью тянется через всю речь. Он постоянно выражал раздражение по отношению к тем, кто обвинял нищих в их же нищете, а здесь он скажет, что сама нация несет ответственность за предотвращение крайней нужды[547].

Таким образом, Рузвельт позиционирует саму войну как войну против эгоизма, направляя насущные эмоции своей аудитории к цели экономической безопасности. Выдвинув ряд конкретных предложений – о новых налогах, сельскохозяйственных субсидиях, установлении верхних границ цен на продовольствие и особенно о всеобщей воинской повинности, – Рузвельт переходит к изложению нового понимания основных прав[548]:

Однако постепенно мы стали все яснее осознавать, что подлинная свобода отдельной личности невозможна без экономической безопасности и независимости. Нужда и свобода несовместимы[549]. Массы голодных и безработных – это та почва, на которой вырастают диктатуры.

В наше время эти истины стали самоочевидными. Мы, можно сказать, приняли еще один «Билль о правах», на основе которого можно построить безопасность и благосостояние для всех, независимо от социального положения, расы и вероисповедания. Вот основные из этих прав:

право на полезную и оплачиваемую работу в промышленности, торговле или сельском хозяйстве страны;

право на доход, достаточный для покрытия потребностей в пище, одежде и отдыхе;

право фермеров реализовывать свою продукцию по ценам, обеспечивающим их семьям достойную жизнь;

право каждого предпринимателя – крупного или мелкого – вести бизнес в условиях, исключающих несправедливую конкуренцию или засилье монополий внутри страны или за границей;

право каждой семьи на достойное жилище;

право на полноценное медицинское обслуживание, на реальную возможность приобрести и сохранить хорошее здоровье;

право на достаточное экономическое обеспечение в старости и в болезни, страхование от несчастных случаев и безработицы;

право на хорошее образование.

Все эти права можно объединить одним словом: безопасность. Мы должны быть готовы после победы в войне двигаться вперед в осуществлении этих прав, к новым рубежам человеческого счастья и благосостояния.

Рузвельт ссылается на формирующийся международный консенсус, который вскоре должен был быть официально закреплен во Всеобщей декларации прав человека. Однако Соединенные Штаты никогда не признали такой «Второй билль о правах» вопросом конституционного порядка. Хотя конституции многих штатов содержат в себе элементы этой программы[550] и хотя меньшинство судей Верховного суда в начале 1970-х считало, что право на образование подразумевается Конституцией, эта программа никогда не стала общепризнанной и остается предметом глубоких разногласий[551]. Таким образом, Рузвельт знал, что он говорит метафорически и выдает желаемое за действительное. Любой шаг в этом направлении должен был быть осуществлен посредством законодательства. Привязывая движения за социальные и экономические права к работе военной экономики и используя звучный язык самоочевидной истины и «Второго билля о правах», он пытается создать психологические и эмоциональные условия для такого законодательства.

Рузвельт берет проблему зависти на прицел. Он неоднократно изображает Америку как раздираемую корыстными группировками, противопоставляя нашу экономическую разобщенность единству американских солдат и намекая, что эти перепалки подрывают их мужественные усилия. Среди его слушателей есть «неимущие», которых зависть может побудить поддержать радикальные идеи. Этих людей он заверяет в том, что их основные потребности рассматриваются нацией как основополагающие права, за которые мы будем бороться. А еще среди его слушателей есть полные благих намерений «имущие», которым он также предлагает утешение: они могут оставить себе то, что они заработали честным трудом в американской капиталистической системе (таким образом, они могут позволить себе быть мотивированными даже враждебной завистью до определенной степени), вместе с тем поддерживая достойный социальный минимум, гарантирующий основные права для всех. Только преступно алчные люди будут возмущаться системой социальных гарантий и утверждать, что все люди, нуждающиеся в социальной поддержке, являются «мошенниками и жуликами»[552]. Образ войны метафорически используется двумя разными способами: как способ мышления о борьбе с нуждой и как образец предпочтительных совместных усилий и доброй воли. По сути, он следует за Мадзини, пытаясь избавить людей от их эгоизма и ограниченности и направить их на путь общих усилий, примером которых, по его мнению, является военная экономика. Вопрос не столько в том, верна или нет политика Рузвельта (хотя наше гипотетическое общество приняло аналогичный перечень основных прав). Важно то, что речь показывает, как можно создать запоминающийся и вызывающий сильные эмоции язык, чтобы переориентировать социальные и экономические вопросы в представлении американцев: язык свободы, язык войны и язык нового «Билля о правах». Все эти способы мышления и речи меняют политический ландшафт. Вместо страшного и чуждого «социализма» он дает нам желанную и знакомую американскую свободу. Очевидно, что какое-то время этот ход работал, заставляя американцев по-новому понимать свое наследие и свое будущее.

В основе политической проблемы зависти лежат межгрупповая враждебность и фракционность, которые зависть поощряет и усиливает. Ни один политик не может надеяться искоренить личную зависть вообще, поскольку разногласия между людьми останутся, и они будут провоцировать хоть какую-то враждебность. И действительно, ни один политик-капиталист не должен даже хотеть избавиться от зависти. Но классовая зависть, с которой боролся Рузвельт, калечила общество. Его речь была одной из множества риторических попыток с его стороны создать дух гражданской дружбы и совместной работы, убедить обездоленных в том, что нация поддержит их устремления, и попытаться убедить привилегированных в том, что узкие эгоистичные интересы – это не по-американски.

Ганди и поведение лидеров

В Индии 1930-х и 1940-х годов наблюдалось поразительное неравенство – образовательное, культурное, политическое, физическое. Неравенство до сих пор существует, хотя разрыв и сократился. Но в те времена, в отличие от нашей эпохи, жизнь подавляющего большинства индийцев была совершенно невидима для местной элиты, которая вела замкнутое существование. Нередко, ведущие вполне западный образ жизни, они встречались с представителями других классов, только когда общались со своей прислугой. Несмотря на то что сами индийцы подвергались расовой дискриминации со стороны британцев, их общество было глубоко иерархичным, основанным на квазифеодальной системе землевладения. Такое общество вряд ли могло бы стать успешной демократией без формирования чувства общей цели, которое пересекало бы границы касты, региона, религии и особенно экономического класса, тем самым развеивая классовую враждебность. Но как могло возникнуть ощущение общей участи, когда сами тела людей были совершенно разными (различия в питании, влияющие на рост, и образ жизни в помещении или на открытом воздухе, влияющий на цвет кожи) и когда образ жизни был настолько совершенно иным (высшие касты избегали физического труда любого рода, низшие касты и классы более или менее полностью исключались из сферы образования и социальной мобильности)? Негодование, пожалуй, и можно было бы удовлетворить с помощью мудро выбранных институтов и законов, которые гарантировали бы всем их законные права, но зависть, словно раковая опухоль, осталась бы, пуская метастазы в общие усилия. Тот факт, что Индия сегодня является весьма успешной демократией – не без серьезных проблем, но и не раздираемая классовой борьбой и не будучи потерпевшим полный крах государством, как Пакистан, – во многом обязан тому, как Ганди решил проблему зависти, убедив элиту вести простой образ жизни и объединять усилия с рабочими и крестьянами. Это далеко не случайность, а глубокая дань уважения Ганди, что Неру озаглавил одну из своих самых важных книг (написанную в британской тюрьме) «Открытие Индии». Для кашмирского брахмана, кем и являлся Неру, его собственная (будущая) нация была неизведанной территорией как в историческом, так и в человеческом плане, и с тех пор его карьера была путешествием в поисках интеллектуальных и психологических открытий.

Решение Ганди путешествовать по многим сельским районам Индии и принимать непосредственное участие в удовлетворении требований крестьян не было единичным случаем. Рабиндранат Тагор и другие прогрессивные землевладельцы давно проявляли живой интерес к развитию сельских районов, и у школы Тагора в Шантиникетане был связанный проект по развитию сельских районов в соседнем Шриникетане. Однако уникально было то, как Ганди настаивал на изменениях в поведении и добился их, тем самым сблизив элиту с подавляющим большинством будущих граждан Индии. Уже в 1917 году, помогая бастующим крестьянам в Чампаране, штат Бихар, он сформировал группу поддержки из бихарских адвокатов, но настаивал на том, что они должны отказаться от кастовых правил и питаться на общей кухне. Поскольку все они занимались «добровольным служением», говорил он, есть отдельно не имело смысла[553].

Это стало его стратегией повсюду. Его моральный авторитет и его собственный пример изменений во внешности в сторону все большей и большей простоты побудили наиболее влиятельных последователей Ганди подражать его жертвенному отказу от статуса, но видеть в этом не жертву, а добродетель. Мотилал Неру был одним из самых элегантных мужчин в Индии, одетых в изысканном британском стиле. Его сын Джавахарлал описывает себя как человека, который, будучи в Кембридже, во взглядах и образе жизни придерживался гедонизма киренаиков в манере Оскара Уайльда и Уолтера Патера[554]. Однако после того, как отец и сын присоединились к движению Ганди, они полностью изменили свой стиль в одежде, надев домотканку и простой головной убор, который стал отличительной чертой политиков Конгресса. Они также изменили свой образ жизни, тесно сотрудничая с сельскими крестьянами. «Изменился весь облик Конгресса», – пишет Неру. «Никто не носил европейскую одежду, все отдали предпочтение кхади»[555]. Во время долгих периодов заключения Неру часто сидел за прялкой. Позже, организовывая свадьбу своей дочери Индиры, он убедил ее надеть домотканое сари – очень важный жест, учитывая пышность свадебных торжеств, традиционно проводимых в Индии[556].

Решающим моментом в карьере Неру (который, казалось, привел к изменению «самой сути его понимания Индии и значения политики», как выразилась его биограф Джудит Браун) был его опыт крестьянской борьбы в 1920 году, в ходе которой он работал бок о бок с крестьянами и пришел к пониманию их образа жизни и мыслей[557]. Теперь он смотрел на Индию с позиции «мужчин и женщин, которые столкнули его со своей бедностью и надеждой… Небрежный, интеллектуальный, салонный социализм, который увлекал его в Кембридже, не мог идти в сравнение с этими живыми примерами»[558]. В «Автобиографии» Неру пишет, что слушал «бесчисленные рассказы крестьян о несчастьях… и испытывал невероятные стыд и печаль, стыд за свою собственную спокойную и комфортную жизнь… печаль за ухудшающееся положение и крайнюю бедность Индии»[559]. Он начал говорить с ними как с личностями, вместо того чтобы оставаться в позе отстраненного оратора[560].

По многим вопросам у Неру и Ганди были глубокие разногласия, в частности по поводу бедности и аскетизма. «Лично мне, – пишет Неру, – не нравится восхваление бедности и страданий. Я не думаю, что они являются желанными, от них следует отказаться… Я понимаю и ценю простоту, равенство и самообладание, но не умерщвление плоти. И ни в малейшей степени не ценю я идеализации „простой крестьянской жизни“. Я испытываю перед ней ужас, и вместо того, чтобы подчиниться ей, я хочу избавить от нее даже крестьян, но не в смысле урбанизации, а в смысле распространения городских культурных объектов в сельских районах»[561]. Эта привлекательная приземленная человечность (совершенно правильная!) приносит облегчение после суровой святости Ганди – однако сама по себе не смогла бы сделать Неру хорошим лидером для Индии. Учитывая его культурное происхождение, он не пришел бы к духу «простоты, равенства и самообладания» без почти диктаторского примера Ганди. Именно у Ганди он научился простоте в одежде и поведении, прямоте языка и стиля. Он даже перенял у него привычку говорить на хинди, чтобы крестьяне могли общаться с ним напрямую[562]. И то, как он описывает силу характера Ганди, не оставляет сомнений в сверхъестественной способности этого человека вдохновлять на личные перемены:

Он отлично говорил в своем лучшем властном духе. Он был скромным, но одновременно четким и твердым, словно алмаз, приятным и мягким в общении, но непреклонным и ужасно серьезным. Его глаза были мягкими и глубокими, но они светились бешеной энергией и решимостью. Это будет великая борьба, сказал он, с очень могущественным противником. Если вы хотите вступить в нее, вы должны быть готовыми потерять все, и вы должны подчинить себя строжайшему ненасилию и дисциплине. … [Д]о тех пор, пока вы решаете оставить меня своим лидером, вы должны принять мои условия, вы должны принять диктатуру и дисциплину военного положения. Но эта диктатура всегда будет зависеть от вашей доброй воли, вашего согласия и вашего сотрудничества. Когда же я надоем вам – вышвырните меня вон, растопчите меня, я не буду жаловаться.

Он сказал что-то в этом роде, и военные аналогии и непреклонная серьезность этого человека заставили плоть большинства его слушателей покрыться мурашками[563].

В этом отрывке раскрываются сильное очарование и даже страстная любовь, которыми Ганди вдохновил не только Неру, но и многих других. Для Неру с его здравым смыслом, его принятием телесной страсти и реалистичным пониманием людей и жизни – Ганди казался странным и удивительным, временами почти отталкивающим своей жесткой непреклонностью. И все же Неру очаровывало то, как эта дисциплина была связана с высокими целями, которые они разделяли с Ганди, а непреклонность – с замечательной силой чуткого понимания. Это понимание заставляло всех меняться, потому что оно включало способность к созданию самых крепких дружеских уз[564].

Как осуществленная Ганди трансформация элит Конгресса повлияла на будущее зависти в стране? Во-первых, она просто сделала различие в статусе и ранге менее заметным. Вместо того чтобы выставлять напоказ предметы роскоши, элиты теперь их стыдились. То, что подобного никогда не произошло в Пакистане, многое говорит о том, как разошлись истории этих двух наций. Я слышала, как мои друзья из Индии комментировали чрезмерное бахвальство в одежде или домашней обстановке: «Тьфу! Это какие-то пакистанские штучки». (Из-за визовых ограничений большинство из них никогда там не были, так что это стереотип, основанный на анекдотическом свидетельстве, но имеющий под собой реальную основу.) Во-вторых, оно избавило от чувства враждебной конкуренции за социальные преимущества: теперь считалось, что элиты упорно трудятся и идут на жертвы, чтобы обеспечить блага для всех. Это чувство служения могло бы выродиться в покровительственное поведение в духе «высокий статус обязывает», если бы Ганди тщательно не выбрал быть беднейшим из бедных и в то же время поощрять голоса угнетенных. Таким образом, существовало единое сообщество, объединенное общей работой. Эту тему подхватывает и продолжает Неру даже после того, как «работа» по выдворению Британской Индии была завершена. (Вспомним ее важную роль в речи «Свидание с судьбой»[565].) В той мере, в какой бедные видят в элитах своих верных представителей и доверяют им, настолько они хотят, чтобы они преуспели, а не потерпели неудачу. В той мере, в какой идея совместной работы захватывает, настолько безнадежность и беспомощность зависти преодолеваются в пользу конструктивной и полезной деятельности.

Если бы Ганди преуспел в риторике и создании блестящих метафор, а затем ничего не сделал, он бы не улучшил положения дел. Получается, что эмоции и модели поведения, сформированные им, не заменили собой политическую деятельность и в конечном счете политические структуры и стратегии. Однако они обеспечили важнейшие составляющие для создания единой нации, вовлеченной в совместную работу.

В каком-то смысле эта история скорее навевает тревожные мысли: она создает впечатление, что столь многое зависит от одного необыкновенного человека. Тем не менее, хотя во время кризиса наличие такого человека очень полезно, как только направление выбрано, его можно поддерживать без харизматичного лидера, как это видно на примере того, что случилось как после Ганди, так и после Джорджа Вашингтона. Несмотря на очевидное деление на богатых и бедных в современной Индии и растущее стремление к роскоши среди недавно разбогатевших средних классов, ведущие политики по-прежнему культивируют простоту стиля и отождествляют себя с борьбой простых людей. И это справедливо даже для правых индуистов, чья идеология дисциплины и самоотверженной жертвы является одной из наиболее привлекательных характеристик движения. Тем временем сегодня в приемной президента Конгресса Сони Ганди посетители из разных социальных слоев (и, очевидно, она горит желанием поговорить с бедными, с лидерами общественных организаций и т. д.) сидят все вместе в простой комнате, где на полу только тростниковые циновки и несколько простых тростниковых стульев. На стене висят черно-белые фотографии ее семьи и Махатмы Ганди. Очевидно, что эти вещи висят на волоске в эпоху растущего материализма и конкуренции за блага. Но даже в этой рыночной конкуренции, которую презирал бы Ганди, которой не доверял бы Неру, есть что-то уравнивающее: она подменяет собой чувство предрешенной судьбы и определяемой кастой профессии, которое так долго было лейтмотивом жизни практически всего народа Индии.

Центральный парк

Долгое время жизнь в больших городах Америки была шумной и беспорядочной. У элиты была возможность спрятаться от городской суеты в своих просторных жилищах. Немаловажно и то, что у многих из них были загородные дома в горах или на побережье, куда они могли сбежать. Однако рабочий класс редко мог себе это позволить, за исключением, возможно, поездки на переполненный летний курорт. В середине XIX века градостроителям Соединенных Штатов все еще не пришло в голову создавать в городе зеленые насаждения, которыми могли бы наслаждаться люди, – во многом из-за того, что у элит эти возможности все равно были, а потребности других не принимались во внимание. Или, что еще хуже, они воспринимались как простые рабочие тела, которым, как считала элита, не нужны чистый воздух, проточная вода, леса и трава.

Эта асимметрия была очевидным поводом для зависти. До определенной степени предпочтение сельского пейзажа является культурным. (Одной знакомой мне финско-бенгальской паре было по этой причине очень трудно договориться о месте проживания: один ценит уединение в лесу, другой – шум и суету больших городов.) Тем не менее оно культурное лишь до некоторой степени. Людям не нравится жить совсем без чистого воздуха, зеленых насаждений, мест для игр и прогулок. И им гораздо меньше нравится жить в условиях загрязненности и перенаселения, когда они находятся в культуре (под сильным влиянием романтизма), которая ценит озелененные территории, и знают, что элиты имеют доступ к этим культурно ценным благам, а они – нет. Более того, поскольку большинство иммигрантов нашли работу в городах, а не в сельской местности, нельзя было предположить, что их выбор жить в городе отражает предпочтение городских условий жизни.

К тому моменту Европа уже начала решать эту проблему. Сад Тюильри изначально был частным, но после Французской революции стал общественным парком. Лондонский Гайд-парк был создан для Выставки 1851 года, а Кенсингтонские сады (которые, опять же, первоначально были частными дворцовыми территориями) еще раньше были открыты для общественности. Джон Нэш спроектировал Риджентс-парк как общественный парк, и он был открыт в 1835 году, хотя сначала был доступен для посещения только два раза в неделю[566]. Другие английские города последовали этому примеру и, возможно, пошли дальше, поскольку упомянутые лондонские парки находились в светских районах, а потому привлекали преимущественно элиту, по крайней мере на первых порах. Напротив, парк Биркенхед в Ливерпуле, открытый в 1841 году, привлек внимание молодого американского ландшафтного архитектора Фредерика Ло Олмстеда (на тот момент находившегося в Англии), поскольку казалось, что этот парк одинаково посещают представители всех классов общества[567]. Олмстед заметил, что по иронии судьбы в демократичной Америке не было ничего сравнимого с «Народным парком», который он обнаружил в Биркенхеде[568].

Сделав себе имя статьями, в которых он продемонстрировал знание общественных парков Европы, Олмстед был ведущим кандидатом на выполнение новой задачи по проектированию такого парка для Нью-Йорка. Замысел постепенно стал реальностью, несмотря на политические дрязги, которые обыкновенно сопровождали политическую жизнь Нью-Йорка. Город приобрел более восьмисот акров земли, и теперь нужно было найти руководителя проекта, желательно стоящего вне соперничества между партиями. После некоторого агрессивного лоббирования своими сторонниками Олмстед был назначен на эту должность. Однако это было лишь началом его борьбы, поскольку не только руководителю было разрешено представить свой проект на конкурс. Всего было подано тридцать три проекта. Объединившись с архитектором Калвертом Воксом, Олмстед в конце концов одержал победу.

Конкурс был вдохновлен некоторыми общими идеями, выдвинутыми известным ландшафтным архитектором Эндрю Джексоном Даунингом. Парк должен был передать то, что Даунинг назвал «подлинным ощущением простора и красоты зеленых полей, аромата и свежести природы»[569]. Также к проекту парка были некоторые конкретные требования: три игровых поля, плац-парад, водоем для катания на коньках, фонтан, цветочный сад, смотровая башня и мюзик-холл. Вокс и Олмстед решили черпать вдохновение из одного конкретного замечания Даунинга: «Когда пешеходы захотят побыть в одиночестве, они найдут место для тихой и уединенной прогулки, а когда они захотят веселья – то найдут широкие аллеи, наполненные тысячами счастливых лиц»[570]. Выделив этот аспект видения Даунинга, архитекторы сделали центральным элементом парка Молл – широкую, усаженную деревьями аллею, ведущую к строгой террасе и фонтану. Аллея вела к Виста-Року, смотровой площадке на вершине скалистого утеса, покрытого густым кустарником. Таким образом, геологическая неровность парка была использована, а не преодолена, а внешний вид парка сочетал элементы европейской формальности с местным ландшафтом. Во всем своем замысле архитекторы подчеркивали, что здания и даже фонтаны и сады не являются «необходимыми» элементами парка. Самыми главными являются «сухие прогулки и поездки, зелень и тень»[571].

Отбиваясь от критических предложений, которые бы в меньшей степени задействовали в плане существующий природный ландшафт, Олмстед дальновидно отмечал:

Придет время, и Нью-Йорк будет строиться ввысь: когда вся земля будет выровнена, а неровности заполнены, когда живописные в своем разнообразии скалистые образования Острова будут превращены в фундаменты для однообразных прямых улиц и нагромождений вертикальных, угловых зданий. На его нынешний разнообразный ландшафт не останется и намека, за единственным исключением Парка. Тогда неописуемая ценность нынешних живописных очертаний земли будет отчетливо видна, а пригодность парка для его целей будет полностью признана. Поэтому кажется желательным как можно меньше вмешиваться в его легкие, волнистые очертания и живописные скалистые пейзажи; а с другой стороны, стремиться быстро и всеми законными средствами увеличивать и разумно развивать эти особенно неповторимые и характерные источники ландшафтных эффектов[572].

Как ясно из документов, Олмстед не предлагал ничего не делать: сохранение природных особенностей потребовало создания сложной дренажной системы, удаления валунов там, где дороги должны были пересекать парк, а также проведения большого количества посевов и посадок. Но Олмстед привел убедительный в то время аргумент, который в ретроспективе выглядит необычайно прозорливым. Он мог себе представить, что геология и топография, которые делали Манхэттен особым местом, в конечном счете будут полностью потеряны для городской жизни (а значит, и для «народа»), если парк их не сохранит. На протяжении всей работы Олмстед неоднократно настаивал на том, что истинная цель работы была не эстетической, а общественной и человечной:

Самая главная цель парка – дать возможность сотням тысяч усталых рабочих, у которых нет возможности провести лето в сельской местности, прикоснуться к образцу Божьей работы, который будет для них дешевым аналогом дорогого месячного отдыха в Белых горах или Адирондаке[573].

Сегодня Нью-Йорк вряд ли можно назвать городом с равными преимуществами для богатых и бедных. Учитывая стоимость жилья на Манхэттене, даже простирающийся с севера на юг парк не приближает его к такому количеству «усталых рабочих» (кроме врачей, юристов и других специалистов), как предполагал Олмстед. Проспект-парк в Бруклине – еще одна жемчужина Олмстеда – несколько лучше справляется с этой задачей. Чикагский план Бернема, сохранивший 26 км собственности на берегу озера в качестве общественного парка с многочисленными велосипедными маршрутами, также работает лучше, охватывая районы, которые еще не полностью джентрифицированы. И конечно, создание равных возможностей – вопрос гораздо более сложный и многогранный, чем создание одного парка. Но тем не менее общественное пространство имеет реальное значение. И мы с легкостью можем представить себе, что Нью-Йорк без Центрального парка был бы местом гораздо более бедным и пропитанным завистью. Зависть вряд ли искореняется такими щедрыми публичными жестами, но, возможно, они обеспечивают отдушину, которая сохраняет возможность дружбы.

V. СТЫД И СТИГМА

Стыд – мощная и повсеместная эмоция в социальной жизни[574]. У нас у всех есть слабости, которые мы пытаемся скрыть от других. Когда эти слабости обнаруживаются, возникает болезненная эмоция стыда; раскрасневшееся лицо – ее признак. Таким образом, стыд – это болезненная эмоция, возникающая в ответ на собственную неспособность проявить какую-то желаемую характеристику. Поскольку никто не обладает всеми качествами, расцениваемыми обществом как желательные, стыд является ежедневным спутником каждого из нас. Как точно заметил социолог Ирвинг Гофман в своей классической работе «Стигма»:

[В] определенном смысле в Америке есть только один тип мужчины, абсолютно не испытывающий никакого стыда: молодой, женатый, белый, городской житель, с Севера Америки, гетеросексуальный отец, протестант, получивший высшее образование, работающий полный рабочий день, хорошего телосложения, высокого роста, без лишнего веса, имеющий недавние спортивные достижения[575].

Некоторые пункты в списке Гофмана стали менее значимыми: быть с Юга Америки и не городским сегодня стигматизируется менее, чем когда он писал это в 1963 году; то же самое с тем, чтобы быть католиком, только если вы не католик-латиноамериканец. Разумеется, мы можем добавить к этому описанию и другие характеристики – например, безупречный английский и, конечно же, саму мужественность. Немногие обладают всеми этими чертами, и никто не обладает ими навсегда, поскольку всех нас ждет стигматизированное старение.

Хотя стыд и является универсальным человеческим переживанием, некоторые люди и группы более отмечены стыдом, чем другие. В каждом обществе есть свой собственный перечень стигматизированных групп, и в какой-то степени от общества к обществу они различаются, но расовые, этнические, религиозные и сексуальные меньшинства, работники из низших классов, безработные и люди с ограниченными возможностями довольно часто попадают под стигматизацию везде. Как правило, в каждом из этих случаев доминирующая группа характеризует себя как «нормальную», а отклоняющуюся группу как постыдную, заставляя их краснеть за то, кто они такие. Члены доминирующей группы сами обычно скрывают о себе что-то, что общество считает постыдным, или беспокоятся о возможности появления у них чего-то, что считается таковым. Поэтому, когда они заставляют других стыдиться, они чувствуют психологическое облегчение, отгоняя стыд от себя и укрепляя чувство того, что с ними «все в порядке».

Стыд в чем-то напоминает чувство вины: и то и другое – болезненные эмоции, направленные на самого человека. Иногда мы используем эти слова взаимозаменяемо. Однако между ними стоит провести важное концептуальное различие[576]. Вина носит ретроспективный характер и относится к деянию (или запланированному деянию); стыд направлен на нынешнее состояние «я», и он относится (обычно) к некой характерной особенности. Испытывая вину, человек обычно признает, что сделал (или намеревался сделать) что-то плохое. Испытывая стыд, человек признает, что он является чем-то низшим, не достигающим какого-то желаемого идеала. Естественным рефлексом вины является извинение и возмещение ущерба; естественным рефлексом стыда является желание спрятаться. И хотя чувство вины обычно предполагает созидательное будущее (возмещение ущерба, неповторение подобных плохих поступков), стыд обычно не предлагает ничего конструктивного. Иногда человек может исправить кажущуюся неадекватность, но часто то, за что его стыдят, является неискоренимой частью того, кем и чем он является[577].

Поскольку стыд относится к любому идеалу, социальному или личному, ошибочно полагать, что это полностью общественная или социальная эмоция[578]. У человека может быть набор личных идеалов, которых не разделяет почти никто, и он может испытывать сильный стыд, когда не соответствует им. (Такой вид стыда сыграл большую роль в эмоциональной жизни Ганди.) С другой стороны, мало кто не способен усвоить представления своего общества о том, что хорошо, и поэтому мало кто не испытает стыда за то, что общество считает постыдным, даже если в их личной системе ценностей эти вещи не считаются плохими. Таким образом, стигматизированные меньшинства часто остро ощущают стыд, навязанный им доминирующими группами, даже если они сами верят в то, что на самом деле нет ничего постыдного в том, чтобы быть собой. Отчасти эта передача стыда является результатом чистой силы культуры; отчасти это связано с тем фактом, что доминирующая группа создает для меньшинства условия, которые действительно унизительны и оскорбляют их достоинство, поэтому они стыдятся этих условий, которые могут легко распространиться на саму их идентичность. Даже когда этого не происходит, даже когда оправданный гнев против несправедливости и внутреннее чувство собственного достоинства спасают угнетаемых от ненависти к себе, их жизнь все равно может быть полна стыда, направленного на внешние условия их жизни с другими.

Теперь мы можем видеть, что унижение – это активное публичное выражение стыда: это враждебное причинение стыда другим. Когда люди стыдятся своего несоответствия личным стандартам, они не испытывают унижения. Человек также не испытывает унижения, если его побуждают испытывать стыд с любовью и в конструктивной манере (например, когда родитель, не ругая своего ребенка, побуждает его испытывать стыд за эгоизм или лень). Поэтому именно сочетание публичности с враждебностью превращает побуждение к чувству стыда в унижение[579].

Почему враждебное клеймение стыдом так распространено? Возможно, потому что стыд сам по себе вездесущ и порождает защитные стратегии. Точно так же как отвращение, которое люди испытывают к своим собственным телесным жидкостям, проецируется на тела других – не мы, а они плохо пахнут и напоминают животных. То же самое происходит со стыдом. Если доминирующей группе удастся успешно установить социальную норму «нормальности» и заклеймить стыдом другие, менее влиятельные группы, то они тем самым защитят себя от болезненного опыта столкновения с собственным несовершенством.

Психологи обнаруживают исток стыда еще в младенчестве: наряду со страхом, это одна из самых ранних эмоций[580]. Похоже, что стыд – реакция на непреодолимую боль беспомощности в отличие от периодов всемогущества или целостности, подобных симбиозу младенца с телом матери до рождения. Иногда младенцы испытывают своего рода блаженную целостность или завершенность, которая повторяет опыт, полученный до рождения. Однако большую часть времени они испытывают ее отсутствие и не имеют навыков для обеспечения того, в чем они нуждаются. С одной стороны, жизненный цикл и родительское внимание побуждают младенцев чувствовать всемогущество, ощущать себя центром Вселенной – «Его величество младенец», говоря словами Фрейда. Но в то же время они остро осознают (и когнитивная зрелость совсем маленьких детей становится нам все более понятной), что они физически неспособны достичь желаемого блага. В результате ребенок испытывает стыд за само состояние беспомощности. Это то, что мы могли бы назвать «нарциссическим поражением»[581].

Некоторые люди на протяжении всей жизни продолжают требовать такого нарциссического контроля и особого отношения к себе, которого младенцы обычно требуют лишь на время. Они не будут удовлетворены до тех пор, пока не станут абсолютным центром вселенной. (Рассказчик Пруста – один из печальных примеров этого атрофированного инфантильного состояния.) Некоторые люди, напротив, отказываются от этого требования в пользу заботы и взаимности, а также в пользу приобретения знаний и умений, поскольку они снижают мотивацию порабощать других[582]. Но раз уж даже самый умелый человек все еще беспомощен во многих отношениях и, будучи смертным, остается беспомощным в самом важном отношении, детский стыд никогда полностью не проходит. Стыд за реалии человеческой жизни – это эмоция, которая постоянно сопровождает тех, кого нельзя назвать глупыми, если только не смириться с этими реалиями, чего нельзя сделать, не впадая в отчаяние. антропоотрицание и является источником многих бед, мы можем признать в себе животное начало, в то же время не желая умирать и страдать, а это значит, что постоянный стыд за беспомощность – это не просто результат несовершенных социальных учений, но, по крайней мере до определенной степени, рациональная реакция на то, как обстоят дела.

Как этот базовый стыд (который мы можем назвать «примитивным стыдом») влияет на социальный стыд? Нам не обязательно иметь мнение по этому вопросу, чтобы заметить и выразить сожаление по поводу повсеместного социального осуждения меньшинств, которое мы можем объяснить в духе Ирвинга Гофмана как следствие социальной тревоги. Но подумать над этим вопросом полезно. Если все мы (что кажется верным) в какой-то степени стремимся к идеальному состоянию отсутствия беспомощности, которого никогда не достигнем, а потому стыдимся своей уязвимости, – это действительно помогает объяснить, почему в большинстве обществ стигматизации подвергаются пожилые люди и люди с ограниченными ментальными и физическими возможностями здоровья и почему стигматизация других меньшинств подразумевает приписывание им полуживотной природы.

Стыд препятствует всеобъемлющему состраданию несколькими способами. Во-первых, и это наиболее очевидно, стыд делит людей на взаимно враждебные группы. Но враждебность – это еще не конец истории: клеймение стыдом не похоже на вражду между двумя фракциями, поскольку оно затрагивает саму суть того, как люди ощущают себя. Если я виг, а виги и тори яростно враждуют друг с другом, мы все еще можем продолжать считать себя и друг друга равными и полезными гражданами. Клеймение, однако, наделяет пристыженного тем, что Гофман называет «испорченной идентичностью», то есть приниженным статусом, который, скорее всего, психологически будет ощущаться как отсутствие полноценного самоуважения. Но даже когда психика заклейменного стыдом человека может защитить себя, нет сомнений в том, что его социальная идентичность придает ему ничтожный и униженный статус. Тот, кто пытается заклеймить стыдом, учитывая непостоянство этой стигмы, скорее всего, будет очень сильно беспокоиться и пребывать в нестабильном состоянии, что тоже может мешать его полноценному самоуважению.

С точки зрения нашего анализа сострадания, стыд и клеймение разрушают эвдемонистическое суждение, помещая одних людей в один круг забот, а других – в другой, причем весьма надолго, что вряд ли легко поддастся социальному исцелению. По схожим причинам стыд влияет на суждения о вероятности самому страдать так, как страдает другой, и на опыт сопереживания. Стыд может даже отразиться на суждениях о важности и невиновности: когда что-то плохое случается с пристыженной группой, доминирующей группе это кажется менее плохим, если они уже видят в этих людях низменных полуживотных, и они с большей вероятностью поверят в то, что подобное несчастье – это то, чего заслуживают эти недостойные люди. Поэтому многие ужасные и гротескные случаи социального исключения и преступлений против меньшинств даже не признаются преступлениями (линчевание, изнасилование в браке, социальное исключение людей с ограниченными возможностями здоровья из школьного образования), потому что считается, что такое отношение – это то, чего они заслужили в силу своей низкой природы, или даже что они «сами напросились», будучи теми, кем они являются.

Стыд выполняет здоровую функцию в социальной жизни, когда он не разделяет и стигматизирует, а побуждает людей к более высоким достижениям. Мы можем вспомнить, как Неру, работая с крестьянами, испытывал стыд за роскошь, которой он раньше наслаждался. Конструктивный стыд, скорее всего, будет направлен на самого себя и будет частью проекта самосовершенствования. Так, Неру, стыдясь своего гедонизма, в то же время дистанцируется от него и обретает новые ценности. Стыд особенно полезен, когда он коллективный; например, когда общество испытывает стыд из-за своих худших черт, таких как сексизм или расизм (и неслучайно из-за своей склонности стыдить и унижать других и быть равнодушным к их страданиям). Однако гораздо чаще стыд разрушает социальное единство, в результате чего общество полностью теряет полезный вклад тех, кого стыдят.

Очевидно, что закон имеет решающее значение для ограничения ущерба, причиняемого стыдом. Когда общество определяет правила и привилегии всех граждан как равные и действительно вкладывает энергию в обеспечение этого равенства, пагубные последствия стыда ощущаются в меньшей степени. Кроме того, все общества могли бы приложить большие усилия для открытия пространств, в которых ранее пристыженные группы могут появляться на публике с полным достоинством. Тем не менее пагубная динамика социального порицания, вероятно, сохранится даже в мире равных прав, угрожая хорошим политическим принципам и их эмоциональной основе. Поэтому теперь нам нужно спросить, какие шаги может предпринять общественная культура, чтобы облегчить бремя стыда и воспрепятствовать враждебному порицанию. Среди бесчисленных примеров я сосредоточусь на незавершенной борьбе Индии против стигматизации людей по кастовому признаку и на улучшении положения людей с ограниченными возможностями здоровья в Соединенных Штатах.

Амбедкар и борьба с кастовым делением

Главным автором проекта индийской Конституции был Б. Р. Амбедкар (1891–1956), далит (ранее их называли «неприкасаемые») из общины махаров – касты, к которой в Бомбейском президентстве, где он жил, относились как к неприкасаемым. Эта группа была и остается многочисленной, составляя около 10 % населения этого региона. В древние времена махары были буддистами, и сейчас (после обращения Амбедкара в буддизм) большинство из них снова стали буддистами, перестав себя идентифицировать как махары. Когда Амбедкар был юн, община была вынуждена жить на окраинах деревень, выполняя различную черную работу – мели полы, чинили стены и в том числе вывозили трупы.

Детство самого Амбедкара было сравнительно не затронуто стигматизацией, поскольку его отец служил в армии Британской Ост-Индской компании, где получил высокое звание. Какую бы вину мы справедливо ни возлагали на эту компанию, мы также должны отметить и ее позитивный вклад, который сделал замечательную юридическую и политическую карьеру Амбедкара возможной. Благодаря положению своего отца Амбедкар смог учиться в хороших школах, в том числе в средней школе Эльфинстоуна, Колледже Эльфинстоуна при Бомбейском университете и в Лондонской школе экономики. Он часто говорил, что многим обязан годам, проведенным в Соединенных Штатах: там он получил степень юриста, степень магистра и докторскую степень в Колумбийском университете, где стал протеже Джона Дьюи[583]. Его взгляды в большой степени сформировались под влиянием Дьюи: вслед за своим учителем Амбедкар настаивал на том, что общество не может развиваться, продолжая тащить на себе балласт прошлого. И по другим вопросам Амбедкар оставался почитателем Америки, консультируясь с ведущими юристами (например, с Франкфуртером) в процессе работы над Конституцией Индии. Ему особенно нравилось подчеркивать, что Конституция США на своем примере показала возможность существования демократии, защищающей основные права от прихотей диктатуры большинства без грубого мажоритаризма. И в создании Конституции Индии он руководствовался этим достижением. В некотором смысле Амбедкар был очарован Америкой и смотрел на нее наивными глазами, поскольку отрицал, что обращение с афроамериканцами имело социальные черты стигматизации и разделения, присутствующие в индийской кастовой системе[584].

Однако на первых этапах получения образования Амбедкар столкнулся с клеймом неприкасаемости. В посмертно опубликованном автобиографическом фрагменте «Ожидание визы»[585] после описания крайне травматичного инцидента, который произошел с ним и его братьями и сестрами, когда они отправились на встречу с отцом и им на протяжении всего пути отказывали в жилье (несмотря на то что они были хорошо одетыми, хорошо воспитанными детьми из богатой семьи из среднего класса), он делает шаг назад и описывает свое обучение до этого времени:

До того, как это произошло, я знал, что я неприкасаемый и что неприкасаемые подвергаются определенным унижениям и дискриминации. Например, я знал, что в школе я не мог сидеть между своими одноклассниками, но в соответствии с моим рангом я должен был сидеть один в углу. Я знал, что в школе у меня должен быть отдельный кусок рогожки, на которой я должен сидеть на корточках в классе, и что уборщик не будет прикасаться к моей рогожке. Вечером я должен был забирать этот кусок ткани домой и приносить обратно на следующий день. Будучи в школе, я знал, что дети не из неприкасаемых каст могли подойти к крану с водой, открыть его и утолить жажду, когда им хотелось пить. Все, что им было необходимо, – разрешение учителя. Но в моем случае все было иначе. Я не мог прикасаться к крану, поэтому мог утолить свою жажду, только если прикасаемый человек открывал кран для меня. В моем случае разрешения учителя было недостаточно. В школе обязательно должен был присутствовать уборщик, поскольку он был единственным человеком, которого классный руководитель мог использовать для этой цели. Если уборщика не было поблизости, мне приходилось обходиться без воды. Ситуацию можно описать так: нет уборщика, нет воды[586].

Амбедкар рассказывает эту историю, чтобы передать железную хватку касты: даже самые привилегированные не могут избежать клейма позора. Амбедкару удалось преодолеть это постыдное состояние, добившись выдающегося положения. Но он никогда не позволял людям забывать повседневную реальность касты, и его политические речи всегда были наполнены подобными примерами социальной реальности[587]. Например, в середине программного заявления о Конституции Амбедкар полностью цитирует петицию неприкасаемой группы в Пенджабе с целью развеять любое впечатление о том, что злоупотребления остались в прошлом. В ключевом разделе петиции говорится:

Они даже не позволяют нашему скоту пить воду в местном водоеме и мешают дворникам убирать улицы, где мы живем, так что там лежат кучи пыли и грязи, которые могут стать причиной болезней, если о них не позаботиться. Мы вынуждены вести постыдную жизнь, и они всегда готовы избить нас и унизить нашу честь, ведя себя непристойно по отношению к нашим женам, сестрам и дочерям. Мы переживаем множество худших неприятностей. Наших детей жестоко и безнаказанно избивали по дороге в школу[588].

Амбедкар был юристом и автором Конституции. В основном он отстаивал юридические способы борьбы со стыдом и стигматизацией и подчеркивал важность агрессивного правового вмешательства в пагубные аспекты индуистской религии. Во многом благодаря ему практика неприкасаемости (исторически центральный аспект индуизма) объявлена вне закона в разделе Конституции об основных правах, хотя Ганди и Неру поддерживали его в этом отношении. Но он смело настаивал на решительных мерах позитивной дискриминации для зарегистрированных каст, включая квоты на государственную и гражданскую службу, а также на места в законодательном органе. Амбедкар очень внимательно писал Конституцию, чтобы не оставалось сомнений в конституционности такой позитивной дискриминации – дальновидно предвосхищая дебаты вокруг Конституции США.

Однако несмотря на то что Амбедкар наделял закон такой агрессивной ролью, он никоим образом не оставался равнодушным к нашему вопросу о формировании публичных эмоций. Он был бы крайне недальновиден, если бы считал закон самодостаточным. Люди могут получить работу или место в учебном заведении благодаря решительным мерам позитивной дискриминации, и само их присутствие служит сигналом включенности и достоинства для тех, кто продолжает сталкиваться с исключением. Но если большинство не перестанет враждебно относиться к ним после того, как они получат эти места, и будет полно решимости продолжать сыпать соль на раны унижения, и если правительство больше не окажет им никакой поддержки – они вряд ли полностью раскроют свой потенциал, а отсутствие успеха лишь усилит враждебные стереотипы. Государственные служащие не могут во всех нюансах контролироваться законом. «Большая часть страданий и притеснений населения, принадлежащего к зарегистрированным кастам, происходит из-за того, что свобода действий, предоставленная государственным служащим, почти во всех случаях осуществляется против интересов зарегистрированных каст и с целью их подавления»[589] – так и будет продолжаться, как отметил Амбедкар, до тех пор, пока не изменятся социальные установки. Он идет еще дальше: «Само собой разумеется, что именно мнение чиновника в значительной степени отвечает за определение направления, в котором будут развиваться государственные дела»[590].

Какие меры может предпринять доброжелательное правительство, чтобы повлиять на такие мнения? В длинный меморандум 1942 года «Жалобы зарегистрированных каст»[591] Амбедкар включает интереснейший раздел под названием «Пренебрежение в вопросе публичности»[592]. В качестве отправной точки он берет официальный отчет «Динамика общественного мнения в Индии в период с 1935 по 1940 гг.», подготовленный Бюро общественной информации. Амбедкар отмечает, что этот 940-страничный отчет претендует на всесторонность и исчерпывающую полноту, и все же «самая раздражающая его часть – полное пренебрежение словами и поступкам зарегистрированных каст». Внесем ясность: зарегистрированные касты сегодня составляют 15 % всего населения Индии, и если мы добавим зарегистрированные племена, то цифра возрастет почти до 25 % процентов. Во времена Амбедкара точные данные были недоступны из-за распространенной индуистской привычки лгать о цифрах – привычка, которую он резко критикует[593]. Так что все эти люди – не малозначительное меньшинство. И все же их тревоги и мнения рассматриваются всего на трех страницах, а изложенные на этих страницах материалы носят «незначительный характер» и опускают основные социальные движения, например движение за религиозное обращение. (Амбедкар отмечает, что ведущему христианскому колледжу удалось заполнить отчет объемом в 507 страниц мнениями и делами зарегистрированных каст за тот же период.) В официальном отчете полностью игнорируются интеллектуалы из зарегистрированных каст – их мнения не цитируются, а имена даже не упоминаются (в том числе не упоминается и сам Амбедкар). Это пренебрежение, утверждает он, влияет на мнение чиновников, создавая впечатление того, что «правительство Индии рассматривает зарегистрированные касты как незначительную силу, о которой не стоит беспокоиться». Мы можем видеть, как подобные вещи усиливают стигматизацию, внушая мысль, что эти люди не вполне люди. Правительство, нравится нам это или нет – заключает Амбедкар, – является рекламным агентом, а потому оно должно разумно пользоваться средствами огласки, признавая достижения ранее презираемых групп.

Простое наблюдение Амбедкара имеет широкие возможности применения. Правительственные средства огласки принимают разные формы: отчеты, подобные тому, который он критикует, но также самые разные награды, официальные приглашения, официальные фильмы, праздники и торжества. В целом федеральные партии Индии и сформированные ими правительства не приняли послания Амбедкара близко к сердцу. Нет ни одного национального праздника, посвященного ему или, в более общем смысле, вкладу далитов в самобытность Индии. Индия сделала относительно мало по сравнению с Австралией, которая приложила огромные усилия для популяризации достижений аборигенов в искусстве и выдвинула на первый план их творческий вклад в самобытность нации (а также принесла извинения за длительную несправедливость, от которой они страдали). Летая на австралийских авиалиниях Qantas, невозможно не увидеть на фюзеляже самолета произведения искусства аборигенов. И никто не может посетить академическую конференцию или публичное собрание в Австралии, не услышав торжественного публичного признания коренных народов и их прав. (Во многом такое отношение к коренным народам можно встретить и в Канаде.) В Индии вклад далитов в культуру не получает подобного общественного признания. Правда, тот факт, что у зарегистрированных каст нет общей культуры и они принадлежат к исторически неоднородному набору групп, объединенных общими занятиями, делает проблему сложной, однако воображение может помочь ее решить. Приведу лишь один пример: жизнь Амбедкара описана в основном иностранными, а не местными писателями и кинематографистами. Отсутствие у руководящих партий теплоты в отношении зарегистрированных каст[594] в немалой степени способствовало формированию партий, основанных на кастах, и, следовательно, балканизации политической жизни по линии касты, а не идеологии. Должное внимание к «словам и поступкам» группы создает эмоциональную атмосферу дружбы и солидарности, разрушая стыд и закладывая основу для сострадания.

Еще одной областью, в которой Амбедкар настойчиво стремился создать атмосферу дружбы и взаимности, было образование: он уделял большое внимание инклюзивным проектам позитивной дискриминации. Здесь, однако, его мысль, сосредоточенная на таких правовых стратегиях, как государственные стипендии на получение высшего и технического образования, остается незавершенной. И это заставляет нас задуматься о том, какие дальнейшие меры следует предпринять для создания атмосферы полной образовательной открытости в духе взаимности.

В его автобиографии мы можем найти первое условие: адекватная инклюзивность начального образования означает, что школы должны в общем и целом выполнять свою работу (в настоящее время это не так) и что учителя должны сосредоточиться на создании социально инклюзивной среды, которая поощряет детей приходить в школу и развивать свой потенциал. В Соединенных Штатах социальная интеграция, как бы непоследовательно она ни проводилась, является частью работы учителя. Учителя, чьи классы являются смешанными по расовому признаку или же в чьих классах есть дети с ограниченными возможностями здоровья, долго и продуктивно думали о том, как можно достичь большей инклюзии (посредством театра и искусства, которые выдвигают на первый план «слова и поступки» уязвимых групп и т. д.). Считается, что в обязанности учителя также входит прекращение травли – опять же, как бы непоследовательно оно ни проводилось. Все это гораздо менее справедливо для Индии, где учителя сосредоточены на обучении через зубрежку. Таким образом, первое, что должно прийти нам в голову, если мы хотим адекватно решить проблему стыда, – это новая и более психологически продуманная концепция преподавания, особенно на первых ключевых этапах образования.

Давайте, однако, перейдем к техническому образованию, которое было в центре внимания Амбедкара, поскольку он рассматривал его как путь к трудоустройству. Здесь у нас есть преимущество детального эмпирического исследования, и мы можем ясно видеть, что наличие квот для зарегистрированных каст в престижных государственных технических институтах мало помогает им в отсутствие благоприятного социального и эмоционального климата. В превосходном недавно опубликованном эссе Д. Партасарати, преподавателя гуманитарных наук в Индийском технологическом институте в Мумбаи, речь идет о проблемах, с которыми сталкиваются студенты-далиты, когда получают место в таком престижном учебном заведении, право учиться в котором предоставляется не каждому[595]. Суть в том, что повседневные практики, методики и процедуры различных институтов считаются нейтральными, но на самом деле сильно ущемляют интересы учащихся низшей касты. «Особенно извращенная форма самосбывающегося пророчества» пронизывает эти институты. Не желая всерьез задуматься о принятых у них процедурах, институты допускают к обучению студентов из низших каст, а когда эти студенты терпят неудачу, это будто бы подтверждает слова критиков позитивной дискриминации. К числу лишенных нейтральности особенностей системы образования относится отсутствие коррективных или подготовительных классов, особенно по английскому языку; отказ преподавателей дополнительно помогать студентам со слабой подготовкой и нежелание преподавателей проводить экзамены на родном языке, хотя по закону они обязаны это делать. Что еще хуже, преподаватели смотрят сквозь пальцы на то, что студенты выбирают себе коллег для лабораторных работ по кастовому признаку, и даже на то, что они стыдят и травят студентов из низших каст. И никакие институциональные дискуссии или размышления не бросают вызов представлениям большинства учащихся о том, что студенты из низших каст – «халявщики», которым нет места в учебном заведении. Большая часть обучения в Индийском технологическом институте носит коллективный характер, а потому исключение из социальной группы наносит ощутимый ущерб. Преподавателей не волнует формирование равной социальной структуры, а большинство из них в любом случае являются закоренелыми противниками позитивной дискриминации. Когда Партасарати представил свой доклад на конференции в 2008 году, в устных замечаниях он отметил, что большинству студентов не удалось развить свои способности к (эмпатическому) воображению на более ранних ступенях образования, где зубрежка стоит на первом месте. Будучи чрезвычайно конкурентоспособными и технически компетентными, они проявляют слабую способность к сопереживанию. И хотя обязательные гуманитарные курсы, все больше ориентированные на решение таких проблем, конечно, лучше, чем ничего, – они не могут в одночасье изменить их мышление.

Короче говоря, инклюзивное образование – это вопрос изменения сердец и умов. Хорошая политика зачахнет и потерпит неудачу, если социальные меры не будут поддерживать ее, формируя эмоциональный климат, враждебный клеймению стыдом и поддерживающий сострадание. Индия далека от достижения поставленных Амбедкаром целей – не столько из-за правовой несостоятельности, сколько из-за провала в структуре социальной и эмоциональной поддержки государственных учреждений.

Ограниченные возможности и достоинство: мемориал Франклина Делано Рузвельта

Люди с ограниченными психическими и физическими возможностями здоровья подвергались стигматизации по крайней мере в той же степени, как и любое другое меньшинство в истории[596]. Очень часто они были буквально скрыты от посторонних глаз в учреждениях или в специальных учебных заведениях вдали от других детей. Им было отказано во включении в систему государственного образования. Они не могли войти во многие здания, которые были построены для людей с «нормальными» потребностями, хотя могли бы быть легко спроектированы с учетом более широкого спектра физических возможностей. Они не могли сесть в общественный транспорт или, во многих случаях, даже перейти улицу из-за отсутствия сходов с тротуара. Некоторым людям с ограниченными возможностями здоровья городские «безобразные законы» вообще запрещали появляться в общественных местах[597]. Иначе говоря, им было просто-напросто отказано (в том числе более изощренными методами) в праве «быть в мире», как выразился известный исследователь конституционного права Джекобус тенБроук, говоря о своей собственной слепоте и ее последствиях. ТенБроук отмечает, что гражданское право его времени делало человека с ограниченными возможностями здоровья похожим на ребенка в своей беспомощности. Если бы он вышел на улицу без сопровождения зрячего человека и попал в аварию, он не смог бы восстановиться, хотя общественная норма легко могла бы способствовать инклюзии и повышению стандартов улиц и другой общественной инфраструктуры[598].

Такое враждебное клеймение наносило психологический ущерб и разделяло общество на две искусственные группы «нормальных» и «немощных» – хотя у каждого есть периоды и области ограниченных возможностей, а люди с ограниченными возможностями часто оказываются «немощными», по крайней мере частично, из-за социальных условий. Таланты и вклад людей с ограниченными возможностями часто упускались из виду. Общество, кроме того, лгало само себе о телах большинства, лишая многих «нормальных» людей помощи, которую они могли бы получить. (Так, бордюрные съезды чрезвычайно популярны среди родителей с колясками, людей, везущих багаж, и многих других.) Также подвергалось стигматизации старение, и поэтому все граждане чувствовали себя униженными, по крайней мере если они доживали до преклонного возраста. Реалистичная концепция континуума человеческих способностей важна для решения широкого спектра социальных проблем – от образования до здравоохранения.

Это обширная тема, в которой общество добилось определенного прогресса за последние пятьдесят лет, поэтому ее полезно изучить, чтобы увидеть, как взаимодействуют эмоции и закон. Очевидно, закон является огромной частью процесса по искоренению стигматизации в этом случае. Только благодаря законам, предписывающим преобразования в общественных учреждениях и государственном образовании, люди с ограниченными возможностями получили возможность вообще «быть в мире». И это сделало их вклад очевидным и заставило общество увидеть, что они действительно полноценные люди, а не монстры или какие-то недочеловеки. Образовательная инклюзивность, вероятно, была наиболее эффективным средством борьбы со стигматизацией. В то же время, чтобы такие законы были приняты, люди с ограниченными возможностями должны были выступить и рассказать истории о своем опыте социального исключения, ярко демонстрируя свою человечность и трогая сердца и умы слушателей. Слушания, предшествующие принятию законов «Об американцах с ограниченными возможностями» и «Об образовании для лиц с ограниченными возможностями здоровья», включали в себя долгие часы таких показаний.

Следуя примеру Амбедкара с его акцентом на «словах и поступках», мы могли бы признать выдающийся вклад людей с ограниченными возможностями и его тонкое влияние на отношение к инклюзивности и общей цели в обществе. Эта тема сама по себе огромна, поскольку люди с ограниченными возможностями имеют самые разные достижения. Специальная Олимпиада, включение и признание людей с ограниченными возможностями в академическую и профессиональную жизнь – все это является частью общественного проекта по формированию эмоций сочувствия и эгалитарного сострадания, а не уничижительной жалости с оттенком клеймения. Но давайте рассмотрим только один пример: публичное изображение Франклина Делано Рузвельта, одного из самых известных лидеров Америки с серьезными нарушениями здоровья.

Полиомиелит изменил жизнь Рузвельта. Сейчас большинство согласны с тем, что болезнь углубила его понимание других людей и сделала его еще более выдающимся политиком. Ежедневные трудности с движением не уменьшили, а только усилили его знаменитое спокойствие и оптимизм. Однажды он сказал: «Если бы вы провели два года в постели, пытаясь пошевелить большим пальцем ноги, после этого все остальное показалось бы легким!»[599] И все же при жизни Рузвельт всегда старался скрыть свою инвалидность от общественности. Он не появлялся на публике в инвалидном кресле, и ему удавалось делать вид, что он стоит и даже передвигается, благодаря незаметным помощникам. В то время признание его ограниченных возможностей явно стигматизировало бы его и подорвало его работу.

Как же тогда увековечить его память? Сам Рузвельт говорил о своем интересе к мемориалу и даже выбрал для него место. Проект ландшафтного архитектора Лоуренса Халприна был выбран на конкурсе в 1974 году, но средства на строительство были выделены только двадцать лет спустя; мемориал был окончательно открыт в 1997 году[600]. Первое решение, значимое для нашего интереса к ограниченным возможностям, состояло в том, чтобы сосредоточиться на достижениях Рузвельта, а не на самих ограниченных возможностях. Конечно, это уместно и действительно важно (и соответствует пожеланию Амбедкара сосредоточиться на «словах и поступках»). Каждая из четырех открытых комнат мемориального комплекса посвящена одному сроку президентства Рузвельта. Связующим мотивом всегда является вода, расположенная таким образом, чтобы символизировать важнейшие аспекты его пребывания на посту (массивный водопад представляет собой крах экономики; хаотичные каскады под разными углами символизируют Вторую мировую войну; неподвижный бассейн символизирует смерть Рузвельта). Мемориал также содержит множество скульптур, включая композицию скульптора Джорджа Сигала, изображающую очередь за хлебом. Архитектурный критик Бенджамин Форги охарактеризовал проект Халприна как отражающий «желание предоставить людям как можно больше возможностей идти тем или иным путем, менять направление, останавливаться, начинать сначала, быть одному, встречаться с другими людьми и пережить столько разных запахов, звуков и видов, сколько позволяет это место»[601].

Такое приглашение к размышлению и переосмыслению является подходящей метафорой для того, чтобы описать изменения, произошедшие с проблемой ограниченных возможностей здоровья. Поначалу, хотя мемориал был тщательно спроектирован так, чтобы быть доступным для людей с различными ограниченными возможностями[602], болезнь самого президента скрывалась, как это и было при жизни. Халприн защищал такой выбор: «Он не хотел, чтобы люди видели его в инвалидном кресле… Это не мемориал инвалидности»[603]. Рузвельт изображен сидящим в кресле, которое в реальной жизни было бы инвалидным креслом, рядом со своей собакой Фалой. На нем длинный плащ, который скрывает стул. И с этой детали началось обсуждение мемориала. Люди с ограниченными возможностями и другие жаловались на то, что сокрытие инвалидной коляски (о которой знали практически все) Рузвельта усилило стыд, связанный с его ограниченными возможностями. Они хотели, чтобы коляска была видна как для исторической точности, так и в качестве ссылки на то, что многие его биографы считали главным источником его гуманистического мышления.

Требовалось решение, которое отвечало бы этим проблемам, не нарушая чувства приличия самого Рузвельта и не заставляя мемориал чрезмерно фокусироваться на инвалидности, а не на достижениях. В конце концов, Харплин добавил колесики к спинке стула, сделав его фактически инвалидной коляской, хотя они видны только со спины монумента. Тем временем Национальная организация людей с ограниченными возможностями здоровья собрала крупную сумму денег для финансирования возведения второй статуи президента, где он явно изображен в инвалидном кресле. В 2001 году эта статуя была установлена у входа в мемориал. Халприн сказал, что дебаты показали успех его замысла: «Самое важное в проектировании – пробуждать творческий потенциал в других и оставаться инклюзивным, то есть учитывать потребности и опыт людей, взаимодействующих с окружающей средой, и позволять им участвовать в ее создании»[604].

Таким образом, Мемориал Рузвельта представляет собой совещательную работу, сравнимую с Мемориалом ветеранов войны во Вьетнаме по тому, как он приглашает к участию зрителей. В ней тема стыда рассматривается в сдержанной и уместной форме. Стыд отрицается через подчеркивание достижений и собственного всеобъемлющего сострадания (к которому метафорически отсылают как скульптуры, так и использование камня и воды). Таким образом, мемориал ставит под сомнение стыд, который долгое время сопровождал инвалидность, ясно показывая, что в жизни Рузвельта его ограниченные возможности здоровья были вторичны, а сострадание – первично. Прежде всего, этот Мемориал приглашает каждого посетителя самостоятельно поразмышлять о значении этих проблем и стигматизации, не ожидая готовых ответов.

VI. НАСАЖДЕНИЕ СОЮЗОВ ДРУЗЕЙ

Лирический герой Уитмена говорит, что он «густо усадит, как деревьями, союзами друзей и товарищей» города и открытые пространства Америки. Он не имеет в виду буквально личную дружбу каждого со всеми; напротив, он говорит о духе гражданской любви, который выводит людей за рамки подозрений и разногласий для реализации общих проектов с искренним энтузиазмом. Но это должна быть «любовь к товарищам», а не просто слабое сочувствие, иначе она не сможет объединить людей, которых в повседневной жизни разделяют корыстный интерес, традиционная стигматизация и страх. Эту же идею мы находим реализованной или утверждаемой (в силу отсутствия любви) у всех главных героев этой главы: Рузвельт культивирует волну эмоций в связи с общей борьбой Америки; Фредрик Лоу Олмстед планирует общественные пространства, где люди могут гулять и играть на основе равенства; Ганди вдохновляет своих друзей сделать человеческое достоинство и равенство практикой повседневной жизни, а не набором благородных слов; Б. Р. Амбедкар ищет способы, благодаря которым инклюзия зарегистрированных каст могла бы стать человеческой реальностью, а не просто набором инертных юридических требований; даже руководители Чикагского университета ищут способы превратить отчуждение в партнерство.

Во всех этих случаях политические лидеры используют весьма общие категории эмоций, которые также могут использовать лидеры совершенно иного типа с совершенно иными целями. Однако они будут вызывать другие разновидности этих общих эмоций в соответствии со своими конкретными целями. Стыд, который маргинализировал Амбедкара по признаку его касты, не является частью справедливого общества, даже если это общество будет культивировать стыд из-за неспособности проявить заботу о других или из-за чрезмерной алчности. Страх, который мешал людям доверять американским институциям и работать на них, решительно отвергался Рузвельтом, но он, как и Черчилль, безусловно, считал, что американцы должны испытывать рациональный страх перед странами «оси». Зависть – самая хитрая эмоция из всех. По сути, Рузвельт говорит людям, что поскольку капитализм – это хорошо, они могут продолжать чувствовать враждебную зависть (не просто желание подражать, негодование или мимолетную зависть), но не настолько, чтобы не признавать фундаментальные права других, присущие системе социальной защиты «Нового курса».

Во всех случаях мы видим, что для решения проблем разделения и подозрения необходимо что-то в духе Уитмена и баулов – поэтический дух, то вдохновляющий, то игривый. Иногда этот поэтический элемент принимает форму волнующей политической риторики: слова Рузвельта в их библейском и политическом звучании выходят за рамки буквального значения. Иногда он принимает форму воображаемого места, сада наслаждения, где люди собираются вместе, наслаждаясь спортом и красотой, гуляют под лучами света или катаются на коньках вместе со своими соседями. Иногда он принимает форму преобразующего облагораживания сокрытых и стигматизированных. Иногда он воплощается в том, чтобы не вмешиваться в органичный порядок повседневной жизни: не разрушать синкретическое искусство Дели и его интегративный образ жизни, не отправлять Галиба в изгнание.

Мадзини, Конт и другие сторонники «гражданской религии» видели свою задачу в более простых терминах. Они считали, что им просто нужно было вызвать глубокое сочувствие ко всему человечеству, и тогда эгоизм исчезнет. Милль и Тагор глубже подходили к этому вопросу, видя, что мы должны иметь дело с людьми такими, какие они есть, и с «весьма несовершенным устройством нашего мира», которое противопоставляет полезность одного человека полезности другого. Для Тагора, возможно, видевшего глубже всех, «несовершенная» ситуация сама по себе была нормативно ценной: всякая любовь имеет свои корни в любви к отдельным людям. И поэтому в достойном обществе всегда будут неравномерные привязанности и конкуренция за увеличение блага своих близких, которая заставляет людей справедливо колебаться, когда дело касается поддержки общего блага всем своим сердцем. Я считаю, соглашаясь с Тагором, что мы не можем искоренить партикуляризм без того, чтобы искоренить саму любовь и лишить общество большей части его энергии, направленной на благо. Но если партикуляризм сохраняется и даже ценится и славится институциями достойного общества, то у людей всегда будут причины испытывать такие эмоции, как страх и зависть, которые подрывают их приверженность общему благу. Общество может в значительной степени обойтись без отвращения, потому что эта эмоция, судя по всему, не связана с источниками позитивного блага; возможно, оно сможет обойтись даже без того типа стыда, который пригвождает к позорному столбу определенные категории людей, потому что такой стыд (тесно связанный с отвращением), по-видимому, не присущ более конструктивному стыду, который побуждает людей достигать высших идеалов, на которые они и их общество способны. Но страх за безопасность своих близких – это то, от чего мы не хотим избавляться, и все же в опасном мире он разделяет людей и подрывает многие конструктивные проекты. Зависть тоже, как мы утверждали, должна остаться (а не только ее добрый родственник, подражание), потому что конкуренция и интерес к ограниченным благам – это то, чему хорошее общество не может препятствовать, не теряя энергию, направленную на благо.

Институции достойного общества действительно удерживают страх и зависть в жестких рамках, и они действительно защищают граждан от враждебного клеймения. Но предстоит сделать еще многое, и в этой главе были приведены примеры множества способов, с помощью которых общество может создать эмоциональный климат, ограничивающий эгоистичный страх и зависть и подрывающий тот тип стыда, который стигматизирует классы граждан. Но это всего лишь примеры. Не многие политики размышляют о политических эмоциях с разных сторон (Рузвельт является заметным и примечательным исключением). Гораздо чаще мысли о создании товарищества и укрощении вредных страстей возникают постепенно: иногда как заранее обдуманное намерение и публичное обсуждение (как в случае с Центральным парком), иногда они возникают из совместного быта людей (как в старом Дели). И политические деятели должны ценить и защищать этот совместный быт, чтобы он не исчез. Но размышления об эмоциях на определенном этапе всегда полезны, поскольку хорошие вещи исчезают или разрушаются, если их не ценить, и иногда трудно вспомнить, что политическое равенство – это не только вопрос хороших законов и политики. Часто оно, по крайней мере в той же степени, зависит от зданий, в которых человек живет, улиц, по которым он ходит, от того, как свет падает на лицо соседа, и проблеска зеленых насаждений, которые манят на соседней улице.

ГЛАВА 11. ПОЧЕМУ ЛЮБОВЬ ВАЖНА ДЛЯ СПРАВЕДЛИВОСТИ

Америка, зримая мне в озарении, не что иное, как я и ты:

Ее оружие, мощь и скрижали – не что иное, как я и ты

…

Свобода и созидание, язык и поэзия – не что иное, как я и ты,

Прошлое, настоящее, будущее страны – не что иное, как я и ты.

Уитмен «У берегов голубого Онтарио»

I. ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЕ «ГРАЖДАНСКОЙ РЕЛИГИИ»

После Французской революции политика в Европе изменилась. Братство вышло на первый план. Граждане, больше не сдерживаемые страхом перед монархом и повиновением его произволу, должны были придумать новые способы сосуществования. Поскольку любая успешная нация должна иметь возможность требовать жертв во имя общего блага, им пришлось задаться вопросом о том, как возможны жертва и совместные усилия в отсутствие монархического принуждения. Отсюда возникло множество вариантов «гражданской религии», или «религии человечества», – публичного культивирования сочувствия, любви и заботы, которое могло бы мотивировать людей на различные ценные действия – от военной обороны до филантропии (и, с течением времени, соблюдения налогового законодательства). По мере того как по всему миру возникали новые нации, эта идея обогащалась неевропейскими подходами.

В первой части мы рассматривали историю, которая многое рассказывает о перспективах и подводных камнях такого проекта. Мысль о гражданских эмоциях быстро пошла по двум разным направлениям. Обе традиции стремились к расширению круга симпатии и выступали против узкого эгоизма и жадности. Одно направление, представленное Руссо и Контом, чьи идеи оказали большое влияние во всем мире, считало, что эмоциональная эффективность требует принудительной гомогенности. Сторонники этой традиции выдвигали предложения об эмоциональной солидарности, не оставляя пространства для критической свободы. Отсутствие заботы об инакомыслии и критике естественным образом повлияло на тип политической любви, к которой они стремились. Любовь, о которой говорили Руссо и Конт, не была причудливой, личной, как любовь одного человека к другому. Напротив, все было сделано для того, чтобы создавать людей, которые бы любили и думали одинаково и испытывали одни и те же эмоции.

С другой стороны, Моцарт и да Понте, Милль и Тагор соглашались с Руссо и Контом о необходимости расширения сочувствия, но они понимали это сочувствие гораздо более разнообразным и даже антиномичным образом. Неудивительно, что они почерпнули метафоры новой политической любви из лирической поэзии, музыки несогласных и даже комедии.

Две эти традиции в диалоге друг с другом и с политическими лидерами, размышляющими над этими вопросами, предоставляют нам богатый материал для современных размышлений. Наше рассуждение решительно выступало на стороне традиции Моцарта, Милля и Тагора, защищая ее от нападок как способную создать и поддерживать более привлекательный тип общества.

Традиция Моцарта, Милля и Тагора, какой бы привлекательной она ни была, все еще нуждалась в дальнейшем развитии: помимо прочего, ей требовалось более глубокое понимание человеческой психологии. Мы вряд ли сможем решить социальные проблемы, не имея представления о том, какие ресурсы мы можем использовать и с какими проблемами нам придется столкнуться. Вторая часть посвящена этой проблеме и закладывает основу для современных идей в духе Моцарта, Милля и Тагора с учетом последних исследований в области психологии, антропологии и приматологии. В частности, во второй части утверждается, что ограниченность круга сочувствия – не единственная проблема общества. Повсеместные проблемы дискриминации и угнетения заставляют нас задуматься о том, какую роль отвращение и стыд к самому человеческому телу играют в развитии человека – задуматься над проблемой, которой, похоже, нет ни у одного другого вида. Развитие социальной справедливости, в представлении Уолта Уитмена, требует устранения первопричины человеческого отвращения к себе через формирование более здорового отношения к своему телу. Далее, во второй части, мы в духе Милля утверждали, что здоровое общество должно противостоять общей для всех людей склонности подчиняться авторитету и давлению со стороны окружающих.

Концепция развития, представленная во второй части, ясно показывает, что уважение – это не та публичная эмоция, которая требуется хорошим обществам, или, по крайней мере, не единственная. Само по себе уважение холодно и инертно, его недостаточно для преодоления дурных склонностей, которые заставляют людей порабощать друг друга. Отвращение отказывает группам людей в базовом человеческом достоинстве, изображая их вместо этого как животных. Следовательно, уважение, основанное на идее человеческого достоинства, не сможет равным образом охватить всех граждан, если оно не будет подкреплено творческим участием в жизни друг друга и внутренним пониманием их полной и равной человечности. Однако образное сочувствие может быть использовано и садистами. Тип творческого взаимодействия, в котором нуждается общество, как говорилось во второй части, питается любовью. Получается, что любовь важна для справедливости – особенно когда полная справедливость еще не достигнута, но к ней стремятся (как во всех существующих нациях), хотя она важна даже в обществах, достигших справедливости (если бы такие существовали).

Но если мы согласимся с тем, что любовь имеет значение для справедливости, у нас все еще нет объяснения того, насколько она важна и как достойное общество, совместимое с либеральной свободой, может быть организовано таким образом, чтобы граждане испытывали эмоциональные переживания такого рода, как описывает теория. Поэтому в третьей части мы обратились к истории, хотя и с дополнительными теоретическими аргументами, показав, как эта идеальная теория может быть и была воплощена в реальность. Благодаря детальному размышлению о воспитании патриотизма, проведении общественных комических и трагических празднеств, а также целому ряду публичных стратегий для подавления пагубных эмоций мы увидели множество различных способов решения наших проблем и насколько эти способы могут быть эффективными для развития эмоционального опыта в контексте, для которого при этом важна свобода.

Из примеров, приведенных в третьей части, мы можем вынести по крайней мере три общих урока. Во-первых, подтвердилась наша догадка о том, что хорошие предложения по развитию публичных эмоций должны внимательно учитывать место, время и особенности культуры различных граждан, которые являются их целевой аудиторией. Это видно на примере отношений между двумя «героями» этой книги, Махатмой Ганди и Мартином Лютером Кингом – младшим, который подражал Ганди и очень внимательно изучал его деятельность. Но он не использовал те же стратегии или даже тот же тип саморепрезентации, что и Ганди. Кинг понимал, что некоторые очень общие нормы, предлагаемые Ганди, могут быть реализованы в контексте США, но только через принятие очень американских моделей риторической саморепрезентации, отличных от тех, что использовал Ганди. В этом рассуждении он вновь последовал за Ганди. Проведя большую часть своей жизни за пределами Индии, Ганди видел Индию как изнутри, так и со стороны. В результате он увидел, что хорошая стратегия для Индии должна быть чуткой к целому ряду индийских традиций и культур. Это справедливо и для всех наших предложений в области публичной риторики и искусства: они должны соответствовать своему месту и времени, хотя парки, памятники и, возможно, речи должны учитывать не только настоящее, но и будущее. В случае, если задействованы художники международного уровня, проживающие в разных странах (например, Фрэнк Гэри и Аниш Капур, привлеченные к работе в Миллениум-парке), чрезвычайно важно, чтобы их работу координировал кто-то, кто действительно знает город и страну.

Одним из интересных аспектов этой контекстуальности является вопрос о цинизме. Некоторые нации готовы обратиться к сильным публичным эмоциям, но в их истории были некоторые события, которые вызывали у людей отвращение к публичной сфере. Война во Вьетнаме заставила целое поколение американцев отказаться от призывов к патриотическим чувствам.

Художнику, перед которым стоит задача объединить таких людей, придется преодолеть это отвращение, как это блестяще удалось сделать Майе Лин. Она создала произведение искусства, которое изначально обращается к личному горю и отстраненному критическому размышлению (и то и другое осталось возможным после войны) и затем ведет к примирению и общей скорби.

Я только что упомянула о задаче Уолта Уитмена создать менее пронизанное отвращением и более здоровое отношение к телу. Здесь кроется второй общий урок, который нам удалось извлечь. С самого начала первой части мы исследовали опасность, которую представляют жесткие гендерные роли для возможности социального сотрудничества, а во второй части мы говорили о том, что некоторые очень распространенные (особенно маскулинные) гендерные концепции связаны с «проецированием отвращения» и социальной стратификацией. Нормативный анализ эмоций в целом в книге и во всех примерах из третьей части приводит нас к идее о том, что маскулинность и феминность должны рассматриваться в менее жестких рамках. Маскулинность Керубино с его женским голосом, андрогинное материнское «Я» Ганди, лирический герой Уитмена, который выражает эмоции женщин, геев и расовых меньшинств, – все это требует от нас творческого и гибкого мышления о себе и нашей воплощенности, которая выражается не в отказе от более традиционных способов быть мужчиной или женщиной, но в понимании того, что культура становится богаче, когда эти традиции ставятся под сомнение и дополняются.

Третий урок, который мы вынесли из третьей части, состоит в том, что политическая любовь является и должна быть полиморфной. Любовь родителей к детям, любовь к товарищам, романтическая любовь – все это способно по-разному вдохновлять публичную культуру. Мы не должны удивляться или разочаровываться, если разные группы граждан проявляют разные эмоции по поводу одного и того же публичного выступления или произведения искусства. Спортивные фанаты могут относиться к своей любимой команде как к ребенку, которым они гордятся и которого хотят защитить; другие же могут отождествлять себя со спортсменами, воображать себя ими, любить то, что любят они; третьи могут испытывать романтические чувства к спортсменам; четвертые – видеть в них друзей или товарищей. Эти установки, естественно, будут меняться в зависимости от возраста, гендера и личных качеств человека. И куда больше такого разнообразия в целой нации, но тем не менее все это формы любви и все они по-разному эффективны для поощрения сотрудничества и бескорыстного поведения. Виды любви, побуждающие к хорошему поведению, скорее всего, будут иметь некоторые общие черты: отношение к объекту любви как к цели, а не как к инструменту; уважение к человеческому достоинству возлюбленного; готовность ограничить свои алчные желания в пользу любимого. Однако многие типы и примеры любви могут обладать этими характеристиками, как мы видели с самого начала: любовь Керубино к графине сильно отличается от дружеской любви графини и Сюзанны и, опять же, эти два типа любви отличаются от взаимной романтической любви, к которой приходят Фигаро и Сюзанна в конце оперы. Однако все они альтруистичны и все отказываются от навязчивого поиска личного статуса и чести в пользу взаимности и уязвимости.

Короче говоря, хотя цели и идеалы нашего гипотетического общества накладывают ограничения на эмоции граждан, которые должны поощряться, они позволяют и активно способствуют тому, чтобы в публичной сфере все граждане проявляли себя по-разному в соответствии с их возрастом, гендером, целями, ценностями и личными качествами. Для этого есть место даже в самых нормативно нагруженных произведениях искусства. Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме действительно вызывает какое-то уважительное и созерцательное отношение, и совершенно неуместно было бы резвиться и играть там, как это, например, происходит вокруг фонтана Крауна в Миллениум-парке. Но, реагируя соответствующим образом на Мемориал, посетители испытывают самые разные эмоции, в том числе личный траур, общий или национальный траур, отстраненное созерцание, саморефлексию и, без сомнения, многое другое. Политические эмоции – это настоящие эмоции реальных людей; поскольку все люди разные, у всех разные мнения, истории и личные качества, можно ожидать, что любить, скорбеть, смеяться и стремиться к справедливости каждый из них будет по-разному, особенно если их свобода слова защищена и ценится, как это происходит в Америке. Кому-то просто не понравится Керубино, или они не захотят подражать его мягкости; они могут предпочесть играть в бейсбол или крикет. Но они все равно смогут найти свои собственные способы проявления уважения и взаимности. Керубино и его наследники (баулы, Уолт Уитмен) всего лишь наводят на размышления, а не предлагают диктаторскую программу.

Итак, вот путь, который нам удалось пройти. Однако несколько общих теоретических вопросов по-прежнему требуют более подробных комментариев.

II. ИДЕАЛЬНОЕ И РЕАЛЬНОЕ

Мы начали с политических идеалов, представив себе нацию, которая взяла на себя некоторые обременительные обязательства по обеспечению свободы и благополучия всех граждан. Однако наши примеры были заимствованы из истории и, следовательно, из несовершенной реальности существующих наций. Разрабатываем ли мы в таком случае «идеальную теорию», или имеем дело с людьми и институциями такими, какие они есть на самом деле? Эта дихотомия, столь распространенная в философии, чрезмерно проста и вводит в заблуждение. Идеалы реальны: они направляют наши устремления, наши планы, наши юридические процессы. Конституции представляют собой идеальные документы в том смысле, что они не всегда идеально реализуются и не всегда воплощают глубочайшие устремления нации. Но они также реальны, поскольку обеспечивают основу для судебного иска, когда права, которые они гарантируют, не предоставляются конкретному лицу или группе лиц. «Свобода слова», «свобода вероисповедания», «равенство перед законом» – все это высокие идеалы, которые тем не менее обеспечивают основу для действий и вынесения решений в реальном мире, для обучения реальных людей и для прогресса в решении досадных социальных проблем.

Идеал реален и по-другому: если это хороший идеал, то он признает человеческую жизнь такой, какая она есть, и выражает представление о том, каковы реальные люди. Реальные люди имеют тело и потребности; у них есть множество человеческих слабостей и достоинств; они, попросту говоря, человеческие существа, а не машины и не ангелы. Кто может сказать, какую конституцию создала бы нация ангелов? Кто может сказать, какая конституция лучше всего подошла бы нации слонов, тигров или китов? Нация, которую мы себе представляем, – это нация людей и для людей (хотя и в сложных взаимоотношениях с другими видами), и ее конституция хороша лишь в той мере, в какой она включает в себя понимание человеческой жизни такой, какая она есть на самом деле. (Джон Ролз прекрасно понимал это, и поэтому мой проект, хотя и сосредоточен скорее на стремлении к справедливости, а не на достигнутой справедливости, близок к его проекту и дополняет его.)

Идеал, следовательно, реален. В то же время реальное содержит в себе идеальное. Реальные люди стремятся к большему. Они представляют себе мир возможностей – который лучше, чем реальный мир – и пытаются его реализовать. Временами их стремление к идеалу может сбиться с пути, поскольку люди пытаются выйти за пределы самой человечности. Мы видели, что многие трудности в политической жизни возникают из-за такого рода стремления к самоотречению. Однако не все стремления воплотить идею носят такой обреченный и контрпродуктивный характер. Люди, стремящиеся к земной справедливости, как правило, стремятся к далеким целям (среди которых значительное место занимают теоретические цели) и движимы ими. Это большая часть человеческой реальности, поэтому любой политический мыслитель, отвергающий идеальную теорию, отвергает большую часть реальности.

Наш проект посвящен именно таким реальным идеалам и реальным стремлениям. Он мотивирован трудностью достижения и удержания высоких целей, однако эти цели рассматриваются как часть реальной человеческой политики. Эмоции, на которых основывается этот проект, являются реальными человеческими эмоциями, а его психология – неидеальной и реалистично человеческой. Подобно речам Линкольна, Кинга и Неру, он воплощает в себе трудную задачу и прекрасную далекую цель, но способами, предназначенными для того, чтобы мотивировать реальных людей, движимых реалистически идеальными образами себя и своего мира, а также комичностью реальных тел и их причуд. Так что наш проект не находится в отрыве от реального мира. И примеры, взятые из реальной политики, совершенно соответствуют ему – впрочем, они взяты из той политики, в которой лидеры пытаются улучшить положение дел, исправляя глубинные проблемы и двигаясь вперед к новым достижениям.

Иными словами, в каждой любви есть место идеалу, и в политической любви его не меньше, чем в любви родительской или личной. Когда мы любим людей, мы хотим быть добрыми к ним, а это обыкновенно значит быть лучше, чем мы есть иногда или даже всегда. Личной любви, как и политической любви, угрожает ограниченность, пристрастность и нарциссизм, и поэтому любовь – это постоянная борьба. Безусловно, существует множество способов, посредством которых идеалы могут исказить любовь: если, например, кто-то любит ребенка только при условии, что у него нет недостатков, типичных для детей; или если чья-то любовь ко взрослому обусловлена тем, что этот человек каким-то образом выходит за рамки человеческого, являясь ангелом или бестелесным духом. Таким образом, идеалы часто могут угрожать реальности или выражать отказ от нее. Любить человека только при условии, что тот не человек и не смертный, – плохо. Желание продлить жизнь – это естественное человеческое желание, точно так же человеку свойственно думать о смерти как о трагедии. (Трагические празднества напоминают нам о нашей конечности и глубокой печали смерти; они не отвергают участь человеческих существ.) Идеалы, которые мы имеем в виду, основываются на реальности человеческого тела и человеческой психологии, поэтому они просто отражают тот неоспоримый факт, что человеческие существа желают прогресса, красоты и добра. Любая картина реальности, в которой отсутствует стремление к чему-то лучшему, привносит уродливый и бесполезный цинизм как в политическую жизнь, так и в любовь между взрослыми людьми и любовь между родителями и детьми.

Эта книга старалась быть не циничной, но реалистичной. Она попыталась посмотреть в лицо проблемам, которые обнажает реалистичная человеческая психология, а «герои» этой книги – реальные, а не воображаемые люди. Мартин Лютер Кинг – младший, Джавахарлал Неру, Махатма Ганди, Авраам Линкольн, Франклин Делано Рузвельт – конечно, мы могли бы назвать этих людей мечтателями, что отчасти будет правдой. Однако все они в то же время были опытными лидерами и стратегами, которые претворяли мечты в реальность, отчасти используя красоту идеалов для мотивации реальных людей. Как и они, эта книга не делает вид, что мы уже достигли земли обетованной: эта книга о движении и борьбе, и она укоренена в истории. И в истории мы действительно можем найти удивительные примеры плодотворных мечтаний – от рождения Соединенных Штатов и индийской демократии до самых разных движений борьбы с предрассудками и ненавистью. Так что нет необходимости извиняться за то, что прекрасные мечты занимают центральное место в этой книге; и нет никаких причин (кроме уродливого цинизма, который противоречит сложности истории) полагать, что красота означает нереальность. И действительно, эта книга говорит еще и о том, что реальное прекраснее возвышенного нереального.

III. ЧАСТНОЕ И ОБЩЕЕ

На протяжении всей этой книги, и особенно в третьей части, мы столкнулись с проблемой, которую делает заметной любое обращение к любви в контексте политики: как найти баланс между присущей любви пристрастностью и необходимостью создавать и поддерживать политику, справедливую для всех. Если абсолютно абстрактные и зависящие от принципов чувства холодны и лишены мотивирующего содержания, как мы утверждали, и если более глубокий и мощный альтруизм корнями уходит в особую личную любовь – тогда нам нужно хорошенько подумать о том, как эта любовь может поддерживать справедливость, а не подрывать ее. (Ролз не доработал свой проект в этом направлении, и я считаю, что мой проект как раз может дополнить его в этом ключе.)

Один важный факт, касающийся концепции политических эмоций, выдвигаемой здесь, заключается в том, что она не является тотальной. Она оставляет гражданам возможность иметь особые отношения с людьми и начинаниями, к которым они испытывают любовь, в отделенной от политики части жизни под эгидой любого целостного взгляда на жизнь, который они предпочитают, поскольку общество, о котором говорю я, придерживается политического либерализма. В этом смысле область политического довольно узкая – это всего лишь одна часть того, о чем людей просят заботиться.

Но мы также утверждали, что область политического сама должна быть партикуляристской в том смысле, что она ориентируется на баулов и их подход к общим идеям через глубокие личные привязанности. В процессе развития дети учатся любить символические заменители своей нации еще до того, как они поймут ее абстрактные идеалы, и через частное они познают общее. Но и трагические и комические празднества, устраиваемые хорошим обществом, как тот длинный мост в Миллениум-парке, ведут взрослых от конкретных переживаний радости или горя к более общим и всеобъемлющим чувствам. И трагедия, и комедия сами по себе являются материалом для таких мостов. Политическая любовь существует в непростом колебании между частным и общим, в котором частное никогда не отвергается, но рассматривается в перспективе, способствующей развитию инклюзивности, и в котором общее обретает мотивационную силу благодаря его связи с конкретными символами, песнями и скульптурами. Получается, что эмоции, зависящие от принципов (как те, о которых пишет Ролз), достигаются через их связь с воображением конкретного и личной любовью, и эти глубокие корни продолжают проникать в принципы, даже когда мы их достигаем.

Опасность предвзятости, свойственная партикуляристским эмоциям, сдерживается верховенством закона и сильной критической культурой. Но еще она находится под контролем того способа, каким политические идеалы воплощаются в частностях. Некоторые произведения искусства побуждают нас видеть общие человеческие трудности и протягивать руку тем, кто не похож на нас, и такие произведения относятся к числу тех, которые мудрое общество будет ценить больше всего. Поскольку я согласна с Ролзом в оценке чувств, направленных на основные политические обязательства, я уделила особое внимание этим «мостам» и произведениям искусства, которые лежат в их основе.

IV. ГРАЖДАНСКАЯ КУЛЬТУРА И «ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИБЕРАЛИЗМ»

Общество, о котором мы говорим, неоднородно. В нем представлены различные религии, различные этнические, расовые и сексуальные группы, а также широкий спектр политических взглядов. Уважительное отношение к этой неоднородности требует, как мы настаивали, политической практики в духе ролзовского «политического либерализма», а не выстраивания институций или формирования общественной культуры вокруг одной доминирующей группы и ее идей[605]. Это требование подняло сложные вопросы: как общественная культура нации, отвергающей все религиозные и идеологические установления, может обладать необходимым содержанием и структурой, чтобы быть способной к поэзии, риторике и искусству, которые движут реальными людьми?

Политический либерализм требует, чтобы общественная культура была одновременно узкой и скромной: узкой – в том смысле, что она касается не каждого отдельно взятого аспекта человеческой жизни, а только более всего относящихся к политике (включая, однако, основные социальные и экономические права); скромной – в том смысле, что она не берет на себя никаких обязательств по спорным метафизическим вопросам, например о вечной жизни или природе души. Она должна быть такой, чтобы со временем стать объектом «пересекающегося консенсуса» среди множества разумных общих взглядов на жизнь, которые есть в обществе. Нам, конечно, не нужно показывать, что пересекающийся консенсус уже существует: ни концепция Ролза, ни моя этого не требуют. Однако нам нужно показать, что со временем консенсус может появиться, и для этого нам необходимо продемонстрировать, что рассматриваемая нами публичная культура не создает иерархий религий или других взглядов на жизнь и не унижает и не маргинализирует одни за счет других.

И это ограничение действительно бросает нам вызов, но не обрекает наш проект на гибель. Иногда символы, находящие отклик в обществе, заимствованы из религиозной традиции, но они могут быть адаптированы к универсальному языку общества, не будучи исключающими, если они развиваются вместе с устойчивым плюрализмом. Так, Кинг заимствует много образов у пророков (а также из Шекспира и популярной музыки). Однако он использует эти аллюзии как своего рода гражданскую поэзию и очень ясно дает понять, что он смотрит в будущее, которое включает всех на основе равенства. Точно так же Ганди использует индуистскую символику, но окружает ее продуманными ритуальными жестами, подчеркивающими равенство мусульман и христиан. Другие примеры в третьей части (Центральный парк, Миллениум-парк, Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме и многие другие) свободны даже от намека на то, что их питает какая-то доминирующая идеология. Так, политический либерализм напоминает нам о необходимости сохранять бдительность в отношении проблемы плюрализма и опасностей иерархии и единой идеологии, но он не обрекает общественную культуру на банальность или молчание.

В каком-то смысле проект, предпринятый в этой книге, явно полезен для целей политического либерализма, поскольку он снова и снова показывает, как реальные люди разных религий и других идентичностей могут быть объединены вокруг общего набора ценностей с помощью искусства и символов. Поэзия, музыка и искусство – великие объединители: они побуждают людей выйти за пределы своего эго и создают сообщество. Когда люди смеются – будь то над карикатурами Билла Молдина или над отражениями собственных тел на «Облачных вратах» Аниша Капура, – они разделяют то, чего раньше не разделяли, и их различия становятся меньше. Общая скорбь – как на поле битвы при Геттисберге, так и у Мемориала ветеранов войны во Вьетнаме – обладает такой же объединяющей или даже исцеляющей силой. Песни о национальной гордости и устремлениях аналогичным образом способносны формировать или изменять национальную идентичность. В «Джанаганамане» прямо поется, что индийцы из разных регионов и разных религий объединяются вместе вокруг общего набора политических идеалов. Но и бесчисленные примеры публичного искусства и риторики имплицитно выполняют ту же задачу. Как идея «из многих – единое» могла ли когда-нибудь стать реальной? Искусство дает бóльшую часть ответа на этот вопрос. Очарование искусства приглашает реальных людей объединиться там, где без публичной поэзии они могли бы оставаться порознь.

V. СОДЕРЖАНИЕ И СВОБОДА

Приглашайте, а не принуждайте. Общество, о котором говорится в этой книге, как и вся книга, отводит большое место критической свободе. Следовательно, вполне ожидаемо, что одни придут к Мемориалу ветеранов войны во Вьетнаме, а другие будут держаться от него подальше; кто-то будет ненавидеть и критиковать произведения искусства в Миллениум-парке, а кто-то найдет в них что-то трогательное и игривое; некоторые сочтут речь Кинга банальным набором штампов, в то время как другие продолжат находить ее вдохновляющей. Это несогласие на самом деле является частью идеала. Как мы видели, у настоящих художников, создающих публичное искусство, есть множество способов подчеркнуть достоинство и красоту критического духа. И правда, они часто помогают обществу сохранять этот критический дух в непростые времена, изображая его в привлекательном поэтическом свете. Индия развивается как весьма успешная демократия, где действительно есть критическая свобода, во многом благодаря тому, что Ганди в качестве гимна своего освободительного движения выбрал песню «Если никто не ответит на твой зов, иди один», написанную Тагором. То, что первой книгой, выбранной в рамках программы «Одна книга, один Чикаго», стал роман «Убить пересмешника», напоминает всем о том, что способность к рискованному инакомыслию является основной ценностью американской общественной культуры, необходимой для решения проблем общества.

Но разве общество не ставит под угрозу критическую свободу каждый раз, когда призывает граждан испытывать сильные эмоции одного рода, а не другого? Конечно же, нет. Во-первых, как я только что сказала, критический дух – это та вещь, по отношению к которой важно культивировать эмоциональную привязанность, побуждая людей заботиться о нем и бороться с препятствиями на пути к нему. Поскольку критический дух свободы всегда находится под угрозой, разумно воспитывать детей так, чтобы они думали об Аттикусе Финче как о герое или напевали «Если никто не ответит на твой зов, иди один».

Во-вторых, неправильно полагать, что приглашение к сильным эмоциям должно быть принудительным. Все зависит от того, что станет с человеком, который откажется от приглашения. И именно поэтому надежная защита свободы слова, собраний и вероисповедания должна стать ключевой частью институционального фона этого проекта. Важной частью этой защиты, как мы видели в восьмой главе, должна стать защита юных инакомыслящих умов в школах, где давление со стороны сверстников, вероятно, будет принудительным, даже в случаях, когда закон не таков. Преподавание патриотизма в школах приглашает к сильным эмоциям, но нам позволено бунтовать.

И самое главное: просто ошибочно полагать, что общество, которое защищает критический дух, должно оставаться нейтральным или равнодушным, когда речь заходит о его основных ценностях. В любом хорошем обществе есть определенные представления о том, что хорошо, а что плохо: например, расизм – это плохо, а равное уважение – это хорошо. И нет ничего нелиберального в этой определенности – по крайней мере, до тех пор, пока гарантируется свобода слова несогласных. Страстная риторика, направленная на самые заветные цели и задачи общества, не ставит под угрозу свободу инакомыслия. Несогласные остаются свободны оспаривать эти цели. Между тем нет ничего нелиберального в том, что общество изо всех сил пытается реализовать свои цели, опираясь на любую эмоциональную поддержку, которая ему доступна. Было бы просто нелепо полагать, что Мартин Лютер Кинг – младший был против свободы слова, потому что он страстно выступал против расизма и не включал в свою речь аргументы за расизм наряду с аргументами против расизма. И было бы так же нелепо полагать, что просить детей послушать речь Кинга на торжественном празднике и в тот же день просить их с тем же энтузиазмом не слушать речи расистов – это попытка осуществления нелиберального контроля сознания.

У публичных произведений искусства, памятников и парков нет никакой возможности оставаться эмоционально нейтральными. Они должны быть организованы одним способом, а не каким-то другим, и если они вообще оказывают какое-либо эмоциональное воздействие, то оно должно быть какого-то определенного типа. Проходя мимо них, вы становитесь уязвимыми перед их приглашением. Однако даже это не является нежелательным типом патернализма, поскольку не отменяет критику или выбор. Как показала история с Мемориалом Рузвельта, часто критика может даже изменить саму работу – только время покажет, каким образом. Следовательно, в худшем случае приглашение, поступающее от парка или памятника, похоже на «подталкивание», описанное Ричардом Талером и Кассом Санстейном в «либертарианском патернализме», который устанавливает варианты по умолчанию, но это не мешает вам делать, говорить или думать иначе[606]. Большинство людей, проходящих вдоль Мемориала ветеранов войны во Вьетнаме, обнаружат, что их эмоциям бросают вызов определенными способами. И это выражается в том, как художник спроектировал свою работу. Но всегда можно просто не пойти туда или же пойти туда, заранее настроившись против приглашения, исходящего от Мемориала. Публичные произведения искусства должны задавать параметры по умолчанию; единственная альтернатива этому – отсутствие публичного искусства вообще или же искусство такой ошеломляющей посредственности, что оно не несет в себе вообще ничего.

На самом деле, маловероятно, что незаурядное искусство будет навязывать унылое единообразие и однородность. Когда мы думаем о тоталитарных режимах, которые пытались навязать свою точку зрения через искусство, мы всегда обнаруживаем плохое искусство: например, советский реализм и его многочисленные вгоняющие в сон родственники. Настоящие художники – это инакомыслящие, как «сумасбродные» баулы Тагора. Эта книга с самого начала придерживалась непредсказуемого и своеобразного в искусстве: фонтан Крауна, «Облачные врата», поэзия Тагора, вдохновленная баулами. Желание Конта контролировать художников и содержание их работ было ошибочно.

Иными словами, нет ничего плохого в том, что нация занимает определенную позицию, в том числе эмоциональную, и позицию, выраженную через искусство. Нации должны отстаивать что-то – на самом деле много чего. И они должны распространять свои идеалы разными способами. Единственное, что могло бы поставить свободу под угрозу, – это подавление различных мнений.

VI. ПРИСУЩЕЕ И ИНСТРУМЕНТАЛЬНОЕ

Но мы все равно должны спросить, какое значение любовь имеет для справедливости? Являются ли общественные эмоции, о которых мы говорили, просто инструментами, которые справедливое общество использует для достижения своих целей и их поддержания, как только они достигнуты? Или же они – в том виде, в каком они претворяются в реальной жизни граждан, – являются частью цели, к которой стремится общество? Другими словами, если бы мы однажды достигли наших политических целей и имели бы обоснованную уверенность в том, что они будут стабильно поддерживаться в будущем, – то мы бы больше не нуждались в политической любви? Несмотря на то что наш аргумент состоял в том, что стабильность на самом деле невозможна без эмоциональной вовлеченности, которая содержит как частные элементы, так и элементы, основанные на принципах, нам все равно необходимо задать этот вопрос, потому что он касается самого сердца того, что мы ищем. Хотим ли мы чего-то просто очень полезного, как швейцарский армейский нож (и давайте предположим, что нет никакого другого инструмента, который мог бы справиться с различными работами так же хорошо, как этот нож), или же хотим чего-то, обладающего особой ценностью и красотой, без чего наша общественная жизнь была бы неполной? В конце «Фигаро» хор поет о том, что «лишь любовь» позволила их дню закончиться счастливо. Но похожа ли любовь на лестницу, которую можно отбросить, как только счастье будет достигнуто? Или она является частью какого-либо (общественного) счастья, которую мы должны признавать как таковую?

Бóльшая часть традиции, обсуждающей «гражданскую религию», не дает однозначного ответа на этот вопрос. Мадзини, например, описывает патриотизм так, что, кажется, он понимает его инструментально и даже использует метафору инструмента (это «рычаг»). Однако он не отрицает, что патриотические чувства также могут быть неотъемлемой частью хорошего общества, однажды достигнутого. Исследование сострадания Дэниела Бэтсона, к которому мы не раз обращались за прояснением вопросов мотивации, ценит эмоциональный опыт в той мере, в какой он способствует альтруистическому поведению, а не в той степени, в какой он приводит к пристрастности и неравномерности. В то же время, как и Мадзини, Бэтсон не отрицает, что может существовать такой тип сострадания, который является неотъемлемой частью хорошей личности и без которого человек, ведущий себя очень альтруистично, не может быть признан гармоничной личностью. Джон Стюарт Милль и Рабиндранат Тагор, два наших главных теоретика, решительно склоняются к тому, чтобы оставить эмоциям более самостоятельную ценность, хотя также признают их полезность. «Религия человечества» Милля – это не просто удобное средство для согласования личной и общей полезности; он настаивает на том, что это подходящий способ чувствовать родство с другими, и «Автобиография» Милля настаивает на важности эмоционального развития для осмысленной жизни. Презрение Тагора к апатии и монотонности и его очевидная любовь к богатству эмоций не оставляют сомнений в том, что он признал бы любое общество, достигшее целей по распределению без внутреннего живого биения сердца, не только невозможным, но еще и совершенно непривлекательным. Трактовка Ролзом политических эмоций в «Теории справедливости» убедительно свидетельствует об идее их внутренней ценности: эмоции любви и благодарности, которые он описывает, являются ценными составляющими идеала гражданина. В «Политическом либерализме», однако, он, по-видимому, заключает это утверждение в скобки, не предлагая никаких аргументов в защиту этого тезиса.

Что же моя книга говорит по этому поводу? Вопрос о политическом либерализме делает этот тезис скорее трудным, чем легким. Если мы хотим получить политическую концепцию, которая в конце концов может стать объектом пересекающегося консенсуса людей, чьи религиозные и светские взгляды на жизнь различны, то ей нужно быть довольно скромной в некоторых отношениях, не делая слишком много спорных заявлений о том, что в конечном итоге имеет смысл в жизни. Когда мы ступаем на спорную территорию таких эмоций, как сострадание и любовь, когда мы говорим о трагической скорби и комических празднествах – нам будет легче заручиться поддержкой всех, если мы скажем, что эти формы публичных мероприятий и эмоции, которые они культивируют, подобны швейцарскому армейскому ножу, то есть полезны в работе, но необязательно ценны сами по себе. Что касается того более фундаментального вопроса, то каждый человек должен решить его сам для себя в соответствии со своим более общим взглядом на мир. Существует множество свидетельств, подтверждающих, что публичные эмоции полезны с инструментальной точки зрения и что они останутся нужными до тех пор, пока нестабильность является проблемой, с которой необходимо бороться – то есть до тех пор, пока нациями управляют люди, которые могут ошибаться, и, безусловно, в нациях, где стремление к справедливости все еще несовершенно. Так что гораздо легче поддаться искушению и отказаться от рискованной затеи, сказав что-то банальное и не вызывающее споров, а не что-то более глубокое и потенциально спорное.

Является ли это, однако, более спорным, когда мы думаем о неидеальных обществах, спорящих о справедливости и стремящихся к ней? Очень часто люди совсем не удовлетворены своей страной, такой, какая она есть, и все же где-то глубоко в сердце они к ней привязаны. Именно такую любовь пыталась описать эта книга – любовь, которая принимает несовершенства и все равно стремится к справедливости. Так же как дружба и любовь прекрасны лишь тогда, когда внимание направлено не на идеальный образ другого, а на реального человека со всеми его недостатками и изъянами (конечно, не без критики или споров), – то же самое с любовью к городу или стране. Она проникает под кожу, не сдерживаемая несовершенством, и позволяет разным людям, которые по разным, часто не связанным друг с другом причинам не довольны реальностью, взяться за руки и вместе войти в общее будущее.

И теперь мы видим то, чего раньше могли не замечать. Требование любви в этом проекте, вместо того чтобы повышать требования, предъявляемые политической концепцией, что делает «пересекающийся консенсус» труднодостижимым, на самом-то деле понижает эти требования, представляя эмоции, которые не предполагают полного согласия с принципами и институтами или даже согласия с тем, что в них отсутствуют серьезные недостатки. Как два человека, чьи религиозные и политические взгляды и жизненные цели могут различаться, могут быть друзьями и даже любовниками, так же и граждане общества, о котором мы говорим (ну или хотя бы большинство из них), могут делиться разнородным опытом, описанным нами, – по крайней мере, частью опыта и не постоянно. Итак, то, что мы имеем в виду, когда спрашиваем, являются ли эти эмоции ценными сами по себе, не представляет особой опасности для политического либерализма, как это может показаться на первый взгляд.

О чем же мы тогда спрашиваем? Давайте поставим вопрос таким образом. Предположим, что у нас есть общество либеральных сторонников «Нового курса», состоящих из похитителей тел: люди совершают все альтруистические поступки, на которые мы надеемся, и поддерживают национальные институты точно такими же действиями, которые могли бы быть совершены, исходя из настоящих чувств, но на самом деле они ничего не чувствуют. Они представляют собой лишь оболочки людей, не испытывающие никаких эмоций. Показательно, что в фильмах на эту тему похитители тел выдают свою нечеловеческую сущность неспособностью ценить музыку, особенно джаз, требующий отзывчивости к импровизации и эротизма, которые и Уитмен, и Тагор истолковали бы как отличительные черты страстного гражданина. В нашем эксперименте все несколько сложнее: мы должны признать, что эти люди могут испытывать различные эмоции в своей личной жизни (они не являются похитителями тел на 100 %), но гражданские эмоции, которые они внешне проявляют, не подкреплены реальными чувствами.

Теперь, конечно, первое, что мы хотим сказать, – это что подход, используемый в этой книге, не требует постоянного реального чувства. Он лишь предполагает, чтобы достаточное количество людей испытывало достаточно эмоций достаточный промежуток времени, и для измерения всего этого не будет точных показателей. Но вполне можно ожидать, что некоторых (и даже многих) людей не тронет Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме, они никогда не будут наслаждаться своими поездками в Миллениум-парк и т. д. Некоторые люди больше, чем другие, похожи на похитителей тел (просто имитирующих движения), особенно в своей гражданской жизни. И даже эмоционально отзывчивые люди не всегда такие – они тоже могут переживать апатию или быть невнимательными. Более того, любовь бывает самых разных видов, поэтому мы говорим о семье чувств, а не об одной эмоции.

Далее, мы можем сказать, что на самом деле такая концепция публичных эмоций, основанная на идее похитителей тел, не сработает. Нам не надо настаивать на внутренне присущей ценности эмоций, чтобы иметь веские причины стремиться к культуре, в которой люди не просто имитируют действия заботы друг о друге. То, что объединяет людей, должно быть более реальным, чем имитация, иначе сила эгоизма возьмет верх. Следовательно, наш вопрос скорее теоретический, нежели практический.

Тем не менее этот вопрос кажется важным. Идеалы реальны. Даже если нам не удастся их достичь, они задают направление нашего поиска. Так в чем же наш идеал хорошего гражданина? Представляем ли мы хорошего гражданина как безупречно имитирующего любовь похитителя тел или как человека, который действительно испытывает любовь? Этот вопрос, который Айрис Мердок давным-давно задала о личной добродетели, также имеет значение для политической жизни. Мердок говорила о свекрови М., которая недолюбливает свою невестку Д.[607] Свекровь считает Д. дерзкой, вульгарной и раздражающей. Будучи очень воспитанной женщиной, М. скрывает эти чувства и суждения, и Мердок утверждает, что это сокрытие полностью успешно: что касается внешнего поведения, М. ведет себя точно так же, как если бы она любила Д. Но она ее вообще не любит. Тем не менее М. понимает, что ее суждения – следствия ее недостойных черт (классовых предрассудков, личной зависти), и ставит перед собой задачу относиться к Д. «справедливо и с любовью», чтобы со временем действительно относиться к ней так, как она делала вид, что к ней относится.

Тезис Мердок, который я поддерживаю, заключается в том, что это внутреннее моральное усилие имеет значение: М. предприняла какие-то действия и сделала что-то морально ценное, даже если в результате ничего во внешнем мире действий не изменилось. Такое же различие я имею в виду, говоря о политическом контексте. В одном случае граждане могут быть бесчувственными машинами, у которых вообще нет никаких чувств; в другом случае они могут, как М., следовать своему долгу и быть полными самообладания – испытывать плохие чувства, но делать правильные вещи. Этим двум картинам противопоставляется общество, в котором граждане эмоционально живы: они действительно относятся друг к другу с политической любовью, по крайней мере иногда и в некоторых отношениях. Давайте предположим, что общества, в которых граждане не чувствуют политических эмоций, стабильны и успешно мотивируют на совершение альтруистических действий, хотя вряд ли такое может быть на самом деле.

Мердок убедительно доказывала, что М. с богатой внутренней жизнью, полной творческих и эмоциональных усилий, предпочтительнее исполняющей свой долг М., поскольку она морально активна и пытается относиться к Д. честно и без предубеждений. Мы можем представить себе множество аналогичных ситуаций: например, расист, чье поведение безукоризненно, отличается от расиста, прилагающего внутренние усилия, чтобы посмотреть на мир менее предвзятым образом, даже если у него это не то чтобы хорошо получается. Кажется очевидным, что и гражданин, который реально испытывает любовь к другим, сильно отличается от просто законопослушного, исполняющего свой долг гражданина – и это имеет большое значение для нашего анализа. Любящие граждане, вероятно, будут гораздо более изобретательными в своих действиях, но даже если это не так, даже если так или иначе исполняющий свой долг гражданин делал бы то же самое, мы все равно должны восхищаться и отдавать предпочтение гражданину, чье воображение и эмоции живо откликаются на положение нации и других граждан. Как политическая цель, к которой нужно стремиться, гражданин Тагора, Уитмена и Моцарта гораздо привлекательнее, чем инертный исполнительный гражданин.

Было бы удивительно, если бы мы (в действительности я имею в виду себя) обнаружили обратное. После стольких сочувственных рассуждений о любви, воображении и сострадании могло бы такое случиться, что в конце этой книги мы бы пришли к выводу, что эти части личности – всего лишь инструменты, используемые для ограниченных целей людьми, которые будут довольны своей внутренней пустотой, как только их цели будут надежно достигнуты? Тем не менее, даже несмотря на то что этот вывод может показаться parti pris, аргумент Мердок обоснован: внутренний мир имеет отношение к нормативной оценке и он имеет значение для нашего представления о том, какими гражданами мы должны быть, даже если он не влияет на какое-либо фактическое поведение. В других наших важных ролях в жизни мы с готовностью соглашаемся с этим, допуская, что имеющая воображение М. лучше следующей долгу М.; что родитель, который действительно любит своего ребенка, лучше родителя, который просто все делает правильно; что коллега-расист, который изо всех сил пытается преодолеть расистские предрассудки и реакции, лучше того, кто просто действует безукоризненно. Почему же тогда мы должны полагать, что в одной из наших самых важных ролей в жизни, в роли гражданина, пустая оболочка – это все, чем мы должны быть? Нам просто не кажется, что такой образ может быть привлекательной целью. Да и сам успех фильма «Вторжение похитителей тел» как политического фильма ужасов – неважно, является ли его целью коммунизм, маккартизм или и то и другое – свидетельствует о тревоге и тошноте, с которыми мы созерцаем гражданина, ставшего пустой оболочкой. Это в том числе служит подтверждением нашего принятия причудливой, непредсказуемой человечности гражданина, который действительно чувствует и воображает, а в фильме – гражданина, который реагирует на музыку.

Политика, основанная на эмоциях, может нас обескуражить (и, скорее всего, смущены будут американцы, а не индийцы или даже граждане многих других стран). Отчасти, как я уже говорила, это связано с цинизмом и отчуждением после Вьетнама, которые так или иначе наложили отпечаток на всех граждан определенного возраста. В Соединенных Штатах существуют и другие формы отчуждения и цинизма, особенно среди расовых меньшинств, которые пришли к выводу, что политика дает им мало надежды. Но это отчуждение – которое в определенное время в нашей истории привело к очень страстной политике инакомыслия (примерами служат как движение за гражданские права, так и движение против войны во Вьетнаме) – не является культурной универсалией. И поскольку отчуждение присутствует в обществе, публичные художники и ораторы должны – и мы уже об этом говорили – учитывать это, создавая публичные произведения искусства, такие как Мемориал ветеранов войны во Вьетнаме, который уважает критическую и интроспективную установку и замечательным образом объединяет людей на ее основе.

Обязательно скажут (и не раз), что требование любви, высказанное в этой книге, является трудной и невыполнимой задачей, учитывая нынешнее состояние политики практически во всех странах. Но подумайте, что на самом деле стоит за этим возражением. Возражающий, по-видимому, считает, что нации нуждаются в технических расчетах: в экономической и военной теориях, в эффективном применении компьютерных наук и технологий. Хорошо, согласимся с тем, что нации нуждаются в этих вещах – но разве они не нуждаются в сердце? Они нуждаются в компетенциях, но разве они не нуждаются в ежедневных эмоциях, сочувствии, слезах и смехе, которых мы требуем от себя, будучи родителями, любовниками и друзьями, или в удивлении, с которым мы созерцаем красоту? Если они действительно во всем этом не нуждаются, то вполне вероятно, что нам стоит жить где-нибудь в другом месте.

Говоря о республике мечты, еще не полностью воплощенной в реальности, Уолт Уитмен писал: «Америка – это только ты и я». Ни много ни мало, это то, к чему мы и должны стремиться.

ПРИЛОЖЕНИЕ. ТЕОРИЯ ЭМОЦИЙ, ЭМОЦИИ В МУЗЫКЕ

«БУРЯ МЫСЛИ»

Анализ эмоций в этой книге понятен и без изучения теории эмоций, представленной в моей работе «Буря мысли» («Upheavals of Thought»). Тем не менее для более глубокого понимания теоретической основы некоторым читателям может быть интересно краткое изложение основных положений этой книги. В частности, главу, посвященную Моцарту, можно более полно понять, увидев, как развивалась тема эмоционального выражения в музыке в «Буре мысли». Поэтому в данном кратком изложении я сосредоточусь на этой теме, предоставив лишь очень краткое изложение общей теории.

В первых главах «Бури» я защищаю концепцию эмоций, согласно которой все они включают в себя интенциональную мысль или восприятие, направленное на определенный объект, и некоторый тип оценочного суждения об этом объекте, сделанного с личной точки зрения агента. Это оценочное суждение наделяет объект значением в рамках схемы целей и задач человека. Так, мы не скорбим о каждой смерти в мире, но только о смерти людей, которые имеют для нас значение; мы боимся не всех страшных событий, но только тех, что действительно могут угрожать нам, и т. д. Эти оценочные суждения необязательно нуждаются в языке и не должны быть какими-то комплексными: большинство животных способны выносить, по крайней мере, некоторые из таких оценочных суждений об объектах и, как следствие, испытывать эмоции. Все, что требуется, – это чтобы существа воспринимали определенный объект (скажем, немного пищи) как нечто хорошее с точки зрения собственных целей и стремлений существа.

Подводя итог первой главы, я исследую роль некогнитивных элементов (ощущений и телесных состояний) в эмоциях. Я утверждаю, что, хотя некоторые такие элементы присутствуют в большинстве наших эмоциональных переживаний и что все эмоции так или иначе имеют физическое воплощение, эти некогнитивные элементы не обладают постоянством и регулярностью, связанными с рассматриваемым типом эмоций, но которые потребовались бы, если бы мы включили их в определение эмоций конкретного типа. Даже для такой простой эмоции, как страх, которая часто ассоциируется с дрожью и трепетом, существует множество контрпримеров, включая довольно распространенный случай страха смерти. Большинство из нас испытывают этот страх большую часть времени в том смысле, что он имеет психологическую реальность и мотивационную силу, но (обычно) мы не осознаем, что, например, дрожим. Таким образом, в этом случае нет не только единого ощущения, но иногда и вообще никакого сознательного ощущения. С другими, более сложными эмоциями – например, печалью и состраданием – обычно связаны какие-то ощущения (опять же не всегда), но нелегко даже начать в общих чертах указывать на телесные ощущения, которые относились бы к этим эмоциям. И даже когда мы думаем, что определили все такие элементы (например, горе ощущается как боль в животе), часто при ближайшем рассмотрении мы обнаруживаем, что со временем мы можем продолжать испытывать горе, но телесные проявления его могут измениться, иногда значительно. (Скорбящий человек может иногда ощущать боль, иногда усталость, иногда прилив дополнительной энергии, и все же было бы неправильно сказать, что он уже не скорбит.)

Мы все еще можем настаивать на том, что эмоции обычно кажутся глубинными и глубоко волнующими (однако это не относится к бессознательным эмоциям), но мы просто не связываем, и не должны связывать, данный тип эмоций с каким-либо одним конкретным состоянием. Кроме того, мы должны правильно понимать, что это за волнение. То, что в эмоциях ощущается как исходящее из живота или душераздирающее, чаще всего не автономно от их когнитивного измерения. Смерть любимого человека не похожа на кишечный вирус, потому что она яростно разрывает ткань привязанности, надежды и ожиданий, которые мы соткали вокруг этого человека.

В настоящей книге я нигде не опираюсь на этот относительно спорный аспект моей теории, хотя он все еще кажется мне правильным и важным и даже не таким спорным, если должным образом принять во внимание все мои оговорки.

Далее, исследуя эмоции нечеловеческих животных во второй главе, я утверждаю, что мы не должны понимать когнитивное содержание эмоций так, чтобы в каждом случае предполагать что-то вроде принятия выразимого на языке предложения. Многие эмоции – как человеческие, так и других животных – связаны только с оценочным восприятием, когда существо видит объект как важный для его благополучия. Что касается людей, то такие простые эмоции особенно распространены у младенцев, не владеющих языком, но они могут сохраняться и во взрослом возрасте.

В человеческих сообществах, как утверждается в третьей главе, когнитивное содержание эмоций формируется социальными нормами и конкретными социальными обстоятельствами. Общие для всех нас особенности человеческой жизни также оказывают большое влияние, но даже они (смертность, телесные заболевания) по-разному формируются в разных сообществах. Иногда различные социальные нормы формируют только взгляды людей на соответствующие объекты данной эмоции. Но иногда, вдобавок, они формируют саму эмоциональную систематику, порождая тонко различающиеся формы гнева, горя и страха. Так, гнев в некотором смысле является культурной универсалией, поскольку во всех обществах люди реагируют на неправомерно нанесенный ущерб, но конкретные формы гнева сильно обусловлены социальными нормами, включающими в себя определения оскорбления, чести и т. д. Например, эмоции мужчин в «Свадьбе Фигаро» обрамлены взглядами и привычками старого порядка.

Затем (в четвертой главе) я изучаю эмоции с точки зрения развития ребенка. Важен тот факт, что наши самые первые эмоциональные переживания относятся ко времени, когда мы не умели пользоваться языком и даже не могли надежно опознавать объекты и отличать их друг от друга в восприятии. Эти архаичные паттерны часто сохраняются и во взрослой жизни, нередко скрываясь под сложной структурой любви и горя. Аналогичное рассуждение о человеческом развитии представлено в седьмой главе настоящей книги, однако оно во многих отношениях шире.

В пятой главе я перехожу к музыке, спрашивая, как мы можем лучше всего объяснить тот факт (который кажется очевидным большинству слушателей), что музыка воплощает и выражает эмоции. Иначе говоря – как объяснить то, что мы вполне обоснованно говорим, что один музыкальный отрывок радостный, другой выражает глубокую скорбь и т. д. Как и в случае поэзии, мы приписываем эти эмоциональные свойства музыке с потрясающей точностью. (Например, мы можем говорить об особом типе любви, воплощенном в «Liebestod» оперы «Тристан и Изольда» Вагнера, и противопоставить его другому типу любви, воплощенному в арии Керубино «Voi che sapete», – и мы можем это сделать в отношении самой музыки, а не только текста.) На мой взгляд, это не вопрос о реальных эмоциональных переживаниях слушателя, поскольку слушатель может быть невнимательным, музыкально невежественным и т. д. Но – вслед за восхитительным анализом литературного отклика, представленным Уэйном Бутом, – я связываю выразительные свойства музыки с опытом «подразумеваемого слушателя», то есть слушателя, который со знанием дела, внимательно и адекватно следует музыкальному опыту, намеченному в произведении.

Теперь я отмечу, что философам было трудно объяснить, как музыка может воплощать что-то похожее на эмоции. С одной стороны, некоторые теоретики (например, Эдуард Ганслик) правильно сказали, что эмоции воплощают в себе оценочное мышление. Но они не смогли разглядеть, как музыка, будучи невербальной, может воплощать такое мышление, и пришли к выводу, что музыка не способна воплощать в себе эмоции. С другой стороны, другие теоретики (например, Шопенгауэр и Сьюзен Лангер) начали с тезиса о том, что музыка действительно воплощает в себе эмоции. Но – соглашаясь с Гансликом в том, что всякая мысль по своей природе вербальна, – они заключили, что, в конце концов, эмоции не могут включать в себя мысли, но должны рассматриваться как волнение или движение крови без какой-либо интенциональности или когнитивного содержания.

В обоих случаях ошибка заключается в предположении, что всякое мышление по существу является вербальным. Я уже говорила, что как нечеловеческие животные, так и маленькие дети обладают различными невербальными эмоциями, включающими восприятие того, что важно для собственного благополучия индивида. Что теперь необходимо добавить, так это идею о том, что эти невербальные переживания не обязательно должны быть архаичными или примитивными. Язык не обладает монополией на когнитивную сложность. Как только вы увидим, что неязыковая форма представления (слуховая или визуальная) может содержать такой же богатый набор возможностей, как и язык, мы будем готовы серьезно задуматься об эмоциях в музыке.

Далее, руководствуясь письмами Малера, замечаниями Пруста о музыке и превосходной книгой Пауля Хиндемита «Мир композитора» («A Composer’s World»), я утверждаю, что музыка отличается от языка в одном важном отношении: она не избитое средство нашего повседневного утилитарного общения, и поэтому часто может казаться, что она обладает исключительной силой освещать глубины нашей личности. В силу того, что музыка не является языком привычки, у нее есть много общего с мечтами.

Я считаю, что музыка выражает эмоции способами, сформированными культурой и историей определенного вида музыкально искусства – а также, в частности, собственным выразительным становлением конкретного композитора. Когда мы слушаем музыку неизвестной нам традиции, нам сложно точно определить ее эмоциональное содержание. Следовательно, «подразумеваемый слушатель» должен быть хорошо образован в конкретной музыкальной традиции и знать особый способ выражения музыкальных идей конкретного композитора. Поэтому невозможно точно охарактеризовать отрывок из симфонии Малера, не зная, скажем, как он обычно использует гобой, арфу и т. д.

В конце я обсуждаю сложный вопрос о взаимосвязи музыки и текста, где утверждаю, что, хотя текст может внести некоторую определенность в музыку, которой в противном случае бы не хватало, он часто не до конца проясняет эмоциональную траекторию музыки. Изучив две песни из цикла «Песни об умерших детях» («Kindertotenlieder») Малера, я утверждаю, что факт, что эти песни – о смерти двух детей, берется из текста, однако конкретная природа горя (относительно того, можно ли найти утешение в религии или горе в конечном счете безутешно), выраженного в них, передается не текстом Фридриха Рюккерта, но музыкой Малера. И это имеет очевидное отношение к моему рассуждению о Моцарте и да Понте во второй главе настоящей книги.

БЛАГОДАРНОСТИ

Этот проект был задуман покойным Теренсом Муром, великолепным редактором книг по философии в Cambridge University Press, с которым я работала над несколькими проектами, в том числе над книгой «Буря мысли» (2001). Он сказал мне, что я обязательно должна написать книгу, в которой моральная психология сострадания, о которой говорилось в той книге, будет соединена с нормативной политической философией подхода с точки зрения возможностей. Я думала над этим проектом, переосмысливала его в течение нескольких лет, и теперь он приобрел несколько более широкую форму, поскольку я пришла к убеждению, что любая такая книга должна говорить о широком спектре эмоций, а не только о сострадании. К этому времени, к сожалению, Теренс Мур умер от рака в 2004 году в возрасте всего пятидесяти одного года. Он был хорош настолько, насколько это возможно в нашем деле. Он верил в философию, знал, как убедить других поверить в нее и напористо продвигать ее на рынке, а также знал, как помочь авторам выполнять работу, которая была бы честной и масштабной и в то же время охватывающей широкую аудиторию. Сегодня, когда доверие к силе идей и аргументов, да и к самим книгам, падает, – его утрату стоит оплакивать особенно сильно. (Его жизнь и личность хорошо описаны в некрологе The Guardian от 10 ноября 2004 года.) Эта книга посвящена его памяти.

Когда я начала составлять план книги, я сочла полезным написать серию статей на смежные темы, и здесь мне посчастливилось получить поддержку еще одной серии редакторов: Джеймс Миллер из журнала Daedalus опубликовал мои статьи «Compassion and Terror» («Сострадание и террор») и «Toward a Globally Sensitive Patriotism» («К глобально чувствительному патриотизму»); Маттиас Лутц-Бахман и Филипп Шинк пригласили меня во Франкфурт рассказать о моем новом видении патриотизма и опубликовали более длинную версию этого доклада; Том Брукс из Journal of Moral Philosophy опубликовал статью «Radical Evil in the Lockean State» («Радикальное зло в государстве Локка»); Томас Банхоф из Университета Джорджтауна опубликовал расширенную версию этой статьи в сборнике; Джон Дей пригласил меня подготовить статью о «Женитьбе Фигаро», которая превратилась во вторую главу; Семи Пильстрем и Генри Ричардсон опубликовали предварительные версии той же статьи; а также Джефф Макман, Энн Дэвис и Ричард Кешан пригласили меня поучаствовать в юбилейном сборнике в честь Джонатана Гловера, текст из которого затем превратился в работу «Compassion: Human and Animal» («Сострадание: человеческое и животное»).

Мне также посчастливилось услышать мнения на эту тему людей из разных стран, когда я представляла материалы о патриотизме в Германии, Финляндии и Индии, работу «Compassion: Human and Animal» («Сострадание: человеческое и животное») в Греции и Корее, работу «Radical Evil in the Lockean State» («Радикальное зло в государстве Локка») в Греции и Индии и эссе о «Свадьбе Фигаро» во Франции, Финляндии и Перу. Поэтому я чрезвычайно благодарна аудитории всех этих стран за то, что они рассказали мне, как эти проблемы выглядят с точки зрения их разнородного опыта (и даже еще более разного, чем предполагает этот список, поскольку встречи в Финляндии и Перу были многонациональными).

Еще мне очень помогло преподавание: особенно курс по Рабиндранату Тагору, который я вела вместе с Таникой Саркар в 2006 году; семинар, посвященный образованию и моральной психологии в 2007 году; семинар по патриотизму и космополитизму в 2006 году; курс по эмоциям, разуму и праву, проводимый весной 2010 и 2012 годов. Я благодарна всем студентам на этих занятиях за то, что они помогли мне понять некоторые вещи.

Наконец, я представила материал книги на воркшопе по политической теории Стэнфордского университета и Юридической школы Колумбийского университета, и рукопись значительно обогатилась благодаря обсуждениям на воркшопе. Прежде всего, я благодарна своим коллегам из Юридической школы Чикагского университета, которые обсудили четыре отдельные части книги на семинарах по чтению рукописей и оказали неоценимую помощь. Азиз Хук, Элисон Лакруа и Сол Левмор в какой-то момент прочли почти все части книги и высказали мне особенно содержательную критику.

За комментарии и беседы по этим и другим поводам я также благодарна Даниэлю Абебе, Дугласу Бэрду, Кори Бретшникеру, Даниэлю Брадни, Эмили Басс, Тиму Картеру, Джошуа Коэну, Дэвиду Эстлунду, Рику Фуртаку, Крису Хаваси, Джону Дей, Стиву Дарволлу, Ричарду Эпштейну, Бернарду Харкурту, Джеффри Израэлю, Шарон Краузе, Чарльзу Лармору, Брайану Лейтеру, Кристоферу Мэлони, Дугласу Маклину, Джонатану Мазуру, Ричарду Макадамсу, Джеффу Макману, Элисон Маккуин, Дженнифер Ноу, Чарльзу Нуссбауму, Джошуа Оберу, Эрику Познеру, Генри Ричардсону, Адаму Самаха, Джеффри Сейр-Маккорд, Марко Сигала, Майклу Штейнбергу, Николасу Стефанопулосу, Мадхави Сандер, Кассу Санстейну, Миире Туоминен, Биллу Уотсону, Лоре Вайнриб, Сьюзен Вульф и Диане Вуд. На заключительных этапах рецензирования комментарии анонимных читателей были чрезвычайно полезны. И за неоценимую помощь в исследованиях я благодарна Райану Лонгу, Крису Скене и Биллу Уотсону.

ЛИТЕРАТУРА

Авраам 2011 – Авраам Л. Прокламация об освобождении рабов. «Геттисбергская речь» // Пространство и Время. 2011. № 2. С. 91–92.

Адига 2008 – Адига А. Белый тигр. М.: Фантом пресс, 2008.

Антология 2000 – Антология мировой либеральной мысли (I половины ХX века). М.: Прогресс-Традиция, 2000.

Апдайк 2009 – Апдайк Дж. Кролик успокоился. М.: АСТ, 2009.

Аристотель 2000 – Аристотель. Риторика. Поэтика. СПб.: Азбука, 2000.

Аристофан 1974 – Аристофан. Избранные комедии. М.: Художественная литература, 1974.

Аристофан 1983 – Аристофан. Комедии. Том 1. М.: Искусство, 1983.

Гегель 1958 – Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике. Кн. 3. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1958.

Гердер 1959 – Гердер И. Избранные сочинения. 1959. С. 296.

Кант 1966 – Кант И. Сочинения в шести томах / Под общ. ред. В. Ф. Асмуса. А. В. Гулыги, Т. И. Ойзермана. М.: Мысль, 1966.

Кант 1994 – Кант И. Сочинения в 8 томах. Т. 6. М.: Чоро, 1994.

Ларсон 2018 – Ларсон Э. Дьявол в белом городе. М.: Эксмо, 2018.

Локк 1988 – Локк Дж. Сочинения в 3 томах. Т. 3. М.: Мысль, 1988. С. 103.

Марк Аврелий Антонин 1985 – Марк Аврелий Антонин. Размышления. Л.: Наука, 1985.

Махабхарата 2009 – Махабхарата. Книга шестая: Бхишмапарва. М.: Ладомир, 2009.

Милль 2000 – Милль Дж. С. О свободе. М.: Прогресс-Традиция, 2000.

Милль 2013 – Милль Дж. С. Утилитаризм. Ростов-на-Дону: Донской издательский дом, 2013.

Поэзия США 1982 – Поэзия США. М.: Художественная литература, 1982.

Райт 1981 – Райт Р. Сын Америки. Повести. Рассказы. М.: Прогресс, 1981.

Ренан 1902 – Ренан Э. Собрание сочинений в 12 томах / Пер. с фр. под ред. В. Н. Михайловского. Т. 6. Киев, 1902.

Ролз 2010 – Ролз Дж. Теория справедливости. М.: ЛКИ, 2010.

Руссо 1981 – Руссо Ж.-Ж. Педагогические сочинения в 2 т. Т. 1. Эмиль, или О воспитании. М.: Педагогика, 1981.

Руссо 1998 – Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. Трактаты. М.: Канон-Пресс-Ц, 1998.

Смит 1997 – Смит А. Теория нравственных чувств. М.: Республика, 1997.

Тагор 1922 – Тагор Р. Национализм / Пер. с англ. И. Я. Колубовского и М. И. Тубянского. Петербург: Academia, 1922.

Тагор 1961 – Тагор Р. Сочинения в 12 томах. Том 6. М.: Художественная литература, 1961.

Тагор 1973 – Тагор Р. Стихотворения, рассказы. Гора. М.: Художественная литература, 1973.

Трактаты 1963 – Трактаты о вечном мире. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1963.

Уитман 1944 – Уитман У. Избранные стихотворения и проза. М.: ОГИЗ, 1944.

Фихте 2009 – Фихте И. Г. Речи к немецкой нации. СПб.: Наука, 2009.

Хабермас 1995 – Хабермас Ю. Демократия, разум, нравственность. М.: Academia, 1995.

Adiga 2008 – Adiga A. The White Tiger. New York: Free Press, 2008.

Adorno 1950 – Adorno Th. The Authoritarian Personality. New York: Harper and Row, 1950.

Allanbrook 1983 – Allanbrook W. J. Rhythmic Gesture in Mozart: Le Nozze di Figaro and Don Giovanni. Chicago: University of Chicago Press, 1983.

Allen 2004 – Allen D. Talking to Strangers: Anxieties of Citizenship since Brown v. Board of Education. Chicago: University of Chicago Press, 2004.

Ambedkar 1993а – Ambedkar B. R. Waiting for a Visa // Dr. Babasaheb Ambedkar, Writings and Speeches. Bombay: Education Department, Government of Maharashtra, 1993. Vol. 12. P. 664–691.

Ambedkar 1993b – Ambedkar B. R. Which Is Worse? Slavery or Untouchability? // Ambedkar, Writings and Speeches. 1993. Vol. 12. P. 741–759.

Ambedkar 2008 – Ambedkar B. R. Perspectives on Social Exclusion and Inclusive Policies / Ed. by Sukhadeo Thorat and Narender Kumar. Delhi: Oxford University Press, 2008.

Arendt 1959 – Arendt H. Reflections on Little Rock // Dissent. 1959. Winter. P. 47–58.

Asch 1955 – Asch S. Opinions and Social Pressure // Panarchy. 1955. Accessed 2012. October 2. http://panarchy.org/asch/social.pressure.1955.html.

Bagchi 2003 – Bagchi J. Anandamath and The Home and the World: Positivism. Reconfigured. In Rabindranath Tagore’s The Home and the World: A Critical Companion / Ed. by P. K. Datta. Delhi: Permanent Black, 2003. P. 174–186.

Bardhan 1990 – Bardhan K., ed. and transl. Of Women, Outcastes, Peasants, and Rebels: A Selection of Bengali Short Stories. Berkeley: University of California Press, 1990.

Barshack 2008 – Barshack L. The Sovereignty of Plea sure: Sexual and Political Freedom in the Operas of Mozart and Da Ponte // Law and Literature. 2008. 20. P. 47–67.

Batson 1991 – Batson D. C. The Altruism Question: Toward a Social-Psychological Answer. Hillsdale, NJ: Lawrence Erlbaum, 1991.

Batson 2009 – Batson D. C. These Things Called Empathy // The Social Neuroscience of Empathy / Ed. by Jean Decety and William Ickes. Cambridge, MA: MIT Press, 2009. P. 3–16.

Batson 2011 – Batson D. C. Altruism in Humans. New York: Oxford University Press, 2011.

Beaumarchais 1992 – Beaumarchais P. Le Mariage de Figaro / Ed. by Malcolm Cook. Reprint. Bristol: Bristol Classical Press, 1992 [1785].

Bird, Sherwin 1995 – Bird K., Sherwin M. The Historians’ Letter to the Smithsonian. 1995. www.doug-long.com.

Blass 2000а – Blass Th., ed. Obedience to Authority: Current Perspectives on the Milgram Paradigm. Mahwah, NJ: Lawrence Erlbaum Associates, 2000.

Batson 2000b – Batson D. C., ed. The Milgram Paradigm after 35 Years: Some Things We Now Know about Obedience to Authority // Obedience to Authority / Ed. by Thomas Blass. 2000. P. 35–59.

Bloom 2004 – Bloom P. Descartes’ Baby: How the Science of Child Development Explains What Makes Us Human. New York: Basic Books, 2004.

Bloom 2010 – Bloom P. The Moral Life of Babies // New York Times Magazine. 2010. May 5.

Brown 2003 – Brown J. Nehru: A Political Life. New Haven, CT: Yale University Press, 2003.

Browning 1992 – Browning Ch. Ordinary Men: Reserve Police Battalion 101 and the Final Solution in Poland. New York: HarperPerennial, 1992.

Capwell 1986 – Capwell Ch. The Music of the Bauls of West Bengal. Kent, OH: Kent State University Press, 1986.

Carlin 2008 – Carlin J. Playing the Enemy: Nelson Mandela and the Game That Made a Nation. New York: Penguin, 2008.

Carter 1987 – Carter T. W. A. Mozart: Le Nozze di Figaro. New York: Cambridge University Press, 1987.

Chernow 2010 – Chernow R. Washington: A Life. New York: Penguin, 2010.

Clark 1997 – Clark C. Misery and Company: Sympathy in Everyday Life. Chicago: University of Chicago Press, 1997.

Cohen 1999 – Cohen T. Jokes: Philosophical Thoughts on Joking Matters. Chicago: University of Chicago Press, 1999.

Comte 1957 – Comte A. A General View of Positivism / Transl. by J. H. Bridges. Reprint. New York: Robert Speller, 1957 [1865].

Congreve 1874 – Congreve R. India // Essays: Political, Social, Religious. Vol. 1. London: Longmans, Green and Co., 1874 [1857]. P. 67–106.

Cushman 2012– Cushman St. Lincoln’s Gettysburg Address and Second Inaugural Address // The Cambridge Companion to Abraham Lincoln / Ed. by Shirley Samuels. New York: Cambridge University Press, 2012. P. 59–71.

Dalrymple 2002 – Dalrymple W. White Mughals. London: Penguin, 2002.

Dalrymple 2004 – Dalrymple W. The Song of the Holy Fool // Guardian. 2004. February 7.

Dalrymple 2006 – Dalrymple W. The Last Mughal: The Fall of a Dynasty, Delhi 1857. London: Bloomsbury, 2006.

Dalrymple 2011 – Dalrymple W. Nine Lives: In Search of the Sacred in Modern India. Reprint. New York: Vintage, 2011 [2009].

Danto 1987 – Danto A. The Vietnam Veterans Memorial // The State of the Art. New York: Prentice Hall, 1987. P. 112–117.

Darnton 1997 – Darnton R. The Forbidden Best-Sellers of Pre-Revolutionary France. New York: Harper Collins, 1997.

Dauber 1999 – Dauber M. L. Fate, Responsibility, and «Natural» Disaster Relief: Narrating the American Welfare State // Law and Society Review. 1999. 33. P. 257–318.

Dauber 2003 – Dauber M. L. Helping Ourselves: Disaster Relief and the Origins of the American Welfare State. Ph. D. dissertation. Northwestern University, 2003.

Dauber 2013 – Dauber M. L. The Sympathetic State: Disaster Relief and the Origins of the American Welfare State. Chicago: University of Chicago Press, 2013.

Decety 2012 – Decety J., ed. Empathy: From Bench to Bedside. Cambridge, MA: MIT Press, 2012.

Decety, Batson 2009 – Decety J., Batson D. C. Empathy and Morality: Integrating Social and Neuroscience Approaches // In The Moral Brain: Essays on the Evolution and Neuroscientific Aspects of Morality / Ed. by Jan Verplaetse, Jelle De Schrijver, Sven Vanneste, and Johan Braeckman. Berlin: Springer Verlag, 2009. P. 109–127.

Decety, Ickes 2009 – Decety J., Ickes W., eds. The Social Neuroscience of Empathy. Cambridge, MA: MIT Press, 2009.

de Waal 1996 – de Waal F. B. M. Good Natured: The Origins of Right and Wrong in Humans and Other Animals. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1996.

de Waal 2006 – de Waal F. B. M. Primates and Philosophers: How Morality Evolved. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006.

Deigh 2004 – Deigh J. Nussbaum’s Account of Compassion // Philosophy and Phenomenological Research. 2004. 68. P. 465–472.

Devlin 1965 – Devlin P. The Enforcement of Morals. Reprint. London; New York: Oxford University Press, 1965 [1959].

Dimoc 1959 – Dimoc E. C., Jr. Rabindranath Tagore – «The Greatest of the Bauls of Bengal» // Journal of Asian Studies. 1959. 19. P. 33–51.

Durr 1986 – Durr V. F. Outside the Magic Circle: The Autobiography of Virginia Foster Durr / Ed. by Hollinger F. Barnard. Tuscaloosa: University of Alabama Press, 1986.

Dutta, Robinson 1995 – Dutta K., Robinson A. Rabindranath Tagore: The Myriad-Minded Man. London: Bloomsbury, 1995.

Ellis 2005 – Ellis R. J. To the Flag: The Unlikely History of the Pledge of Allegiance. Lawrence: University Press of Kansas, 2005.

Epstein 1992 – Epstein R. Forbidden Grounds: The Case against Employment Discrimination Laws. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992.

Epstein 2010 – Epstein R. Rand Paul’s Wrong Answer // Forbes. 2010. May 24.

Erikson 1969 – Erikson E. H. Gandhi’s Truth: On the Origins of Militant Nonviolence. New York: Norton, 1969.

Evans 2003 – Evans R. The Coming of the Third Reich. London: Allen Lane, 2003.

Explore Chicago 2012 – Explore Chicago. The Statue of the Republic. 2012. Accessed 2012. November 1. www.explorechicago.org/city/en/thingsseedo/attractions/parkdistrict/statueoftherepublic.html.

Fichte 2009 – Fichte J. G. Addresses to the German Nation / Ed. by Gregory Moore. Reprint. New York; Cambridge: Cambridge University Press, 2009 [1808].

Foucault 1984 – Foucault M. The Use of Pleasures // History of Sexuality / Transl. by Robert Hurley. Vol. 2. New York: Pantheon, 1984.

Frank 2002 – Frank K. Indira: The Life of Indira Nehru Gandhi. Boston: Houghton Mifflin, 2002.

Fussell 1975 – Fussell P. The Great War and Modern Memory. New York; Oxford: Oxford University Press, 1975.

Gandhi 1993 – Gandhi M. An Autobiography: The Story of My Experiments with Truth / Transl. by Mahadev Desai. Reprint. Boston: Beacon Press, 1993 [1925].

Gandhi 1956 – Gandhi M. The Gandhi Reader: A Sourcebook of His Life and Writings / Ed. by Homer A. Jack. New York: AMS Press, 1956. For «Mrs. Sanger’s Version». P. 306–307.

Gandhi 1976 – Gandhi M. Romain Rolland and Gandhi Correspondence. New Delhi: Government of India, 1976.

Gandhi 2007 – Gandhi Rajmohan. Gandhi: The Man, His People, and the Empire. Berkeley: University of California Press, 2007.

Glover 1999 – Glover J. Humanity: A Moral History of the Twentieth Century. London: Jonathan Cape, 1999.

Goffman 1963 – Goffman E. Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity. New York: Simon and Schuster, 1963.

Goodspeed 1972 – Goodspeed Th. W. A History of the University of Chicago: The First Quarter-Century. Reprint. Chicago: University of Chicago Press, 1972 [1916].

Griswold 1986 – Griswold Ch. The Vietnam Veterans Memorial and the Washington Mall: Philosophical Reflections on Political Iconography // Critical Inquiry. 1986. 12. P. 688–719.

Habermas 1992 – Habermas J. Citizenship and National Identity: Some Reflections on the Future of Europe // Praxis International. 1992. 12. P. 1–19.

Hadot 1998 – Hadot P. The Inner Citadel / Transl. by Michael Chase. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1998.

Harms, DePencier 1996 – Harms W., DePencier I. Experiencing Education: 100 Years of Learning at the University of Chicago Laboratory Schools. Chicago: University of Chicago Laboratory Schools, 1996. Available online: www.ucls.uchicago.edu/about-lab/history/index.aspx.

Hasan 2006 – Hasan M., ed. The Nehrus: Personal Histories. London: Mercury Books, 2006.

Hasan 2011 – Hasan M., ed. The Polyphony of the Past // Tehelka. 2011. Accessed 2012. October 4. www.tehelka.com/storymain51.asp? filename=hub311211Polyphony.asp.

Hatfield et al. 1994 – Hatfield E., Cacioppo J. T., Rapson R. L., eds. Emotional Contagion. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

Hauser 2000 – Hauser M. Wild Minds: What Animals Really Think. New York: Henry Holt, 2000.

Hegel 1975 – Hegel G. W. F. The Philosophy of Fine Art / Transl. by P. B. Osmaston. In Hegel on Tragedy; ed. by Anne Paolucci and Henry Paolucci. Vol. 4. New York: Dover, 1975.

Henderson 1987 – Henderson J., ed. Aristophanes: Lysistrata. Oxford: Clarendon Press, 1987.

Herder 2002 – Herder J. G. Letters for the Progress of Humanity. Reprinted: Herder: Philosophical Writings / Ed. and transl. by Michael N. Forster. Cambridge: Cambridge University Press, 2002 [1792]. P. 361–369.

Higgins 1990 – Higgins K. M. The Music of Our Lives. Philadelphia, PA: Temple University Press, 1990.

Hilberg 1985 – Hilberg R. The Destruction of the European Jews. New York: Holmes and Meier, 1985 [1961].

Hobsbawm 1990 – Hobsbawm E. Nations and Nationalism since 1780: Programme, Myth, Reality. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Hoffman 1984 – Hoffman D. Frank Lloyd Wright’s Robie House: The Illustrated Story of an Architectural Masterpiece. New York: Dover Publications, 1984.

Hunt 1993 – Hunt L., ed. The Invention of Pornography: Obscenity and the Origins of Modernity, 1500–1800. Cambridge: Zone Books, 1993.

Inbar et al. 2009 – Inbar Y., Pizarro D. A., Bloom P. Conservatives Are More Easily Disgusted than Liberals // Cognition and Emotion. 2009. 23. P. 714–725.

Irons 1988 – Irons P. The Courage of Their Convictions. New York: Free Press, 1988.

Irving 1981 – Irving R. G. Indian Summer: Lutyens, Baker, and Imperial Delhi. New Haven, CT: Yale University Press, 1981.

Jacobs 1961 – Jacobs J. The Death and Life of Great American Cities. New York: Random House, 1961.

Kant 1998 – Kant I. Religion within the Boundaries of Mere Reason / Transl. by Allen Wood and George Di Giovanni. Reprint. New York; Cambridge: Cambridge University Press, 1998 [1793].

Kamin 2011 – Kamin Br. Right Out of «Star Wars», a New Way to Light a Path at U of C // Chicago Tribune. 2011. March 8.

Kent 2012 – Kent Ch. Logan Center for the Arts Serving Varied Uses with Ease // Chicago Tribune. 2012. October 17.

Kerman 1956 – Kerman J. Opera as Drama. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1956.

Kleingeld 1999 – Kleingeld P. Six Varieties of Cosmopolitanism in Late Eighteenth-Century Germany // Journal of the History of Ideas. 1999. 60. P. 505–524.

Langford et al. 2006 – Langford D. J., Crager S. E., Shehzad Z., et al. Social Modulation of Pain as Evidence for Empathy in Mice // Science. 2006. 312. P. 1967–1970.

Larmore 1996 – Larmore Ch. E. The Morals of Modernity. New York: Cambridge University Press, 1996.

Larson 2003 – Larson E. The Dev il in the White City. New York: Crown Publishers, 2003.

Lazarus 2001 – Lazarus R. S. Emotion and Adaptation. New York: Oxford University Press, 2001.

Lear 1990 – Lear J. Love and Its Place in Nature: A Philosophical Interpretation of Freudian Psychoanalysis. New Haven, CT: Yale University Press, 1990.

LeDoux 1993 – LeDoux J. E. Emotional Memory Systems in the Brain // Behavioural Brain Research. 1993. 58. P. 69–79.

LeDoux 1994 – LeDoux J. E. Emotion, Memory, and the Brain // Scientific American. 1994. 270. P. 50–57.

LeDoux 1996 – LeDoux J. E. The Emotional Brain: The Mysterious Underpinnings of Emotional Life. New York: Simon and Schuster, 1996.

Lelyveld 2011 – Lelyveld J. Great Soul: Mahatma Gandhi and his Struggle with India. New York: Knopf, 2011.

Lessing 1962 – Lessing G. E. Laokoon: oder über die Grenzen der Malerei und Poesie. Reprint. Paderborn: F. Schoeningh, 1962 [1766].

Lifton 1986 – Lifton R. J. The Nazi Doctors. New York: Basic Book, 1986.

Locke 1990 – Locke J. A Letter Concerning Toleration. Reprint. Amherst, NY: Prometheus Books, 1990 [1698].

Losty 2012 – Losty J. P., ed. Delhi: From Red Fort to Raisina. Delhi: Roli Books, 2012.

Marcus 1980 – Marcus R. B. Moral Dilemmas and Consistency // Journal of Philosophy. 1980. 77. P. 121–136.

Martin 2009 – Martin D. Lawrence Halprin, Landscape Architect, Dies at 93 // New York Times. 2009. October 28.

Mauldin 1944 – Mauldin B. Bill Mauldin’s Army. New York: Random House, 1944.

Mauldin 1972 – Mauldin B. The Brass Ring. New York: Norton, 1972.

Mazzini 2001 – Mazzini G. Thoughts upon Democracy in Europe / Ed. and transl. by S. Mastellone. Reprint. Florence: Centro Editoriale Toscano, 2001 [1846].

McHeill 1991 – McHeill W. H. Hutchins’s University: A Memoir of the University of Chicago, 1929–1950. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

Miceli, Castelfranchi 2007 – Miceli M., Castelfranchi C. The Envious Mind // Cognition and Emotion. 2007. 21. P. 449–479.

Milgram 2009 – Milgram S. Obedience to Authority. Reprint. New York: HarperPerennial, 2009 [1975].

Mill 1891 – Mill J. S. Auguste Comte and Positivism. Reprint. London: Kegan Paul, 1891 [1865].

Mill 1956 – Mill J. S. On Liberty. Reprint. Indianapolis: Library of Liberal Arts, 1956 [1859].

Mill 1963 – Mill J. S. Principles of Political Economy. Reprinted: The Collected Works of John Stuart Mill / Ed. by J. M. Robson. Vol. 21. Toronto: University of Toronto Press, 1963 [1848].

Mill 1963 – Mill J. S. Inaugural Address Delivered to the University of St. Andrews. Reprinted: Robson, The Collected Works. 1963 [1867]. Vol. 21. Also available online: http://oll.libertyfund.org/index/php? option=comstaticxt&staticfile=show.php%3Ftitle=255&chapter=21681 &layout=html.

Mill 1987 – Mill J. S. Utilitarianism. Reprinted: Utilitarianism and Other Essays / Ed. by Alan Ryan. New York; London: Penguin, 1987 [1863].

Mill 1988 – Mill J. S. The Subjection of Women / Ed. by Susan Moller Okin. Reprint. Indianapolis, IN: Hackett, 1988 [1869].

Mill 1998 – Mill J. S. The Utility of Religion. Reprinted: Three Essays on Religion: Nature, the Utility of Religion, Theism. Amherst, NY: Prometheus Books, 1998 [1874].

Miller 1995 – Miller D. On Nationality. Oxford: Clarendon Press, 1995.

Mishra 2012 – Mishra P. From the Ruins of Empire: The Intellectuals Who Remade Asia. New York: Farrar, Straus, and Giroux, 2012.

Morrison 1989 – Morrison A. Shame: The Underside of Narcissism. Hillsdale, NJ: The Analytic Press, 1989.

Moss 2000 – Moss C. Elephant Memories: Thirteen Years in the Life of an Elephant Family. 2nd ed. Chicago: University of Chicago Press, 2000.

Mosse 1985 – Mosse G. L. Nationalism and Sexuality: Middle-Class Morality and Sexual Norms in Modern Europe. Madison: University of Wisconsin Press, 1985.

Mozart 1979 – Mozart W. A. The Marriage of Figaro (Le Nozze di Figaro) in Full Score. Reprint. New York: Dover, 1979 [1786].

Mozart 1993 – Mozart W. A. The Marriage of Figaro. Reprinted: Three Mozart Libretti: The Marriage of Figaro, Don Giovanni and Cosi Fan Tutte. Complete in Italian and English. New York: Dover Publications, 1993 [1786].

Murdoch 1970 – Murdoch I. The Idea of Perfection // The Sovereignty of Good. London: Routledge, 1970.

Nanda 2003 – Nanda M. Prophets Facing Backwards. New Brunswick, NJ: Rutgers University Press, 2003.

NDTV 2010 – NDTV. West Bengal: Seven Elephants Killed by Speeding Train. 2010. September 23. Accessed 2012. October 2. www.ndtv.com/article/india/west-bengal-seven-elephants-killed-by-speeding-train-54181.

Nehru 1985 – Nehru J. Autobiography. Centenary edition. Reprint. Delhi: Oxford University Press, 1985 [1936].

Nussbaum 2007– Nussbaum Ch. O. The Musical Representation: Meaning, Ontology, and Emotion. Cambridge, MA: MIT Press, 2007.

Nussbaum 1986 – Nussbaum M. C. The Fragility of Goodness: Luck and Ethics in Greek Tragedy and Philosophy. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

Nussbaum 1989 – Nussbaum M. C. Tragic Conflicts // Radcliffe Quarterly. 1989. March.

Nussbaum 1990 – Nussbaum M. C. Love’s Knowledge: Essays on Philosophy and Literature. New York: Oxford University Press, 1990.

Nussbaum 1997 – Nussbaum M. C. Cultivating Humanity: A Socratic Defense of Reform in Liberal Education. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1997.

Nussbaum 2000a – Nussbaum M. C. The Costs of Tragedy: Some Moral Limits of Cost-Benefit Analysis // Cost-Benefit Analysis: Legal, Economic and Philosophical Perspectives / Ed. by Matthew D. Adler and Eric A. Posner. Chicago: University of Chicago Press, 2000. P. 169–200.

Nussbaum 2000b – Nussbaum M. C. Women and Human Development: The Capabilities Approach. Cambridge; New York: Cambridge University Press, 2000.

Nussbaum 2001 – Nussbaum M. C. Upheavals of Thought: The Intelligence of Emotions. New York; Cambridge: Cambridge University Press, 2001.

Nussbaum 2003 – Nussbaum M. C. Compassion and Terror // Daedalus. 2003. 132. P. 10–26.

Nussbaum 2004a – Nussbaum M. C. Hiding from Humanity: Disgust, Shame, and the Law. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004.

Nussbaum 2004b – Nussbaum M. C. Responses // Philosophy and Phenomenological Research. 2004. 68. P. 473–486.

Nussbaum 2005 – Nussbaum M. C. The Comic Soul: Or, This Phallus That Is Not One // The Soul of Tragedy: Essays on Athenian Drama / Ed. by Victoria Pedrick and Steven M. Oberhelman. Chicago: University of Chicago Press, 2005. P. 155–180.

Nussbaum 2006a – Nussbaum M. C. Frontiers of Justice: Disability, Nationality, Species Membership. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2006.

Nussbaum 2006b – Nussbaum M. C. Radical Evil in the Lockean State // Journal of Moral Philosophy. 2006. 3. P. 159–178.

Nussbaum 2006c – Nussbaum M. C. Replies // The Journal of Ethics. 2006. 10. P. 463–506.

Nussbaum 2007a – Nussbaum M. C. The Clash Within: Democracy, Religious Violence, and India’s Future. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2007.

Nussbaum 2007b – Nussbaum M. C. Radical Evil in Liberal Democracies: The Neglect of the Political Emotions // Democracy and the New Religious Pluralism / Ed. by Thomas Banchoff. New York: Oxford University Press, 2007. P. 171–202.

Nussbaum 2008a – Nussbaum M. C. Human Dignity and Political Entitlements // Human Dignity and Bioethics: Essays Commissioned by the President’s Council on Bioethics / Ed. by Adam Schulman. Washington, DC: Government Printing Office, 2008. P. 351–380.

Nussbaum 2008b – Nussbaum M. C. Liberty of Conscience: In Defense of America’s Tradition of Religious Equality. New York: Basic Books, 2008.

Nussbaum 2008c – Nussbaum M. C. The «Morality of Pity»: Sophocles’ Philoctetes // Rethinking Tragedy / Ed. by Rita Felski. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2008. P. 148–169.

Nussbaum 2008d – Nussbaum M. C. Toward a Globally Sensitive Patriotism // Daedalus. 2008. 137. P. 78–93.

Nussbaum 2009a – Nussbaum M. C. Bernard Williams: Tragedies, Hope, Justice // Reading Bernard Williams / Ed. by Daniel Callcut. New York: Routledge, 2009. P. 213–241.

Nussbaum 2009b – Nussbaum M. C. Land of My Dreams: Islamic Liberalism under Fire in India // Boston Review. 2009. 34. P. 10–14.

Nussbaum 2010a – Nussbaum M. C. Compassion: Human and Animal // Ethics and Humanity: Themes from the Philosophy of Jonathan Glover / Ed. by N. Ann Davis, Richard Keshen, and Jeff McMahan, 202–226. New York: Oxford University Press, 2010.

Nussbaum 2010b – Nussbaum M. C. Kann es einen «gereinigten Patriotismus» geben? Ein Pladoyer für globale Gerechtigkeit // Kosmopolitanismus: Zur Geschichte und Zukunft eines umstrittenen Ideals / Ed. by Matthias Lutz-Bachmann, Andreas Niederberger, and Philipp Schink. Göttingen: Velbrück, 2010. P. 242–276.

Nussbaum 2010c – Nussbaum M. C. Not for Profit: Why Democracy Needs the Humanities. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2010.

Nussbaum 2011a – Nussbaum M. C. Creating Capabilities: The Human Development Approach. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2011.

Nussbaum 2011b – Nussbaum M. C. Perfectionist Liberalism and Political Liberalism // Philosophy and Public Affairs. 2011. 39. P. 3–45.

Nussbaum 2012a – Nussbaum M. C. The New Religious Intolerance. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2012.

Nussbaum 2012b – Nussbaum M. C. Teaching Patriotism: Love and Critical Freedom // University of Chicago Law Review. 2012. 79. P. 213–250.

Nussbaum 2012c – Nussbaum M. C. Rabindranath Tagore: Subversive Songs for a Transcultural «Religion of Humanity» // Acta Musicologica. 2012. 84. P. 147–160.

Nussbaum 2012d – Nussbaum M. C. When Is Forgiveness Right? // Indian Express. 2012. October 9. www.indianexpress.com/news/when-is-forgiveness-right-/1013768/0/.

O’Connell 2002 – O’Connell K. M. Rabindranath Tagore: The Poet as Educator. Kolkata: Visva-Bharati, 2002.

Openshaw 2002 – Openshaw J. Seeking Bauls of Bengal. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Ortony et al. 1988 – Ortony A., Clore G. L., Collins A. The Cognitive Structure of Emotions. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Parthasarathy 2012 – Parthasarathy D. After Reservations: Caste, Institutional Isomorphism, and Affirmative Acton in the IIT’s // Equalizing Access: Affirmative Action in Higher Education in India, United States, and South Africa / Ed. by Zoya Hasan and Martha C. Nussbaum. Delhi: Oxford University Press, 2012. P. 256–271.

Patnaik 2012 – Patnaik P. Affirmative Action and the «Efficiency Argument» // Hasan and Nussbaum, Equalizing Access. 2012.

Payne 2000 – Payne K. Sources of Social Complexity in the Three Elephant Species // Animal Social Complexity: Intelligence, Culture, and Individualized Societies / Ed. by F. B. M. de Waal and Peter L. Tyack. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000. P. 57–86.

Peters 2000 – Peters Sh. F. Judging Jehovah’s Witnesses: Religious Persecution and the Dawn of the Rights Revolution. Lawrence: University Press of Kansas, 2000.

Piers, Singer 1953 – Piers G., Singer M. B. Shame and Guilt: A Psychoanalytic and a Cultural Study. Springfield, IL: Charles C. Thomas, 1953.

Pitcher 1995 – Pitcher G. The Dogs Who Came to Stay. New York: Dutton, 1995.

Plotnik et al. 2006 – Plotnik J., de Waal F. M. B., Reiss D. Self-Recognition in an Asian Elephant // Proceedings of the National Academy of Sciences. 2006. September 13. Accessed 2012. October 2. www.pnas.org/content/103/45/17053.abstract.

Poole 1987 – Poole J. Coming of Age with Elephants: A Memoir. New York: Hyperion, 1987.

Pridmore 2006 – Pridmore J. The University of Chicago: The Campus Guide. New York: Princeton Architectural Press, 2006.

Protasi 2012 – Protasi S. Envy: Why It’s Bad, Why It’s (Potentially) Good, and Why We Care about It // Dissertation proposal, Philosophy Department, Yale University, 2012.

Quayum 2007 – Quayum M. Review of Rabindranath Tagore: Ghare Baire [The Home and the World] // Freethinker. 2007. Accessed 2012. October 2. http://mukto-mona.net/Articles/rabindraprobondho/Quayumontagore.htm.

Rawls 1971 – Rawls J. A Theory of Justice. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1971.

Rawls 1986 – Rawls J. Political Liberalism. Expanded edition. New York: Columbia University Press, 1986.

Renan 1990 – Renan E. What Is a Nation? / Transl. by Martin Thom // Nation and Narration / Ed. by Homi Bhabha. New York: Routledge, 1990 [1882]. P. 8–21.

Rousseau 1979 – Rousseau J.-J. Emile: or, On Education / Transl. by Allan Bloom. Reprint. New York: Basic Books, 1979 [1762].

Rousseau 1987 – Rousseau J.-J. On Civil Religion. Reprinted: Basic Political Writings / Ed. and transl. by Donald A. Cress, vol. 4. Indianapolis, IN: Hackett, 1987 [1762]. P. 220–227.

Rozin, Fallon 1987 – Rozin P., Fallon A. E. A Perspective on Disgust // Psychological Review. 1987. 94. P. 23–41.

Rozin et al. 1999 – Rozin P., Haidt J., McCauley C. R. Disgust: The Body and Soul Emotion // Handbook of Cognition and Emotion / Ed. by Tim Dalgleish and Mick J. Power. Hoboken, NJ: John Wiley and Sons, 1999. P. 429–445.

Rybczynski 1999 – Rybczynski W. A Clearing in the Distance: Frederick Law Olmsted and America in the 19th Century. New York: Scribner, 1999.

Rybczynski 2010 – Rybczynski W. Makeshift Metropolis: Ideas about Cities. New York: Simon and Schuster, 2010.

Rybczynski 2012 – Rybczynski W. I Like Ike (and His Memorial) // New York Times. 2012. March 23.

Sajó 2011 – Sajó A. Constitutional Sentiments. New Haven: Yale University Press, 2011.

Samuels 2012 – Samuels Sh., ed. The Cambridge Companion to Abraham Lincoln. New York: Cambridge University Press, 2012.

Sandburg 1994 – Sandburg C. Chicago Poems. Reprint. New York: Dover, 1994 [1916].

Sarkar 2003 – Sarkar T. Semiotics of Terror: Muslim Children and Women in Hindu Rashtra // Fascism in India: Faces, Fangs, and Facts / Ed. by Chaitanya Krishna. Delhi: Manak, 2003.

Schlesinger 2003 – Schlesinger A. M., Jr. Crisis of the Old Order: 1919–1933, the Age of Roosevelt. Boston: Mariner Books, 2003.

Schultz 2004 – Schultz B. Henry Sidgwick: Eye of the Universe, An Intellectual Biography. New York: Cambridge University Press, 2004.

Searle 1980 – Searle J. Prima Facie Obligations // Philosophical Subjects: Essays Presented to P. F. Strawson / Ed. by Z. van Straaten. Oxford: Clarendon Press, 1980. P. 238–259.

Segal 2001 – Segal E. The Death of Comedy. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2001.

Sen 1999 – Sen Amita. Joy in All Work. Kolkata: Bookfront Publications, 1999.

Sen 2005a – Sen Amartya. Tagore and His India. Original publication: New York Review of Books. 1997. June 26. P. 55–63. Reprinted: Sen. The Argumentative Indian, 2005. P. 3–33.

Sen 2005b – Sen Amartya. The Argumentative Indian: Writings on Indian History, Culture, and Identity. New York: Farrar, Straus, and Giroux, 2005.

Sen 2009 – Sen Mimlu. The Honey Gatherers: Travels with the Bauls: The Wandering Minstrels of Rural India. London: Rider. Originally published as Baulsphere. Uttar Pradesh, India: Random House India, 2009.

Sennett 2004 – Sennett R. Respect in a World of Inequality. New York: W. W. Norton, 2004.

Sherman 1997 – Sherman N. Making a Necessity of Virtue. New York: Cambridge University Press, 1997.

Smith 1976 – Smith A. The Theory of Moral Sentiments / Ed. by D. D. Raphael and A. L. Macfie. Reprint. Indianapolis: Liberty Classics, 1976 [1759].

Staples 1987 – Staples B. Just Walk on By: Black Men and Public Space // Harper’s Magazine. 1987. Previously published, in a slightly different form, in 1986 in Ms. Magazine.

Steinberg 2004 – Steinberg M. P. Listening to Reason: Culture, Subjectivity, and Nineteenth-Century Music. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2004.

Steinberg 2007 – Steinberg M. P. Judaism: Musical and Unmusical. Chicago: University of Chicago Press, 2007.

Stern 1977 – Stern D. The First Relationship. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1977.

Stern 1985 – Stern D. The Interpersonal World of the Infant. New York: Basic Books, 1985.

Stern 1990 – Stern D. Diary of a Baby. New York: Basic Books, 1990.

Stocker 1990 – Stocker M. Plural and Conflicting Values. New York: Oxford University Press, 1990.

Sullivan 2009 – Sullivan P. Landscape Architect Lawrence Halprin, 93 // Washington Post. 2009. October 27.

Sunstein 2002 – Sunstein C. R. Risk and Reason: Safety, Law, and the Environment. Cambridge: Cambridge University Press, 2002.

Sunstein 2004 – Sunstein C. R. The Second Bill of Rights: FDR’s Unfinished Revolution and Why We Need It More than Ever. New York: Basic Books, 2004.

Tagore 1919 – Tagore R. The Home and the World / Transl. by Surendranath Tagore. New York; London: Penguin Books, 1919.

Tagore 1950 – Tagore R. Nationalism. Delhi: Macmillan, 1950 [1917].

Tagore 2002 – Tagore R. Gora / Transl. by Surendranath Tagore. Reprint. Delhi: Rupa, 2002 [1910].

Tagore 2004 – Tagore R. The Religion of Man. Reprint. Rhinebeck, NY: Monkfish Press, 2004 [1931].

Tagore 2008 – Tagore R. Of Love, Nature, and Devotion: Selected Songs of Rabindranath Tagore / Transl. Kalpana Bardhan. Delhi: Oxford University Press, 2008.

Tagore 2012 – Tagore R. Man the Artist // Parabaas. 2012 [1932]. Accessed October 2. Reprinted online: http://www.parabaas.com/rabindranath/articles/pRabindranathMantheArtist.html.

Taylor 1985 – Taylor G. Pride, Shame, and Guilt: Emotions of Self-Assessment. Oxford: Clarendon Press, 1985.

Telegraph 2010 – Telegraph. Seven Elephants Killed by Speeding Train in India. 2010. September 24.

TenBroek 1966 – TenBroek J. The Right to Live in the World: The Disabled in the Law of Torts // California Law Review. 1966. 54. P. 841–919.

Tessman 2005 – Tessman L. Burdened Virtues: Virtue Ethics for Liberatory Struggles. New York: Oxford University Press, 2005.

Thaler, Sunstein 2009 – Thaler R. H., Sunstein C. R. Nudge: Improving Decisions about Health, Wealth, and Happiness. Rev. ed. New York: Penguin, 2009.

Thompson 1987 – Thompson R. A. Empathy and Emotional Understanding // Empathy and Its Development / Ed. by Nancy Eisenberg and Janet Strayer. Cambridge: Cambridge University Press, 1987. P. 119–145.

Tocqueville 1966 – Tocqueville A. de. Democracy in America / Ed. by J. P. Mayer and Max Lerner; transl. by George Lawrence. New York: Harper and Row, 1966 [1835].

Tomkins 1962–1963 – Tomkins S. Affect/Imagery/Consciousness. Vols 1–2. New York: Springer, 1962–1963.

University of Chicago Library 1992 – University of Chicago Library. The University and the City: A Centennial View of the University of Chicago. Chicago: University of Chicago Press, 1992.

University of Chicago Publications Office 1991 – University of Chicago Publications Office. One in Spirit. Chicago: University of Chicago Press, 1991.

University of Chicago Undergraduate Council 1921 – University of Chicago Undergraduate Council. The University of Chicago Song Book. Chicago: University of Chicago Press, 1921.

Van Parijs 2003 – Van Parijs Ph. Difference Principles // The Cambridge Companion to John Rawls / Ed. by Samuel Freeman. New York; Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 200–240.

Walzer 1973 – Walzer M. Political Action: The Problem of Dirty Hands // Philosophy and Public Affairs. 1973. 2. P. 160–180.

West 1965 – West E. G. Liberty and Education: John Stuart Mill’s Dilemma // Journal of the Royal Institute of Philosophy. 1965. 40. P. 129–142.

Whitman 1973 – Whitman W. Leaves of Grass / Ed. by Sculley Bradley and Harold W. Blodgett. New York; London: W. W. Norton and Company, 1973 [1855].

Williams 1993a – Williams B. Ethical Consistency // Problems of the Self. Cambridge: Cambridge University Press, 1993. P. 166–186.

Williams 1993b – William B. Shame and Necessity. Berkeley; Los Angeles: University of California Press, 1993.

Williams 2006 – Williams B. The Women of Trachis: Fictions, Pessimism, Ethics. Reprinted: The Sense of the Past: Essays in the History of Philosophy. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2006 [1996]. P. 49–59.

Wills 1992 – Wills G. Lincoln at Gettysburg: The Words That Remade America. New York: Simon and Schuster, 1992.

Winnicott 1965 – Winnicott D. The Capacity for Concern // The Maturational Processes and the Facilitating Environment. Madison, CT: International Universities Press, 1965. P. 73–82.

Winnicott 2005a – Winnicott D. Transitional Objects and Transitional Phenomena // Playing and Reality. Abingdon: Routledge, 2005 [1971]. P. 1–34.

Winnicott 2005b – Winnicott D. The Place Where We Live // Playing and Reality. Abingdon: Routledge, 2005 [1971]. P. 140–148.

Wood 2010 – Wood D. P. Constitutions and Capabilities: A (Necessarily) Pragmatic Approach // Chicago Journal of International Law. 2010. 10. P. 415–429.

Wright 1991 – Wright R. Native Son. Restored text edition / Ed. by Arnold Rampersad. Reprint. New York: HarperPerennial, 1991 [1940].

Zimbardo 2008 – Zimbardo Ph. The Lucifer Effect: Understanding How Good People Turn Evil. New York: Random House, 2008.

Сноски

1

Nussbaum M. The Clash Within: Democracy, Religious Violence, and India’s Future. 2007.

2

Здесь и далее стихотворения У. Уитмена приводятся в переводе К. Чуковского, если не указано иное.

3

Перевод с английского С. Порфирьевой.

4

Перевод изменен. – Прим. пер.

5

Перевод по: Локк Дж. Сочинения в 3 томах. Т. 3. М.: Мысль, 1988. С. 103. – Прим. пер.

6

Кант И. Сочинения в 8 томах. Т. 6. М.: Чоро, 1994. С. 5–222. – Прим. пер.

Я подробно обсуждаю аргумент Канта в работе «Radical Evil in Liberal Democracies: The Neglect of the Politcal Emotions» («Радикальное зло в либеральных демократиях: пренебрежение политическими эмоциями» (Nussbaum 2007b). В сокращенном варианте эти рассуждения изложены в статье «Radical Evil in the Lockean State» («Радикальное зло в государстве Локка» (Nussbaum 2006b).

7

Однако сам Руссо не пользуется этим термином. Хотя рассуждения Канта о психологии имеют поразительные сходства с рассуждениями о психологии Руссо, взгляды Канта очевидно формировались в том числе под влиянием его пиетистского воспитания.

8

Rousseau 1987.

9

Rawls 1986. Я разделяю эту точку зрения в Nussbaum 2006a; ее детальная защита представлена в Nussbaum 2011b.

10

Rawls 1986, p. 133–172.

11

Имеется в виду подход с точки зрения возможностей, изложенный М. Нуссбаум в книге «Creating Capabilities: The Human Development Approach» (2011) («Создавая возможности: подход с точки зрения человеческого развития»). Подход Нуссбаум предлагает способ сравнительной оценки качества жизни, при котором каждый отдельный человек является самоцелью, и речь идет не о среднем уровне благосостояния общества вообще, а о доступных каждому человеку возможностях. – Прим. пер.

12

Mill 1998.

13

Ролз Дж. Теория справедливости. М.: Издательство ЛКИ, 2010.

14

См.: Rawls 1986, p. XIII и в других местах.

15

Утонченность, с которой Ролз преподносит свою концепцию эмоций, очень впечатляет, поскольку в то время, когда он писал эту книгу, в англо-американском философском поле работы на эту тему не велись. Здесь, как и везде, Ролз, очевидно, опирался на свои глубокие познания в истории философии.

16

Rawls 1986, p. 81–88.

17

Мою точку зрения на этот вопрос см.: Nussbaum 2001, ch. 1, и краткое изложение см. в «Приложении» к этой книге.

18

Тагор сделал перевод своего стихотворения на английский язык, но – как и большинство его английских переводов – он довольно высокопарен; считается, что его английский перевод не передает всей красоты оригинала.

19

Здесь в выборе простого образа жизни и во взглядах на всеобщее человеческое братство есть связи и с буддизмом.

20

Тагор Р. Национализм / Пер. с англ. И. Я. Колубовского и М. И. Тубянского. Петербург: Academia, 1922. – Прим. пер.

21

«У берегов голубого Онтарио», строки 34–35, в: Whitman 1973.

22

Вслед за Ролзом я использую термин «нация» как синоним терминов «национальное государство» или «государство», а не как способ обозначения этнической группы внутри государства.

23

Об Индии см.: Nussbaum 2007a.

24

Nussbaum 2001. В «Приложении» представлено краткое изложение аргументации первых пяти глав «Бури мысли» и обсуждение того, какое отношение эта теория эмоций имеет к настоящей книге.

25

Дополнительные пояснения причин, по которым я принимаю эту версию политического либерализма, изложены в: Nussbaum 2011b.

26

Курсив М. Нуссбаум. – Прим. пер.

27

«Già la speranza sola / Delle vendette mie / Quest’anima consola, / E giubilar mì fa» – конец арии графа в третьем акте. Я опираюсь на издание либретто в: Mozart 1979 (Здесь и далее либретто дается в переводе П. Чайковского, если не указано иное. – Прим. пер.).

28

Продолжительность паузы по-разному интерпретируется разными дирижерами, но и Георг Шолти и Герберт фон Караян выдерживают четырехсекундную паузу, что кажется очень долгим. В партитуре пауза обозначается четвертью с ферматой наверху. См.: Mozart 1979, p. 422.

29

Docile трудно перевести: можно сказать «мягче» (gentler) или «добрее» (kinder). Я же выбрала слово «милее» (nicer), чтобы показать, что это повседневное слово без возвышенного морального и философского оттенка. Оно также означает (в известной мере во времена да Понте, а тем более сегодня) сговорчивость и уступчивость, возможно, даже подчинение. Однако нигде в либретто мы не прочитаем, что графиня просто соглашается со своей подчиненной ролью. В оригинале она говорит: не «Я милее», а «А я еще милее», предполагая, что быть docile – это добродетель, которой должны обладать все, а граф ею обладает недостаточно. Я бы понимала ее как умение уступить жизненным сложностям и несовершенствам, быть гибким, а не непреклонным.

30

См. также: Kerman 1956, p. 87. Связанные с этим замечания об использовании Малером Баха во «Второй симфонии» см. в: Nussbaum 2001, ch. 15; Steinberg 2004; и Steinberg 2007. Майкл П. Штайнберг обратил внимание на множество способов, которыми религиозная напряженность того периода проявляется в музыкальной культуре: так, например, протестанты и иудеи обычно объединяются в отрицании католической культуры изображения, «идолопоклонства» и иерархии. Однако это относится не только к музыке И. С. Баха, поскольку она была вновь открыта уже позднее; это намек на общую культуру протестантского хорала.

31

Здесь тональность меняется с соль мажор на ре мажор, а темп обозначается allegro assai.

32

Beaumarchais 1992.

33

Отличную трактовку исторического контекста оперы, охватывающую широкий круг вопросов, см. в: Carter 1987. Вклад У. Дж. Алланбурк (Allanbrook 1983, p. 13–194) очень ценен и идет в унисон с этой главой, хотя и был обнаружен лишь на этапе финальных правок. Мне лестно, что ее проницательный анализ, начинающийся с совершенно иной исходной точки (она начинает исследование с использования Моцартом танцевальных ритмов того времени), приводит к выводам, многие из которых совпадают с моими.

34

Имеющаяся в нашем расположении знакомая всем история основывается на мемуарах да Понте, из которых нам известно о том, что он говорил, пытаясь убедить Иосифа II. Однако вряд ли это может свидетельствовать об изначальном намерении написать аполитичное либретто; но даже если да Понте действительно не хотел вкладывать в либретто политический смысл, это не значит, что музыка, оживляющая либретто, аполитична.

35

См.: Kerman 1956, p. 90–91, где подчеркивается, что Моцарт переосмыслил свой литературный источник особенно в конце оперы.

36

Я не вижу причин полагать, что Моцарт читал Руссо, но в 1780-х годах идеи гражданских чувств были популярны.

37

Я соглашусь со Штайнбергом (Steinberg 2004) в том, что новая политическая культура нуждается в новой форме субъективности. Однако я полагаю, что пренебрежение гендерной политикой оперы не позволяет Штайнбергу сформировать глубокую или точную концепцию того, что необходимо изменить, чтобы революция стала в принципе возможна. В то же время, полемизируя с Чарльзом О. Нуссбаумом (Nussabum 2007), я буду утверждать, что цель оперы – поощрять не трансцендентность простого человеческого, а его радостное принятие.

38

Например, Брин Терфель, хорошо известный своим исполнением партии Фигаро, также записал партию графа.

39

Анализ арии Алланбрук (Allanbrook 1983, p. 80) подчеркивает изящество Фигаро и, следовательно, его сходство с графом: он «скрывает свою наглость за благородной politesse менуэта».

40

Графиня понимает, что для графа она тоже всего лишь вещь: позже, когда он обращается к ней как к «Розине», она отвечает: «Теперь уж не та я. Но несчастная oggetto, которую ты бросил» (перевод изменен. – Прим. пер.). Очень похожее описание этого места с особым вниманием к ритмическим аспектам см. в: Allanbrook 1983.

41

Я столь неуклюже перевожу audace (Нуссбаум переводит как baze one. – Прим. пер.), поскольку, если бы в переводе мы использовали слово «мужчина» (man) или «человек» (person), то это означало бы признание графом человечности Фигаро. Однако, как мы видели, граф ему отказывает в этом.

42

Перевод изменен. – Прим. пер. В переводе П. Чайковского:

О нет! О нет!

О нет, все униженья,

все ревности мученья

и зависти томленье –

не хватит, без сомненья,

не хватит сил стерпеть!

Нет, это невозможно;

сумею я из мести

расстроить злые козни,

низвергнуть в прах врага!

43

Граф буквально говорит о «злых кознях» во множественном числе, подразумевая под этим, видимо, что он заставит Фигаро жениться на Марцелине, а затем унизит его еще больше, переспав с Сюзанной.

44

Для общей теории эмоционального выражения в музыке, на которую я здесь опираюсь, см.: Nussbaum 2001, ch. 5. Основные положения этой работы кратко изложены в «Приложении» в конце этой книги. Там же более подробно описана способность музыки выходить за пределы текста и более точно передавать эмоциональный посыл неопределенного текста на примере «Песен об умерших детях» (Kindertotenlieder) Г. Малера.

45

Steinberg 2004, p. 43.

46

Ibid.

47

«La vendetta, oh la vendetta è un piacer serbato ai saggi. L’obliar l’onte, gli oltraggi, è bassezza, è ognor viltà».

48

«Se tutto il codice dovessi volgere, se tutto l’indice dovessi leggere, Con unequivoco, con un sinonimo, qualche garbuglio si troverà. Tutta Siviglia conosce Bartolo: il birbo Figaro vinto sarà».

49

Эту арию очень часто вырезают, поэтому ее нет в дуврском издании либретто. Здесь я пользуюсь текстом либретто, который прилагался к записи оперы 1983 года под руководством Георга Шолти.

50

«Cosi conoscere me fe’la sorte ch’onte, pericoli, vergogna e morte col cuoio d’asino fuggir si può».

51

Алланбрук (Allanbrooke 1983, p. 145–148) подчеркивает, что музыкальное переплетение двух вокальных линий создало «атмосферу единодушия и близости». Allanbrooke 1983, p. 147. Музыка написана в жанре пастораль, а «текст и музыка изображают бесклассовый, неподвластный времени простор, где две женщины, обыкновенно разделенные обстоятельствами, могут встретиться и спокойно прогуляться вместе». Ibid, p. 145.

52

Нечто похожее можно услышать в заключительной части «Второй симфонии» Малера, где голоса контральто и сопрано переплетаются друг с другом (см. в: Nussbaum 2001, ch. 1). Теперь я убеждена, что Малер – будучи оперным дирижером на протяжении всей своей жизни – возможно, вдохновлялся «Фигаро» в музыкальном изображении взаимности. И в то же время, как он ясно дает понять, эта взаимность является образом свободы.

53

Алланбрук (Allnabrook 1943, p. 148) видит в музыке дуэта «силу любви, которая смиряет высокомерных и возвышает смиренных». Однако она рассматривает этот вклад дуэта как исключительно личный, не признавая его политической стороны.

54

В каких операх (если такие вообще существуют) мужчины поют в единой переплетающейся гармонии, игриво заимствуя реплики друг друга? На ум приходит дуэт из оперы «Ловцы жемчуга» Жоржа Бизе, но он не столь сложен: мужчины просто довольно гармонично поют вместе. Сюда же относится и замечательный дуэт («Dio, che nell’alma infondere») Карлоса и Родриго из оперы «Дон Карлос» Джузеппе Верди. В нем слышится тесная гармония, можно даже сказать, солидарность, но нет чуткого ответа, реакции на отдельные действия друг друга. Получается, что иногда в опере мужчины способны достичь солидарности и единодушия, но – по-видимому – не отзывчивости и сонастроенности.

55

Алланбрук (Allanbrooke 1983, p. 100, 170) подчеркивает, что только женский мир может раскрыть универсальную человечность и встать на ее защиту. Мужской мир слишком разграничен иерархией, чтобы человеческое достоинство и равенство были заметны сами по себе.

56

Очевидно, что этот новый мир предполагает трансформацию и со стороны женщин в реальном мире. Хотя мир мужчин имеет свои уникальные патологии, было бы абсурдно утверждать, что реальный мир женщин чужд ревности и соперничества. (Мы не должны забывать, как Сюзанна нападала на Марцелину, и наоборот, в дуэте первого акта, хотя это соперничество вскоре гармонично разрешится.) В этом смысле мы должны рассматривать моцартовских мужчин и женщин как символические образы, которым кто-то уже соответствует, а кто-то может стать ими. И ария Марцелины в четвертом акте («Il capro e la capretta») – подобно ариям Бартоло и Базиля, ее часто вырезают из постановок оперы – намекает нам на то, что новый мир также потребует изменения положения женщин в реальной жизни. Мужчины и женщины, по ее словам, воюют друг с другом способом, который не известен больше никому в природе, потому что «с нами, бедными женщинами» жестоко обращаются и подвергают всевозможным подозрениям.

57

Графиня красноречиво говорит о пренебрежении и равнодушии своего мужа. Много разговоров ведется о девственности Сюзанны ко времени вступления в брак, и поэтому кажется правдоподобным полагать, что они с Фигаро еще не возлежали, о чем так мечтает Фигаро в начале оперы.

58

Здесь да Понте внес интересные правки в пьесу Бомарше. У Бомарше отрывок звучит так: «Потребность сказать кому-нибудь: „я вас люблю“ сделалась у меня такой властной, что я произношу эти слова один на один с самим собой, когда бегаю в парке, обращаюсь с ними к твоей госпоже, к тебе, к деревьям, к облакам, к ветру, и эти мои тщетные восклицания ветер вместе с облаками уносит вдаль» (пер. Н. М. Любимова). Это комично-сбивчивое высказывание (он едва ли может отличить одну женщину от другой или отличить женщину от дерева) да Понте превращает в нечто гораздо более деликатное, что еще лучше передается музыкой. Алланбрук, говоря об арии, отмечает, что Керубино воспевает сельский пейзаж, отсылающий нас к теме пасторали, который в ее анализе олицетворяет равенство и отсутствие фиксированных рангов (Allanbrooke 1983, p. 84–88).

59

Алланбрук (Allanbrook 1983, p. 96) видит Керубино в качестве Эроса-Купидона.

60

См.: Allanbrook 1983, p. 97.

61

Я говорю «главным героем», потому что, по-видимому, разные хоры, приветствующие графа за его мудрость и добродетель – «Giovani liete», «Ricevete, o padroncina» и «Amanti costanti», – следует представлять как реальное пение внутри сюжета: Фигаро в какой-то момент говорит «Давно ожидают уж нас музыканты». Я говорю «соло», потому что мы уже обсуждали дуэт Сюзанны и графини «Canzonetta sull’aria».

62

У Бомарше Керубино просто перекладывает свои слова на традиционный народный мотив. Сами слова выражают любовь к графине, хотя в сравнении с текстом да Понте они представляют гораздо меньший интерес. Мелодия же совершенно банальная – на задорный и несколько агрессивный мотив «Мальбрук в поход собрался».

63

См. музыкальный и текстовый разбор у Алланбрук (Allanbrook 1983, p. 104–111). Вероятно, она видит в тексте аллюзию на канцону «Donne ch’avete intelletto d’amore» Данте, что очень правдоподобно.

64

В самом деле, музыка по форме сильно отличается от текста. Текст написан в строфической форме, и каждая строфа похожа на предыдущую, что больше смахивает на простую народную песенку. Именно Моцарту удается придать ей более сложное выражение тоски, страха и восторга.

65

«…al concerto di tromboni, di bombarde, di cannoni, che le palle in tutti i tuoni all’orecchino fan fischiar».

66

Алланбрук (Allanbrook 1983, p. 115) предполагает, что цель арии – показать способ борьбы с «силами Эроса», а именно посредством остроумия, игры, взаимности и подлинной уязвимости.

67

Возможно, в тексте можно проследить аллюзию на рождественскую песнь «Придите, верные» (Venite Adoremus), которая часто была прелюдией к коленопреклонению. Здесь Сюзанна говорит: «Колена преклоните вы!» – но она ищет не поклонения трансцендентному, а веселья и игры.

68

Здесь да Понте внес серьезные изменения в оригинальный текст Бомарше. Сценическая ремарка у Бомарше указывает на то, что Керубино становится на колени, но Сюзанна не просит этого делать, поэтому инверсия феодального коленопреклонения не подчеркивается. Гораздо важнее то, что, когда Керубино облачается в женский наряд, Сюзанна говорит, что как женщина она ему завидует. Это не только привносит в мир женщин элементы соперничества и ревности (хотя Моцарт и да Понте рисуют его миром взаимности), помимо этого, текст пьесы в отличие от либретто не дает понять, что мужчина более привлекателен как мужчина, потому что его поведение мы до сих пор привыкли ассоциировать с миром женщин.

69

В потрясающем анализе использования уменьшительно-ласкательных форм в либретто (присланном мне в личном сообщении) исследователь Марко Сегала находит определенные закономерности в использовании различных типов уменьшительных форм. Уменьшительная форма, оканчивающаяся на -etto/a, обычно означает нежность и игривость и почти никогда сарказм или иронию; уменьшительные формы, оканчивающиеся на -ino/a, часто имеют ироническое или саркастическое значение. Уменьшительную форму (оканчивающуюся обычно на -etto/a), означающую симпатию или игру, всегда произносит женский персонаж, за исключением Керубино, который научился говорить на женском языке. Мужчины в опере в основном используют уменьшительные формы (оканчивающиеся на -ino/a), чтобы выразить насмешку или сарказм.

70

Хант (Hunt 1993, p. 44.) в своем раннем исследовании порнографии XVIII века (и, в частности, в исследовании анонимного романа «Тереза-философ» (фр. Therèse Philosophe, Роберт Дарнтон (Darnton 1997)), приходит к несколько иному выводу: новая идея заключается не столько во взаимозаменяемости тел, сколько в концепции женского контроля и автономии. Так, отношения, которыми мы дорожим, являются личными и продолжительными, но включают в себя контрацепцию.

71

Barshack 2008, p. 47–67.

72

Перевод по изданию: Руссо 1998. Ссылки в скобках даны на это издание. – Прим. пер.

73

В заключительном абзаце Руссо заявляет, что сегодня не может быть единственной государственной религии, поэтому мы должны терпимо относиться ко всем религиям, которые и сами терпимы к другим, – до тех пор, пока их догматы ни в чем не противоречат долгу гражданина. На первый взгляд, это может быть истолковано как намек на то, что он внезапно отказывается от своей концепции единой гражданской религии. Однако это неверно. Этот абзац непосредственно следует за обсуждением важной доктрины религиозной терпимости, которая является центральным элементом гражданской религии. Согласно принципу религиозной терпимости, мы не должны считать, что наши сограждане, придерживающиеся иных богословских убеждений, прокляты. Итак, Руссо хочет сказать, что мы должны согласиться с этой теологической доктриной, вместо того чтобы сначала создать государство с доминирующей католической или протестантской религией, нетерпимой к инакомыслящим, а затем принудительно навязать эту доктрину, изгоняя или так или иначе наказывая несогласных. Но эта теологическая доктрина, конечно, не была принята ни одной религией его времени. На самом деле, все они содержали догматы, противоречащие обязанностям гражданина (как их понимает Руссо). Требуя как религиозной, так и политической терпимости, Руссо всех их отправляет в изгнание.

74

Этим заключением я обязана Даниэлу Брадни, который также отмечает, что «Письма к д’Аламберу о театре» содержат несколько иную картину предпочтительных типов социального взаимодействия.

75

В оригинале (итал.) игра слов:

ed invece del fandango,

una marcia per il fango. – Прим. пер.

76

Алланбрук (Allanbrook 1983) предлагает другого сторонника Моцарта, а именно Бернардена де Сен-Пьера, чья повесть «Поль и Виржини» 1787 года выражает аналогичные чувства.

77

Herder 2002, p. 378.

78

Здесь, по-видимому, Гердер пересказывает миссионера Г. Х. Лоскиеля (1740–1814), священника Объединенных братьев, который опубликовал обширное исследование обычаев ирокезов в 1794 году.

79

Трактаты о вечном мире. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1963. С. 251.

80

И снова Гердер пересказывает Лоскиеля. Я не могу сказать, насколько его слова верны – хотя сегодня демократическим обычаям ирокезов уделяют особое внимание. Точно так же мыслитель и политический лидер Роджер Уильямс обнаружил у наррагансеттов ценные нормы взаимности и гостеприимства. Но Уильямс довольно глубоко исследовал их культуру и язык, посвятив этому целую книгу.

81

Гердер И. Избранные сочинения. 1959. С. 296. Здесь и далее перевод приводится по этому изданию. – Прим. пер.

82

Штайнберг (Steinberg 2004, p. 45) пишет о паузе в арии Сюзанны («Deh vieni, non tardar»). Его анализ этого момента настолько хорош, что мне даже нечего к нему добавить.

83

Штайнберг пишет: «По достижении Фигаро эмоциональной зрелости Моцарт наделяет его музыкальной чувственностью, которая позволяет ему отойти от ранних метрономических частушек» (Steinberg 2004, p. 45–46).

84

Здесь, я полагаю, прав Баршак (Barshack 2008, p. 51): «Эмоциональная напористость [у Моцарта] не приводит к отказу от игры вариаций и двусмысленностей, которые являются частью нашего повседневного существования… В разгар страсти Моцарт часто обращается к легкомысленному и банальному».

85

См.: Kerman 1956, p. 91. Также Тим Картер (Carter 1987, p. 120–121) пишет, что текст «совершенно поверхностен», а музыкальное оформление «великолепно в своей безмятежности и прозрачности».

86

Я благодарна Тиму Картеру за ценнейшую переписку по этому вопросу. Его интерпретацию оперы см. в: Carter 1987. Та же напряженность еще более очевидна в «Così Fan Tutte», где либретто цинично и отстраненно, но музыка достигает моментов глубоко трогательной нежности и взаимности – все это усложняет задачу хорошей постановки оперы.

87

Ч. Нуссбаум пишет, что его цель – «показать, что облегчение ужаса перед случайным стало… одной из главных функций (хотя ни в коем случае не единственной) музыкальных представлений, принадлежащих музыкальному стилю, рассматриваемому в этой книге» (Nussbaum 2007, p. 286). Его анализ в указанном месте имеет дело с «определенными центральными примерами» музыкальных эмоций. Ibid., р. 295.

88

На самом деле, я бы скорее сказала, что характеристика религиозного опыта, предлагаемая Ч. Нуссбаумом, больше подходит христианству, нежели иудаизму, с его акцентом на земной природе наших этических обязанностей.

89

И если я права насчет аллюзии этой арии на рождественскую песнь «Придите, верные» (см. прим. 1 на с. 73), то ария совершенно точно высмеивает поиск трансцендентности.

90

Комментарий Молли Стоун, помощницы дирижера Чикагского детского хора, проясняет этот момент. В интервью от 5 июня 2008 года она подчеркнула важный вклад хора в политическое и социальное развитие детей из различных этнических и расовых групп. Стоун отметила, что дети становятся ближе друг к другу, потому что на самом деле они делятся своим дыханием друг с другом – это такой вид физической взаимности, который является гораздо более интимным, чем что бы то ни было связанное с оркестровым исполнением. Этот комментарий хорошо согласуется с искусным анализом нашего физического взаимодействия с музыкой, предложенным Хиггинсом (Higgins 1990, особенно p. 150–156).

91

Обложка выбрана автором.

92

Как это произошло в замечательной концертной версии «Фиделио» под руководством Даниеля Баренбойма в Чикаго несколько лет назад, в тесной связи с его политическим активизмом на Ближнем Востоке вместе с покойным Эдвардом Саидом. Текст, добавленный Саидом, выражал мысль о том, что «Фиделио» нереалистичен (точно так же как и идея достойного Израиля, по мнению Саида) и что мы все должны одновременно испытывать злость и быть пессимистичными в отношении реального мира.

93

Поскольку, как я уже говорила, изображение в опере женской взаимности никоим образом не подразумевает, что женщины в реальном мире свободны от нарциссических склонностей и стремления контролировать других.

94

Более пристальное внимание к Руссо также потребовало бы обсуждения религии, которой Эмиль обучается в IV книге (глава «Исповедание веры савойского викария»). Эта религия отличается как от «гражданской религии» в «Общественном договоре», так и от естественной религии, предлагаемой Контом.

95

Фихте 2009 (Речи к немецкой нации).

96

Проницательная трактовка роли других вкладов в обсуждении нового братства в конце XVIII века представлена в: Kleingeld 1999.

97

Mazzini 2001, p. 3.

98

Ibid., p. 8.

99

Ibid., p. 67.

100

Ibid., p. 72.

101

Mill 1891, p. 200.

102

Bagchi 2003, p. 174–186.

103

О Конте и колониализме см.: Bagchi 2003, p. 176–177. Ученик Конта Ричард Конгрив недвусмысленно призывал британцев уйти из Индии после мятежа сипаев в 1856 году, ссылаясь на «заинтересованность индийцев в независимости и хорошем правительстве» (Congreve 1874, p. 76). Взгляды Конта на расовую проблему будут обсуждаться далее в этом разделе. См.: Comte 1957, p. 427.

104

Конт много писал, но «Общий обзор позитивизма» он рассматривал как краткое изложение своих доктрин, и этой работы вместе с подробным, хотя и критическим, комментарием Дж. С. Милля нам достаточно для достижения наших целей.

105

О том, какую роль Кант отводит поддерживающим эмоциям, см.: Sherman 1997.

106

Общество этической культуры или этическое движение в США – это этическое, образовательное и религиозное движение, одним из основателей которого был Феликс Адлер (1851–1993). В 1876 году под его руководством было организовано Нью-Йоркское общество этической культуры, легшее в основу этических школ и обществ в крупных американских городах. В 1879 году было сформировано Общество этической культуры, которое затем было преобразовано в Американский этический союз (1889), а затем в Международный этический союз (1890). Главная цель деятельности общества – концентрация внимания на социальных и моральных проблемах и поиск их разрешения. – Прим. пер.

107

Бернард Уильямс, «Нищета гуманизма» (лекция, которую я слушала в 1980-х в Кембридже, Англия).

108

В замечательной песне «Vatican Rag» Том Лерер высмеял католическую гомогенность вкупе с акцентом на индивидуальный выбор, как это было после Второго Ватиканского собора.

109

См.: Cohen 1999.

110

Милль 2013. Ссылки в скобках даны на это издание.

111

Mill 1998.

112

См.: Schultz 2004.

113

Взгляды Милля на роль семьи изложены в: Mill 1963, p. 31.

114

О дебатах того периода см.: West 1965.

115

Милль 2000. Ссылки в скобках даны по этому изданию. Все обсуждение приведено в пятой главе этой работы.

116

О Свободе. Антология мировой либеральной мысли (I половины ХX века). М.: Прогресс-Традиция, 2000. С. 70.

117

Параллельное обсуждение см. в: Mill 1963.

118

Чартерная школа – школа, которая получает государственное финансирование (с возможностью привлекать частные инвестиции), но при этом неподотчетна совету образовательных округов, что позволяет ей отходить от государственной образовательной программы. Такие школы особенно распространены в американской системе образования. – Прим. пер.

119

«Ни одного отстающего ребенка» (No Child Left Behind Act of 2001) – закон, принятый при президенте Дж. Буше – младшем в 2001 году. Официальное название документа – «Закон об устранении разрыва в уровне образования с помощью учета, гибкости и свободы выбора с тем, чтобы не было ни одного отстающего ребенка». Предполагалось, что новый закон создаст стимулы для улучшения результатов школьного образования при условии, что успехи учителей, учащихся и школ будут соответствовать «целевым показателям результативности». Согласно закону штаты должны были проводить тестирование знаний учащихся 3–8-х классов по математике, чтению и естествознанию. – Прим. пер.

120

Этой информацией я обязана Стивену Холливеллу, профессору греческого языка в Сент-Эндрюсе, который пришел к такому заключению, изучая исторические записи университета.

121

См.: Bagchi 2003, p. 177. Иногда фамилия Чаттерджи пишется как Чоттопаддхай.

122

Перевод с английского С. Порфирьевой.

123

Tagore 1919 (в переводе Сурендранатха Тагора). Перевод племянника Тагора, хотя и одобренный самим Тагором, в целом несколько высокопарен по сравнению с оригиналом. Также Тагор одобрил различные сокращения по тексту, которые делают невозможным для англоязычного читателя изучить роман целиком.

124

См.: Quayum 2007.

125

Здесь я не согласна с интерпретацией, представленной в: Bagchi 2003. Она считает, что Никхилеш также воплощает собой черты контовского позитивизма, но я нахожу ее доводы неубедительными.

126

Тагор Р. Сочинения в 12 томах. Т. 6. С. 31.

127

Читал ли Тагор работы Милля? Я не нашла никаких доказательств этому, хотя, возможно, они есть. Ни в одной из его англоязычных работ не упоминается Милль, также об этом не говорится в его основной биографии (Dutta, Robinson 1995). Эти два мыслителя, безусловно, были родственными душами – они с интересом и критикой подходили к концепциям Конта. Тагор был знаком с большинством крупных деятелей английской литературы и с некоторыми крупными философами (например, Руссо), поэтому отсутствие в его интеллектуальной биографии Милля кажется просто досадной случайностью.

128

Tagore 2004. В 1930 году в Бароде Тагор прочитал лекцию «Человек – художник» (Tagore 2012), которая по духу и времени тесно связана с его «Религией человека». Далее ссылки, указанные в скобках, относятся к «Религии человека» Тагора.

129

Перевод с английского С. Порфирьевой.

130

Амита Сен, которая до самой своей смерти в 2006 году жила в Шантиникетане, – мать Амартии Сена, лауреата Нобелевской премии по экономике (1998). Имя Амартии (что означает «бессмертный») дал Тагор. Когда его родители во время войны находились в Бирме, Амартию воспитывал К. М. Сен, его дед по материнской линии.

131

Современные исследования баулов: Openshaw 2002; Sen 2009; Capwell 1986; Dalrymple 2004; Dalrymple 2011, ch. 9; Dimock 1959. Великолепный портрет одного великого певца из баулов Лалона Факира был представлен в бенгальском фильме 2010 года «Moner Manush» (реж. Гаутам Гхош).

132

Об этом см. в частности: Openshaw 2002.

133

См.: Openshaw 2002, p. 38–41. Опеншоу показывает, что Тагор опустил раздел статьи К. М. Сена, в которой очень деликатно говорилось о сексуальной любви. Кэпвелл (Capwell 1986, p. 24–25) утверждает, что Тагор пренебрег телесным значением термина «человек моего сердца» (moner manush).

134

Sen 2009, p. 108.

135

Capwell 1986, p. 27. Мое собственное рассуждение о музыке баулов см. в: Nussbaum 2012b.

136

«Phalguni» («Весна») Тагора 1916 года цитируется по английскому переводу Кэпвелла (Capwell 1986, p. 27).

137

Подробно о школе Тагора я писала в других своих работах: Nussbaum 2007a, chs 3, 8; Nussbaum 2010c, chs 4, 6, поэтому здесь представлено краткое изложение.

138

См.: Sen 2005a.

139

Более подробно об этом см.: Mishra 2012, ch. 5.

140

Прекрасное исследование, посвященное школе, см. в: O’Connell 2002.

141

Sen 1999, p. 35. Амита Сен (1912–2005) была матерью экономиста Амартии Сена и дочерью исследователя К. М. Сена, который написал статью о баулах, использованную Тагором в качестве приложения к его работе «Религия человека». (Так, и у ее отца, и у ее мужа фамилия была Сен.)

142

За комментарий по этой теме я признательна неопубликованной статье Тисты Багчи, представленной на конференции в память об Амите Сен в Калькутте в 2006 году.

143

Пратичи до сих пор является домом семьи Сен, а Зеленая Фея была одной из самых известных танцевальных ролей Амиты.

144

Фотографию Индиры в Шантиникетане см. в: Hasan 2006. О ее несчастном времени в стесненной атмосфере британской школы-интерната для девочек см.: Frank 2002.

145

Tagore 2008, transl. Bardhan.

146

Даже вокальная техника, используемая в исполнении песен, чужда западной классической практике: вибрато практически не используется, но очень много глиссандо, которое смягчает подход к интервалам.

147

Перевод на русский язык Елизаветы Гуринович. Нуссбаум цитирует перевод по: Tagore 2008, p. 305–307. – Прим. пер.

148

Ноты к обоим гимнам см. в: Tagore 2008, Appendix to Part I.

149

Перевод с английского С. Порфирьевой.

150

Перевод с английского С. Порфирьевой.

151

Единственные регионы, не перечисленные в гимне, – это туземные княжества, поскольку в то время было неясно, войдут ли они в состав будущей нации. Поскольку Синд теперь является частью Пакистана, некоторые политики попытались изменить его в тексте на «Кашмир», но Верховный суд отклонил их иск, заявив, что «Синд» можно понимать метафорически.

152

Примечательно также смешанное западное классическое и индийское музыкальное образование Рахмана. Это видно в его версии «Джанаганамана», в которой индийцы иногда играют на классических западных музыкальных инструментах посреди впечатляющего индийского пейзажа. Также примечательно, что именно эту версию (с ее посланием о межрелигиозной и межэтнической гармонии) национального гимна правительство Индии решило выдвинуть в качестве официальной версии к пятидесятой годовщине нации. (Август 1997 года пришелся на период между двумя эпохами правления Индийской народной партии; они составили крупное меньшинство, а правила коалиция, возглавляемая политической партией Джаната дал.)

153

Перевод с английского С. Порфирьевой.

154

См.: Devlin 1965. Я подробно обсуждаю его аргументы в двух других своих работах: Nussbaum 2004a и Nussbaum 2006c.

155

Tagore 2012.

156

О семействе либеральных концепций у Ролза см.: Rawls 1986, p. xlvii, 6. Мой собственный подход см. в: Nussbaum 2000b; Nussbaum 2006a; Nussbaum 2011b. Ролз никогда не говорит, что люди с серьезными когнитивными нарушениями являются неполноценными, поэтому я считаю, что по этому вопросу его можно включить в мое семейство либеральных концепций, хотя, на мой взгляд, принципы, которые он разрабатывает для решения проблем, связанных с инвалидностью, неправильны.

157

Базовые возможности, о которых я говорю:

Основополагающие возможности человека

1. Жизнь. Возможность прожить жизнь до старости, не умереть раньше срока или до того, как жизнь станет настолько невыносимой, что потеряет ценность.

2. Физическое здоровье. Возможность иметь хорошее здоровье, в том числе репродуктивное здоровье; нормально питаться; иметь нормальное жилье.

3. Телесная неприкосновенность. Иметь возможность свободно перемещаться с места на место; не опасаться насилия, в том числе сексуального и домашнего насилия; иметь возможности сексуального удовлетворения и выбора в репродуктивных вопросах.

4. Чувства, воображения и мысли. Иметь возможность использовать органы чувств, воображать, мыслить и рассуждать, и делать это так, как подобает «полноценному человеку», обладающему адекватным образованием, в том числе навыками грамотности и базовыми знаниями математики и естественных наук. Иметь возможность пользоваться воображением и мышлением в процессе переживания событий и произведений искусства (религиозных, литературных, музыкальных и др.). Иметь возможность пользоваться собственным разумом под защитой гарантии свободы слова в политических, художественных и религиозных практиках. Иметь возможность испытывать наслаждение и избегать не приносящей пользы боли.

5. Эмоции. Иметь возможность испытывать привязанность к вещам и людям; и любить тех, кто любит и заботится о нас; горевать в их отсутствие; в целом иметь возможность любить, печалиться, испытывать страсти, благодарность и оправданный гнев. Иметь возможность эмоционального развития, не омраченного страхом и тревогой. (Гарантировать эту возможность – значит гарантировать наличие всех форм людских объединений, которые можно считать необходимыми для развития эмоций.)

6. Практический разум. Иметь возможность формировать представление о благе посредством критического осмысления и планирования своей жизни. (Из этого следует необходимость гарантий свободы совести и соблюдения религиозных обрядов.)

7. Участие. А) Иметь возможность жить с другими людьми и ради их блага, признавать других и заботиться о них, вступать в разнообразные формы социального взаимодействия с ними; быть способным входить в чужое положение. (Для этого необходимо оберегать институты, обеспечивающие и питающие подобные формы принадлежности, а также гарантировать свободу собраний и политическую свободу слова.) Б) Иметь социальные основания для самоуважения и отсутствия унижения; иметь возможность требовать от других уважения собственного достоинства и равного обращения. Для этого требуются гарантии недопущения дискриминации по признакам расы, пола, сексуальной ориентации, а также этнической, кастовой, религиозной и национальной принадлежности.

8. Другие виды живых существ. Иметь возможность заботиться о животных и взаимодействовать с ними, а также с растениями и с остальным природным миром.

9. Игра. Иметь возможность смеяться, играть, наслаждаться отдыхом и развлечениями.

10. Иметь контроль над условиями своей жизни. А) В политическом плане. Иметь возможность действенного участия в принятии политических решений, от которых зависит жизнь человека; обладать правом участия в политической жизни, иметь гарантии свободы слова и ассоциаций. Б) В материальном плане. Иметь возможность владеть собственностью (как движимой, так и недвижимой), а также обладать правами на собственность наравне с другими; обладать равным со всеми правом на труд; быть свободным от угрозы несанкционированного обыска и изъятия имущества. На рабочем месте обладать возможностью трудиться как человек, использовать свой практический разум и вступать в осмысленные отношения взаимного признания с другими рабочими.

158

Ролз Дж. Теория справедливости. М.: Издательство ЛКИ, 2010. С. 19.

159

Подробнее об адаптивных предпочтениях см.: Nussbaum 2000b, ch. 2.

160

Под этим я подразумеваю, что они, возможно, не способны ранжировать или упорядочивать цели или даже проводить различие между достижением цели самой по себе или достижением ее ради чего-то другого.

161

Ролз 2010, с. 505. Ролз разделяет эту точку зрения. О моей позиции в этом вопросе см. в: Nussbaum 2008a.

162

Нечто подобное я говорю о животных помимо человека (Nussbaum 2006a): у нас есть долг справедливости по отношению к животным в силу их способности к стремлению и активности. Я не думаю, что это справедливо и для растений, но, возможно, у нас есть обязанности другого рода перед ними.

163

См.: Nussbaum 2006a.

164

О различных формулировках принципа различия см. подробное исследование Филиппа ван Парейса (Van Parijs 2003).

165

Харви Бернард Милк (1930–1978) – американский политик, член наблюдательного совета Сан-Франциско. – Прим. пер.

166

Бойкот автобусных линий в Бирмингеме – ненасильственные акции за права темнокожих людей в Бирмингеме, Алабама, возглавляемые Фредериком Шаттлсвортом, борцом за гражданские права. 20 декабря 1956 года протестующие потребовали в течение шести дней отменить законы расовой сегрегации в общественном транспорте. – Прим. пер.

167

Роза Паркс (1913–2005) – политическая активистка, одна из основательниц движения за права темнокожих. В 1955 году Паркс отказалась уступить свое место белому пассажиру в секции автобуса для цветных. Арест Паркс привел к бойкоту автобусных линий в Монтгомери, штат Алабама. – Прим. пер.

168

Rawls 1986; Larmore 1996. Мой взгляд на этот вопрос изложен в: Nussbaum 2011a; Nussbaum 2011b.

169

См.: Nussbaum 2011b, p. 35, где я обсуждаю экспрессивное подчинение со стороны государства как форму государственной религии.

170

Более подробно об этом и сложной эволюции конкретных доктрин см.: Nussbaum 2008b.

171

Mill 1987, ch. 5.

172

См.: Tocqueville 1966, vol. 2, part 2, ch. 4.

173

Мои ранние рассуждения на эту тему также представлены в моей работе «Compassion: Human and Animal»: Nussbaum 2010a.

174

Telegraph 2010. См. также: NDTV 2010.

175

Дж. Апдайк «Кролик успокоился» (пер. Н. Ф. Роговской. – Прим. пер.) (цит. по: Bloom 2004, p. 189).

176

Прекрасный пример изящного и острожного исследования представлен в: Bloom 2004.

177

Далее я буду часто использовать термин «животные», подразумевая под этим «другие животные» (помимо человека), хотя я знаю, что очень часто этот термин (без каких-либо оговорок или комментариев) используется как средство дистанцирования человека и животных.

178

См.: Nussbaum 2001, p. 304–335. Анализ в этой главе в целом согласуется с тезисами, изложенными в «Буре мысли», но обращает особое внимание на литературу по психологии, в частности на важную работу Бэтсона.

179

См.: Ibid., p. 301–304. Развернутый ответ Джону Дею см.: Nussbaum 2004b; Nussbaum 2003. Что касается родственных состраданию эмоций: я избегаю термина «жалость» (pity), потому что он хотя и используется как синоним «сострадания» в переводе греческих трагедий и французского термина pitié у Руссо, в современном английском он приобрел оттенки снисходительности и превосходства, которых раньше не было. В центре моего внимания эмоция, которая не обязательно включает в себя превосходство. «Сочувствие» (sympathy) часто используется как синоним «сострадания» (compassion), хотя Адам Смит проводит между этими терминами различия, используя «сострадание» только для определения сопереживания к боли другого человека; «сочувствие» же означает более общее сопереживание к «любому страданию, каким бы оно ни было». В имеющемся у нас контексте это различие несущественно. «Эмпатия» (empathy) будет обсуждаться далее.

180

См. Приложение. Однако мы приписываем им то, что стоики называют «согласием»: люди, испытывающие ту или иную эмоцию, не просто воспринимают связанные с ней мысли как образные возможности, но и принимают их.

181

Случай, рассматриваемый Адамом Смитом (Smith 1976).

182

См.: Nussbaum 2001, ch. 6.

183

Clark 1997.

184

Мои комментарии касательно ее выводов см.: Nussbaum 2001, p. 313–314.

185

См.: Nussbaum 2001, p. 315–321.

186

См.: Ibid., ch. 1.

187

См.: Ibid., p. 31–33.

188

Batson 1991; Batson 2011.

189

Смит 1997, с. 141–142: «Предположим, что обширная Китайская империя с ее миллионным населением внезапно проваливается вследствие землетрясения, и посмотрим, какое впечатление произведет это ужасное бедствие на самого человеколюбивого европейца, не находящегося ни в каких отношениях с этой страной. Я полагаю, что он прежде всего опечалится таким ужасным несчастьем целого народа; он сделает несколько грустных размышлений о непрочности человеческого существования и суете всех замыслов и предприятий человека, которые могут быть уничтожены в одно мгновение… По окончании же своих философских рассуждений, выразив все, что было вызвано его человеколюбием, он опять обратится к своим делам и к своим удовольствиям или же отдастся отдохновению с таким спокойствием и равнодушием, как будто катастрофы вовсе и не случилось. Малейший случай, касающийся его лично, оказал бы на него большее впечатление: если бы на следующий день ему должны были отрезать палец, то он не спал бы целую ночь; и если только землетрясение угрожает не той стране, в которой он живет, то погибель многих миллионов людей не нарушит его сна и менее опечалит его, нежели самая ничтожная личная неудача».

190

См.: Nussbaum 2001, p. 327–334. Также см. две антологии, посвященные эмпатии: Decety 2012; Decety, Ickes 2009.

191

См.: Batson 2009. Бэтсон считает, что существует восемь вещей, которые обыкновенно называются эмпатией: 1) знать внутреннее состояние другого человека; 2) войти в состояние, совпадающее с его нейронными процессами; 3) начать чувствовать то, что чувствует другой человек; 4) интуитивно воспринимать чужую ситуацию или проецировать ее на себя; 5) представлять, что думает и чувствует другой человек; 6) представлять, что я бы думал(а) и чувствовал(а) на месте другого человека; 7) испытывать огорчение из-за чужих страданий; 8) сочувствовать человеку, который страдает. Эмпатия в моем понимании определенно не 1, 6, 7 или 8-й случаи; это также не 2-й случай, поскольку для него может быть достаточно простого эмоционального заражения, так же как и в 3-м случае. Таким образом, 4-й и 5-й случаи кажутся подходящими, и неясно, как они между собой различаются. (Бэтсон вслед за предшествующей литературой приводит эти различия, однако они могут быть ошибочными.)

192

Аналогичный взгляд изложен в: de Waal 2006, p. 26–27; Nussbaum 2001, p. 327–328. См. также: Decety, Batson 2009, p. 109 (они рассматривают эмпатию как «конструкт, объясняющий некие сходства в чувствах, испытываемых мной и другим, без путаницы между нами»).

193

Аналогичный взгляд изложен в: de Waal 1996, p. 41; Nussbaum 2001, p. 329.

194

См.: Batson 1991; Batson 2011.

195

См.: Nussbaum 2001, p. 333 (где я рассуждаю о замечаниях Хайнца Кохута о нацистах и рассматриваю множество различных типов психопатов).

196

Я упустила этот момент в «Буре мыслей», за что меня совершенно справедливо раскритиковал Джон Дей в своей превосходной статье (Deigh 2004). См. также: Hatfield et al. 1994.

197

Руссо 1981.

198

Там же. Руссо вводит идею вины чрезвычайно поздно в развитии ребенка: Эмиль переживает половое созревание еще до того, как он испытывает сострадание (учитывая убеждение Руссо в том, что он будет обращен к другим в первую очередь через пробуждение сексуальной энергии), а мысль о вине возникает значительно позже. Я, напротив, полагаю, что дети начинают задавать вопросы о вине, как только они начинают чувствовать вину за свою собственную агрессию, то есть примерно в возрасте пяти или шести лет, и только до этого момента их сострадание похоже на простое сострадание Ролло.

199

См.: de Waal 1996, p. 89–117. Марк Хаузер (Hauser 2000, p. 249–253) выступает за более строгий подход к анализу понимания правил животными, отрицая какую-либо тесную связь между следованием правилам и моральной агентностью.

200

Bloom 2004; de Waal 1996.

201

Зеркальный тест – эксперимент, разработанный в 1970 году психологом Гордоном Гэллапом – младшим с целью определить, обладают ли животные способностью к распознаванию себя в зеркале. В классическом варианте на тело животного, пока оно спит, наносится метка краской без запаха. Метка на теле животного расположена так, что она может быть видна ему только в зеркале. Далее за животным ведется наблюдение: иногда поведение животного свидетельствует о том, что оно понимает, что метка расположена на его собственном теле (животное начинало крутиться и поворачиваться, пытаясь разглядеть метку). – Прим. пер.

202

Langford et al. 2006.

203

Moss 2000, p. 73. См. также: Payne 2000.

204

Pitcher 1995. Питчер – философ; Коун (умерший в 2004 году в возрасте восьмидесяти семи лет) был выдающимся композитором и партнером Питчера на протяжении многих лет. Я рассуждаю о работе Питчера в: Nussbaum 2001 и Nussbaum 2004b.

205

Poole 1987.

206

Христианская наука – религиозное течение, основанное в 1879 году Мэри Бейкер-Эдди. – Прим. пер.

207

См.: Plotnik, de Waal, Reiss 2006.

208

Руссо 1981.

209

Bloom 2004, p. 114–15. См. также развернутое обсуждение в: Hatfield et al. 1994.

210

См.: Bloom 2004, ch. 1; Bloom 2010.

211

Bloom 2004, p. 119.

212

Ibid., p. 121.

213

Некоторые исследования в этой группе измеряют предпочтения по времени просмотра, то есть по времени, на которое взгляд задерживается на объекте. Детям постарше показывали две куклы и наблюдали за тем, к какой из них ребенок потянется.

214

Bloom 2010.

215

Ibid.

216

Batson 2011, p. 193–194.

217

Ibid., p. 194.

218

Ibid., p. 195.

219

Ibid., p. 196–199.

220

Аргумент в пользу проводимого мною разделения см. в: Batson 2011.

221

de Waal 1996.

222

Кларк считает, что такое отношение чрезвычайно распространено в Соединенных Штатах (Clark 1997).

223

Тагор. Стихотворения, рассказы, Гора. М.: Художественная литература, 1973. С. 312.

224

В этой главе я развиваю идеи, которые впервые были изложены в работе «Радикальное зло в государстве Локка: пренебрежение политическими эмоциями» (Nussbaum 2006b); расширенная версия была опубликована в работе «Радикальное зло в либеральных демократиях: пренебрежение политическими эмоциями» (Nussbaum 2007b).

225

Подробнее о Законе о гражданский правах 1964 года см. в: Epstein 1992; Эпштейн утверждает, что этот закон был необходим только из-за искусственно созданных барьеров для коммереческой деятельности, причиной которых стал режим расовой сегрегации.

226

О ситуации в Индии см. анализ экономиста Прабхата Патнаика (Patnaik 2012), посвященный растрате человеческого капитала под гнетом кастовой системы.

227

Он не выступает за серьезное материальное перераспределение (за исключением помощи вдовам и сиротам), однако это не значит, что его подход непригоден для этой части нашего проекта.

228

Кант 1994. Т. 6. С. 5–222.

229

Взгляды Канта здесь тесно связаны с психологическим подходом Руссо, однако Кант развивает их действенным и оригинальным образом.

230

Кант использует два разных термина для обозначения добрых и злых склонностей. Он говорит о «наклонности» ко злу, используя немецкий термин Hang или латинский термин propensio, определяя ее как «субъективное основание возможности той или иной склонности»; такая наклонность отличается от «задатков» (нем. Anlage), термина, который используется Кантом для обозначения склонности к добру; отличие состоит в том, что наклонность хотя и может быть прирожденной, но ее нельзя представить как таковую. (Кант 1994, 28–29). Эти различия и то, как их использует Кант, не совсем очевидны; по-видимому, его предположение заключается в том, что в нас есть естественная «наклонность» ко злу, но в то же время мы обладаем подлинно свободной волей. Я благодарна Даниэлю Брадни за обсуждение этого вопроса.

231

Об этом подробнее см. в: Nussbaum 2001, ch. 5.

232

Stern 1990, p. 31–32. Стерн – уважаемый экспериментатор и клиницист; в книгах он документирует свои исследования, которые успешно преодолевают разрыв между психоаналитическим и экспериментальным подходами.

233

Winnicott 2005a.

234

См.: Lear 1990.

235

См.: Stern 1977.

236

См.: Nussbaum 2001, ch. 5.

237

Winnicott 1965.

238

В своем исследовании немецкой семьи Адорно утверждает, что эти черты действительно были особенно распространены в Германии того времени (Adorno 1950).

239

Там же.

240

Thompson 1987, p. 136.

241

См.: Ibid., p. 119, 137. В литературе есть множество описаний этих явлений, и многое включено в обширную библиографию Томпсона.

242

Комикс «Мелочь пузатая» (англ. – Peanuts) – американский комикс, созданный Чарльзом Шульцем, выходивший ежедневно со 2 октября 1950 года по 13 февраля 2000 года. Лайнус ван Пельт – один из персонажей комикса, известный тем, что всегда носит с собой «безопасное одеяло» (англ. – security blanket). – Прим. пер.

243

Winnicott 2005a, p. 7.

244

Более подробный разбор этого случая см. в: Nussbaum 2001, ch. 5 и Nussbaum 2004a, ch. 4.

245

Winnicott 2005a, p. 18.

246

Winnicott 2005b, p. 144.

247

Ibid., p. 143.

248

Rozin, Fallon 1987, p. 24n1.

249

Rozin, Fallon 1987, p. 25. См. также: Ibid., p. 3 (сообщается и о том, что участники эксперимента не хотели даже выпить сок из стакана, в котором до этого находился таракан, хотя таракан был оттуда извлечен, стакан опустошен, а затем вновь наполнен соком).

250

Подробнее об исследованиях, связывающих объекты отвращения с животностью, см.: Ibid., p. 28–29. См. также: Rozin et al. 1999, p. 431, где отмечается, что все основные области отвращения связаны с основными аспектами животной жизни.

251

См.: Rozin et al. 1999, p. 437. Исследователи отмечают, что отвращение присутствует во всех культурах, хотя и отличается по типу.

252

Ibid., p. 438.

253

См.: Rozin, Fallon 1987, p. 30.

254

См.: Mosse 1985.

255

Inbar et al. 2009.

256

См. главу 5.

257

Историк Джейн Дейли обнаружила описание этого случая в дневнике женщины периода Реконструкции юга США. Неподдельные физические чувства отвращения широко распространены в рамках иерархического отвращения. Описание аналогичных случаев см. в: Durr 1986, p. 56–58, 122.

258

Особенно см.: Lifton 1986, особенно ch. 19.

259

Тагор 1973, с. 313.

260

Там же, с. 317.

261

Там же, с. 669.

262

См. «У берегов голубого Онтарио» Уолта Уитмена.

263

Там же, строфа 157.

264

«Песнь о себе», раздел 6, строфа 1, в: Whitman 1973.

265

Однако в важной работе де Вааля (de Waal 1996), посвященной бонобо, говорится, что их общество гораздо менее иерархично, чем общество шимпанзе, и что они так же близки к людям (генетически и исторически).

266

Первые свои эксперименты Аш провел в колледже Суортмор, но затем они были неоднократно повторены.

267

Asch 1955. Как отмечает Аш, эксперименты основываются на продолжительных исследованиях социальной внушаемости.

268

Ibid.

269

См.: Milgram 2009. Под редакцией Бласса (Blass 2000a) вышел целый сборник эссе, в которых пересматриваются достижения Милгрэма. Особенно полезна его статья «Парадигма Милгрэма спустя 35 лет: некоторые вещи, которые нам теперь известны о подчинении авторитету» (Blass 2000b).

270

См.: Milgram 2009, p. 16.

271

Milgram 2009, p. 3.

272

Ibid., p. 4.

273

Ibid., p. 21.

274

Ibid., p. 6.

275

Milgram 2009, p. 123–134.

276

Ibid., p. 136–137.

277

Ibid., p. 137.

278

Adorno 1950.

279

Подробнее обо всех этих исследованиях см.: Blass 2000b. В последнем случае проблема заключается в том, что вопросы, используемые в исследованиях ожидаемого подчинения, часто описывали более изнурительную и опасную процедуру, чем та, что описана в эксперименте, где, напомним, «учитель» уверен, что «ученику» не причинят вреда.

280

Browning 1992.

281

См.: Glover 1999 – впечатляющее исследование злодеяний, в котором первостепенное значение отводится наличию или отсутствию критической культуры.

282

См. также: Glover 1999; Hilberg 1985, ch. 7.

283

См. исследования Зимбардо в рамках стэнфордского тюремного эксперимента и обобщение связанных с ним других исследований в: Zimbardo 2008.

284

В этом отношении примечательной является история взаимодействия Нельсона Манделы со «Спрингбокс», сборной ЮАР по регби в период апартеида в Южной Африке. Работая вместе с капитаном сборной Франсуа Пинаром, он сделал команду символом расового единства. Об этом рассказывается в книге Джона Карлина «Изображая врага: Нельсон Мандела и игра, создавшая нацию» (Carlin 2008), которая легла в основу фильма «Непокоренный» Клинта Иствуда, где роль Манделы исполняет Морган Фримен.

285

Эта глава основывается на следующих моих ранее опубликованных работах: Nussbaum 2012b; Nussbaum 2010b; Nussbaum 2008d.

286

Hail the flag of America on land or on sea,

Hail the Revolutionary war which made us free.

The British proceeded into the hills of Danbury,

But soon their army was as small as a cranberry.

Remember the brave soldiers who toiled and fought;

Bravery is a lesson to be taught.

Судя по дате, это стихотворение было «написано» мной в возрасте шести с половиной лет; оно было напечатано моей матерью (я узнаю ее бумагу и шрифт), и я нашла его в семейном альбоме. Я не могу точно сказать о том, какой был мой вклад в его составление и имело ли это какое-либо отношение к школьному заданию. Но, очевидно, это было совместное упражнение, и моя мать полагала, что это будет полезно для меня. Революционный дух стихотворения, очевидно, был моим вкладом, поскольку в то время я была сильно увлечена детской книгой «Поездка за свободой» (Ride for Freedom) о шестнадцатилетней девушке Сибил Лудингтон (1761–1839). 26 апреля 1777 года Сибил оправилась в путь, преодолев 60 км труднопроходимой холмистой местности (расстояние гораздо больше, чем то, что преодолел Пол Ревир), чтобы предупредить колониальные силы о приближении британских войск. Я помню, как требовала, чтобы мои родители разыграли эту историю в нашем подвале, используя различные предметы, хранящиеся там, в качестве лошадей.

287

В честь празднования 400-летия открытия Колумбом Нового мира. Ярмарочная площадь открылась для публики в 1893 году.

288

Все это чрезвычайно хорошо изображено в романе Эрика Ларсона «Дьявол в белом городе» (Ларсон 2018), популярном околохудожественном произведении, в котором в то же время есть очень серьезный исторический тезис.

289

Уильям Фредерик Коди (Буффало Билл) (1846–1917) – американский военный, один из самых первых известных шоуменов США. В 1883 году организовал шоу-аттракцион под названием «Дикий Запад». Шоу представляло собой небольшие инсценировки из истории освоения Запада США и сопровождалось стрельбой, скачками и родео. Представление длилось по три-четыре часа, в труппу входило более двухсот человек и самые разные животные (включая лошадей и бизонов). – Прим. пер.

290

Цит. по Explore Chicago (2012).

291

Вся история формирования этой клятвы достаточно полно изложена в прекрасной книге Эллиса (Ellis 2005). Слова «под Богом» (under God) в клятву были добавлены в 1954 году во время холодной войны.

292

Minersville Sch. Dist. v. Gobitis, 310 U.S. 586 (1940) overruled by W. Virginia State Bd. of Educ. v. Barnette, 319 U.S. 624 (1943). Мои комментарии см. в 3-м разделе этой главы.

293

Rousseau 1987.

294

Американская патриотическая песня, написанная Самуэлем Франсисом Смитом, американским баптистским священником, писателем и журналистом, на мотив «Боже, храни Короля/Королеву». – Прим. пер.

295

Имеется в виду форма allons во французском оригинале. – Прим. пер.

296

Я привожу этот пример как результат травматического опыта. В 1962 году я была ребенком, который должен был играть на фортепиано на школьных собраниях; мне сообщили, что посол Габона должен посетить мою школу через два дня и поэтому я должна была научиться играть национальный гимн этой новой (1960) нации на церемонии его приветствия. Но нот этого гимна не было – только запись и текст. Я провела несколько тревожных дней за пианино, боясь обидеть кого-нибудь, но мне помог тот факт, что гимн был абстрактный, скучный и короткий. (На YouTube можно легко найти различные его версии по запросу «национальный гимн Габона».) Тот факт, что этот случай навсегда остался в моей памяти, показывает лишь то, что страх – как и любовь – может влиять на разум. Однако я отмечу, что оптимистичные слова гимна оказались правдивыми, с хорошим гимном или без него: Габон отличается политической стабильностью и самым высоким индексом человеческого развития в странах Африки к югу от Сахары. В последнее время он также стал лидером в борьбе с незаконной торговлей слоновой костью, уничтожив более пяти тонн слоновой кости, изготовленной из слоновых бивней, в июле 2012 года. А гимн достаточно хорош, чтобы вдохновить популярных исполнителей на трогающие сердца исполнения (их можно послушать на YouTube).

297

Mazzini 2001.

298

См.: Hobsbawm 1990.

299

См.: Nussbaum 2006a, ch. 5.

300

В 1882 году в Сорбонне Ренан прочитал лекцию «Что такое нация?» См.: Ренан Э. Что такое нация? // Ренан Э. Собрание сочинений в 12-ти томах. Пер. с фр. под ред. В. Н. Михайловского. Т. 6. Киев, 1902. С. 87–101. – Прим. пер.

301

Ренан Э. Что такое нация? С. 101–102.

302

См.: Nussbaum 2006a, ch. 5.

303

Подробнее об этом см. в: Nussbaum 2008b, ch. 5.

304

Ключевая роль Свидетелей Иеговы в этот период изложена в: Peters 2000.

305

Правильное написание имени – Gobitas (Гобитас), в более поздних документах фамилия написана с ошибкой – Gobitis (Гобитис).

306

Лилиан записала свои аргументы в виде пронумерованного списка, упомянув библейские тексты только по номерам, и подчеркнула конституционные, а также религиозные аргументы. Уильям написал длинный дискурсивный абзац, цитируя соответствующие места из библейских текстов и упомянув о любви к своей стране.

307

Предысторию и подробное изложение дела см. в: Nussbaum 2008b, ch. 5; Ellis 2005, p. 92–101; Peters 2000, p. 20–36; Irons 1988, p. 15–35 (включает интервью с повзрослевшей Лилиан).

308

310 U.S. 586 (1940).

309

Феликс Франкфуртер (1882–1965) – американский юрист, член Верховного суда США (1939–1962), советник президента США Франклина Рузвельта. – Прим. пер.

310

W. Virginia State Bd. of Educ. v. Barnette, 319 U.S. 624 (1943). В деле «Совета по образованию штата Западная Вирджиния против Барнетта» (1943) Франкфуртер выразил свое несогласие с мнением большинства, утверждая, что свобода вероисповедания не позволяет индивидам нарушать законы просто в силу религиозных убеждений. – Прим. пер.

311

Barnette, 319 U.S. at 646. Несмотря на аллюзию на иудаизм, Франкфурт, однако, никогда себя не определял как иудея, в отличие, например, от Луиса Брандейса, влиятельного сиониста, или даже Бенджамина Кардозо, происходившего из ревностной семьи сефардов. Хотя несколько поколений его предков были раввинами, в автобиографии Франкфуртер не упоминает о своем еврейском воспитании или каких-либо предрассудках, с которыми он мог столкнуться.

312

Известно, что в залах суда он насвистывал «The Stars and Stripes Forever» (патриотический американский марш. – Прим. пер.); а будучи уже при смерти, он сказал своему биографу: «Пусть люди увидят… как сильно я любил свою страну». Цит. по: Peters 2000, p. 52.

313

Цит. по: Peters 2000, p. 53.

314

Minersville, 310 U.S. at 595.

315

Ibid.

316

Ibid., at 596.

317

Ibid., at 607.

318

См.: Nussbaum 2008b, ch. 5.

319

Судьи Фрэнк Мерфи, Хьюго Блэк, Уильям О. Дуглас.

320

Чарльз Хьюз и Джеймс Макрейнолдс ушли в отставку, на их место пришли Джеймс Бирнс и Роберт Джексон; к тому моменту Джексон уже опубликовал критику решения по делу Минерсвилля.

321

319 U.S. 624 (1943).

322

Ibid., at 642.

323

Ibid., at 641.

324

505 U.S. 577 (1992).

325

Ibid., at 577, 592, 595. Судья Кеннеди не считал, что принуждение является необходимым элементом нарушения пункта поправки к Конституции США, запрещающего Конгрессу издавать законы, учреждающие государственную религию; но он так сосредоточился на принуждении, что судьи Гарри Блэкмун, Дэвид Саутер, Сандра Дэй О’Коннор и Джон Пол Стивенс написали или присоединились к совпадающим мнениям, настаивая на том, что все еще можно нарушить этот пункт поправки к Конституции без принуждения. Я поддерживаю их мнение в: Nussbaum 2008b, ch. 6. См. также: Elk Grove Unified School District v. Newdow, 542 U. S. 1 (2004), неудачное дело, связанное со словами «под Богом» в клятве (дело было прекращено, потому что истцу было отказано в обладании процессуальной правоспособностью). Судья Кларенс Томас полагает, что даже необязательное публичное произнесение клятвы в школе может быть поддержано только путем отказа от соответствующего пункта поправки в Конституцию США и, следовательно, отказа от этого и многих других прецедентов.

326

См.: Irons 1988, p. 15–35.

327

Ролз 2010, с. 436.

328

Там же, с. 429.

329

Ролз 2010, с. 425.

330

Там же, с. 429.

331

Хабермас 1995, с. 209–245.

332

Конкретно в своем случае он описал способ, которым пользовался, будучи членом гитлерюгенда: хотя другие мальчики насмехались над ним из-за его инвалидности, он научился отделять себя от группы и самосовершенствоваться в изоляции, читая труды Канта.

333

О запоздалых усилиях веймарских социал-демократов по мобилизации публичных эмоций вокруг символов свободы и равенства в 1932 году см.: Evans 2003. «Они должны были начать гораздо раньше», как он лаконично комментирует это.

334

См.: Hadot 1998.

335

Перевод по: Марк Аврелий Антонин. Размышления. Наука, 1985.

336

Примечательно, что в фильме «Гладиатор» приемный сын не делает принципиально рациональный выбор лучшего правителя империи. В реальной жизни Марк Аврелий выбрал своего бездарного сына Коммода, в очередной раз споткнувшись о подножку любви к ближнему.

337

Марк Аврелий Антонин. Размышления.

338

Дальнейшее обсуждение стоицизма в контексте политических эмоций см. в: Nussbaum 2003.

339

Ценный аргумент также см. в: Miller 1995.

340

Этот раздел тесно связан с аргументацией в последнем разделе: Nussbaum 2007b, где я, однако, не сосредотачиваюсь на идее нации. Следовательно, в прочтении Кинга акцент делается на разных сторонах.

341

Велли-Фордж – третий зимний лагерь армии Джорджа Вашингтона во время Войны за независимость США. Босые ноги солдат и кровавые следы на снегу изображены на картине Уильяма Трего «Вашингтон ведет армию в Велли-Фордж» (1883). – Прим. пер.

342

Chernow 2010.

343

В своей драме «The Adulateur», написанной во время Бостонского чаепития, она изображает британцев как монархов-декадентов, а американцев – как римлян-республиканцев; Брут – ее герой.

344

Chernow 2010, p. 435–436.

345

Ibid.

346

Ibid., p. 549.

347

Ibid.

348

Ibid., p. 566.

349

Chernow 2010, p. 584–585.

350

См.: Griswold 1986. На церемонии открытия Роберт Уинтроп говорил как о единстве в многообразии, так и об отсутствии «тщеславных» символов. Цит. по: Ibid., p. 716 n9.

351

Прекрасное обсуждение представлено в: Rybczynski 2012.

352

Комиссия, в которую входил сын Эйзенхауэра Дэвид, выбрала четырех ведущих архитекторов для предоставления проектов. Дизайн Гэри был рассмотрен Национальной комиссией по изобразительным искусствам (куда в том числе входил Рыбчински).

353

Церемония открытия прошла 15 августа 1967 года при содействии мэра Ричарда Дж. Дейли; скульптура была введена в эксплуатацию в 1963 году архитекторами центра Ричарда Дж. Дейли.

354

Русский перевод приводится по: Авраам Л. Прокламация об освобождении рабов. «Геттисбергская речь» // Пространство и Время. 2011. № 2. С. 91–92. Нуссбаум цитирует речь по Bliss Text, который имеет все основания считаться окончательной версией речи Линкольна. Различные версии текста и их обсуждения см. в: Wills 1992, p. 18, 191–203, 261–263.

355

Исчерпывающее исследование риторических приемов Линкольна и его обучения риторики представлено в: Wills 1992. Также риторика Линкольна хорошо исследована в ряде эссе, см.: Samuels 2012. Подробнее о Геттисбергской речи и Второй инаугурационной речи см.: Cushman 2012.

356

Wills 1992, p. 41–62, 148–175.

357

Так звучит общий тезис книги Уиллса. Подробнее об использовании Линкольном образов рождения и смерти см.: Ibid., p. 62 (с намеком на акцент поэта Роберта Лоуэлла на этих образах). См. также: Ibid., p. 78, 86, 172.

358

См.: Cushman 2012, p. 62.

359

См.: Wills 1992, особенно p. 145–174; Cushman 2012, p. 63.

360

Cushman 2012, p. 61, 65.

361

Wills 1992, p. 145.

362

В оригинале человечность особенно подчеркивается использованием Линкольном слов: «bread from the sweat of other men’s faces». – Прим. пер.

363

См.: Nussbaum 2012d.

364

См.: Cushman 2012, p. 68–69.

365

См.: Ibid., p. 70 (особое внимание уделяется разделу, который я не процитировала, а именно «Fondly do we hope – / fervently do we pray – / that this mighty scourge of war / may speedily pass away» («Мы надеемся и пылко молимся, чтобы это тяжелое наказание войны вскоре прошло»).

366

Слова «Жаркое лето законного недовольства негров будет длиться до тех пор, пока на смену ему не придет вдохновляющая осень свободы и равенства» отсылают нас к пьесе У. Шекспира «Ричард III»:

Итак, преобразило солнце Йорка

В благое лето зиму наших смут.

И тучи, тяготевшие над нами,

Погребены в пучине океана. – Прим. пер.

367

См.: Nussbaum 2007a, chs 5–6.

368

Единственные регионы, не перечисленные в списке, – туземные княжества, поскольку тогда было не до конца понятно, войдут ли они в состав будущей нации. Поскольку Синд теперь является частью Пакистана, некоторые политики пытались заменить это слово на «Кашмир», но Верховный суд вынес решение против них, утверждая, что Синд можно понимать метафорически.

369

См. обсуждение в: Nussbaum 2007a, ch. 5. Документальный фильм «The Boy in a Branch» Лалита Вачани показывает, как в шакхах (индуистских школах) РСС детей учат покорному патриотизму, не оставляющему места инклюзии. Я вернусь к этой теме в следующем разделе.

370

Беседу с Ч. Ф. Эндрюсом на эту тему см. в: Gandhi 1976, p. 12–13; беседа также цитируется в: Nussbaum 2007a, p. 105.

371

Gandhi 2007, p. 556–557.

372

Gandhi 2007, p. 557.

373

Erikson 1969, p. 122.

374

Sen 1999. Поэма цитируется только в оригинальном издании на бенгальском языке.

375

Ашрам – обитель мудрецов или отшельников в Древней Индии, которая обыкновенно располагалась в горах или в лесу. Ашрам Ганди (или Сабармати Ашрам, ашрам хариджан, ашрам Сатьяграха) – это первый ашрам, основанный Ганди, расположенный на берегу реки Сабармати в Ахмадабаде, штат Гуджарат. – Прим. пер.

376

См.: Gandhi 2007, p. 303–311.

377

Цит. по: Ibid., p. 303.

378

Цит. по: Ibid., p. 308–309.

379

См.: Gandhi 2007, p. 313–316.

380

См.: Sen 1999.

381

Стенограмму речи см. в: Wills 1992, p. 261: аплодисменты звучали шесть раз во время очень короткой речи, последние отмечены как «продолжительные аплодисменты».

382

Раздел Индии – процесс разделения Британской Индии на независимые государства – доминион Пакистан (14 августа 1947 года) и Индийский союз (15 августа 1947 года). – Прим. пер.

383

Запись речи доступа на CD в Мемориальном музее и библиотеке Неру.

384

См.: Brown 2003, p. 191.

385

Ibid.

386

Ibid., p. 192.

387

См.: Nussbaum 1997; Nussbaum 2010c; Nussbaum 2012b.

388

См.: Nussbaum 2010c.

389

Smithsonian Alters Plans for Its Exhibit on Hiroshima // New York Times. 1994. August 30. Доступно по ссылке: www.nytimes.com/1994/08/30/us/smithsonian-alters-plans-for-its-exhibit-on-hiroshima-bomb.html.

390

Bird, Sherwin 1995.

391

См.: Nanda 2003. О дискуссии в калифорнийских школах см.: Nussbaum 2007, ch. 9.

392

Sarkar 2003, p. 159.

393

В этой главе я опираюсь на следующие мои ранее опубликованные работы: «The ‘Morality of Pity’: Sophocles’ Philoctetes» (Nussbaum 2008c); «The Comic Soul: Or, This Phallus That Is Not One» (Nussbaum 2005); «The Costs of Tragedy: Some Moral Limits of Cost-Benefit Analysis» (Nussbaum 2000a); «Bernard Williams: Tragedies, Hope, Justice» (Nussbaum 2009a); и «Radical Evil in the Lockean State» (Nussbaum 2006b), более длинная версия которой была опубликована под названием «Radical Evil in Liberal Democracies: The Neglect of the Political Emotions» (Nussbaum 2007b).

394

В переводе Ф. Зелинского. В оригинале переводы «Филоктета» и «Ахранян» выполнены самой М. Нуссбаум, если не указано иное. – Прим. пер.

395

Перевод на русский язык по изданию: Аристофан. Комедии. Том 1. М.: Искусство, 1983. С. 1215–1220. – Прим. пер. См. с. 1085 и далее (где Дикеополь готовится к пиршеству, а Ламах готовится к бою).

396

Так, Эрих Сигал (Segal 2001) сильно ошибается, когда утверждает, что комический акцент на эрекции означает победу мужской агрессии. Для греков видимая эрекция символизирует отсутствие самоконтроля и чрезмерное увлечение удовольствием (Nussbaum 2005). Ожидается, что у мужественного мужчины будет четкий план сексуального контроля и высвобождения, чтобы он никогда не был во власти своих желаний.

397

На одной небезызвестной вазе изображены актеры хора, снимающие бородатые маски, чтобы показать под ними безбородые лица.

398

Например, это можно увидеть в «Лягушках» Аристофана, где Дионис – верховное божество этих праздников – отправляется в Аид за одним из поэтов, чтобы тот дал совет городу. И даже несмотря на то что это комедия, она бы не достигла такого эффекта, если бы сама по себе идея совета не была серьезной.

399

Тагор перевел «Макбета» Шекспира на бенгальский язык, когда ему было десять лет. Во многих развивающихся странах я наблюдаю хорошую осведомленность известными греческими трагедиями; а их структурное влияние можно увидеть в бесчисленных произведениях мировой литературы.

400

См. главу 5.

401

Более ранние философские размышления о «Филоктете» в трудах Лессинга и других мыслителей эпохи Просвещения я рассматриваю в: Nussbaum 2008c.

402

См.: Clark 1997, p. 83; Nussbaum 2001, ch. 6.

403

Здесь и далее «Риторика» приводится в переводе Н. Платоновой по изданию: Аристотель. Риторика. Поэтика. СПб.: Азбука, 2000.

404

Это наблюдение было сделано Лессингом в его замечательной трактовке «Филоктета» в «Лаокооне» (Лессинг 1957).

405

Аналогичные размышления см. в: Rousseau 1979, p. 224.

406

Следовательно, крайне маловероятно, что обобщение, обнаруживаемое в трагедиях, может способствовать распространению стереотипов, которые стигматизируют группы по этническому, расовому, гендерному признаку, или по признаку (не)дееспособности, хотя в некоем конкретном сочинении такое, конечно, может произойти. Тем не менее акцент на универсальной человеческой уязвимости помогает большинству трагедий избежать этой ошибки и способствует искоренению этой ошибки в обществе.

407

Шопенгауэр считает, что трагедия, показывая нам ужасы существования, порождает метафизическое смирение воли к жизни; удивительно похожую позицию занимает Бернард Уильямс (Williams 2006). Мою критику см. в: Nussbaum 2009a.

408

Я много писала об этих затруднениях в: Nussbaum 1986, chs 2–3; Nussbaum 1989 и Nussbaum 1990, особенно в эссе «Flawed Crystals». Подробный анализ трагических дилемм «Агамемнона» и «Семерых против Фив» Эсхила и «Антигоны» Софокла со многими ссылками как на научные исследования по этим работам, так и на современную философскую литературу по моральным дилеммам см. в: Nussbaum 1986. Из современной философской литературы наиболее полезными я нахожу работы: Marcus 1980; Williams 1993a; Searle 1980; Stocker 1990; Walzer 1973.

409

Махабхарата (около III в. до н. э.). На русский язык отрывок приводится по изданию Махабхарата. М.: Ладомир, 2009. С. 49–51 (Книга 6, гл. 23). М. Нуссбаум использует перевод Чакраварти В. Нарасимхана (Narasimhan, New York: Columbia University Press, 1965), который переводит только некоторые отрывки, но полностью воссоздает избранные пассажи (в то время как многие сокращенные переводы также являются переработками). Ван Бейтенен не успел закончить свой перевод, а его неотредактированная версия не продвинулась так далеко, как выбранный пассаж.

410

В этом отрывке, который с тех пор стал известен как «Бхагавадгита», Кришна советует Арджуне «лишь на действие [быть направленным], от плода же его [отвращаться]». Иначе говоря, наши действия не должны определяться результатами: «Люди достигают высшего блага, выполняя работу без привязанности к ее результатам».

411

В этой связи ограниченные возможности анализа затрат и выгод обсуждаются в: Nussbaum 2000a.

412

Мы могли бы сказать, что главным в выплате компенсаций является жест выразительности. Очевидно, что тот факт, что бабушка моего мужа регулярно получала деньги от правительства Германии, никак не помог ей вернуть членов семьи, погибших во время Холокоста. Хотя нельзя сказать, что финансовая поддержка была незначительной, ее первостепенное значение состояло в признании совершения неправомерных действий и в решимости поступать иначе в будущем.

413

Мою интерпретацию с опорой на большое количество нюансов текста и с полным обсуждением научной литературы см. в: Nussbaum 1986, ch. 3.

414

Перевод по: Гегель Г. В. Ф. Лекции по эстетике. Кн. 3. М.: Издательство социально-экономической литературы, 1958. С. 380. – Прим. пер.

415

См.: Nussbaum 2008b, ch. 4.

416

Греки категорически выступали против приема пищи на публике. Термин «киники» (от греч. слова κύων – собака) был дан философам этой школы, потому что они трапезничали прямо на рынке – действие, которое характерно скорее для собак. Подвергая цензуре философа-киника Диогена, античный биограф пишет, что «все дела совершал он при всех: и дела Деметры, и дела Афродиты»; другими словами, практиковал прием пищи и секс на публике. В рассказах о киниках никогда не упоминаются мочеиспускание или дефекация на публике – вероятно, потому что это не считалось чем-то неприемлемым в культуре, где не было домашнего водопровода.

417

Мой анализ «Пира» Платона см. в: Nussbaum 1986, ch. 6.

418

Мое более подробное изложение Аристофана см. в: Nussbaum 2005.

419

Мне довелось играть на одной сцене профессионального репертуарного театра Мичигана с покойным Бертом Ларом в постановке «Птиц» Аристофана. Лар, обеспокоенный потерей своих телевизионных коммерческих контрактов с картофельными чипсами Lay’s, переработал сценарий.

420

Роман сравнивали с «тайной канализационной системой порока», и многое говорилось о его якобы отвратительном характере. См.: Nussbaum 2004a, ch. 3.

421

Русский перевод отличается от перевода М. Нуссбаум: «I sigh, I yawn, I stretch, I fart, I wonder, I write, I pluck out hairs, I construct Arguments» (я вздыхаю, зеваю, потягиваюсь, порчу воздух, удивляюсь, пишу, выдергиваю волосы, продумываю аргументы). В русском переводе: «Вздыхать, считать, рыгать, чесаться, волосы / Выдергивать, скучать, трещать, позевывать». – Прим. пер.

422

Перевод «Лисистраты» на русский язык приводится по изданию: Аристофан. Избранные комедии. М.: Художественная литература, 1974. М. Нуссбаум использует свой перевод.

423

Эта пьеса была поставлена спустя два года после окончания Сицилийской экспедиции.

424

Это хорошо показал Фуко (Foucault 1984).

425

См. комментарий Джеффри Хендерсона на строфу 1289 (Henderson 1987).

426

«Лисистрата», строфа 1321. Афина упоминается в глоссе к одному из манускриптов и является логическим способом интерпретации перифразы tan pammachon sian.

427

Бабар – слоненок, главный персонаж книги (а впоследствии серии мультфильмов) Жана де Брюноффа. – Прим. пер.

428

Я благодарна Биллу Уотсону за возможность ознакомиться с его неопубликованной статьей.

429

Dauber 1999; Dauber 2003. См. также ее главную книгу на эту тему: «The Sympathetic State: Disaster Relief and the Origins of the American Welfare State» (Dauber 2013).

430

См.: Dauber 2013, p. 90 ff.

431

См.: Clark 1997.

432

См.: Dauber 2013, ch. 4.

433

Dauber 2013, p. 90. (Фотографы «тщательно подвергали себя самоцензуре» и фокусировались на темах, которые изображали невинную виктимизацию со стороны более крупных сил и на потенциале прогрессивной социальной политики для оказания помощи обществу.)

434

См.: Dauber 2013, p. 91.

435

Все цитаты взяты из: Dauber 2003, ch. 4, если не указано иное. Аналогичная тема рассматривается в: Dauber 2013, ch. 4.

436

За это замечание я благодарна неопубликованной работе Моран Саде, посвященной этому вопросу.

437

Моя интерпретация была вдохновлена двумя замечательными философскими эссе: Danto 1987 и Griswold 1986.

438

На церемонии открытия Роберт Уинтроп в своей речи говорит как о единстве многообразия, так и об отсутствии «тщеславных слов». Цитата указана в: Griswold 1986, p. 716 n9.

439

См.: Danto 1987, p. 114.

440

U. S. News and World Report, November 21, 1983, p. 68, цит. в: Griswold 1986, p. 718.

441

См.: Griswold 1986, p. 705.

442

См.: Danto 1987.

443

Здесь я согласна с Грисвольдом (Griswold 1986, p. 711).

444

Грисвольд предполагает, что вопрошание в корне отстраненное и неэмоциональное. Не думаю, что такое предположение верно.

445

Danto 1987, p. 117. Его статья заканчивается, как и следовало ожидать, именами двух неизвестных ему людей, которые привлекли его внимание.

446

Как отмечает Грисвольд, обычно такой список имен помещают на мемориале в родном городе солдат, а не в сердце столицы (Griswold 1986).

447

Я благодарна Рэйчел Нуссбаум Вихерт за эту информацию.

448

Здесь и далее перевод «Сына Америки» приводится по изданию: Райт Р. Сын Америки. Повести. Рассказы. М.: Прогресс, 1981.

449

Перевод с бенгальского на английский язык см. в: Tagore 1990.

450

Обсуждение этой истории и ее отношения к греческой трагедии см. в: Nussbaum 2009a.

451

Пер. на русский язык по изданию: Уитман У. Избранные стихотворения и проза. М.: ОГИЗ, 1944. Раздел 12, строфы 89–90. Еще одно замечательное нью-йоркское стихотворение – «Шествие на Бродвее», в котором изображается парад, посвященный заключению договора между Соединенными Штатами и Японией, и поскольку поэт воображает, что смешивается с толпой, чтобы понаблюдать за приезжими японцами, Нью-Йорк становится символом всей нации: «Прекрасное лицо Манхеттена! / Товарищи американцы! / К нам, наконец, пришел восток».

452

Перевод на русский язык: Поэзия США. М.: Художественная литература, 1982. С. 353.

453

См.: Ларсон 2018. «Дьявол в Белом городе» – популярный триллер, снабженный впечатляющим количеством архитектурной истории, которая используется для создания еще большего эффекта присутствия.

454

Дэйли создал государственно-частное партнерство для финансирования парка, привлекая благотворителей возможностью потенциального участия Гэри.

455

На самом деле на двух индуистках: его первый брак с Риной Дутта закончился в 2002 году, и он женился на Киран Рао; Рао была помощником режиссера в фильме «Лагаан».

456

Зарегистрированные касты и зарегистрированные племена – официально признаваемые группы населения Индии, которые исторически принадлежали к социальным низам. – Прим. пер.

457

Этим наблюдением я обязана Дипешу Чакрабарти.

458

Прекрасную коллекцию таких материалов в контексте Первой мировой войны см. в: Fussell 1975, особенно ch. 1.

459

Мое внимание к Молдину привлек неопубликованный семинарский доклад Джеффри Израэля, чьим идеям я обязана (хотя параллель с древними комическими празднествами – моя собственная).

460

Большинство карикатур можно найти на сайте billmauldin.com, на сайте Библиотеки Конгресса www.loc.gov/rr/print/swann/mauldin, а также на разных других сайтах.

461

Mauldin 1972.

462

См.: Mauldin 1944.

463

Ibid., p. 209.

464

Небольшая биография Молдина доступна на сайте: www.spartacus.schoolnet.co.uk/ARTmauldin.htm.

465

Mauldin 1944, p. 303.

466

Ibid., p. 95.

467

Ibid., p. 133.

468

Ibid., p. 113.

469

Ibid., p. 114.

470

Ibid., p. 229.

471

Ibid., p. 232.

472

Ibid., p. 118.

473

Mauldin 1944, p. 376.

474

Ibid., p. 378.

475

Ibid., p. 374.

476

Доступно на сайте www.oldhickory30th.com/Photo%20Page%203.htm. Карикатуру также можно найти по запросу «Mauldin» в Google.

477

Cohen 1999.

478

Брюсу посвящена отдельная глава в диссертации Джеффа Израэля (диссертация не опубликована).

479

Слово на букву «н» (англ. – n-word) – эвфемизм, употребляемый вместо неполиткорректного слова «ниггер» (англ. – nigger). – Прим. пер.

480

См.: Rybczynski 2012 (Рыбчински утверждает, что оно и должно оставаться редким).

481

См.: Арендт (Arendt 1959). Полезное обсуждение работы Арендт см. в: Allen 2004, ch. 3.

482

См. мое обсуждение Бэтсона в 6-й главе.

483

Обратите внимание на «эвристику доступности». Обсуждение эвристики и оценки рисков со ссылками на психологическую литературу см. в: Sunstein 2002, p. 33–35.

484

См. мое обсуждение в 10-й главе.

485

Мое обсуждение этих случаев см. в 9-й и 10-й главах.

486

См.: Sajó 2011, ch. 3.

487

Более полное исследование страха и анализ Аристотеля см. в: Nussbaum 2012a, ch. 2.

488

Является ли страх общей эмоцией для всех позвоночных? Я сделала лишь более узкое утверждение о том, что он является общим для всех млекопитающих, что доказывается экспериментами. Нет достаточных оснований полагать что-то подобное в отношении рыб, рептилий и амфибий; хотя есть чуть больше свидетельств для птиц.

489

См.: LeDoux 1993; LeDoux 1994; LeDoux 1996.

490

Аристотель рассуждает о страхе в «Риторике» II.5; это мое собственное аналитическое резюме его взгляда на этот вопрос с добавлением современного примера новых этнических групп. Более подробнее об этом см. в: Nussbaum 2012a, ch. 2.

491

В 1937 году Эдуард VIII и его супруга Уоллис Симпсон отправились в Германию, где встречались с А. Гитлером и его министрами. Затем в 1940 году в Португалии пара активно вела переговоры с немецкими дипломатами. – Прим. пер.

492

Том Браун – главный герой романа «Школьные годы Тома Брауна» (1856) английского писателя Томаса Хьюза. – Прим. ред.

493

Речь была произнесена 4 марта 1933 года и доступна на сайте: www.bartleby.com/124/pres49.html.

494

На русский язык перевод по: Адига, Белый тигр, 2008. Названия улиц в романе реальны, и они показывают, что британцы действительно пытались проявить уважение к истории Моголов Дели, назвав улицы в честь Аурангазеба и Хумаюна; однако, когда у них закончились известные им индийские имена, они просто выбирали любое другое имя, известное им, даже если оно не имело никакого реального отношения к Индии.

495

См.: Dalrymple 2006; Hasan 2011. Потрясающую коллективную монографию, посвященную Дели, см. в: Losty 2012 (слова Заука переведены на с. 89).

496

Jacobs 1961. См. также: Rybczynski 2010, ch. 3.

497

Jacobs 1961, p. vii.

498

Немного изображений можно увидеть в: Losty 2012.

499

Цит. по: Hasan 2011. Перевод с англ. С. Порфирьевой.

500

Цит. по: Losty 2012, p. 142.

501

См. также: Dalrymple 2002.

502

Цит. по: Losty 2012, p. 143.

503

Irving 1981.

504

Здесь я в долгу перед анализом благоговения и удивления в статье, над которой работает Билл Уотсон, кандидат медицинских наук (Чикагский университет).

505

Цит. по: Losty 2012, p. 203.

506

Цит. по: Ibid., p. 139.

507

См.: Nussbaum 2009b.

508

Wright 1991, p. 70. Также см. мое обсуждение «Сына Америки» в 10-й главе.

509

Цит. по: Pridmore 2006, p. x – xi.

510

Напечатано в Chicago Herald и процитировано в: Goodspeed 1972, p. 421.

511

Pridmore 2006, p. 2.

512

Хорошее рассуждение об интеграции школы, включая роль Депре, см. в: Harms, DePencier 1996.

513

Ibid.

514

Staples 1987.

515

University of Chicago Publications Office 1991, p. 109–110.

516

Обсуждение альтернативного размещения парка в Висконсине или пригородном округе Ду-Пейдж см. в: Ibid. О размещении парка в Аспене, см.: McHeill 1991, p. 166–167. Среди причин релокации парка были названы снижение количества абитуриентов в начале 1950-х годов и трудности с набором преподавателей. См.: University of Chicago Library 1992, p. 17. Даже решение остаться на месте было выражено с неподобающим видом превосходства: президент Лоуренс Кимптон говорил, что долг университета «поступать рационально и обучать сообщество, неотъемлемой частью которого он является». Цит. по: Ibid.

517

Лидеры Вудлона также поддержали отмену поезда, который шел по 63-й улице к университету, потому что железнодорожные пути омрачали местность внизу, так что этот вопрос остается не до конца ясным. Также была демонтирована канатная дорога вдоль Коттидж-Гров. Роль университета в этих событиях остается неясной и превратилась, скорее, в легенду.

518

Если сравнить слова оригинального гимна альма-матер с тем, что поют сейчас, то можно заметить, насколько нежеланными были женщины в этих монастырских стенах, хотя в качестве студенток они присутствовали там с самого начала: вместо слов «та, чьи дочери и сыновья» в оригинальной версии пелось «та, кому мы принадлежим как сыновья». См.: University of Chicago Undergraduate Council 1921.

519

Колесо обозрения, спроектированное Леном Феррисом, имело высоту 91 метр и в то время было самой большой конструкцией в Северной Америке; отдельные кабинки были настолько большими, что можно было венчать в них пары! Колесо, задуманное как ответ Эйфелевой башне, изюминке Всемирной выставки в Париже, было центральной частью экспозиции; шоу «Дикий Запад» было более неформальным дополнением, вне официальных рамок ярмарки. См.: Ларсон 2018 – художественная книга, но с точными историческими подробностями.

520

Kamin 2011.

521

Sennett 2004. Ричард Сеннет, белый мужчина, выросший в печально известном проекте общественного жилья Кабрини-Грин, с сочувствием описывает сложное мышление, лежащее в основе проекта, и причины его провала.

522

Освещение этих вопросов в University of Chicago Chronicle см. по адресу: http://chronicle.uchicago.edu/040401/cityspace.shtml; в «Hyde Park Herald» см. www.hydepark.org/hpkcc/comrenewconf.htm#herald.

523

Для оценки здания и плана см.: Kent 2012.

524

Я говорю «связанному с», потому что взгляды Хатчинса и Дьюи на самом деле различаются гораздо меньше, чем предполагает их часто жаркая риторика: как Хатчинс размышлял о современных событиях, так и Дьюи полагал, что мы можем извлечь ценные уроки из прошлого.

525

Эти изменения можно увидеть в Общежитиях Палевски (2003), построенных Рикардо Легоретто, где используются кирпичи и яркие пастельные тона; и в новом тренажерном зале Ратнера (2003) Сезара Пелли с его децентрализованной формой (в духе баулов) и парящими пилонами, которые игриво отсылают к готическим башням; и в потрясающем здании школы из стекла и стали Рафаэля Виньоли (2004), которое отсылает как к готическому шпилю часовни Рокфеллера неподалеку, так и к Дому Роби, спроектированному Фрэнком Ллойдом Райтом, – огромное, но выполненное совершенно не в готическом стиле здание, которое дважды чуть не снесли по инициативе Чикагской духовной семинарии, в то время как университет явно ничего не сделал, чтобы предотвратить это. Здание удалось сохранить благодаря совместным действиям международного протеста и вмешательству города. Сам Райт, которому на тот момент было девяносто лет, сказал, что это «просто показывает, что духовенству опасно доверять что-либо духовное». Цит. по: Hoffman 1984, p. 94.

526

См.: Kamin 2011.

527

Цит. по: Kamin 2011. Я отмечу, что в обзоре Камина прозвучала одна критика: в Дорчестере необходимо построить третий мост. На сегодняшний день этот мост уже построен, что еще раз подтверждает наличие диалога.

528

См.: Lazarus 2001, p. 254.

529

Ревность также часто связана с идеей исключительности. См.: Ortony et al. 1988, p. 100–101.

530

См.: Lazarus 2001, p. 254–255.

531

Miceli, Castelfranchi 2007.

532

См. также: Ibid., p. 456. Ценный обзор литературы по психологии см. в: Protasi 2012.

533

Это различие проводится многими, включая Мичели и Кастельфранки (Miceli, Castelfranchi 2007, p. 461–465); они следуют в своих рассуждениях за Ролзом (Ролз 2010, с. 460–464).

534

Ролз 2010, с. 462.

535

Там же.

536

См.: Miceli, Castelfranchi 2007, p. 464.

537

Ролз 2010, с. 462.

538

Там же, с. 464–466.

539

В отрывке незадолго до обсуждения зависти он признает, что неравенство является естественным следствием института семьи. «Следует ли тогда устранить семью? Взятая сама по себе и наделенная некоторой первичностью, идея равных возможностей склоняет нас в этом направлении». Ролз 2010, с. 442.

540

Там же, с. 466.

541

Там же.

542

Конечно, можно позавидовать преимуществам, которые достаются тем, кто, как правило, менее успешен, чем вы сами, если рассматривать эти преимущества как вещи, которые были бы вашими собственными, если бы не политика правительства.

543

Мое обсуждение работ Молдина см. в 10-й главе. Эйзенхауэр признал важность репрезентации Молдином работы простых солдат, что помогло облегчить военную проблему зависти.

544

Подробное описание речи, ее предысторию и всю проблему социальных и экономических прав в Америке см. в: Sunstein 2004.

545

Обсуждение дебатов по поводу этой фразы и настойчивости Рузвельта, см. в: Ibid., p. 83.

546

Цит. по: Sunstein 2004, p. 90–91.

547

См.: Sunstein 2004, p. 94–95.

548

Эта точка зрения не была совершенно новой даже в Америке: многие ее элементы были частью программы «Партии свободной земли» и даже использовались против Рузвельта левыми силами. Характерно, что он перенимает ключевые аспекты программы оппозиции в сочетании с резонансным утверждением американского либерализма.

549

Эта фраза («Necessitous men are not free men») – цитата из английского дела о собственности 1762 года: Vernon v. Bethell, 28 Eng. Rep. 838 (1762). Рузвельт использовал ее и раньше.

550

См.: Wood 2010.

551

San Antonio Independent School District v. Rodriguez, 411 U.S. 1 (1973). Судья Маршалл написал знаменитое «несогласие».

552

Заявление Рузвельта, цит. по: Sunstein 2004, p. 94.

553

The Gandhi papers, vol. 94, p. 148, цит. по: Gandhi 2007, p. 191.

554

Nehru 1985, p. 20.

555

Nehru 1985, p. 65. Конгресс – это политическое движение, лидерами которого были Ганди и Неру, родоначальники сегодняшней партии Конгресса. Кхади означает «домотканый».

556

Ганди был более постоянен в своем отношении к классовым привилегиям, чем в своем отношении к касте. Хотя он всегда отвергал принцип неприкасаемости, иногда он выступал в защиту кастового разделения, рассматривая его как ценное основание для разделения труда, основанного на занятиях, которое не обязательно должно быть стигматизирующим. Ганди отличался от Абмедкара, который хотел гораздо более радикальной трансформации индуизма и не был бы огорчен, увидев конец этой религии (см. далее в этой главе). О Ганди и кастах см.: Lelyveld 2011.

557

Brown 2003, p. 59.

558

Ibid., p. 60.

559

Nehru 1985, p. 52.

560

Brown 2003, p. 60.

561

Nehru 1985, p. 510–511.

562

См.: Brown 2003, p. 60. Конечно, это было полезно только в некоторых регионах – первоначально крестьянское движение зародилось в штате Уттар-Прадеш. Насколько мне известно, Неру не учил родной язык Ганди (гуджарати), хотя он, вероятно, немного знал бенгальский, поскольку отправил Индиру в школу в Шантиникетане, где в основном обучение велось на этом языке. Все эти три языка тесно связаны, но не более взаимопонятны, чем различные романские языки.

563

Nehru 1985, p. 46.

564

Неру настолько доверял Ганди в личных вопросах, что даже предложил (будучи в тюрьме) своей дочери Индире проконсультироваться с Ганди по поводу ее предстоящего брака с Ферозом Ганди – очевидно, чувствуя, что он способен сопереживать даже размышлениям страстной юной девушки о супружеской жизни. (Фероз Ганди никак не был связан с Махатмой Ганди; на самом деле он был парсом из Мумбаи. Брак не был счастливым, хотя и продолжался до его смерти в 1960 году. См. об этом в: Frank 2002.)

565

Мое рассуждение см. в 9-й главе.

566

Хотя легкая доступность для многих бедных людей предполагает строительство подходящего транспорта, не будем забывать о том, какое большое расстояние люди обычно проходили за день. Дэвид Копперфильд не задумывается о дороге от Ковент-Гардена до дома Стирфортов в Хайгейте, которая занимает 8 км в каждую сторону. Боб Крэтчит каждый день ходит из Камден-Тауна до офиса Скруджа в Сити, расстояние между которыми было около 6,5 км. Это ничем не примечательные прогулки. До Риджентс-парка Бобу пришлось бы пройти чуть меньше 2 км.

567

Olmsted, «The People’s Park at Birkenhead, near Liverpool», The Horticulturalist, May 1851, p. 225, цит. по: Rybczynski 1999, p. 93. Тогда же Олмстед провел какое-то время на американском Юге, где писал статьи, которые позже были опубликованы в виде книги под названием «The Cotton Kingdom» («Хлопковое королевство»). Он считал Юг примитивным и менее цивилизованным из-за рабства и отсутствия общей публичной культуры.

568

Olmsted, «The People’s Park at Birkenhead, near Liverpool», The Horticulturalist, May 1851, p. 225, цит. по: Rybczynski 1999, p. 93.

569

Rybczynski 1999, p. 165.

570

Rybczynski 1999, p. 165.

571

Ibid., p. 167.

572

Letter to the Board of Commissioners, May 31, 1858, цит. по: Rybczynski 1999, p. 174.

573

Ibid.

574

Для гораздо более подробного обсуждения стыда со ссылками как на психологические, так и на философские дискуссии, см.: Nussbaum 2004a, ch. 6.

575

Goffman 1963, p. 128. Обратите внимание, что он опускает доход – еще один источник стигматизации, который мог бы еще больше укрепить его позицию: если выпускник колледжа работает полный рабочий день посудомойщиком, он краснеет.

576

См.: Taylor 1985, ch. 4; Piers, Singer 1953, chs 1–2.

577

Это различие не всегда является четким. Я могу сказать: «Мне стыдно за то, что я сделал». Но в случаях, когда это не просто вольное использование слов, это выражение, скорее всего, будет означать тот факт, что я рассматриваю то, что я сделал, как проявление слабости, недостойной моих идеалов.

578

Весомый аргумент на эту тему представлен в: Williams 1993b.

579

Об отношении между стыдом и смущением см.: Nussbaum 2004a, p. 204–206. Я утверждаю, что смущение всегда носит социальный характер, в то время как стыд – нет. Смущение легче, чем стыд, и очень часто смущение даже чувствуется легче, поскольку что-то не на своем месте, даже если речь не идет о серьезной неудаче (например, когда человек испытывает смущение, если кто-то указывает на то, что он забыл снять бирку с одежды). Это может быть связано с чем-то хорошим, если вы чувствуете себя некомфортно, когда кто-то на это указывает.

580

См.: Tomkins 1962–1963.

581

Прекрасная дискуссия на этот счет представлена в: Morrison 1989, p. 48–49.

582

Это центральная тема «Эмиля» Руссо; аристократы подобны большим младенцам, которые ничего не могут сделать для себя и поэтому вынуждены делать других рабами; напротив, юный Эмиль научится постоять за себя.

583

В 2012 году университет открыл на своем кампусе статую Амбедкара и кафедру доктора Б. Р. Амбедкара по конституционному праву Индии в Юридической школе университета. Первые лекции на кафедре были прочитаны в 2012 году Рамачандрой Гухой – безусловно, интересным мыслителем, но определенно принадлежащим к высшей касте. Такой выбор лектора кажется проблематичным в свете собственных взглядов Амбедкара на «слова и поступки».

584

См. увлекательное, хотя и идеалистическое эссе Амбедкара «Which Is Worse? Slavery or Untouchability?» («Что хуже? Рабство или неприкасаемость?») (Ambedkar 1993b). Эссе включает обширные сравнения между неприкасаемостью и римским и американским вариантами рабства.

585

Ambedkar 1993a.

586

Ibid., p. 670–671.

587

Самые важные высказывания этого чрезвычайно плодовитого писателя см. в: Ambedkar 2008. Один из редакторов этого тома, далит Сухадео Тхорат, красноречиво писал о стигматизации и изоляции, которые ему самому пришлось пережить. Он также является бывшим главой Комиссии по университетским грантам и профессором экономики в Университете Джавахарлала Неру.

588

Цит. по: Ambedkar 2008, p. 319–320.

589

Ambedkar 2008, p. 217.

590

Ibid., p. 229.

591

Ibid., p. 206–234.

592

Ibid., p. 228–231.

593

См.: Ibid., p. 176, где цитируется доклад 1932 года: «На вопрос о численности неприкасаемых полученных ответов было достаточно, чтобы ошеломить любого. Свидетель за свидетелем заявляли, что неприкасаемых в его провинции было бесконечно мало. Не было недостатка в свидетелях, которые говорили, что неприкасаемых вообще не было!! Это было самое невероятное зрелище – видеть, как свидетели-индуисты лжесвидетельствуют, несмотря на истину, отрицая существование неприкасаемых или сокращая их число до ничтожной цифры. И к этому были причастны в том числе члены провинциального комитета избирательного права (Provincial Franchise Committee)».

594

Это справедливо даже для коммунистических партий: коммунистами Западной Бенгалии руководит очень элитная группа высших каст.

595

Parthasarathy 2012.

596

Эти вопросы я более подробно рассматривала в двух других работах: Nussbaum 2006a, chs 2–3 и Nussbaum 2004a, ch. 5.

597

Такие законы действовали в нескольких городах Соединенных Штатов. Чикагский указ 1911 года, запрещавший людям, «обезображенным до такой степени, что они могут быть неприглядными или отвратительными для других», появляться «на общественных улицах или других общественных местах города», действовал до 1974 года. (Максимальный штраф составлял пятьдесят долларов за каждое нарушение.)

598

TenBroek 1966.

599

Цит. по: Sunstein 2004, p. 93 (Санстейн, в свою очередь, цитирует по: Schlesinger 2003, p. 406).

600

См.: Martin 2009.

601

Martin 2009.

602

Изначально этот проект был выполнен не очень хорошо: часть шрифта Брайля была расположена слишком высоко, чтобы люди среднего роста могли дотянуться до нее.

603

Martin 2009 (цитирует интервью с Халприном на National Public Radio).

604

Цит. по: Sullivan 2009.

605

Мое рассуждение о политическом либерализме см. в 5-й главе. Также см.: Nussbaum 2011b.

606

См.: Thaler, Sunstein 2009.

607

Murdoch 1970, p. 17–23.

Content

Марта Нуссбаум
Политические эмоции. Почему любовь важна для справедливости

Предисловие к русскому переводу

ГЛАВА 1. ОДНА ПРОБЛЕМА В ИСТОРИИ ЛИБЕРАЛИЗМА

Часть I. История

ГЛАВА 2. РАВЕНСТВО И ЛЮБОВЬ РУССО, ГЕРДЕР, МОЦАРТ

I. «ТАК БУДЕМ ЭТИМ ДОВОЛЬНЫ МЫ ВСЕ!»

II. СТАРЫЙ РЕЖИМ И МУЖСКОЙ ГОЛОС

III. ЖЕНЩИНЫ: БРАТСТВО, РАВЕНСТВО, СВОБОДА

IV. ПРОСВЕЩЕНИЕ МУЖЧИНЫ

V. КЕРУБИНО, РУССО, ГЕРДЕР

VI. ВЫХОДЯ ЗА ПРЕДЕЛЫ ПОВСЕДНЕВНОСТИ?

ГЛАВА 3. РЕЛИГИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА I ОГЮСТ КОНТ, ДЖ. С. МИЛЛЬ

I. НА ПУТИ К ЛИБЕРАЛЬНОЙ ГРАЖДАНСКОЙ РЕЛИГИИ: ЗА ПРЕДЕЛАМИ РУССО И ГЕРДЕРА

II. КОНТ: РЕЛИГИЯ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА

III. МИЛЛЬ: КРИТИКА И ОБНОВЛЕНИЕ КОНТА

ГЛАВА 4. РЕЛИГИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА II РАБИНДРАНАТ ТАГОР

I. КОНТ В БЕНГАЛИИ

II. ТАГОР: ТРАГЕДИЯ «ДОМА И МИРА»

III. ТАГОР: РЕЛИГИЯ ЧЕЛОВЕКА

IV. ВНЕДРЕНИЕ НОВОЙ РЕЛИГИИ: ШАНТИНИКЕТАН И ТВОРЧЕСКАЯ СВОБОДА ЖЕНЩИН

V. ВНЕДРЕНИЕ НОВОЙ РЕЛИГИИ: ПОПУЛЯРНАЯ МУЗЫКА

VI. ПРОЕКТ КОНТА: ОЦЕНКА МИЛЛЯ И ТАГОРА

Часть II. Цели, возможности, проблемы

ВВЕДЕНИЕ КО ВТОРОЙ ЧАСТИ

ГЛАВА 5. ОБЩЕСТВО НА ПУТИ К СПРАВЕДЛИВОСТИ РАВЕНСТВО, ИНКЛЮЗИВНОСТЬ, РАСПРЕДЕЛЕНИЕ

I. ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ НАБРОСКИ ЦЕЛИ

II. ОСНОВНЫЕ ЦЕННОСТИ СПРАВЕДЛИВОГО ОБЩЕСТВА

III. КРИТИЧЕСКАЯ КУЛЬТУРА

IV. ВЫЗОВ СО СТОРОНЫ ПОЛИТИЧЕСКОГО ЛИБЕРАЛИЗМА

V. ИНСТИТУЦИИ И ЛЮДИ

ГЛАВА 6. СОСТРАДАНИЕ У ЛЮДЕЙ И ЖИВОТНЫХ

I. ПСИХОЛОГИЯ И СПРАВЕДЛИВОСТЬ

II. ГОРЕ И АЛЬТРУИЗМ У ЖИВОТНЫХ

III. СОСТРАДАНИЕ: БАЗОВАЯ СТРУКТУРА

IV. СОСТРАДАНИЕ У ЛЮДЕЙ И ЖИВОТНЫХ

V. НАБЛЮДЕНИЯ ЗА ЖИВОТНЫМИ: ОБЩИЕ И РАЗЛИЧНЫЕ ИСТОКИ МОРАЛИ

VI. НАБЛЮДЕНИЕ ЗА ЖИВОТНЫМИ: ОТСУТСТВУЮЩИЕ ПАТОЛОГИИ

ГЛАВА 7. «РАДИКАЛЬНОЕ ЗЛО» БЕСПОМОЩНОСТЬ, НАРЦИССИЗМ, ЗАРАЖЕНИЕ

I. «РАДИКАЛЬНОЕ ЗЛО» В СОЦИАЛЬНОЙ ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА

II. КАНТ О ЗЛЕ: НЕОБХОДИМОСТЬ БОЛЕЕ ПОЛНОЙ ТЕОРИИ

III. ЦЕНТР ВСЕЛЕННОЙ

IV. РОЖДЕНИЕ ЗАБОТЫ ИЗ ДУХА ЛЮБВИ

V. ИГРА И ПРОЕКЦИЯ

VI. ПРОЕЦИРУЕМОЕ ОТВРАЩЕНИЕ И СЕГМЕНТАЦИЯ: ГÓРА И БЕГЛЫЙ РАБ

VII. АВТОРИТЕТ И ОБЩЕСТВЕННОЕ ДАВЛЕНИЕ: ПОДПОРКИ ДЛЯ ЗЛА

Часть III. Публичные эмоции

ВВЕДЕНИЕ К ТРЕТЬЕЙ ЧАСТИ

ГЛАВА 8. ВОСПИТАНИЕ ПАТРИОТИЗМА ЛЮБОВЬ И КРИТИЧЕСКАЯ СВОБОДА

I. ДВУЛИКАЯ ПРИРОДА ПАТРИОТИЗМА

II. ПОЧЕМУ ПАТРИОТИЗМ?

III. СЦИЛЛА: ИСКЛЮЧАЮЩИЕ ЦЕННОСТИ, ПРИНУЖДЕНИЕ СОВЕСТИ, НЕКРИТИЧЕСКАЯ ГОМОГЕННОСТЬ

IV. ХАРИБДА: «РАЗБАВЛЕННАЯ МОТИВАЦИЯ»

V. ИСТОРИЯ: ВАШИНГТОН, ЛИНКОЛЬН, КИНГ, ГАНДИ, НЕРУ

VI. ИНДИЯ: ДВА ГИМНА, ДВА ФЛАГА

VII. ПАТРИОТИЗМ В ШКОЛАХ: СОДЕРЖАНИЕ И МЕТОДЫ ПРЕПОДАВАНИЯ

VIII. ИНСТИТУЦИОНАЛЬНЫЕ СТРУКТУРЫ ПОДДЕРЖКИ

ГЛАВА 9. ДРАМАТИЧЕСКИЕ И КОМИЧЕСКИЕ ПРАЗДНЕСТВА ФОРМИРОВАНИЕ СОСТРАДАНИЯ, ПРЕОДОЛЕНИЕ ОТВРАЩЕНИЯ

I. ТЕАТР ТЕЛА

II. ТРАГИЧЕСКОЕ ЗРИТЕЛЬСКОЕ СОЗЕРЦАНИЕ И ДОЛЖНОЕ СОСТРАДАНИЕ

III. ТРАГИЧЕСКИЕ ДИЛЕММЫ И ОСНОВОПОЛАГАЮЩИЕ ПРАВА

IV. КОМЕДИЯ И ТО ХОРОШЕЕ, ЧТО ЕСТЬ В ЖИЗНИ

V. СОЗЕРЦАНИЕ ТРАГЕДИИ В СОВРЕМЕННЫХ ДЕМОКРАТИЯХ

VI. КОМИЧЕСКИЕ ПРАЗДНЕСТВА

ГЛАВА 10. ВРАГИ СОСТРАДАНИЯ СТРАХ, ЗАВИСТЬ, СТЫД

I. СОСТРАДАНИЕ В ОСАДНОМ ПОЛОЖЕНИИ

II. СОСТРАДАНИЕ ПРОТИВ САМОГО СЕБЯ

III. СТРАХ: ОГРАНИЧИВАЮЩАЯ ЭМОЦИЯ

IV. ЗАВИСТЬ И СПРАВЕДЛИВОСТЬ: ОБЩИЙ ПРОЕКТ

V. СТЫД И СТИГМА

VI. НАСАЖДЕНИЕ СОЮЗОВ ДРУЗЕЙ

ГЛАВА 11. ПОЧЕМУ ЛЮБОВЬ ВАЖНА ДЛЯ СПРАВЕДЛИВОСТИ

I. ПЕРЕОСМЫСЛЕНИЕ «ГРАЖДАНСКОЙ РЕЛИГИИ»

II. ИДЕАЛЬНОЕ И РЕАЛЬНОЕ

III. ЧАСТНОЕ И ОБЩЕЕ

IV. ГРАЖДАНСКАЯ КУЛЬТУРА И «ПОЛИТИЧЕСКИЙ ЛИБЕРАЛИЗМ»

V. СОДЕРЖАНИЕ И СВОБОДА

VI. ПРИСУЩЕЕ И ИНСТРУМЕНТАЛЬНОЕ

ПРИЛОЖЕНИЕ. ТЕОРИЯ ЭМОЦИЙ, ЭМОЦИИ В МУЗЫКЕ «БУРЯ МЫСЛИ»

БЛАГОДАРНОСТИ

ЛИТЕРАТУРА

Сноски