Талья Блокланд

Сообщество как городская практика

Благодарности

Как обычно, эту книгу не удалось бы написать без помощи других людей. Когда этот проект уже шел полным ходом, в моем отделе в качестве студента-ассистента начала работать Лина Эверт. Если существуют дары свыше, то она оказалась для меня именно таким даром. С того самого момента, как она стала работать вместе со мной, она обеспечила максимальный комфорт – начиная с того, что приносила мне кофе и ликвидировала хаос в моем офисе (хотя ни то, ни другое не входило в ее служебные обязанности), и вплоть до выполнения утомительного труда по поиску ссылок и блестящей подготовительной работы с некоторыми источниками. На более поздней стадии к моему проекту подключились Селия Буали, Селен Эрисок и Тиджен Аткайя. Я выражаю признательность столь прекрасным ассистентам и благодарна им всем. Тем временем Сюзанна Рааб, Роберт Виф и Катарина Крузе помогали мне в других проектах, так чтобы не все мои дела оставались без внимания, пока я исчезала, чтобы заниматься написанием этой книги.

Первым ее критическим читателем выступил Хенрик Шульце – исследователь, работающий с направлениями, близкими к теме сообщества. Кроме того, я благодарна ему и как своему персональному ассистенту: без него моя жизнь в академических стенах была бы полным хаосом. Моя маленькая группа по социологии города в Университете Гумбольдта, включающая Хенрика Лебуна и Андрея Хольма, представляет собой практику сообщества в почти ежедневном режиме. Замечательно, когда у тебя есть место, вдохновляющее к работе. Спасибо вам, парни.

Первоначально я обратилась в издательство Polity с другим проектом – готовящейся к выходу книгой «Андеграунд большого города». Затем, когда издательство попросило меня взамен написать небольшую книгу о сообществе, я увидела в этом великолепную возможность переформулировать и заново упорядочить некоторые темы, над которыми я работала последние несколько лет, доведя до завершения тезисы книги «Городские связи»[1], которая также была издана Polity в 2003 году. Когда я опаздывала и нуждалась в дополнительном времени, Джонатан Скерретт, мой редактор в Polity, демонстрировал терпение и веру в то, что у меня все получится, – и то и другое мне очень требовалось. Снова работать с Polity было для меня огромным удовольствием.

Многие идеи этой книги формировались медленно. Студенты семинара по сообществу и социальному капиталу способствовали моему переосмыслению некоторых вещей, о которых пойдет речь ниже. Беседы со студентами в рамках другого семинара, посвященного «изобретательным городам», в особенности с Ханной Шиллинг, Карлоттой Джустоцци и Даниэлой Кругер, подтолкнули меня к уточнению собственных идей о значимости публичной осведомленности (public familiarity) и мимолетных столкновений (fluid encounters), противоположных социальным связям, и помогли осознать, что утверждение о сообществе как «воображаемом» или «символическом» не так уж удачно. Я счастлива работать в месте, которое дает мне так много академической свободы в преподавании и собирает на моих занятиях столь ярких и вдохновляющих студентов. Хотя я не делала прямых презентаций тезисов, выдвинутых в этой книге, в каких-либо докладах или дебатах, я обязана множеству бесед со своими товарищами по академическому сообществу в разных частях света, которые помогли мне тщательно обдумать написанное здесь. Тим Батлер, Сьюзи Холл, Алан Хардинг, Кристине Хентшель, Эмма Джексон, Патрик Ле Гале, Джулия Наст, Сальвадор Сандоваль, Майк Сэвидж, Абдумалик Симон и Пол Уотт – все они повлияли на мое осмысление темы книги вне зависимости от того, осознают они это или нет.

Ким, Сэм и Джона страдали вместе со мной, когда мне приходилось бороться с текстом, а когда книга писалась легко, я могла бы уделять им больше внимания. Ким уже понимает, что написание книг важно для меня: «Иди пиши, мама, потому что это делает тебя счастливой». Я горжусь ее поддержкой, пониманием и просто тем, что она есть на свете. Неожиданно и внезапно гораздо больше, чем просто поддержку, мне оказал один прекрасный человек, который отдавал мне для работы свой кухонный стол – но не хотел бы, чтобы его имя было упомянуто. Спасибо тебе, Мечтатель.

Берлин, 29 февраля 2016 года

1. Введение

Одни люди могут пускать корни в том или ином месте, другие же могут пускаться в путь, но все они непременно осуществляют сообщество на практике (do community). В Кёпенике, районе на юго-востоке Берлина, некоторые люди в возрасте 30–50 лет, главным образом мужчины, встречаются у «Дома старого лесника» – так называется стадион их футбольной команды «Унион» из Второй Бундеслиги, – и их привычное поведение на публике и явное знакомство друг с другом подразумевают, что они давно всё знают об этом месте и его общей истории. Они практически реализуют сообщество в качестве «публичного действия» внутри стадиона и за его пределами, когда приветствуют старых знакомых, болтают, задают вопросы о друзьях друзей и старых школьных товарищах, пьют пиво. Проходя на стадион с годовыми абонементами, они минуют компании подчеркнуто стильных «новых» берлинцев – мужчин и женщин. Эти «новые» берлинцы тоже пришли на матч, раз уж команда второй лиги тут, похоже, является чем-то вроде культа. Люди первого типа явно привязаны к этому месту, а их представления о нем и то, как они разыгрывают местную идентичность, конструируют некое сообщество. Им противостоят «новые» берлинцы, которые приняли этот город как свой в данный момент времени, поскольку они пребывают здесь мимоходом (en route). Эти болельщики сравнивают ощущения от «атмосферы» стадиона в Восточном Берлине со своими воспоминаниями о других футбольных лигах – в других городах и других странах, – матчи которых тоже пользуются большой популярностью у местных. У этих людей есть свои пути; их представления о месте и способы исполнения приобретенных ими на какое-то время локальных идентичностей также составляют сообщество, но совершенно иного типа – по крайней мере на взгляд социолога.

Понятие сообщества, отмечает Питер Хэмилтон, «предоставляет как средство охвата широкого разнообразия социальных процессов, так и идею, обладающую чем-то гораздо большим, нежели просто техническим значением, поскольку она указывает на символы, ценности и идеологии, которые обращаются среди людей» (Hamilton 1985: 8). Сообщество проявляет себя в деталях повседневной жизни. Социум трансформируется, но люди «продолжают наделять высокой ценностью то, что они называют сообществами» (Charles and Davies 2005: 672). Как утверждал Бенедикт Андерсон в своей влиятельной книге «Воображаемые сообщества», «все сообщества… являются воображаемыми. Сообщества следует различать не по их ложности/подлинности, а по тому стилю, в котором они воображаются» (Anderson 1991: 6 / Андерсон 2016: 48). Но каким образом подобные воображения возникают в качестве социальных конфигураций? Мы можем спрашивать у людей, где именно они ощущают принадлежность к своему сообществу или что именно они воспринимают как свое сообщество, но даже в этом случае мы мало что поймем о процессах и механизмах, которые формируют подобные сообщества и связанный с ними опыт. Известно, что определенное значение для подобных восприятий имеет (или не имеет) «место», но неизвестно, каким образом это происходит. Каким образом сообщество, будучи воображаемым, возникает в социальной практике или в качестве ее формы?

Задачей ряда недавних исследований, посвященных принадлежности (belonging), было теоретическое осмысление «места» для нового человеческого ощущения общности в эпоху возросшей мобильности. Но одно дело говорить о том, где человек ощущает себя на своем месте, и совсем другое – переживать этот опыт посредством практики. Именно поэтому Михаэла Бенсон и Эмма Джексон (Benson and Jackson 2013: 794) подчеркивали необходимость включения перформативности в рассмотрение принадлежности: «Люди не просто выбирают место для жизни, соответствующее их габитусу, – это места формируются посредством повторяющихся каждодневных взаимодействий и воздействий, которые влияют и на район проживания, и на конкретного индивида». Ощущение принадлежности – это не просто некое чувство, это результат практик, в особенности перформативных, или социальных практик «перед другими» (Helbrecht and Dirksmeier 2013: 286). Необходимые подмостки для этого обеспечивают городские пространства (ibid.: 283), и в этой небольшой книге будет рассмотрена концепция сообщества как городской практики.

Поскольку все больше людей не живут там, где они родились, а различные человеческие пути, такие как жизнь в диаспоре, могут становиться источником взаимосвязи и единения, конструирование того, что означает «сообщество», оказывается все более разноплановым, динамичным и спорным. Даже те, кто давно живут в берлинском районе Кёпеник, ощущают, что «сообщество» изменилось. То, что мы можем наблюдать на стадионе «Дом старого лесника», резонирует с происходящим в других местах.

Италоамериканцы в Нью-Хейвене (штат Коннектикут) столкнулись с тем, что их «сообщество» изменилось. Исходно это было сообщество итальянских иммигрантов, работавших на фабриках Нью-Хейвена, но после того, как италоамериканцы переселились в пригороды, их район пережил деградацию. Строительство скоростного шоссе, прошедшего сквозь его территорию, вытесняло оттуда людей – так разрушались привязанности к месту, формирующиеся посредством повседневных практик. Миграция афроамериканцев из южных штатов в крупные города на севере США вела к дальнейшей демографической трансформации этих мест. Сегодня италоамериканцы снова прославляют свое утраченное сообщество и наследие во время церковных праздников и местных фестивалей, дистанцируясь от соседей из белого среднего класса, которые в дальнейшем перебрались в их район и подвергли его джентрификации (Blokland 2009a). «Коренные» пожилые голландки из Хиллеслёйса – района Роттердама, где большинство мужчин работали на давно закрытых судоверфях, – теперь вместе с людьми более полусотни национальностей делают покупки на местной торговой улице, на которой все мясные лавки давно стали халяльными. Когда эти женщины жалуются, что больше не могут купить свиные отбивные, они выражают ощущение, что их «сообщество» изменилось (см. Blokland 2001). Кто-то даже может намекнуть, что вот он – кризис. Существует много претензий к восточногерманскому режиму, но в коллективных воспоминаниях присутствует представление о том, что сообщество тогда было более сплоченным и более участливым, так что люди держались вместе, несмотря на всевозможный контроль со стороны Штази и то, как это влияло на доверие между ними, – теперь же этот тип сообщества утрачен. Если у тех же италоамериканцев хватало денег на то, чтобы поселиться в огороженном белым забором односемейном доме с лужайкой, они отдавали предпочтение такому жилью, но при этом по-прежнему верили, что солидарность их старого квартального сообщества никуда не делась. В Хиллеслёйсе перед Второй мировой войной царила нищета, происходили религиозные и политические стычки, но и там вы часто услышите, что «раньше мы были одним целым».

Является ли все это ностальгическими сетованиями по утраченному сообществу? Ностальгия и сообщество идут рука об руку, поскольку ностальгия придает смысл актуальным переживаниям самости и идентичности. Как утверждают Шон Филд и Фелисити Суонсон (Field and Swanson 2007: 11),

расхожие культурные мифы… наиболее значимым образом… наделяют людей аппаратом терминов и верованиями для того, чтобы понимать множество вызовов большого города и справляться с ними. Наше чувство самости и наши идентичности находятся в процессе становления посредством целостности и прерывистости, тождественности и различия, сплоченности и вытеснения, приватного и публичного существования (Field and Swanson 2007: 11; см. также Lasch 1991: 120).

Расхожие образы, включая ностальгические репрезентации прошлого, формируют идентичности и наделяют людей способностью к действию. Как отмечала Сельма Лейдесдорфф (Leydesdorff 1994) в своем исследовании воспоминаний еврейского сообщества Амстердама до Второй мировой войны, роль конструкций прошлого, скорее, помогать разыгрывать ситуации здесь и сейчас, нежели отражать, как все было когда-то. Аналогичным образом Джеймс Фентресс и Крис Уикхем отмечают, что «способ порождения и понимания воспоминаний о прошлом у тех или иных социальных групп напрямую указывает на то, как они понимают свое положение в настоящем» (Fentress and Wickham 1992: 126). Само существование подобных общих сюжетов демонстрирует, что сообщество остается «публичным действием» (public doing), согласно определению Ричарда Дженкинса (Jenkins 1996), приведенному, что характерно, в его небольшой книге об идентичности, – хотя при этом оно «конституируется лишь символически», в качестве некоего сообщества, которое больше не существует (Charles and Crow 2012: 400; см. также Morgan 2005: 563–564). Посредством ностальгии фрагментированные сообщества могут представляться целостными и едиными: ностальгия «становится способом создания связей» (Savage et al. 2010: 117) и формирует сюжеты о принадлежности, в основе которых лежит конкретное место. Так что, на мой взгляд, изложенные выше истории восточных берлинцев, италоамериканцев или роттердамцев – это не просто ностальгические сетования по утраченному сообществу.

В приведенных примерах сюжеты из прошлого выступают в качестве публичных перформансов, демонстрирующих, что сообщество могло измениться, но отнюдь не утрачено; что утрачено или, точнее, трансформировано, – это однозначное совпадение «сообщества» с «местом». Сообщества, которые накладываются друг на друга в больших городах (и при этом могут даже не обладать территориальным закреплением), способны состоять из профессиональных групп или формироваться по признаку религии или принадлежности к той или иной площадке в интернете, а не по географическому критерию (Charles and Crow 2012: 400). Как демонстрируют Пит Конингс, Рейк ван Дейк и Дик Фукен (Konings, van Dijk and Foeken 2006: 4) применительно к крупным городам Африки, связи с внешним миром, даже поверх национальных границ, приобрели значимость. Следовательно, в качестве референтов для воображения сообществ могут выступать определенные местности, однако люди все чаще не привязываются к тем местам, где они родились и выросли, и формируют взаимосвязи на больших расстояниях. Но в тривиальном употреблении термина «сообщество» эта трансформация связи между сообществом и местом оставляет впечатление, будто сообщество как таковое было утрачено.

Тем не менее потребность в сообществе, похоже, повсеместна. Градостроителям нужно работать с «сообществом», вмешательства полиции требуют поддержки со стороны «сообщества», активисты организуют протесты от имени «сообщества». В таких городах, как Мумбаи и Сан-Паулу, движения за решение жилищного вопроса и движения за гражданские права организуют протесты с помощью «сообщества». Интерес к сообществу возрождает политика идентичности, предполагающая, помимо прочего, что жалобы «должны быть услышаны и признаны, а не затеряны среди однородного либерально-демократического общества» (Macdonald, Edwards and Savage 2005: 596). Зачастую на проблемы, связанные с «сообществом», «возлагается ответственность за особенно беспокоящие людей аспекты общественной жизни, включая одиночество, преступность, страх и неустроенность» (Day 2006: х). Способы использования понятия «сообщество» в политическом контексте могут приводить разные группы к «общему знаменателю» сообщества на практике. Когда несколько лет назад мужчина с турецкими мигрантскими корнями заколол школьного учителя в одном из голландских городов, политики потребовали от лидеров «турецкого сообщества» сделать по этому поводу заявление. Аналогичный пример приводит Пнина Уэрбнер (Werbner 2005: 747): бунты молодых мусульман из Южной Азии в Олдеме и Брадфорде, подвергшихся деиндустриализации городах на севере Англии, породили призывы к «азиатскому сообществу» лучше «интегрироваться». Как отмечает Уэрбнер,

значимым моментом является то, что сообщества Брадфорда или Олдема, в которых, как утверждалось, отсутствовали лидерство и единство, не воспринимались как исключительно азиатские или белые – в этих сообществах были и те, и другие, что стирало различие между ними. Таким образом, нечто расовое, патологическое, а фактически и криминальное приписывалось внутренней социальной целостности и культурной индивидуальности этнического сообщества, а затем и сообщества белого рабочего класса, ‹…› тесно с ним связанного (Werbner 2005: 748).

В инициативах для сообществ, в действиях во имя сообществ или в призывах к сообществам это понятие возникает вновь и вновь. Как в позитивном, так и в негативном контексте оно указывает на некую сущность (entity), которая обладает целостностью, связностью или сплоченностью, а также имеет четкие границы. Чаще всего эти границы считаются социальными в том смысле, что сообщество кончается там, где кончаются сетевые взаимосвязи, и географическими, то есть ограниченными определенной территорией. Таким образом, сообщество является широко используемым термином. Его удобство заключается в том, что он неточен и нагружен положительными коннотациями: сообщество есть социальное «нечто», против чего невозможно занимать позицию (Williams 1976: 65–66; Etzioni 1995; Tam 1998 – цит. в: Day 2006: 14).

Эти неточности, моральные коннотации и хождение понятия «сообщество» в политической сфере могут выступать и причинами того, почему сегодняшние исследователи-урбанисты, как и другие представители социальных наук, не испытывают особого желания его использовать. Если по поводу других принципиально спорных понятий, в особенности тех, что явно расположены в левой части политического спектра, у них возникает мало возражений, то «сообщество», похоже, вызывает у них отвращение. Это слово, мол, вышло из моды – более того, оно не просто старомодно, а может быть, и консервативно. Напротив, новая терминология урбанистики связана с сопричастностью, домом, привязанностью к месту и идентичностью. Полагаю, что порой для такого изменения терминологии есть четкие концептуальные основания, но в иных случаях это изменение демонстрирует опасение браться за понятия или темы, которые имеют значение для жителей районов Кёпеник в Берлине, Вустер-Сквер в Нью-Хейвене или Хиллеслёйс в Роттердаме, – однако их непросто поместить в рамки мейнстримных урбанистических исследований. Проблема, связанная с понятием сообщества, заключается в том, что оно всегда имеет политический характер – оно всегда в значительной степени связано с властью, – но ни в критических урбанистических исследованиях, ни в таких же работах более конформистского, а то и консервативного толка оно по определению не имеет политической прописки. Лишь потому, что в социальных дисциплинах изначальный подход к идее сообщества связывал ее с «органическими» и естественными характеристиками, это понятие, похоже, «неизбежно… принадлежит в большей степени социальному порядку прошлого» и отождествляется с «ситуациями стабильности и устойчивости», так что вся дискуссия уклоняется в консервативную сторону (Day 2006: 6), а «изменение стало конструироваться в качестве его недруга» (ibid.: 8).

Термин «сообщество» слишком часто использовался для описания отнюдь не безобидных политических практик, для выявления аутсайдеров и козлов отпущения, для моральных призывов в поддержку действий, которые наносили вред другим группам и индивидам, или к участию в этих действиях; кроме того, это понятие функционировало в качестве одного из механизмов власти и ее реализации в процессе формирования наций (Anderson 1991 / Андерсон 2016). В политическом смысле оно может подразумевать целостность и гомогенность в ущерб открытости изменениям и разнообразию. Академическая история этого термина слишком легко предполагает целостность и гомогенность в том смысле, которые не вполне соответствуют современному миру мобильностей и разнообразия. Когда «встречи с чужаками и культурные отличия оказываются неотъемлемыми составляющими повседневной жизни в большом городе» (Dirksmeier, Helbrecht and Mackrodt 2014: 300) – а именно так многие исследователи представляют себе мир (Amin and Graham 1997; Valentine 2007; Vertovec 2007), – вероятно, более целесообразными стали другие понятия, такие как «принадлежность» (belonging) или «идентичность места». Наконец, о сообществе было написано так много, что можно задаться вопросом, осталось ли хоть что-то к этому добавить. Джордж Хиллери уже в 1950-х годах перечислял 94 определения сообщества (Hillery 1958). Маргарет Стейси более 35 лет назад сомневалась, является ли вообще сообщество полезным абстрактным понятием (Stacey 1969)[2], – по ее мнению, создание «чувства принадлежности» посредством помещения его в центр сообщества делает последнее побочным концептом (ibid.: 134). В самом деле, определения сообщества зачастую подразумевают чувство принадлежности, поскольку они включают коллективные (communal) интересы и идентичности, нередко связанные с конкретными локациями (Watt 2013: 226). При наличии всех этих проблем, окружающих понятие сообщества, можно усомниться в его полезности для урбанистических исследований. Если ему невозможно дать определение за рамками нормативности, если его невозможно с легкостью измерить, если нельзя договориться о его значении, возможно, будет больше толка в том, чтобы вообще от него избавиться. В таком случае действительно ли нужна еще одна книга о сообществе? Да, нужна, и вот почему.

Прежде всего, сообщество продолжает проявлять себя в деталях повседневной социальной жизни. Многие социальные трансформации, часто обобщаемые емкими понятиями наподобие постиндустриализации, глобализации или поздней модернизации, повлияли на способы наших отношений с другими людьми в пространстве и времени в условиях временно-пространственного сжатия (Harvey 1989 / Харви 2021). Зигмунт Бауман (Bauman 1990: 38–42 / Бауман 1996: 44–48) вопреки Херберту Гансу (Gans 1962: 104) указывает, что физическая близость (например, проживание в одном районе) и духовная близость – это не одно и то же: «Духовная или нравственная близость заключается в нашей способности (и готовности) испытывать чувство товарищества: воспринимать других людей как субъектов наравне с собой, с их собственными целями и правом добиваться этих целей, с их эмоциями, подобными нашим, и такой же способностью испытывать наслаждение и страдать от боли» (Bauman 1990: 40 / Бауман 1996: 46). Однако люди, причем не только те, кто испытывает чувство утраты, «продолжают наделять высокой ценностью то, что они называют сообществами» (Charles and Davies 2005: 672). Для резко и быстро меняющихся больших городов особенно характерно то, что нам, похоже, остается только гадать, кто по-прежнему входит в тот или иной круг общих интересов и как проводятся границы, отделяющие тех, кто в него не включен.

Во-вторых, понятие «сообщество» обладает высокой ликвидностью в социальной политике и политической деятельности, особенно когда оно становится тайным оружием против любых разновидностей «зла» – от неудобств, бедности и безработицы в том или ином районе до проблем с поведением детей и преступности в городах. Обращение к решениям, основанным на сообществах, – отход от общенациональных проблем – можно рассматривать как инструмент консервативной политики (Fisher and Romanofsky 1981: xii). При таком подходе сообщество становится равнозначным чему-то вроде социальной целостности в семьях, отдельных районах и городах, которая должна обеспечивать социальный капитал и коллективную эффективность (collective efficacy) для ликвидации проблем (о социальном капитале см. Blokland and Savage 2008; o городских изменениях и социальном капитале см. Blokland and Rae 2008). Не все районы должны напоминать деревни, но в практической политике и в политических программах, равно как и в определенных группах академического сообщества, похоже, существует общее мнение, что для сохранения пригодных для жизни районов требуется то или иное публичное присутствие социального капитала (Lofland 1989: 90). Урбанисты не могут просто так повернуться спиной к этому понятию и с пренебрежением относиться к нему как к одному из аспектов неолиберального проекта (van Houdt and Schinkel 2014). Скажем, могут вполне соответствовать действительности утверждения, что рекомендации создавать устойчивые сообщества представляют собой некую неолиберальную риторику, а призыв к более сильным сообществам есть разновидность неолиберального перекладывания ответственности с государства на людей (responsibilization) (ibid.), однако политический курс не изменится от того, что научное сообщество все это зафиксировало. Если политики и лица, принимающие ключевые решения, намерены коммуницировать с «сообществами, то им нужен кто-то, к кому они будут обращаться» (Taub et al. 1977: 433), даже несмотря на то, что проживание в конкретном месте все в меньшей степени будет основой сообщества в повседневных действиях людей. Городские проблемы в повседневной жизни слишком гнетут, а стало быть, мы не можем ждать, пока весь остальной мир – я имею в виду мир за пределами круга радикальных урбанистов – узнает о ловушках неолиберализма. Для наступления системных перемен может потребоваться определенный срок. Следовательно, в данный момент мы можем заодно – именно заодно, а не вместо – захотеть потратить какое-то время на скрупулезный анализ взаимосвязи между сообществом и местом, неотъемлемой для такого рода политики, а следовательно, мы сможем продуктивно критиковать пространственный детерминизм подобных подходов (о пространственном детерминизме см. Gans 1991).

В-третьих, глобализация стремительно меняет городскую жизнь. Под знаменем «сравнительного урбанизма» исследователи притязают на попытку уйти от своей ориентации на Глобальный Север в направлении более универсального подхода к рассмотрению «мира городского» (the urban world) (Robinson 2016). Поэтому нам необходимо осмыслить то, как понималось сообщество до последнего времени. Первоначально его прочным основанием были деревни и городские районы, мозаика устоявшихся, ограниченных и не подверженных влияниям «извне» социальных миров, как будто эти миры конструировались только локально и не были связаны никакими отношениями с миром за их пределами. Данное понимание сообщества долгое время преобладало в британских исследованиях сообществ, примером чего может служить работа Рональда Франкенберга «Деревня на границе» (Frankenberg 1957) – исследование одной валлийской деревни глазами ее жителей как сообщества, которое объединяют родственные связи, знакомства и изоляция (см. также Pahl 2005: 625). Функциональное определение «сообщества» для Франкенберга могло выражаться посредством социальной связности, локальности и эмоциональной связи с сообществом (Morgan 2005: 642). Его подход предполагал, что сообщество является локально ограниченной единицей, внутренние структуры которого могут быть изучены и описаны, в особенности с помощью применения этнографических методов. Подобный подход демонстрирует сходство с валом исследований сообществ, где для анализа социальных структур отдельных местностей США «в целом» применялись антропологические методы – самым известным из них является работа Роберта и Хелен Линд «Миддлтаун». Как мы увидим в дальнейшем, здесь также имеется аналогия с исследованиями сообществ Чикагской школой.

Однако социальные трансформации повлияли не только на «самооценку» сообществ (Pahl 2005: 632) таким образом, что люди стали ощущать наступление эпохи нехватки сообщества – даже несмотря на то, что эта конструкция, как указывает Пал (ibid.: 633), могла прежде всего существовать в их умах. Стремительные социальные перемены также породили необходимость в переосмыслении сообщества как социологического понятия и в уходе от его морфологического понимания, которое можно обнаружить в упомянутых ранних исследованиях сообществ. Этот момент отметил А. Л. Эпстейн в своей работе о городе Луаншья в Замбии (Epstein 1964, цит. в: Hannerz 1980: 145). В центре альтернативных направлений, к которым переходили исследования сообществ, оказались социальные взаимосвязи и социальный капитал (Pahl 2005: 649), или же так называемые персональные сообщества[3] – последние (по меньшей мере, согласно оценке Дэвида Моргана) давали «более точное отражение нашего нынешнего способа существования, нежели исследования, основанные на существующих на карте территориях» (Morgan 2005: 652). Как отмечали Белл и Ньюби, «постепенно пришло осознание, что общая локация в материальной структуре сообщества могла выступать лишь исходной точкой для исследования, и мало кто из социологов мог принимать данный фактор как единственную независимую переменную» (Bell and Newby 1974: xlvii).

Недавние новшества в исследованиях сообщества заключаются в обращении к избирательной принадлежности (elective belonging) (Savage, Bagnall and Longhurst 2005; Watt 2009). Хотя это направление исследований отражает мобильности и жизненные пути в их отношении к месту, оно сводит сообщество к некоему моменту личного характера, о чем мы еще поговорим ниже.

В этой книге будет показано, что обозначенные концепции содержат важные интуиции относительно процессов конструирования места, однако этого недостаточно, поскольку они не способствуют пониманию того, каким образом сообщества воображаются в качестве коллективных и культурных фигураций. Я намеренно использую это довольно абстрактное понятие. С точки зрения реляционной социологии, фигурация представляет собой «родовое понятие для паттерна, который взаимозависимые люди в качестве групп или индивидов формируют друг с другом» (Elias 1987: 85; o реляционной социологии см. Tilly 1998 и Emirbayer 1997)[4]. В этой книге утверждается, что для понимания сообщества как культурной и коллективной сущности необходимо рассматривать его, используя формулировку Дженкинса (Jenkins 1996), в качестве набора публичных практик (см. также Roy 1994: 154). Недавно у социологов города и географов вновь появился интерес к публичным практикам, или перформансам (Benson and Jackson 2013; Dirksmeier et al. 2014). Не думаю, что рассмотрение социального сквозь теоретическую призму перформанса представляет собой нечто новое, однако уверена, что использование в нашем мыслительном инструментарии понятия «перформанс» в смысле некой публичной практики позволяет заострить теоретическое понимание сообщества в глобализированном «мире городского» (the urban world).

Таким образом, моя задача – разработать не претендующую на всеохватность теорию сообщества как городской практики. Как мы увидим, ни нормативное содержание солидарности и единения, ни тот тип связей, в рамках которого люди взаимодействуют со своим окружением, не исчерпывают современное понимание сообщества в глобальном мире городов. Я предлагаю осмыслять сообщество сквозь призму разных форм социальных отношений – от мимолетных столкновений до прочных вовлеченностей – вместо допущения, что основу сообщества формируют определенные типы отношений – например, с соседями, семьей и друзьями. Я буду приводить доводы в пользу такого понимания сообщества, которое уходит от воплощения его в качестве пространственного понятия. Напротив, городское сообщество как набор публичных действий может оказываться прикрепленным к городским районам – но это не обязательный момент. Там, где это происходит, оно может и не включать в себя всех местных жителей, что не делает формирование подобного сообщества проблематичным. Таким образом, это позволяет исследователям изучать релевантность сообщества в рамках многообразия отношений в городе (Hannerz 1980: 72) как набор эмпирических практик, из которых складывается город, включая властные отношения и различные формы неравноправия в нем. В этом случае нам больше не требуется делать идеалистических допущений, что городские районы являются нашими современными сообществами, либо предаваться ностальгическим сетованиям, что они больше не являются таковыми. Ведь даже в том случае, когда мы больше не рассматриваем сообщества как локализованные по своей природе, сообщество по-прежнему может быть городским:

В каком бы отношении люди ни отличались друг от друга или ни сходились вместе в соответствии с иными принципами организации, те, кто попадают в город, тоже водят знакомство друг с другом и ловят взаимные мимолетные взгляды в своей локализованной повседневной жизни (Hannerz 1980: 99).

В рамках дальнейшего изложения мы прежде всего продемонстрируем, что старые понятия классической социологии и городских исследований по-прежнему оказывают влияние на наше (в том числе и мое собственное) осмысление сообщества, но их требуется подвергнуть критике по разным пунктам, таким как их сосредоточенность на индустриализации и понятии класса, осуществляемое ими противопоставление городского и сельского, а также пробуждаемый ими романтизм. Далее мы рассмотрим ту тенденцию в исследованиях сообщества, которая уводит нас от морфологических интерпретаций к персональным сообществам, построенным как сети слабых и сильных связей. Понимаю, что кто-то из вас сочтет это дурацким упражнением. Сегодня стало все более модным встревать в академические дискуссии с «оригинальными» собственными суждениями, не откладывая дело в долгий ящик, однако я не могу так поступить. Все мои утверждения напрямую основаны на моем собственном (выборочном) прочтении того, что сказано о сообществе предшествующими исследователями. Так что сначала я собираюсь провести вас через ряд их идей – понравится вам это или нет. Полагаю, что в контексте сообщества как практики или перформанса в нашу теорию следует включить то, что получило название «отсутствующих связей» – таким образом, сетевая точка зрения содержит полезные интуиции, но только ее одной недостаточно. Понимание сообщества как персонального набора сетевых связей нелегко сочетается с символизмом культурного понимания сообщества. Кроме того, такое понимание может иметь мало общего с тем, что получит название «публичной осведомленности», порождаемой связями, природа которых не является персональной.

Однако, как будет показано в главе 3, эти прочие связи особенно важны в условиях глобализации, когда практики сообщества являются реакцией на «общество риска» (Beck 1986 / Бек 2000) или на общество, в котором социальные связи становятся нестабильными и ненадежными в условиях «текучей современности» (Bauman 2000: 169–170 / Бауман 2008: 183). Здесь онтологическая ненадежность проявляется, помимо прочего, в неуверенности относительно локального. Бауман использует образ текучего общества, поскольку «жидкости, в отличие от твердых тел, не могут легко сохранять свою форму». Жидкости постоянно меняются: «В настоящее время не хватает именно таких паттернов, кодексов и правил, которым можно подчиняться, которые можно выбрать в качестве устойчивых ориентиров и которыми впоследствии можно руководствоваться» (ibid.: 7 / там же: 13). Хотя некоторые городские обитатели, а особенно относящиеся к среднему классу, могут определять свои социальные идентичности и связи с местом посредством перформансов выборочной или избирательной (elective or selective) принадлежности, у других возникают транснациональные идентичности, которые ставят под вопрос взаимосвязь между сообществом и одним-единственным местом. Или же они идентифицируют себя поверх сконструированных этнических границ, в том числе посредством практик исключения, по меньшей мере символических, а возможно, и социальных – в том смысле, что они позволяют накапливать благоприятные возможности (Tilly 1998). Таким образом, подобные исключения заставляют обратить внимание на власть – возможно, самый игнорируемый аспект осмысления сообщества, за исключением дискуссий политологов о власти сообщества. Подобные дискуссии не касаются власти исключать из сообщества – напротив, сообщество в них рассматривается как некое место, а предметом исследования становится политическая власть внутри него (краткое изложение см. в: Harding and Blokland 2014: 32–36).

Слово «сообщество» благозвучно, и сложно выдвигать какие-то аргументы против него как такового. Однако в главе 4 будет показано, что понятие власти является неотъемлемой необходимостью для изучения сообщества, причем в ином смысле, нежели оно появлялось до настоящего времени. Особенно в том случае, когда сообщество как практика предполагает коллективные действия с требованиями, касающимися городского пространства, иерархия мест, характеризующих город, становится иерархией сообществ и идентичностей, что ведет к дальнейшим дискриминациям и накоплению благоприятных возможностей. Как утверждается в последней главе, из этого момента проистекает вывод, что сообщество подразумевает работу по проведению границ. Не столь очевидно, каким образом проводятся подобные границы, когда под сообществом не подразумевается район города, что соответствует его определению, и не только социальные взаимосвязи. При рассмотрении «сообщества» как культурного понятия наборы публичных практик, которые формируют сообщество, и создаваемая ими «публичная осведомленность» занимают в нашем рассмотрении центральное место. В текучем глобализированном мире городов это означает, что категории, на которых основаны подобные практики, постоянно пребывают в движении. Это открывает новые перспективы для эксклюзии, но в то же время и для прогрессивного социального изменения.

Наконец, следует предупредить читателя, что все цитаты без дополнительных указаний источников в главах 4, 5 и 6 взяты из проведенных мной интервью и прочего полевого исследовательского материала.

2. Традиции теоретического осмысления сообщества

Сколь бы проблематичным ни выглядело понятие сообщества, запрос на сообщество давно выступает одной из главных тем социальных наук и тесно связан с развитием социологии (Mazlish 1989; рассмотрение того, что говорили о сообществе Дюркгейм, Вебер и Маркс, см. также в: Day 2006).

В этой главе, прежде чем представить собственные соображения о том, каким может быть наилучший способ теоретического осмысления сообщества, я продемонстрирую, откуда происходят эти идеи и как они выстраиваются на фундаменте предшествующих теорий других исследователей. Я не намереваюсь дать краткий обзор status quaestionis[5] и отобрала только те идеи, которые оказали наиболее значительное влияние на суждения, вошедшие в мою книгу. В первую очередь мы увидим, каким образом на мышление социологов повлиял страх по поводу смерти сообщества; затем рассмотрим, как произошло появление альтернативного способа изучения сообщества – сетевого анализа.

Страх по поводу смерти сообщества

Социальные критики, социальные реформаторы и социологи разделяли и продолжают разделять опасения, что сообщество утрачено (Anderson 1959: 68; Fischer 1982: 2). Алексис де Токвиль, бывший социологом avant la lettre[6], описывая свои путешествия по американскому континенту в XIX[7] веке, беспокоился, что

каждый человек, замкнувшийся в самом себе, ведет себя так, будто ему чужда участь всех остальных. Весь род человеческий составляют для него его дети и близкие друзья. Что же касается его взаимодействий со своими согражданами, то он может смешиваться с ними, но не видит в них именно сограждан, он соприкасается с ними, но не чувствует их, он существует лишь в себе и для себя единственного. И если в подобных условиях в его сознании остается некое ощущение семьи, то ощущение общества в нем больше не существует (Tocqueville 2003, цит. по: Sennett 1992b: vi[8]).

В качестве «науки» социология стала появляться на свет из литературной и социальной критики в конце XIX века на севере Западной Европы. Благодаря эксплуатации колоний, индустриализации и урбанизации (в рамках последнего процесса население более динамично растет в городах, нежели в сельской местности) в этой части света аграрные и главным образом феодальные общества превращались в индустриализованные, основанные на классовом разделении социальные формации. По мере того как города расширялись с невероятной скоростью и становились символами порока, дезинтеграции, анонимности и аморальности, непосредственным результатом всего этого оказывалось опасение за исчезновение сообществ, которое с самого начала воспринималось как взаимосвязанное с городским развитием. Вслед за Фердинандом Тённисом (Tönnies 1887 / Тённис 2002), который рассматривал социальное изменение как некий сдвиг в континууме от Gemeinschaft[9] и Gesellschaft[10] (см. Bell and Newby 1971: 23), многие социологи, например ученый Чикагской школы Луис Вирт (Wirth 1938 / Вирт 2005: 93–118), рассматривали исчезновение традиционных «естественных» скреп как нечто имеющее причинно-следственную связь с городом. Урбанизм оказывался жизненным укладом, спровоцированным плотностью, гетерогенностью и размером большого города. Некоторые исследователи, например Георг Зиммель (Simmel 1995 / Зиммель 2018), считали, что он даст человечеству свободу. Но по мере распада социального контроля нарастало характерное для городов опасение, что люди будут жить в состоянии атомизации, разъединенности и одиночества.

Многочисленные исследования дискуссий по данной теме демонстрируют, что интерес к социальным связям занимал важное место в социальной науке с самого ее начала (обзорное изложение см. в: Vidich, Bensman and Stein 1964; Bell and Newby 1974; Saunders 1986; Nisbet 1993). Одной из неизменных проблем при этом оставалось смешение того, чем сообщество должно быть – то есть нормативного предписания для сообщества, – и того, чем оно оказывается в актуальном опыте людей – его эмпирического описания (Bell and Newby 1974: xlvii; см. также de Valk 1977: 108). Различные ранние определения сообщества и точки зрения на него дают понять, что сообщество представляло собой некую социальную сущность (entity), располагающуюся в физическом пространстве, что оно подразумевало общие и устоявшиеся жизненные стили, а также включало то или иное представление о коллективном поведении (Kaufman 1959: 9; см. также Kolaja and Sutton 1960). Теперь для того, чтобы проиллюстрировать эти ранние представления, обратимся вкратце к некоторым историческим направлениям урбанистических исследований, в особенности в области социологии города.

Многие характерные для Запада опасения по поводу сообщества напрямую связаны с трансформациями, происходившими в индустриальную эпоху (см. Janowitz 1978: 264), как в сельской местности, так и в городе. Разделение жизни на отдельные сферы – рабочую и нерабочую, публичную и приватную, производственную и репродуктивную – породило сложный набор изменений, которые неизбежно повлияли на способы взаимосвязи и обособления людей, или, используя терминологию Зиммеля (Simmel 1964), на то, как они формируют сети принадлежностей (affiliations). Индустриализация отделила работу от места проживания и сформировала сообщества жилых районов, однако включенность в них их участников и их привязанность к подобным сообществам различались очень существенно (Janowitz 1978: 264). Макс Глакман (Gluckman 1961) и его коллеги отмечали, что в городах Центральной Африки «доминирующей реальностью была индустриальная система, а первоочередными пунктами ориентации для горожанина выступали сообщества по интересам и возникшая вместе с ними система престижа» (цит. в: Hannerz 1980: 141). Как утверждает Моррис Яновиц, социальная ткань столичного города в условиях индустриализации менялась не потому, что город увеличивался в размерах, а потому, что менялся его организационный масштаб (Janowitz 1982: xi). Однако на протяжении долгого времени городские районы, населенные рабочим классом, по-прежнему рассматривались как имеющие географическую организацию и обеспечивающие семьям рабочих их первоочередные потребности (ibid.). В условиях индустриализации миграция в крупный город означала, что для домохозяйств новоприбывших реалистичным ответом на проблемы низких доходов, экономической нужды и непредсказуемых кризисов выступали сети самопомощи (Bulmer 1987: 49), если иные альтернативы отсутствовали (ibid.: 55). Сэмюэл Овуор и Дик Фукен (Owuor and Foeken 2006: 22) продемонстрировали, каким образом в трех районах города Накуру в Кении прослеживалась тенденция к выстраиванию различной неформальной экономической деятельности мигрантов на базе соседства. Аналогичные утверждения делают Назнин Канджи (Kanji 1995) применительно к Хараре в Зимбабве и Сандра Уоллмен (Wallman 1996) применительно к Кампале в Уганде. Жан Омасомбо также демонстрирует, каким образом развивались новые формы социальных контактов и связей в Кисангани (Конго) после коллапса государства в эпоху Мобуту (Omasombo 2005: 96–117). Феномен традиционных районных сообществ (neighbourhoodism), по утверждению Мартина Балмера,

не основывался на какой-то «естественной» человеческой склонности приходить на помощь или на абстрактной доброжелательности к другим, а выступал специфической реакцией на экономические невзгоды и обездоленность – взаимопомощь оказывалась способом справляться с этим. В изменившихся обстоятельствах конца ХX века – в условиях гораздо большего процветания, стабильности и выбора – подобные традиционные модели едва ли сохранятся (Bulmer 1987: 91; см. также Gans 1975).

Как только поле исследования смещалось от первоочередного интереса к морфологическим характеристикам пространства в направлении преемственности между деревней и городом, исследование сообщества оказывалось прежде всего – в особенности в Великобритании – исследованием районов проживания рабочего класса. Подобную разновидность исследований тоже необходимо рассматривать на фоне, сформированном опасением за смерть сообщества. Колин Белл и Говард Ньюби (Bell and Newby 1974: 42) утверждают даже, что изучение сельских и рабочих сообществ Великобритании могло быть порождено самим представлением о наличии некой «умирающей культуры». Богатое индустриальное наследие и коллективные публичные воспоминания о «традиционных» сообществах рабочего класса (их отражением, например, выступают выставки Народного музея истории в Манчестере или Куорри-Бэнк-Милл[11], расположенная рядом с этим городом) усиливают впечатление, что для локальной культуры рабочего класса, несмотря на его бедность, были характерны солидарность и сочувствие, которых больше не найти в сегодняшних бедных кварталах. Указанные экспозиции умалчивают о власти и эксплуатации, на которых была основана целая производственная система. Например, авторы текста, сопровождающего экспозицию в Куорри-Бэнк-Милл, объясняют отсутствие на этой фабрике волнений трудящихся хорошими условиями труда и великолепными отношениями между работодателем и работником, а не угнетением в рабочем поселке или устрашением людей на их рабочем месте (см. также Blokland 2003: 5). Сами фабрики давали ощущение сообщества – это было «не просто сборище работающих мужчин и женщин»: «Там постоянно шутили, собирались в уборных… Постоянное стремление к коммунальности выступало признаком естественного образа жизни» (Jackson 1968: 156). О том, что среди рабочего класса можно было обнаружить наиболее тесные взаимосвязи, утверждала и Элизабет Ботт (Bott 1968: 103). У всех перечисленных авторов мало говорится о преимуществах послушных работников для воспроизводства труда, – преимуществах, которые давали тихие, семейные, неполитические сообщества и которые были столь выгодны для элит. Особенно действенным, основанным на неосознаваемом классовом статусе инструментом против воинственных сообществ было формирование религиозных и этнических сообществ. Стимулируя идентификацию с иными категориями, нежели категория класса, элиты могли предотвратить формирование класса «для себя» – или по меньшей мере держать его под контролем. Там, где религия продолжает господствовать в общественной жизни, подобным эффектом по-прежнему обладают религиозные организации наподобие тех, что существуют в Бейруте (Bou Akar 2012), или религиозные ритуалы, такие как пуджа[12] в индийской Калькутте. Анна Мадёф показывает, что аналогичный результат приносят фестивали, происходящие в дни мавлида (празднования дня рождения пророка Мухаммеда) в египетском Каире (Madoeuf, 2005: 68–99).

Сетования по поводу утраченного сообщества шли рука об руку с ростом достатка рабочего класса и изменением классовой структуры в Великобритании (Goldthorpe et al. 1968; Devine 1992). В 1950-х и 1960-х годах представление о «приватизировавшемся рабочем» подразумевало угрозу распада уникального образа жизни британского рабочего класса, включая его знаменитую солидарность (Devine et al. 2005: 5–6). Бен Рогали и Беки Тейлор (Rogaly and Taylor 2009) описывали то, каким образом благодаря деиндустриализации стали получать новые формулировки пространственные и временны́е измерения класса: они утверждают, что те изменения, которые ощущали сообщества рабочего класса начиная с 1980-х годов, попросту означали, что сама «принадлежность к рабочему классу» (workingclassness) подвергалась перенастройке, и такие компоненты, как место и сообщество, больше не имели с ней неразрывной связи. Рогали и Тейлор также отмечали, что сетования по поводу утраты сообщества были особенно заметны в работах, посвященных территориям проживания рабочего класса в крупных городах: какими бы бедными, отверженными и нездоровыми ни были эти трущобы городских гетто, о них вспоминали как о чем-то, что обеспечивало поддержку и самопомощь, как об источниках солидарности. Мартин Олброу показал, каким образом исследователи стали рассматривать культуру рабочего класса в качестве

повторяющегося воплощения повседневных практик людьми, которые хорошо знают друг друга, а их жизненный ритм не тревожат происшествия или чужаки… Этот образ воспроизводится в десятках исследований сообществ, где цели анализа предполагают вынос за скобки посетителей, не проживающих на их территории, поездок за ее пределы, событий национального масштаба, а прежде всего, притока и оттока населения (Albrow 1997: 40 и 45).

В подобных исследованиях рассматривались люди, пускающие корни, но при этом игнорировались люди, пускающиеся в путь, и не принималась во внимание уже нарастающая миграция как внутри конкретной страны, так и из-за ее пределов. Кроме того, взаимосвязь между утратой сообщества и деиндустриализацией демонстрировала исследовательский уклон в сторону Глобального Севера:

Продолжая теоретизировать по поводу постиндустриализма, мы переживаем… одну из величайших волн индустриализации в истории. Такой простой показатель, как абсолютная численность промышленных рабочих, ‹…› демонстрирует продолжающийся рост (Castells 1996: 113 / Кастельс 2000).

Только в дельте Жемчужной реки (Чжуцзян) в Китае в 1990-е годы было создано по меньшей мере 6 млн новых рабочих мест в промышленности. Деиндустриализация повлияла на множество регионов мира, однако она не была глобальным феноменом, который повсеместно оказывал одно и то же воздействие. Напротив, деиндустриализация одних территорий напрямую связана с индустриализацией других.

В США первые исследования сообщества, представленные Чикагской школой, были сосредоточены на иных темах, однако исповедовали тот же социально-экологический подход, что и британские исследования. В них также делалось допущение, что солидарность и общие интересы проистекали из общего места проживания (Bell and Newby 1974: xlvii) функционализм Толкотта Парсонса в дальнейшем демонстрировал тот же уклон, что характерен для Грэхэма Дея; см. Day 2006: 12). Пытаясь осмыслить стремительную урбанизацию в Чикаго в начале ХX века, Роберт Парк, Эрнст Бёрджесс и их коллеги по группе исследователей, в дальнейшем получившей известность как Чикагская школа социологии, поставили задачу объяснения урбанистической формы исходя из первого фундаментального представления о том, что люди в больших городах вовлечены в непрекращающуюся конкуренцию, ведущую к взаимным адаптациям: «В пределах городского сообщества – фактически в пределах естественной территории человеческой адаптации – действуют силы, которые, как правило, приводят к упорядоченному и типичному разделению на группы населения и институтов этой территории» (Park 1952: 14; см. также Hatt 1961: 104; Park 1961: 25–26; Wirth 1961: 73). Идея города как естественного феномена отражала точку зрения Чикагской школы, согласно которой город невозможно с легкостью подвергнуть воздействию: «город предстает не артефактом, а естественным феноменом» (Zorbaugh 1961: 46). Рост городов породил конкуренцию за дефицитные ресурсы, которая распространилась на городские районы, и последние тем самым приобрели особенные социальные характеристики. Смысл подобного подхода заключался в том, что эти «горошины в стручке» приведут к формированию субкультур, ограниченных той или иной территорией (McKenzie 1968: 17). Отсеивание и сортировка расставят всё по своим местам:

Каждая естественная территория города, как правило, отбирает из мобильного конкурирующего городского потока конкретных индивидов, предназначенных для этой территории. Эти индивиды, в свою очередь, придают территории ее особенный характер… Физическую индивидуальность естественных территорий города заново подчеркивает культурная индивидуальность групп населения, выделившихся в пределах этих территорий. Естественные территории и естественные группы имеют тенденцию к совпадению (Zorbaugh 1961: 47).

Подобные территории могут отличаться от административных единиц на карте города:

Естественная территория… представляет собой единицу в физической структуре города, которая характеризуется материальной индивидуальностью и типичными для нее настроениями, ощущениями и интересами людей, обособленных внутри нее (ibid.).

Одним словом, Парк и его коллеги фактически не проводили никакого концептуального различия между городским районом и сообществом. Они ассоциировали территориальное единство с культурным единством, понимали культуру как некую систему и рассматривали городские районы как чрезвычайно автономные структуры, как будто политика и власть в масштабе города не играли никакой роли.

Вторая принципиальная идея Чикагской школы заключалась в опасении ее представителей, что урбанизация уничтожит суть жизни в сообществе. Знаковым текстом, в котором выражалось это опасение, стала работа Вирта «Урбанизм как образ жизни» (Wirth 1938 / Вирт 2005: 93–118). Урбанизм предоставлял огромное разнообразие вариантов социальных связей, а негативное воздействие урбанизма на локальное сообщество будут объяснять гетерогенностью городского населения (Silverman 1986: 313). Поверхностные, напоминающие деловые отношения и организационные структуры, анонимность и вытекающее из этого исчезновение сообщества Вирт связывал с ростом размеров, гетерогенности и плотности городов (см. также Abu-Lughod 1991: 270).

Идеи, которые выдвигали исследователи Чикагской школы, по большей части имели смысл в то время и в том месте, когда создавались их работы. Рост городов в США происходил главным образом за счет миграции из Старого Света: переселенцы из различных европейских стран изначально селились в этнических анклавах, что зачастую было результатом цепной миграции и структуры рынка труда. Таким образом, большой американский город выступал порождением таких расходящихся факторов, как отчетливые языковые, гастрономические, религиозные и досуговые различия между переселенцами; взаимозависимость по этническим критериям в отсутствие иных «зонтичных» сетей социальной поддержки или государства благосостояния; историческая преемственность между прибытиями эмигрантов; наконец, дискриминация, с которой сталкивались новоприбывшие группы (см. Glazer and Moynihan 1970: xxxiii). Однако упоминавшиеся выше отсеивание и сортировка не были ни «естественными» (см. Logan and Molotch 1987), ни универсальными. При социалистических режимах, например в Восточной и Центральной Европе, а также в Северном Вьетнаме (Schwenkel 2013), сообщество было тесно связано с городским районом в результате направляемого государством планирования жизненных сред, целью чего являлось производство граждан социалистических городов. Для идеальных новых граждан строились в 1970-е годы и новые города в Египте (Florin 2005: 35–37). Та или иная стратификация мест не проистекает из открытой конкуренции равных индивидов. Помимо влияния людей и их отношений, не существует никакого естественного упорядочивания городских территорий. Различие между местами есть неравенство между местами, и это неравенство имеет политический характер. Как указывает Джон Р. Логан (Logan 1983: 75), люди и организации «постоянно стремятся воздействовать на процессы роста, чтобы с помощью политического действия поддерживать или создавать различные виды неравенства между местами с целью собственной выгоды». Кроме того, хотя Чикагская школа преимущественно проявляла интерес к подходу, сосредоточенному на способах изменения города, примечательно то, насколько статичной была ее идея локального сообщества (Amersfoort 1982).

Кроме черт сходства в своих исследовательских методах, рассмотренные традиционные британская и американская интерпретации сообщества обладают четырьмя общими особенностями (о методе в исследованиях сообщества см. Vidich et al. 1964). Во-первых, их характеризует довольно романтическое изображение социального мира, в котором сообщество как будто лишено политической и властной составляющих, места не входят в определенную иерархию, а исключение не выступает главным политическим процессом. К этой особенности мы еще вернемся.

Во-вторых, все эти исследования выступают отражением давно обсуждаемого противопоставления городского и сельского. Еще со времен книги Тённиса об общине и обществе (Tönnies 1887 / Тённис 2002) «сельское» выступает неким идиллическим изображением прочно сплетенной солидарности в сообществе, тогда как «городское» (urban) отождествляется с холодным, атомизированным, рациональным образом жизни в большом городе. Очевидно, что подобное различение утратило свою актуальность, если вообще ею обладало. Хотя многие исследователи изначально приходили к выводу, что городские обитатели имеют меньше связей со своими соседями, чем люди из небольших мест (Silverman 1986: 312), сегодня ученые в целом соглашаются, что рассуждения о «сущности» сельского или городского – это бесплодная трата времени, а допущение, что урбанизм представляет собой образ жизни, локализованный исключительно внутри крупного города, не имеет смысла. Исследования на африканском материале (Konings and Foeken 2006) более чем убедительно продемонстрировали, что сельское и городское остаются взаимосвязанными посредством родственных и экономических связей. Некоторые авторы (Brenner and Schmid 2014) утверждают даже, что урбанизм стал планетарным.

В-третьих, перечисленные англосаксонские теоретики были выходцами из традиций, испытавших влияние идеи модернизации, которая также присутствовала в исследованиях проблем развития. В данном случае исходное допущение заключалось в том, что все территории мира будут следовать одним и тем же путем (или по очень схожим траекториям), чтобы стать «модерными». Моделью для данного направления развития был современный европейский или североамериканский промышленный город, а относительно «недоразвитых» стран считалось, что они попросту еще к этому не пришли. Подобному представлению бросили вызов представители теории зависимости, такие как Андре Гундер Франк (Frank 1966 / Франк 2010), а также историки наподобие Эрика Вольфа (Wolf 1982). Эти исследователи указывали на различные взаимозависимости ядра – Глобального Севера – и периферии. «Ядро» и «периферия» определялись посредством взаимоотношений эксплуатации. Экономический прогресс в ядре был возможен лишь за счет эксплуатации периферии. Подобные интуиции имели определенные последствия для концептуальной схемы понимания урбанизации и городского общества Глобального Юга. Наиболее важным для нас в данном случае является то, что эти интуиции бросили вызов представлению, что такие характерные особенности города, как «сообщество», могли «не соответствовать норме» (как в странах Глобального Юга, где они оказывались отличными от северной модели) или же просто отставать в движении по пути к единообразию, становясь на который они фактически наверстывают упущенное. Не так давно в городских исследованиях появилось направление исследований, объединяемое под широким названием «сравнительного урбанизма», которое принимает этот вызов сдвига парадигмы. Как указывает Дженнифер Робинсон, задачей сравнительного урбанизма не является, к примеру, объяснение того, почему африканские города «иные», как будто они отклонились от ожидаемого пути развития (Robinson 2006: 5). Напротив, нам приходится признать необходимость «провоцировать» то, что она называет более «космополитичной вовлеченностью в иные виды опыта и иные познания» (ibid.: 3). Глобализация подразумевает «реконструкцию и производство „дома“, „сообщества“ и „локальности“» (Robertson 1995: 30), так что нам необходимы новые понимания социальных формаций, в рамках которых городской район не рассматривается как единственное (или нормативно и ситуационно прогнозируемое) сообщество (см. Eade 1997: 6).

История крупных городов Глобального Юга подчеркивает то, каким образом сообщество как коллективная и культурная фигурация неотъемлемо сопряжено с властью. Городской район и общая этническая принадлежность зачастую совпадали; Уильям Дж. Уилсон (Wilson 1942, цит. в: Hannerz 1980: 128) обнаружил, что в Центральной Африке жилье предоставлялось на основе этничности или же люди искали место проживания поближе к соплеменникам. Британское колониальное правление опиралось на этнические границы как некую форму косвенной власти. Этничность становилась механизмом как колониального контроля, так и различных типов восстаний. Укрепление племенных традиций и традиционного права сохраняло племена в качестве самоподдерживающихся сообществ (Mamdani 1996: 25–26 и 51), сконструированных как отдельные этнические группы. Все это преследовало цель поддержания и усиления власти колониального государства. Колониальные правители не могли контролировать туземцев, просто отгораживаясь от них расовой границей, поскольку местное население находилось в большинстве. Границы, укоренившиеся в истории и культуре посредством племенного режима контроля, способствовали формированию широкого спектра сообществ меньшинств (ibid.: 96). Французское колониальное управление гомогенными кантонами, населенными одной и той же «расой», навязывало столь же обособленные этнические элиты и сообщества (Ceuppens and Geschiere 2005: 387). Структуры власти, появлявшиеся после деколонизации, выстраивались на колониальном наследии. Кроме того, постколониальная социально-экономическая реструктуризация в глобализирующейся экономике приносила новые формы неравенства, при этом социальные конфликты вызывались к жизни неопределенностью и страхами в контексте конкуренции за дефицитные ресурсы (Field, Meyer and Swanson 2007: 5). Как утверждает Абдумалик Симон (Simone 2010: 19), проекты государственного строительства в постколониальных странах можно рассматривать в качестве попыток использования конструкций этнических сообществ для привязки элитных групп к государству. Элиты культивируют непосредственную конкуренцию этнических сообществ между собой за политические и экономические ресурсы. Если государственная занятость и урбанизация выступали инструментами, разработанными для создания «по меньшей мере подобия солидарности среди этих сообществ» (ibid.), то в дальнейшем отступление государства, выразившееся в масштабных сокращениях бюджетов, уменьшило ресурсы, доступные для «конструирования подобной солидарности поверх различных региональных и этнических барьеров» (ibid.).

Последние десятилетия стремительной урбанизации в Африке или Юго-Восточной Азии не являются примером «наверстывания упущенного» в промышленном развитии в сравнении с Глобальным Севером. Напротив, людей заставляют перебираться в города нищета в сельской местности и надежды на «лучшую жизнь», каковой им представляется жизнь в городе. Катрин Кокери-Видрович в своем обзоре процесса урбанизации в Африке (Coquery-Vidrovitch 1991: 46) подробно показывает, что нищета не может выступать простым однофакторным объяснением урбанизации, а миграция в города направляется также жилищными и профессиональными стимулами, связанными с определенным пониманием контроля и сообщества. Однако было бы некорректно предполагать, как это делали многие представители социальных наук до 1960-х годов, будто повсеместным результатом урбанизации окажется «современный» (modern) и «развитый» город (ibid.: 37). В Африке в различных пространственных и временны́х контекстах на развитие городов воздействовали разные типы производства и обмена, меняющиеся модели власти и идеологии, а также различное позиционирование городов в мире (ibid.: 2). В Юго-Восточной Азии, утверждают Говард Дик и Питер Риммер (Dick and Rimmer 1998: 2303), драйвером урбанизации выступала стремительная индустриализация 1970-х годов, а еще одним фактором, который внес свою лепту, была интеграция этого региона в мировую экономическую систему. В развивающихся странах бедные становятся горожанами более высокими темпами, чем прочие группы, даже несмотря на то, что урбанизация является многоаспектным феноменом, принимающим различные формы в разных местах (Murray and Myers 2006). Разные города, от Сан-Паулу до Хайдарабада, от Токио до Абиджана, бросают вызов представлению об универсальности модели урбанизации и ощущаемого кризиса сообщества, наступающего вместе с ней. Сравнительный урбанизм критикует саму идею универсального пути, в рамках которого развитие подобных городов попросту оказывается чем-то «отличающимся» или исключением. Культурные фигурации, переживаемые в качестве «сообщества» за пределами Европы или Соединенных Штатов, требуют изучения и анализа в собственных терминах. Вместе с тем мы можем делать сопоставления лишь в том случае, когда присутствует определенный уровень понимания, что речь идет о том или ином процессе, механизме или феномене, являющихся в некоторой степени общими. Соответственно, для изучения любого сообщества имеет смысл применять идею сообщества в качестве опыта, а не места. Нам по-прежнему необходимо так или иначе согласиться с тем, что речь идет об одном и том же эмпирическом объекте исследования, чтобы он вообще мог быть осмыслен теоретически. Именно здесь обнаруживается предел сравнительного урбанизма. Рассмотрение сообщества в качестве воображаемого, активно продуцируемого посредством перформанса в повседневной жизни позволяет обнаруживать общие моменты в процессах и механизмах формирования сообщества – и не определять при этом какую-либо одну общую черту в качестве модели, одновременно «отчуждая» все остальные.

В-четвертых (и это связано с третьим пунктом), упомянутые [англо-американские] исследования появились благодаря исключительному вниманию к быстрым процессам индустриализации и урбанизации в европейском и североамериканском мире, однако остальному миру уделялось мало внимания. Двумя факторами, стоявшими за этой стремительной урбанизацией, были отсутствие [жизненных] возможностей в сельской местности и вера в то, что жизнь в городе обеспечит социальную мобильность и предложит выход из нищеты – но в то же время городская культура добиралась и до сельских территорий. Перемещение в город не подразумевает конец деревни как формы сообщества, а в особенности как типа [социального] перформанса. Как указывают Филд и Суонсон в своей монографии о Кейптауне (Field and Swanson 2007: 4), нарративы общности и близости оказываются в то же время нарративами вытеснения и отчуждения. Воплощение сообщества в действии в контексте Кейптауна, а потенциально и других мест, можно рассматривать в качестве созидательных попыток «сконструировать, оспорить и сохранить материю и эмоционально устойчивое ощущение места и идентичности» в большом городе. Однако все это не является «ксерокопией» деревни. Как поясняет Робинсон (Robinson, 2006: 89), один из постулатов Чикагской школы, который не получил всемирного признания (а сегодня мы на деле воспринимаем его критически, поскольку наше понимание культуры и миграции стало более детализированным), заключался в том, что естественные территории обладали субкультурами, тем или иным способом продолжавшими традиции Старого Света. Робинсон иллюстрирует этот тезис на примере женщин-эмигранток, которые перебирались в Йоханнесбург и работали в изолированных пригородах среди людей различного происхождения и даже говоривших на разных языках. Киба – появившийся у них стиль танца и пения – вбирал в себя традиции, принесенные из страны их происхождения, однако он «в большей степени свидетельствовал о культуре, позаимствованной женщинами у своих друзей в городе или по меньшей мере получившей там новое значение, нежели о какой-либо культуре, которую они персонально принесли с собой в неприкосновенном виде из сельской местности» (James 1999: 62, цит в: Robinson 2006: 89). Опыт этих женщин создавал новые культурные фигурации (см. также Robinson 2006: 90). Аналогичным образом Айонаван Масаде (Masade 2007: 93–95) демонстрирует, что нигерийцы, эмигрировавшие в городские центры ЮАР, обладают постоянно эволюционирующим представлением о сообществе, выстраивая свою новую жизнь в транснациональном контексте. Все это бросает вызов идее «сообщества» или «дома» как специфически стационарной локации, то есть представлению о том, что чем дальше вы удаляетесь от нее, тем больше становится расстояние от дома (Rapport and Dawson 1998: 21, цит. в: Masade 2007: 94). Напротив, в эпоху высокой мобильности для людей, находящихся в движении, «жизненной реальностью [в любом месте] становятся смешивающиеся и конкурирующие идеи и практики из различных культур, объединяющиеся и воссоединяющиеся идентичности, подходящие для любой среды, где они оказываются» (ibid.: 95). Подобно «дому», сообщество – это «уже не место, а опыт» (ibid.: 96), реализуемый в повседневных практиках. Как отмечают Эйхил Гупта и Джеймс Фергюсон, «совершенно непосредственный опыт сообщества в действительности неизбежно конституируется более широким набором социальных и пространственных отношений. Таким образом, мы считаем принципиально ошибочным осмысление различных типов нелокальных или надлокальных идентичностей… в качестве пространственных и временны́х расширений некой предшествующей им, естественной, идентичности, укорененной в конкретной местности и сообществе» (Gupta and Ferguson 1997: 7). Следовательно, в больших африканских городах «сообщество» не является неким воспроизведением деревень в глубинных территориях континента или некой копией сообществ, понимаемых как ограниченные гомогенные структуры – именно в таковом качестве они рассматривались на пике индустриальной эпохи Глобального Севера. Напротив, новые места, новые сообщества и новые идентичности создаются посредством импровизаций и адаптаций с опорой на иные эпохи и иные места.

Однако в европоцентричной урбанистике сообщество оказалось связанным лишь с местом и идентичностью, которые рассматривались прежде всего с точки зрения социального класса, причем для нескольких поколений исследователей, похоже, не представляло особого интереса, обладают ли собственными сообществами и средние классы. Поскольку Соединенные Штаты всегда были страной иммигрантов, идентичность места здесь стала идентичностью (рабочего) класса и этничности. В Северной Европе акцент на «этнических сообществах» появился гораздо позже, а именно после 1970-х годов, когда иммиграция стала социальной и политической проблемой. Тема иммигрантских сообществ изначально была связана с крайне политизированной дискуссией об «интеграции» пришлого культурного наследия в принимающие его города. Исследования в рамках этого направления либо демонстрировали опасения по поводу утраты сообщества и появления параллельных этнических сообществ, держащихся на расстоянии от основной массы населения, либо превозносили рабочее или этническое сообщество в качестве некоего анклава солидарности, доверия и вообще всех радостей жизни.

Однако в действительности, как убедительно утверждал Клод С. Фишер (Fischer 1982), утрата сообщества невозможна – впрочем, нет и каких-либо априорных теоретических оснований для утверждения, что сообщество есть нечто хорошее. Мы, люди, постоянно «реализуем сообщество в практике» (perform community) – и, стоит добавить, мы также выполняем работу по проведению границ и созданию «несообщества», используя термин Реймонда Уильямса (Williams 1989):

Индивидуальные связи людей друг с другом составляют сущность общества. Наша повседневная жизнь заполнена другими людьми: мы ищем одобрения, обеспечиваем заботу, обмениваемся сплетнями, влюбляемся, просим совета, высказываем мнения, умеряем гнев, обучаем других хорошим манерам, предоставляем помощь, создаем впечатление, поддерживаем контакты – или же беспокоимся по поводу того, почему мы не делаем всего этого. Занимаясь этими вещами, мы создаем сообщество. И сегодня, в современном обществе, люди продолжают это делать – отношения, которые определяют эти взаимодействия, в свою очередь, определяют общество, а изменения в этих отношениях обозначают исторические изменения в сообществе (Fischer 1982: 1).

Таким образом, сообщество реализуется нами посредством повседневных городских практик; при их же помощи у нас появляются общие виды опыта и общие символы. Мы формируем нарративы относительно нашего опыта, общие с другими людьми. Из этого проистекают три вопроса. Во-первых, если исчезновение рабочего класса в прежнем европейском духе изменило природу городских районов и если возросшие технологические возможности поспособствовали мобильности и различным траекториям, а не только привязанности к месту, то в чем по-прежнему может состоять продуктивный потенциал осмысления сообщества? Во-вторых, каковы возможные способы понимания сообщества в условиях глобализации и почему страх по поводу утраты сообщества явным образом выступает постоянным предметом беспокойства в эпоху постиндустриальной глобализации? В-третьих, поскольку недавние опасения указывают на значимость исключений в нашем понимании сообщества, каким образом можно переосмыслить это понятие, одновременно признавая, что сообщество является не нейтральным понятием, а, напротив, понятием, связанным с политикой (как в обыденном, так и в более формальном значении слова) и властью?

Сообщество как персональная сеть

Если в исследованиях городских сообществ Глобального Севера перспектива Глобального Юга на протяжении долгого времени отсутствовала, то в одном отдельном направлении исследований – а именно в анализе социальных сетей – идеи исходно формировались как раз в странах Глобального Юга, точнее в Африке, оказав значительное влияние на Европу благодаря работе о сетях антрополога Джеймса Клайда Митчелла (Mitchell 1969). Начало новаторской работе в области анализа социальных сетей было положено несколько ранее в Великобритании такими авторами, как Джон Эйрандел Барнс (Barnes 1954) и Элизабет Ботт (Bott 1968). Последняя, например, задалась целью понять социальную и психологическую организацию городских семей, сконцентрировавшись на исследовании организации неформальных социальных связей семей. Важным моментом в работе Ботт стало различие, которое ей удалось сделать между предшествующим понятием сообщества, так или иначе понимавшегося в качестве «группы», и более новой идеей персональных социальных сетей: в группе, утверждала Ботт,

индивиды составляют более крупное социальное целое с общими целями, независимыми ролями и особой субкультурой. С другой стороны, в рамках сетевых образований только некоторые, а не все из составляющих их индивидов имеют социальные отношения друг с другом (Bott 1968: 58).

Сетевые образования не составляют более крупное социальное целое в качестве группы взаимодействия и не имеют общей границы. Особенно критически Ботт относилась к социологии семьи, где семья рассматривалась в рамках сообщества сквозь призму представления о последнем как об организованной группе, в которую встроена семья. Подобный подход не ограничивался социологией семьи – к нему примыкали и исследователи сообщества (например, Kolaja and Sutton 1960).

Ботт характеризовала этот подход как «вводящий в заблуждение». Конечно, указывала она,

каждая семья должна жить на какой-то локальной территории, однако немногие локальные территории города можно назвать сообществами в том смысле, что они формируют связные социальные группы. Непосредственным социальным окружением городских семей лучше всего считать не ту локальную территорию, где они проживают, а сеть актуальных социальных отношений, которые они поддерживают, вне зависимости от того, привязаны они к этой территории или же выходят за ее рамки (Bott 1968: 99).

Эти сетевые связи, не ограниченные географическими границами, давно опознавались в африканской урбанистике (Konings, van Dijk and Foeken 2006: 10). Уже Эпстейн (Epstein 1961) продемонстрировал сложность социальных сетей в крупных городах Центральной Африки. После того как Митчелл вернулся в Великобританию, его исследование сетевых взаимосвязей в городах Центральной Африки привело к переходу в осмыслении сообщества: от гомогенного ограниченного места к «персональному сообществу», которое можно изучать в качестве сети. Митчелл (Mitchell 1969: 2) определял социальную сеть как «особый набор взаимосвязей среди ряда людей» и отмечал, что, кроме того, ее характеризует общая структура взаимосвязей, которая помогает понять поведение людей внутри сети. Подобные сети, конечно же, особенно важны для такой городской социальной ткани, в которой зарабатывание средств к существованию зависит скорее от негосударственных инициатив, чем от формальных рынков труда. Мохамаду Абдул (Abdoul 2005) рассматривает организацию сетей в качестве некой формы накопления капитала в городах Сенегала, где сети вовлечены в новые предприятия по переработке и продвижению на рынок местной продукции (шитья или вышивки). Абдул демонстрирует, что эти отношения являются многоуровневыми, предполагающими как социальные, так и политические аспекты. Это наделяет сети смыслами, выходящими за пределы тех, что имеют отношение к собственно бизнесу.

В североамериканской социологии города исключительное влияние приобрели суждения Барри Уэллмена (см. в особенности Wellman and Leighton 1979; Wellman 1994: 31–33). На основании результатов своего масштабного исследования социальных отношений между жителями района Ист-Йорк в Торонто Уэллмен подверг критике те исследования сообщества, в которых не проводилась разница между районом и сообществом. Критика со стороны представителей сетевого анализа была отчасти методологической, а отчасти теоретической (см. Blokland 2003: 46–47) и предполагала несогласие с распространенной среди исследователей тенденцией к изучению городского района «в качестве совершенно очевидного вместилища нормативной солидарности» (Wellman and Leighton 1979: 364). Как утверждал Уэллмен (Wellman 1994: 28–29), общим между сетевым анализом и постмодернизмом было то, что они отвергали рассмотрение сообщества как четко очерченной единицы: вместо этого сообщество рассматривалось как «свободно скомпонованные взаимоотношения между людьми и институтами, в которых связи зачастую распространяются за пределы различных границ» (ibid.). Теперь персональные сообщества представали «более точным отражением нашего образа жизни», нежели сообщества, определяемые или очерчиваемые географическими территориями (Morgan 2005: 651).

Персональные сообщества, как понимает их Пал (Pahl 2005: 636), состоят из тесных активных связей, относительно которых участники этого исследования в целом испытывали положительные чувства. Они ощущали моральные обязательства по отношению к своим выбранным и установленным связям, а контакты, выстроенные в течение долгого времени, давали им ощущения преемственности, идентичности и принадлежности (ibid.). В понимании сторонников этого подхода, встав на правильный путь регистрации и картографирования сетевых взаимосвязей и сбора данных, мы будем «уверенно продвигаться к получению сопоставимых и теоретически значимых сведений о сообществе» (Bell and Newby 1971: 53). В последнее время исследование персональных сообществ преобладало, вероятно потому, что данное альтернативное понимание сообщества соответствовало как духу времени[13] индивидуализма, создавшему контекст, в котором «индивидуальность пользуется уважением, а мобильность гиперболизируется» (Masade 2007: 95), так и техническим возможностям для развития социально-сетевого анализа как метода.

Тем не менее в конце 1980-х и начале 1990-х годов обеспокоенность неблагоприятными условиями жизни в городах по-прежнему в значительной степени определялась представлением о том, что ключевую роль здесь играет городской район как географическая локация. В то же время более масштабная заинтересованность в сплоченности [обществ] породила значительный корпус работ по социальному капиталу. Дискуссия о нем началась за рамками городских исследований, однако быстро заняла в ней важное место, в особенности в исследованиях, посвященных эффекту соседства (Souza Briggs 1998; Temkin and Rohe 1998; Forrest and Kearns 2001; Sampson, Morenoff and Gannon Rowley 2002). Теперь сообщество рассматривалось сквозь призму понятия социального капитала и не получало дальнейшего теоретического осмысления. Социальный капитал, в свою очередь, определялся как некая характерная особенность социальных сетей. Например, Роберт Д. Патнэм, один из наиболее влиятельных теоретиков социального капитала, определял его как «характеристики социальной организации, такие как сети, нормы и социальное доверие, которые способствуют взаимовыгодным координации и кооперации» (Putnam 1995: 66). Алехандро Портес, еще один ведущий исследователь в этой сфере (Portes 1998: 6), полагал, что социальный капитал можно понимать в качестве доступа к ресурсам, приобретаемого на основании включенности в социальные сети.

Появление Роберта Патнэма на сцене социологии и политической науки (первоначально в 1993 году с книгой о социальном капитале и демократическом действии в Северной и Южной Италии (Putnam 1993), а затем с работой о социальном капитале и его изменениях в Соединенных Штатах (Putnam 1995, 2000)) состоялось в тот момент, когда во многих дискуссиях национального масштаба в европейских странах преобладало возобновившееся внимание к тому, что именно удерживает общество вместе. В Северной Европе города благодаря миграции стали все более разнообразными в этническом отношении. В Центральной и Восточной Европе уход диктаторских режимов в прошлое оставил новый вакуум – не только в политическом, но и в социальном смысле, поскольку социальные механизмы поддержки режима угнетения изменились вместе с изменением самой системы (Völker 1995). Дефицит материальных ресурсов и жесткий государственный контроль влияли на связи, солидарности, обмен, доверие и недоверие. В ситуации, когда в целом в обществе доверие было затруднительным, сложившиеся связи выполняли важные функции в доступе к ресурсам и информации. Таким образом, трансформации, состоявшиеся после промышленного переворота и сопровождавшей его волны быстрой урбанизации – постиндустриализация, глобализация, секуляризация и индивидуализация, а в Центральной и Восточной Европе еще и смена политических режимов, – заставили социологов гадать (а то и беспокоиться), каким образом подобные процессы влияют на связи между людьми. Социологи не обязательно исходили из представления о том, что люди должны создавать связи между собой специфически личным, психологическим способом – скорее, причиной оказывалось то, что сети групповой принадлежности составляют ядро социологии как научной дисциплины в том виде, как она была исходно очерчена Контом и Дюркгеймом.

Поэтому ответ на указанные вопросы в терминах «социального капитала» подоспел очень вовремя. С точки зрения Патнэма и многих ученых, которые взяли на вооружение его концептуальную модель (или критиковали ее), производство социального капитала могло осуществляться посредством двух типов связей (см. обзорное изложение в: Field 2003). Представляется, что Патнэм рассматривал любую возможную связь подпадающей под одну из двух категорий: сильные связи, тесные пересечения между близкими друг к другу людьми, наподобие семьи и дружбы, или же слабые связи с людьми более удаленными. Тот способ, каким Патнэм описывает принадлежность той или иной связи к одной из двух этих категорий, представляет собой вопрос и/или ситуацию дискретных границ. Две категории можно четко различить: связь является либо сильной, либо слабой; сильные связи помогают нам как-то обживаться, слабые – двигаться вперед. На первый взгляд, это различение имеет смысл: оно интуитивно отсылает к тому, как мы можем относиться к людям, с которыми знакомы. Различение между сильными и слабыми связями исходно использовал Марк Грановеттер (Granovetter 1973 / Грановеттер 2009) в своем исследовании, посвященном тому, как люди находили работу в начале 1970-х годов. С точки зрения Грановеттера, принципиальным моментом для этого различения были прочность связей и частота взаимодействий. С тех пор сильные связи стали отождествляться с типом отношений наподобие «семейных» или «дружеских», обладающих сильной эмоциональной привязкой. При дальнейшем осмыслении это оказывается примечательным моментом. Мы не можем выбирать свои семейные связи – следовательно, хотя высказывание, что мы ощущаем близость к некоторым членам нашей семьи, предельно ясно, мы ощущаем ее не потому, что они являются нашей семьей. Появление у нас подобных чувств может формироваться общим опытом, обобществлением солидарностей и другими аспектами института «семьи» – но этого может и не происходить. А в случае, если добрые отношения в семье не сложились, это может быть источником серьезных неприятностей и обид. Сами по себе эти связи невозможно рассматривать как «близкие», так, как будто они являются категорией с неким априорным значением. Они обладают определенной структурной позицией, создавая связи между людьми посредством формирования ряда поколений, рождения, наследования или санкционированных традиций, законов и обычаев (как в случае усыновления/удочерения). Однако все это лишь оформляет смыслы и практики, которые ассоциируются с данными связями, но не конструирует их – либо конструирует лишь частично. Определение дружбы несколько более сложно: в самой ее природе лежит ощущение эмоциональной близости, но в таком случае утверждение, что дружба – это сильная связь, является самым точным из всех дефиниций. Однако еще необходимо детально разобрать, что значит «сильная». В данном случае имеющиеся работы блуждают между определением «сильной» связи по частоте взаимодействий в конкретный момент времени и определением, в котором выдвигается на первый план эмоциональная близость; в то же время сильная связь часто определяется по другому критерию: с кем мы обсуждаем свои личные проблемы, что само по себе оказывается своеобразным пониманием близости, поскольку люди значительно отличаются друг от друга в том, вступают ли они в подобные беседы и как часто.

Более того, столь же проблематичными оказываются и слабые связи применительно к таким отдельным группам, как коллеги или соседи, – последний случай вообще не является каким-либо типом отношений, а лишь наименованием близости по месту проживания. Единственной отличительной характеристикой соседей оказывается то, что они живут рядом с нашим местом жительства. Исходя из уже проблематичного различения между сильными и слабыми связями, Патнэм проводил границу между закрытым, разграничивающим (bonding) и открытым, соединяющим (bridging) социальным капиталом: сильные связи закрытого социального капитала хороши для поддержки и обустройства в жизни, слабые связи открытого – для новых возможностей и движения вперед. Не слишком четко высказавшись по этому поводу в своей работе «Боулинг в одиночку» (Putnam 1995; 2000), Патнэм тем самым оставил нам привлекательно простой, но проблематичный тезис: сообщества, основанные на узах, зависят от сильных связей, сети для движения вперед – от слабых связей; следовательно, анализ сетей, которые на деле могут быть только персональными, приведет к пониманию того, что именно удерживает нас вместе и что мы можем сделать при отсутствии сплоченности.

Интересно, что в упомянутой книге Патнэма по большей части отсутствует прямое рассмотрение персональных сетей – вместо этого он обращается к институциональному окружению, которое может обеспечить людям возможности для встречи. Можно лишь догадываться, приведет ли подобная встреча к их объединению, то есть к появлению более прочных социальных связей. Тем не менее Патнэм в данном случае указывал на перспективный для изучения сообщества вопрос: каким образом одни варианты социального окружения (в дальнейшем описанные Field (2003) как центральные (foci)) обеспечивают плодотворную почву для социального капитала – либо для обустройства в жизни, либо для движения вперед, – в то время как другие на это неспособны?

Не слишком понятно и то, что значит «двигаться вперед» и просто «обустроиться». Легко заметить, что закрытый круг друзей и семьи, в котором присутствует высокая плотность связей между участниками этой сети, а за пределами этого скопления имеется мало отношений, неспособен создать много новых благоприятных возможностей. Эдуардо Маркес (Marques 2012: 118) в своем исследовании сетевых взаимосвязей в бразильском Сан-Паулу приходит к выводу, что типы сетей и интегрированности в социальные отношения (sociability) среди бедных жителей этого города были «сильно привязаны к шансам конкретного индивида на то, чтобы быть трудоустроенным» и к нестабильности (прекарности) рабочих мест. Гемофильность и локализм в сетевых взаимосвязях обладают негативными эффектами. Не требуется подробного объяснения, чтобы продемонстрировать, как это может работать на практике, однако способность сетевой поддержки помочь людям «двигаться вперед» в данном случае оказывается под вопросом. Возьмем для примера Криса – 16-летнего юношу, младшего из восьми детей в одной из берлинских семей. Его самая старшая сестра родилась у его матери, когда той было 16 лет. Мать воспитывает детей в одиночку, не имея профессиональной подготовки и сертификата о полном среднем образовании. Никто из братьев и сестер Криса не сдавал школьных экзаменов уровня «А», позволяющих посещать колледж, – все они с ранних лет шли работать. Крис не может рассматривать экзамены уровня «А» в качестве жизненной возможности. В ситуации, когда никто из его друзей тоже не рассматривает эту возможность, а все друзья его братьев работают или ищут работу, совет подружки Криса, дочери двух вузовских преподавателей, остаться в школе еще на несколько лет может оказаться для него чуждым. В очень маленькой, закрытой сети, в которой он вращался до сих пор, никто вообще не воспринимал экзамены уровня «А» в качестве возможности. И дело не в школе, которая проповедует «обучение труду» (Willis 1993). Даже в тех случаях, когда школы исповедуют более прогрессивные подходы, как в случае со школой Криса, класс и габитус продолжают выполнять свои роли и интернализируются посредством персональных сетей. Здесь не хватает соединяющего момента (bridging), и даже при наличии чего-то вроде моста (bridge) движение по нему не гарантировано: подружка Криса, возможно, даже не в состоянии выразить словами, почему она считает, что остаться в школе будет благоразумным решением, поскольку в ее семье это настолько самоочевидно, что даже не обсуждается: никто в ее [персональной] сети вообще не ставит под сомнение, что именно так и надо поступать. Тобиас Меттенбергер (Mettenberger 2015) в своем недавнем исследовании, посвященном юношам, которые растут в небольших городах неподалеку от Рурской области в Германии, продемонстрировал, что большинство из них получали поддержку от членов своих семей (или благодаря связям их родителей) для гарантированного получения места дипломной практики – обязательной составляющей учебной программы в высшей школе. Одним из способов интерпретации данного факта оказывается утверждение, что все эти родственники, похоже, имеют возможность мобилизовать ресурсы собственных сетей. Более того, в интервью, которые провел Меттенбергер, выяснилось, что большинство юношей проходили дипломную практику в компаниях, где работали или с которыми были связаны их семьи и друзья семей, – таким образом, в ходе практики они мало что узнали об этой работе в дополнение к тому, что им уже было известно, и едва ли обладали мотивацией выполнять ее иначе, чем это было им предложено. Когда в ответ на вопрос, что он собирается делать дальше, кто-то из этих юношей отвечал, например, что планирует стать «автомехаником», на следующий вопрос «почему?» звучал такой ответ: «Потому что там я проходил дипломную практику». Точно так же, когда Крису задали вопрос о том, чем он хочет заниматься вместо того, чтобы остаться в школе, он ответил, что хочет выучиться на плотника. А в ответ на вопрос «почему?» он сказал, что проходил практику по этой профессии. Отвечая на вопрос, как он попал на эту практику, Крис сообщил, что пошел в компанию, где уже проходил практику его старший брат. Почти все девочки в его классе проходили практику в детских садах, причем многие из них – в том детском саду, куда сами ходили в дошкольном возрасте. Возможно, им понравилось то, что они делали, но в смысле возможностей карьерного будущего данные способы функционирования социального капитала определенно не расширяли их взгляд на мир.

Если замкнутые сети неспособны обеспечивать новые ресурсы (данный постулат хорошо известен из работ по «сильным» и «слабым» связям), открытые, меняющиеся и текучие сети дают гораздо больше возможностей для новых ресурсов. Однако слабые связи не обязательно оказываются текучими, податливыми, изменчивыми и динамичными. Согласно определению Грановеттера, они являются латентными, характеризуются низкой частотой коммуникации, однако могут быть активированы. В рамках подхода Патнэма слабые связи не имеют фундаментального отличия от сильных – они лишь немного слабее. Для целей нашего исследования значимость связей для доступа к ресурсам не является центральным моментом. Применительно к сообществу вопрос о слабых или сильных связях не имеет значения. Слабые и сильные связи, а также социальный капитал выступают лишь незначительными аспектами всего рассматриваемого нами сюжета. В действительности для социальной ткани города вообще неважно, являются ли связи слабыми или сильными.

Все различие между сильными и слабыми связями основано на европоцентричных допущениях относительно того, каким образом происходят социальные отношения и какие формы они принимают. Пол Столлер и Джасмин Т. Макконата (Stoller and McConatha 2001: 652–653) исследовали способы практического воплощения сообщества западноафриканскими торговцами в Нью-Йорке. На жизни индивидов, которым посвящена их работа, оказывала воздействие макродинамика глобализации, иммиграции, неформальной экономики и государственного регулирования; они разыгрывали транслокальность и «изобретали сообщество» «африканских братьев» во все более фрагментированном транснациональном пространстве. Взаимодействия между ними невозможно зафиксировать как сильные либо слабые связи – их природа оказывалась куда более текучей. Действительно, как указывал Симон применительно к сенегальскому Дакару (Simone 2014), каждый там всегда претендует на то, чтобы быть «твоим братом». В крупных городах Нигерии ассоциации помощи мигрантам в адаптации к городской среде или аналогичные объединения в поддержку их родных городов охватывают людей посредством преувеличиваемой этнической или языковой идентичности, за счет расширения или нового изобретения родственных связей (Adetula 2005: 207–208). Связи, обслуживающие неформальную экономику в Тиарое-сюр-Мер в Дакаре, представляют собой нестабильные группировки и перегруппировки социальных отношений, которые едва ли можно назвать слабыми или сильными (Abdoul 2005: 242). Ребекка Арбтер (Arbter 2016), анализируя повседневные практики мигрантов из стран Африки в Берлине, напрямую оспаривает идею слабых и сильных связей. Она демонстрирует, что притязания на «братство» и соответствующие ожидания выходят далеко за рамки персональных сетей и обычно проявляются в публичном пространстве, в поездах метро, на улицах, площадях и в магазинах. В данном случае связи, являвшиеся полезными для доступа к информации, можно назвать, используя терминологию Грановеттера (Granovetter 1973: 1361 / Грановеттер 2009), лишь «отсутствующими» – этот тип связей, которым Грановеттер придавал в своем исследовании мало значения, уделив им не более чем подстрочное примечание, включает такие отношения, как «кивание головой в знак приветствия» между людьми, живущими на одной улице, или «связь» с продавцом, у которого вы привычно покупаете утреннюю газету. Вы можете знать этого продавца, а он может узнавать вас, но то обстоятельство, что вы и он можете даже знать имена друг друга, не переводит эти отношения из категории «отсутствующих» в какую-то иную, если взаимодействие между вами ничтожно. Но если подобные связи априори именуются отсутствующими, они преждевременно удаляются из поля зрения исследователя, а следовательно, он может не обратить внимание на важные разновидности социальных отношений, посредством которых люди реализуют сообщество в своей практике. Очень разноплановые типы социальных фигураций, которые невозможно зафиксировать, анализируя лишь персональные сети, также имеют значение. К этому моменту мы еще вернемся.

Что касается городского измерения связей, то люди по-прежнему живут в «географически определяемом пространстве, и такие ресурсы, как школы и способы проведения досуга, тоже должны территориально распределяться с привязкой к местам проживания» (Taub et al. 1977: 433). Однако ни слабые, ни сильные, ни отсутствующие связи не относятся к соседству, даже во многих бедных кварталах.

Уже в выполненном Джеффри С. Словаком (Slovak 1986: 583) эмпирическом исследовании привязанности к району в Ньюарке 1970-х годов было показано, что в данном случае имелось незначительное соотношение между отсутствием доступа к ресурсам и, как следствие, потребностью людей обращаться к своим соседям, с одной стороны, и опытом привязанности к району – с другой: использование районной инфраструктуры и неформальных соседских связей является основой для привязанности у тех, кто этого желает – но это не всякий человек. Некоторые исследователи, например Яновиц (Janowitz 1978), утверждали, что в моделях повседневных взаимодействий в рамках локальной территории не обязательно задействуются те или иные виды солидарности. Тем самым они оспаривали гипотезу, что символические идентификации являются неким непременным условием. Эти исследователи не ушли от понимания локального в качестве «сообщества», но заново очертили контуры самой идеи сообщества. Понятие «сообщества с ограниченной ответственностью» использовалось ими для того, чтобы сделать акцент на сообществах по месту проживания в социумах с «индустриальным порядком, основанным на рациональных соображениях личного интереса» (ibid.: 267), на сообществах, в которых жителей объединяют практические интересы. Ожидаемо, что индивид выключится из такого сообщества, если оно не реализует его или ее потребности. Считается, что индивиды действуют рационально и просчитывают свои цели (Guest and Oropesa 1986: 553). Иными словами, в сообществах с ограниченной ответственностью «предписываемые связи и ориентации локального сообщества по-прежнему существуют, однако приверженность им является частичной и варьируется в зависимости от потребностей индивида и способности локального сообщества удовлетворить эти требования» (Hunter 1982: 178–179). Когда потребности не обслуживаются, участие ослабевает. Это созвучно более общим соображениям об инструментальной рационализации как характерной черте модернизационного процесса: уже в 1930-х годах Карл Манхейм описывал, каким образом индивидуализация, предположительно, меняет приверженности отдельного человека:

Индивид ограничен своей индивидуальной мотивацией, например жаждой наживы, и видит лишь многих, подобных ему, индивидуально выступающих друг против друга отдельных людей, связь между действиями которых уже неразличима. В либеральном обществе экономическая и социальная интеграция происходит как бы за спиной участников (Mannheim 1980: 210–211 / Манхейм 1994: 379).

Другие исследователи, такие как Альберт Хантер и Джеральд Саттлз, изначально стремились оспорить идею утраченного сообщества, демонстрируя, что сообщество имеет структуру «матрешки» (nested): оно включает разные уровни, от взаимодействий лицом к лицу между соседями по кварталу до таких форм, как «обороняемый район», «сообщество с ограниченной ответственностью» и «расширенное сообщество ответственности» (см. Slovak 1986: 575). Подобные точки зрения дополняли понимание сообщества как персональной сети, однако ограничивали его инструментальной рациональностью и обменом, по-прежнему пытаясь отыскать сообщество в чем-то локальном.

Работа Виктора Адетулы об этнических ассоциациях, идентичности и сообществе в Джосе (Центральная Нигерия) демонстрирует, что сначала происходит символическая идентификация, за которой следует обмен, а солидарность и взаимная идентификация противопоставляются инструментальным, рациональным действиям (Adetula 2005). Одним словом, [понятия] персональных сетей в качестве аналитического инструмента недостаточно для теоретического осмысления сообщества. Эти сети включают сильные и слабые связи, различение которых само по себе проблематично, но при этом в них отсутствуют какие-то иные социальные фигурации. Персональные сети фактически не обращаются к роли пространства и пространственности сообщества. Для понимания того, каким образом мы воображаем сообщества, следует задаться вопросом о том, какой тип отношений способен осуществлять передачу символов, с которыми мы можем отождествлять себя и которые помогают нам найти свое место в социуме. Здесь также могут иметь значение измеримые социальные отношения, причем не только в рамках сетевого анализа. Какие реляционные фигурации делают возможным перформанс общих городских практик и символов сообщества? Первым шагом для ответа на этот вопрос станет теоретическое рассмотрение сообщества в качестве культуры.

3. Сообщество как культура

Хотя сообщество может не ограничиваться жилым районом, в самом понятии сообщества присутствует важное городское измерение. Именно в городе мы находимся на короткой ноге с другими, используя формулировку Ульфа Ханнерца (Hannerz 1980). Сравним город с деревушкой в горах: плотность поселений имеет значение. Городское может присутствовать везде, как утверждают планетарные урбанисты (см. Brenner and Schmid 2014), однако деревушка – это не город, а некоторые составляющие урбанизма требуют определенного размера и плотности. [В городе] мы физически ближе друг к другу, в меньшей степени можем избегать других, чаще сталкиваемся с присутствием других людей, нам требуются более искусные способы сторониться других и контактировать с ними в окружении, где присутствует больше людей, которых мы не знаем, нежели знакомых нам. Как уже было сказано, те способы, благодаря которым город оказывается тканью, которая «держит нас вместе», являются важной темой, в особенности в сфере урбанистики. Ответы на вопрос о том, чем может быть эта городская ткань, сложнее сформулировать в эпоху громадного разнообразия, мобильности и социального изменения.

Это не означает, что город вообще является некой устойчивой сущностью: текучесть, нестабильность и изменения, конечно же, выступают неотъемлемым качеством крупных городов и их окрестностей. Они постоянно меняются, и это изменение приносит неопределенность и неуверенность (Amin 2014: 308). Однако, несмотря на то что нестабильность всегда была характерной особенностью городов, особая обеспокоенность за судьбу сообщества возникает, похоже, в те времена, для которых характерен более выраженный опыт неопределенности и неуверенности.

Вплоть до 1960-х годов исследования сообщества разделяли антиурбанистические настроения (Lofland 1989). Например, утверждалось, что жители крупных городов, как правило, меньше помогают друг другу, чем обитатели маленьких городков, поскольку равнодушие является реакцией на избыточную социальную «стимуляцию», характерную для жизни в большом городе (см. Milgram 1970, цит. в: Kammann, Thomson and Irwin 1979 – в этих работах находят отголоски идеи, высказанные в: Simmel 1908 / Зиммель 2018). Определенной параллелью к исследованиям сообщества как персональной сети выступало изучение городской культуры, рассматриваемой не в качестве конца культуры рабочего класса, как в Великобритании, а в качестве культуры бедных, в особенности иммигрантов или бедных чернокожих. Подобно Херберту Гансу в его классической работе «Городские селяне» (Gans 1962), многие исследователи утверждали, что город не породил инструментальные, анонимные связи между его жителями. Напротив, в нем, по их мнению, присутствовали фигурации, напоминающие сельские, в особенности среди горожан-иммигрантов из рабочего класса с их специфической культурой и общей этничностью. Во главе возобновившегося в конце 1960-х годов изучения сообщества стояли исследователи-активисты, которые определяли «городской вопрос» как борьбу, ведущуюся сообществом (Gregory 1999); стимулом для этих исследований выступала и нараставшая политическая обеспокоенность по поводу концентрации [в городах] бедности и миграции (Häußermann and Kapphan 2002), а также, как будет показано, появление представления о «культуре бедности». Субурбанизация среди горожан, не имевших мигрантских корней, происходила (в особенности в северных странах Западной Европы, таких как Бельгия, Германия и Нидерланды) одновременно с воссоединением семей «гастарбайтеров», и это привело к появлению районов с преобладанием жителей, принадлежавших к этническим меньшинствам, которые существовали в относительной бедности (Vermeulen 1997: 217). Этот новый контекст городского районирования ставил вопросы относительно сообщества и конфликта, а также по поводу сообщества, нации и ассимиляции (Rex and Moore 1968). В 1980-х годах эти вопросы приобрели более широкий характер – теперь речь шла о включении в социум хронически безработных и бедной части населения той или иной страны, что вновь выдвинуло понятие сообщества на передовую общественных дискуссий и политической повестки (Schuyt, Koelewijn and Baan 1997; Vendrik 1997: 7–8). Недавние террористические акты, осуществленные людьми, которые заявляли о себе как о мусульманах, вновь породили дискуссии о культуре, месте и сообществе, в ходе которых утверждалось, что если бы эти «мусульмане» не жили с другими мусульманами в неблагополучных районах, они бы не стали девиантами и их бы не удалось завербовать в террористические ячейки. Подобная связь в особенности подразумевалась в связи с терактами в Париже 13 ноября 2015 года, организованными людьми, которые жили в одном городском районе в Бельгии. В отличие от сообществ промышленного рабочего класса в прошлом эти иммигрантские сообщества оценивались достаточно негативно, причем в силу именно культурных соображений. Таким образом, одновременно с появлением исследований сообщества как персональной сети мы стали свидетелями распространения идеи сообщества с большим акцентом на культурную составляющую.

Этот акцент на культуре заслуживает внимания сам по себе. Альтернатива – осмысление сообществ в качестве персональных сетей – действительно оказывается недостаточной, поскольку в этом случае не происходит теоретического осмысления принадлежности и идентичности. Как утверждал Энтони Коэн (Cohen 1985), сообщество существует посредством символов, а следовательно, это не структурное, а культурное понятие. Разумеется, культура представляет собой еще одно оспариваемое понятие. В нем содержится указание на системный набор смыслов; Клиффорд Гирц, например, определял культуру как «упорядоченную систему значений и символов» (Geertz 1993: 89 / Гирц 2004: 57). Для Коэна же ядро культуры формируют символы, а не их значения – последние могут очень сильно отличаться на персональном, индивидуальном уровне (Cohen 1986: 8). Это важное разграничение. Как-то мне довелось отправиться в зоопарк Роттердама с одной турецкой женщиной и ее детьми – нас повез туда ее муж. Как только мы выехали из их района, эта женщина сняла с головы свой платок. Когда я спросила у нее, почему она это сделала, она ответила, что в их районе проще ходить в платке, а в зоопарке проще без него. Таким образом, она соотносила свое поведение с теми значениями, которые, по ее убеждению, платок приобретал в различных контекстах: района, где проживало много перебравшихся в Голландию турок, и зоопарка, который посещали главным образом белые роттердамцы. Я могу делать определенные вещи (или воздерживаться от этого) благодаря символической ценности моих действий, однако это не означает, что мне лично необходимо принимать те господствующие символические значения, которыми мои действия обладают в сообществе. Вне зависимости от того, какое определение культуры оказывается предпочтительным, факт остается фактом: культуры – это не бильярдные шары (Wolf 1982: 6), они не являются статичными неизменными сущностями, способными сталкиваться друг с другом так, чтобы это не приводило ни к каким изменениям. Напротив, культура производится, воспроизводится, оспаривается и изменяется, она находится в постоянном взаимодействии с другими культурами. Если сообщество представляет собой культуру, то оно должно пониматься как реляционная фигурация, находящаяся в постоянном изменении и движении. Поскольку отношения (relations) подразумевают взаимодействия, сообщество есть культура посредством коммуникации: это «символический процесс, с помощью которого производится, сохраняется, восстанавливается и трансформируется реальность» (Carey 1989: 23). Отметим к тому же, что понятия сообщества (community) и общения (communication) очень близки этимологически: в английском языке они восходят к одному и тому же латинскому прилагательному communis (общий). Возьмем, к примеру, причащение (communion) в католической церкви, представляющее собой акт коммуникации, который выражает и укрепляет сообщество (community) среди ее членов. Хотя символы могут существовать долгое время (как в той же католической церкви), значения всегда меняются. Как отмечает Энн Суидлер, культура влияет на действие не тем, что обеспечивает абсолютные ценности, на которые то ориентируется, а формируя репертуар, или «инструментарий», привычек, навыков и стилей, из которых люди конструируют «стратегии действия» (Swidler 1986: 273, цит. в: Dirksmeier, Helbrecht and Mackrodt 2014: 300). Культура является «продуктом действующих социальных существ, пытающихся найти объяснение мира, в котором они оказались» (Ortner 1984: 130). В таком случае рассмотрение сообщества как культурного понятия означает рассмотрение его в качестве набора репертуаров публичных практик, или перформансов, которые прежде всего имеют символический характер. Их смыслы – постольку, поскольку они проживаются – порождают как сплоченность, так и отчуждение, как включение и совместность, так и исключение. Опять же, в качестве хорошего примера из практики католической церкви можно привести отлучение – акт исключения ее члена из священнодействия. Исторически отлучения от церкви не осуществлялись просто в силу религиозных грехов или вопросов морального характера (хотя и такое случалось – например, в случае отлучения нацистов). В Средние века они в действительности были зачастую политически мотивированными. Например, король Англии Гарольд II был отлучен папой римским, поскольку это легитимировало вторжение Вильгельма Завоевателя и захват им власти в 1066 году.

Поэтому принципиальным моментом для концептуализации сообщества оказывается политика сообщества, или действие по проведению символических границ; при этом сообщества являются соотнесенными друг с другом (relational) и взаимосвязанными, а не изолированными друг от друга (см. также Albrow 1997: 39–40). Как демонстрирует Мартин Олброу в своем исследовании сообщества в одном глобализированном районе Лондона, индивиды, обладающие очень разными жизненными стилями и сетями социального взаимодействия, способны жить в непосредственной близости

без нежелательного пересечения друг с другом. Для одних тут существует старое сообщество, для других это новое место для сообщества, культура которого копирует индийскую. Для некоторых [этот район]… выступает средой для проведения свободного времени в группе коллег, а еще для кого-то он оказывается спальным районом и местом, откуда можно добраться до Лондона. Для одних он может быть зрелищем, для других – предчувствием лучшего, более мультикультурного сообщества (ibid.: 52).

Используя в более общем смысле ту аналогию, которую Чарльз Тилли (Tilly 1998) приводил для социальной жизни, можно сказать, что мы напоминаем футболистов в процессе игры: у нас есть представление о смысле игры и ее правилах, но ход самой игры зависит от интерпретаций, импровизаций и постоянных адаптаций. Как утверждал Брюс М. Кнауфт (Knauft 1996: 44), культура – это «не интегрированное единство, связанное с неизменной группой людей, а… дрейфующий и дискуссионный процесс конструирования коллективной идентичности». Если поместить сообщество в глобализированный мир и осмыслять его на основе импровизации, которая, как полагал Симон (Simone 2004), характеризует наш мир от Джакарты до Дакара, то в таком случае определение сообщества как культуры может быть ценным отправным пунктом.

В данном случае я не сообщаю ничего нового. Сведение воедино сообщества и культуры преобладало в исследованиях городской бедноты – это направление набирало обороты в 1960-х годах, будучи тесно связанным с идеей «культуры бедности» Оскара Льюиса. Последний рассматривал бедность не просто как вопрос нехватки материальных благ и денег (Lewis 1966): быть бедным также подразумевало наличие набора культурных характеристик, в рамках которых происходила социализация посредством сообщества с нормами и ценностями, отклонявшимися от доминирующих, что способствовало воспроизводству бедности в новых поколениях. Соответственно, объяснение бедности, передающейся из поколения в поколение, не было в первую очередь – или не только – структурным, но соотносилось с системами ценностей и верований самих бедных. Некоторые из этих соображений отражены в более поздних подходах к бедности и городским районам. С этой точки зрения, сформулированной, в частности, Уильямом Дж. Уилсоном в работе «Подлинно обездоленные» (Wilson 1987), городские районы влияют на устойчивое сохранение бедности в трущобах посредством ряда факторов, таких, например, как ролевые модели, которые они обеспечивают (или принято считать, что обеспечивают). «Имитационное поведение», которое в особенности демонстрирует молодежь, проходящая социализацию в подобных районах, подразумевает, что «индивид, оценивая альтернативные варианты поведенческого выбора, обнаружит, что данное поведение сравнительно более желательно, если другие люди ранее вели себя или ведут себя в данный момент таким же образом» (Durlauf 2004: 4). Как следствие, Стивен Н. Дурлауф выявил две «ловушки бедности». Во-первых, со временем бедное сообщество будет воспроизводить собственную бедность. Во-вторых, «социально нежелательные виды поведения» усиливают друг друга, так что «рациональное» на индивидуальном уровне поведение, предполагающее следование дурным примерам, становится «социальным мультипликатором». Объяснения с использованием ролевых моделей представляют собой лишь часть картины – другие исследователи объясняли сохранение бедности в бедных районах с помощью понятий социального капитала и институциональных ресурсов (Sampson, Morenoff and Gannon-Rowley 2002: 448; см. также Galster 2010). Однако все подобные объяснения напрямую связаны с политическими и академическими дискуссиями о сообществе, которые следовали аргументации Льюиса. И в рамках подобных подходов никогда не пропадал проблематичный перекос в сторону роли пространства.

В политическом отношении левоориентированные активизм и научная мысль в Соединенных Штатах и европейских странах наподобие Нидерландов и Германии вызвали к жизни то, что Зейн Л. Миллер назвал «соседской революцией» (Miller 1981), основание для которой обнаруживалось в представлениях о районе и сообществе, характерных для начала ХX века. Как уже было показано, когда городские районы осмыслялись в качестве естественных мест обитания определенных категорий людей, проводилась явная связь между районом как целым и поведением его жителей, в результате чего городские реформаторы планировали общественную деятельность на районной основе. Исходно, в середине 1950-х годов, вера в общество, состоящее из индивидов, минимизировала сосредоточенность на сообществе. Эту тенденцию усиливало возраставшее внимание к вопросам национального масштаба и доступности национальных [статистических] данных. Однако акцент на сообществе вернулся вместе с идеей «сообщества с ограниченной ответственностью» и непредвиденными последствиями городской реновации (ibid.: 22). Недовольство, порождаемое расчисткой трущоб, приводило к «новому открытию» бедных сообществ, а локальные сообщества выступали основой для политики социальной защиты и прогресса (ibid.: 23) благодаря протестам (в особенности среди чернокожих американцев), а также для требований самоуправления: «в этом контексте звучавшие в 1950-х и начале 1960-х годов требования обеспечить участие граждан в городском планировании стали утверждением права локальных объединений горожан на собственное пространство и формирование собственных бюджетов» (ibid.: 25; см. также Deben 1974; Foster-Fishman et al. 2007). Начиная с того момента стало понятно, что активизм сообщества, подобно другим социальным движениям, не может следовать одной-единственной модели (Cable, Walsh and Warland 1988: 967). Вопреки этой активистской точке зрения, исследователи также утверждали, что возобновление интереса к организации сообществ в 1970-х годах было следствием стремления к более эффективному социальному контролю – не посредством принуждения и репрессий, а с помощью моральных принципов, стоявших за рамками (или выше) эгоистичных интересов (Janowitz 1978: 444). Таким образом, создание сообщества оказывается инструментом обретения «адекватных механизмов общественной адаптации» (ibid.).

На правом фланге политического спектра культурная по своей сути идея локального сообщества имплицитно присутствовала в дискуссиях, где шла речь о том, что городская беднота сама ответственна за свою судьбу, поскольку она скапливалась в бедных территориях, игнорируя структурные условия, и воспроизводила свою культуру бедности (Murray 1984). Чарльз А. Мюррей в своей активно обсуждавшейся книге «Теряя почву» утверждал, что социальные программы в Соединенных Штатах «стремились дать бедным больше и вместо этого порождали еще больше бедных» (ibid.: 9). Кроме того, он считал, что поведение, которому благоприятствовали новое нормативное регулирование [в этой сфере], транслировало бедность в следующие поколения. Таким образом, аргументация Мюррея напоминала утверждения тех, кто разделял идею «культуры бедности». В качестве лекарства Мюррей предлагал искоренять все стимулы социальной поддержки на федеральном уровне, чтобы вынудить людей заново обрести независимость и влиться в ряды рабочей силы. В основе его аргументов лежало предположение, что каждый индивид несет ответственность за собственный успех или неудачу:

Люди – все люди, черные или белые, бедные или богатые – могут в неравной степени отвечать за случившееся с ними в прошлом, но все они в равном ответе за то, что они будут делать дальше… Неудача – это не наказание, а лишь полное отсутствие вознаграждения (ibid.: 234).

В еще одной книге консервативной направленности – «Без пособий» Лоренса Мида (Mead 1986) – звучало аналогичное утверждение, что социальные программы не справились с борьбой с бедностью: вместо этого они снижали компетенции бедных и стимулировали культуру пассивности в бедных сообществах. Бросить вызов этой ситуации предлагалось посредством внедрения ряда обязательных мер для бедных. Подобные взаимосвязи между культурой бедности, сообществом и городским районом не ограничиваются Европой и Соединенными Штатами. Льюис начинал изучение бедняков в Мексике и Пуэрто-Рико, но такие же взаимосвязи установлены и в других местах, например в Стамбуле, где жизнь в кварталах самовольных построек (геджеконду) стереотипно воспринимается в негативном контексте: считается, что в этих местах доминируют опасные группы с девиантными и нежелательными жизненными укладами (Karaman 2013: 719).

В этих дискуссиях сообщество вновь предстало в качестве понятия культуры и предмета общественного беспокойства, причем прежде всего в контексте, негативном для бедных, – контексте, где отсутствие должных ролевых моделей не способствовало занятию людей трудом и при этом консервировались «неправильные» нормы и ценности. Именно так сообщество явным образом вернулось в публичную и академическую повестку как локальный идеал и культурное понятие с пространственной референцией – в особенности указывающее на обездоленные городские районы. Кое-кто опасался, что если бедные проводят слишком существенную часть жизни в [своем] сообществе, то они оказываются замкнутыми в подобных территориях, что делает их пассивными и лишает мобильности, а то и превращает в девиантов. Другие, напротив, констатировали, что именно из-за отсутствия сообщества эти районы были опасными и наполненными насилием – на подобное направление аргументации оказала значительное влияние «теория разбитых окон» (Wilson and Kelling 1982). Исследователи, которые придерживались этой точки зрения, настаивали, что отсутствие жизни в сообществе оказывало негативное влияние на социальный капитал и коллективную эффективность (Sampson, Raudenbush and Earls 1997), то есть на «социальную сплоченность среди соседей», что, в свою очередь, «совмещалось с их желанием вмешиваться в ситуацию в интересах общего блага» (ibid.: 918), – общим итогом всего этого становилось отсутствие социального контроля, провоцировавшее преступность и девиантное поведение. Роберт Дж. Сэмпсон, Джеффри Д. Моренофф и Фелтон Эрлз (Sampson, Morenoff and Earls 1999) утверждали, что связи и доверие между жителями позволяют осуществлять неформальный контроль и коллективное действие. Многообразие форм ущербности городского района, напротив, «снижают общие ожидания относительно коллективного действия» (ibid.: 656). Подобные определения ситуаций подразумевают стабильное, упорядоченное, доминирующее и эффективно управляемое городское общество – следовательно, их можно применить к некоторым, но, вероятно, не к большинству городов мира (Simone 2010: 10–14). Хотя подобный подход к преступности и безопасности в городском районе стал популярным в первую очередь в Соединенных Штатах, эти идеи оказались в ходу и в Европе (см. обзор в: Kleinhans, Priemus and Engbersen 2007). Политики, с одной стороны, похоже, действительно опасаются возникновения современной культуры бедности в трущобных кварталах или в районах высотной застройки на окраинах городов. Культура в определенной своей части возникает из социальных взаимодействий, из общих действий и общих забот, из символов и способов их институционализации: она неспособна существовать без коммуникации. Однако предположение о наличии коммуникации между жителями городского района вступает в противоречие с представлением о том, что, с другой стороны, жители локальных соседских сообществ на этих обездоленных территориях больше не знакомы друг с другом, и тенденция каждого «соседства» (neighborhood) существовать отдельно привела к исчезновению социального контроля, эффективной коллективной деятельности и т. п. (см. также Blokland 2003: 4–5). В конечном итоге подобная точка зрения подразумевает отсутствие социального взаимодействия и коммуникации – или локально укорененной культуры. Политика жесткой бюджетной экономии и отступление государства начиная с 1980-х годов укрепили обе данные точки зрения, сделав «сообщество» политическим идеалом в рамках неолиберальной аргументации в пользу самодостаточности (Lawless 2004; Oldfield and Stokke 2007), а заодно и неким идеалом низового активизма. Похоже, мало кто замечает, что модернизация и постмодерн (postmodernity) не столько привели к исчезновению сообщества, сколько изменили его характер и особенности в современных городах (в то же время см. работу Eade 1997).

Опасения по поводу утраты сообщества или же, в случае бедных (иммигрантских) районов, опасения, что сообщества «слишком много», примечательно устойчивы. Эта стойкая озабоченность дезинтеграцией подпитывается угрозами социальной атомизации и отсутствия сплоченности (Putnam 2007); дискуссиями, направленными против иммиграции (Citrin and Sides 2008); неолиберальным шаблоном осмысления городских сообществ как самодостаточных единиц в эпоху жесткой бюджетной экономии (Oldfield and Stokke 2007); распространенным среди низовых активистов и неправительственных организаций желанием действовать от лица сообществ даже в том случае, когда люди «с улицы» не определяют их как таковые (Mosley 2012); наконец, беспокойствами относительно нарастающей изоляции среднего и высшего классов, которые регулируют вход в свои сообщества и отворачиваются от обычных людей ((wo)man) (Atkinson 2006). Поскольку мобильность среднего и высшего классов увеличилась, некоторые исследователи усомнились в том, допускает ли вообще их образ жизни актуальность сообщества: выключение из публичной жизни сократило бы их вовлеченность в жизнь сообщества. Похоже, что в крупных городах Латинской Америки, Азии или Африки страх перед бедными реализуется именно в такой форме (Caldeira 1996; Tanulku 2012; Galonnier 2015; Tedong, Grant and Wan Abd Aziz 2015).

Общим моментом для данных подходов, хотя они и являются культурными, главным образом выступает пространственная связь, а не глобальный, транснациональный и реляционный фокус. Они вновь привязывают сообщество к одному конкретному месту или району. Кроме того, подобные подходы рассматривают сообщество как прочную социальную «вещь»: люди входят в сообщество или выходят из него, но само сообщество едва ли меняется. В этом заключается еще одна слабость работ по социальному капиталу и соответствующих способов подхода к сообществу. Две уже упоминавшиеся «коробки» – с сильными и слабыми связями – статичны. Они предполагают, что эти связи можно измерить благодаря их стабильным, устойчивым значениям. Однако в действительной городской жизни эти значения и их релевантность являются гибкими, нестабильными и всегда меняющимися. Наконец, рассмотренные подходы склонны упускать из виду тот факт, что люди, обладающие опытом сообщества, часто реализуют этот опыт с ощущением превосходства над другими (Elias 1998: 89; Turner and Stets 2005).

Норберт Элиас и Джон Л. Скотсон (Elias and Scotson 1965) указывают, что отсутствие общих традиций сокращает наше желание обзаводиться новыми контактами и усиливает практики исключения. Действительно, как утверждали теоретические социологи от Георга Зиммеля до Роберта Мёртона, группы «своих» (in-groups) существуют благодаря конструированию «чужих» (out-groups). Поскольку сообщество неотъемлемо связано с процессами включения и исключения, его необходимо понимать в рамках отношений власти. В африканских городах, как отмечают Гарт А. Майерс и Чарльз А. Мюррей (Myers and Murray 2006) и как мы видели выше, культурные идентификации и границы групп являются порождениями колониального правления и тех способов, при помощи которых постколониальные элиты опирались на подобные уже существующие конструкции, чтобы отстоять свои позиции и монополизировать ресурсы. Исследователи сообщества подходили к власти как к власти сообщества (Harding and Blokland 2014: 35–39; Caulfield 1991; Harding 2009) или как к власти внутри сообществ (см. также Laumann, Marsden and Galaskiewicz 1977). Однако в равной степени сообщества формируются и поддерживаются практиками элит в духе «разделяй и властвуй»: политика является мощным творцом ощущения сообщества – она порождает сообщества, укрепляя внутреннюю сплоченность и проводя границы исключения. В этом нет ничего «африканского». Представление о том, что сообщество является социальной «вещью», расположенной в каком-то одном месте, куда люди могут просто входить и выходить посредством разнообразных процессов включения и исключения, превращает понятие сообщества в нечто материальное. Кроме того, подобное представление упускает два важных аспекта социального, в особенности городского, крайне разнообразного и глобального мира.

Во-первых, в его рамках, похоже, не осознается тот факт, что, как указывал Симон (Simone 2004), городская жизнь всегда находится в процессе создания, а следовательно, сообщества являются текучими и гибкими культурными фигурациями. Они погружены в специфические особенности времени и пространства, но в конечном счете не зафиксированы локально, что особенно характерно для глобального мира городов (эта идея также рассматривалась в исследованиях, посвященных глокализации, см. Bauman 1998).

Во-вторых, указанное представление недооценивает значимость «социальных сетей», определяемых прочными социальными связями, которые теоретики до сих пор осмысляли как ядро сообщества. Запрос на сообщество похож на запуск цепной реакции: чем более интенсивно и эмоционально люди связаны друг с другом, тем сильнее считается сообщество. Однако, как мы уже отмечали, повседневные принадлежности (affiliations) и склонности к установлению социальных связей, посредством которых люди осуществляют практику сообщества и формируют свое ощущение идентификации и принадлежности, невозможно зафиксировать подобным способом, в особенности в городах Глобального Юга (как их принято называть). Сообщество как практика «имеющих временный характер действий, идентичностей и социальной композиции» (Simone 2005: 5) является сообществом, существование которого воображается здесь и сейчас, существующим в контексте высокой неопределенности и оказывающимся гораздо более гибким и изменчивым во времени, нежели классические, основанные на каком-либо месте, жестко зафиксированные сообщества, по поводу которых первые урбанисты опасались, что они утрачены. Коллективное (communal), как утверждает Петер Й. Штайнбергер (Steinberger 1984: 6), пребывает в ориентациях и смыслах индивидов; следовательно, если городской район не является сообществом, из этого не следует с необходимостью предположение, что на данной территории отсутствуют люди, ориентированные на коллектив, которые серьезно вовлечены в местные дела. Однако требуют большего внимания гибкость и временность принадлежности к городскому району в эпоху высокой мобильности и частичность принадлежности к району в соотношении с другими формами принадлежности в глобальном, опосредованном медиа мире.

Поразительно, насколько малое влияние теоретическое осмысление урбанизма в Африке и Юго-Восточной Азии, сконцентрированное на текучести, импровизациях и временности, оказало на рассуждения о понятии сообщества и насколько преобладающей в социальных науках выступила традиционная идея тесно сплетенного, постоянного и устойчивого сообщества. В эпоху, когда возрастающие мобильности, возникновение и распад транснациональных связей и глобальное временно-пространственное сжатие достигли исторического пика в основанном на интернете сетевом обществе, ученые, занимающиеся исследованиями сообщества, с завидным постоянством соотносят его с критерием пространственной привязанности к району и описывают через частоту и интенсивность локальных связей. Но теперь становится ясно, что это не слишком продуктивный путь. Адекватно учитывать эту текучесть может скорее понимание сообщества как культуры – как общих символов и символических практик.

Однако утверждение, что культура состоит из общих символов и символических практик, сразу же ставит следующий вопрос: для кого они являются общими (Dirks, Eley and Ortner 1994: 3)? Наш мир не представляет собой разнообразие культур, обособленных государственными границами или иными видами рубежей между «обществами». Напротив,

восприятие или отвержение какой-либо культурной формы больше не является (если нечто подобное вообще когда-либо имело место) «пакетным соглашением»; в данном случае не требуется приятия или отвержения целого инструментария, а также это не означает культурной конверсии. Мы можем прибегать к демонстрации символов, ожидаемых от нас в определенном культурном контексте, не прибегая к тем значениям, которыми они обладают для большинства. Даже если культуры некогда были завершенными системами, каждый компонент которых выступал принципиальным и неотъемлемым для выживания всех остальных, они практически наверняка уже не являются таковыми. Фрагментация оказала влияние на все сферы жизни, и «культура не исключение» (Bauman 1999: xliii).

Культурная фрагментация не означает, что мы потеряны в социальной жизни, утратив направление движения, или что мы не можем понимать смысл окружающего нас социального. Это означает лишь то, что культурный «материал», из которого нам приходится производить и воспроизводить наши социальные идентичности, не является неподвижным и заданным или не может воображаться таким же образом, как это происходило в менее глобализированную, менее мобильную эпоху.

Антропологи заставили нас уйти от довольно статичного, этноцентристского и примордиалистского понимания культуры. Культура не является заданным набором традиций и ритуалов для четко обозначенного ряда людей, привязанных к одному конкретному месту. Кроме того, культура не навязывает «себя» людям: она может руководить их поведением, но, в свою очередь, также конструируется практиками агентов. В их практиках пересекаются индивидуальное и коллективное:

С одной стороны, индивидуальные практики рассматриваются как сдерживаемые и направляемые коллективными структурами культурной логики или организации. Однако индивиды также рассматриваются в качестве агентов, которые усиливают охватывающие их большие структуры или сопротивляются им. Таким образом, социокультурная жизнь является продуктом и общественной структуры, и индивидуального действия (Knauft 1996: 45).

Однако культура является также «обыденным» феноменом (Williams 1989: 4), а следовательно, во многих моментах нерефлексивным: «люди слишком легко допускают, что они родились в мире, уже обладающем готовой формой и нормальными отношениями к нему» (ibid.: 21). Уильямс демонстрирует, что люди, когда они живут как люди, напротив, создают собственные ценности и смыслы, тогда как некоторые могут и подавлять ценности и смыслы других, а следовательно, культуру невозможно осмыслять как нечто независимое от власти (ibid.: 35). Культура неотъемлемо опосредует власть, а сообщество подразумевает осуществление власти и авторитета в отношении того, какие смыслы следует считать «значимыми» для передачи наших представлений о социальном порядке символическими средствами (Tilly 2005: 3–5). Хотя в значительной части работ, посвященных культуре, делается акцент на индивидуальных социальных действиях, которые складываются в коллектив и в качестве порождающих культуру следуют диспозиционным оценкам, Чарльз Тилли утверждал, что «материал» социальных процессов, таких как социальное конструирование сообществ, необходимо понимать как проистекающий из межличностных взаимодействий (ibid.: 6).

Мы можем наблюдать лишь межличностные взаимодействия, а не отношения как таковые. Позиция Тилли как представителя реляционной социологии в данном случае отличается от представителей сетевого анализа, с которыми мы уже встречались: последние фокусируются на социальных отношениях, которые по своей природе являются сильными или слабыми. Они выводят подобные отношения из практик и не принимают во внимание ценности для сообщества тех взаимодействий, которые не формируют устойчивых отношений, но все же выступают составной частью идентичностей и сообщества. В данном случае представители сетевого анализа говорят об отсутствующих связях (если они вообще замечают таковые) и не производят дальнейшего рассмотрения того, каким образом подобные связи могут быть релевантными для сообщества. Зато в работах Тилли предполагается, что эти связи могут быть таковыми. Взаимодействия кумулятивным образом «создают воспоминания, общие понимания, опознаваемые повседневные вещи» (ibid.: 7). Взаимодействия «наделяют места средоточия социального, включая отдельных лиц, группы и социальные связи, информацией, кодами, ресурсами и энергиями, которые придают форму участию этих мест в последующих взаимодействиях» (ibid.: 15). Эти реляционные элементы представляют собой ядро практически любого современного определения культуры.

Теперь мы рассмотрим идею сообщества как культуры более глубоко, обратившись к ее концептуальной связи с социальной идентичностью, и обсудим, каким образом сообщество в качестве набора городских практик может исследоваться в реляционном ключе. Как уже было показано, простая критика позиции сетевого анализа, поскольку та не предполагает воображения людьми сообщества, не объясняет то, каким образом появляются подобные воображения, а именно это нам и необходимо понять. На помощь придет обращение к связи между сообществом как культурой и идентичностью.

Тот способ, посредством которого практики и порождаемые с их помощью артефакты, становятся символами, делает их значимыми для сообщества или придает им характер конститутивных элементов сообщества. Однако сама природа символического подразумевает неточность (Cohen 1986: 4). Мы уже отмечали, что символы нетождественны значениям, и в данном случае их неточность идет нам на пользу. Тем самым переход к рассмотрению сообщества как культуры несколько дистанцируется от сетевого анализа и его «жестких» методов измерения связей, вместо этого в большей степени принимая подход, характерный для социального конструктивизма или критического реализма. Эпистемологическая идея критического реализма заключается в следующем: то, что можно наблюдать, – эмпирическое – и есть то, что мы знаем: мы не можем знать «реальное», но у нас нет основания допускать, что оно отсутствует. Общим моментом между критическими реалистами и социальными конструктивистами является то, что они рассматривают значение не как нечто предзаданное, а как конструируемое реляционным способом. Но, в отличие от релятивистов, они не предполагают, что невозможность познания реального означает отсутствие очевидной вездесущей реальности (Sayer 2000). Таким образом, поиск символов и значений в качестве социально сконструированных феноменов и использование их в целях понимания «сообщества» требуют методов, которые обеспечивают возможность для исследования символов и их значений, и наиболее целесообразными для выполнения этой задачи являются качественные методы исследования, в особенности этнография. Неточная природа символического подразумевает, что исследователю необходимо придавать символическое значение практикам и нечто утверждать об их релевантности. Подобные вмешательства, в рамках которых производится и анализируется материал исследования, становятся особенно важными при понимании сообщества как культуры: в конечном итоге это означает, что сообщество является предметом «ощущения и концептуализации» (Cohen 1986: 7).

Теперь мы понемногу подходим к вопросу о том, почему нас беспокоит определение значений, их оспаривание, борьба с ними и их переоценка. Почему сообщество имеет для нас такое большое значение?

Так происходит потому, что сообщество неотъемлемо связано с нашими социальными идентичностями. Значимость сообщества проистекает именно из экзистенциальной потребности в формировании и видоизменении идентичностей посредством отношений с другими. На самом базовом уровне быть человеком, развивая эмпатию, симпатию и сотрудничество, подразумевает потребность в идентичности, которая включает все, отвечающее на вопросы «кто я?» и «кто он(а)?» (Zijderveld 1975: 132). Идентичность является необходимым условием социальной жизни, и наоборот (Elias and Scotson 1965: 144; Jenkins 1996: 19), обладание идентичностью, похоже, является «одной из самых универсальных человеческих потребностей» (Bauman 1999: xxxi), она направляет и предсказывает социальные действия (Wetherell, Hey and Reicher 2009: ix). Самоидентификация является главным образом предметом рассмотрения психологов (которые в рамках психологии сообществ, конечно, тоже уделили достаточно внимания изучению понятия сообщества), нас же в данном случае больше всего интересуют социальные идентификации с другими, а также классификации и категоризации, которые мы используем, чтобы приобрести эти идентификации. Мы определяем и переопределяем себя в процессах социализации и социального взаимодействия – или в социальной практике (Jenkins 1996: 20).

В мире, становящемся все более глобальным и разнообразным, наши «попытки сформировать сплоченность из противоречивого культурного материала и непоследовательного жизненного опыта» (Dirks et al. 1994: 18) оказываются все более и более манящими. Аналогичным образом Дженкинс (Jenkins 1996: 9) отмечает, что «популярная обеспокоенность идентичностью в значительной степени, вероятно, представляет собой отражение неопределенности, порождаемой стремительными изменениями и культурными контактами: наши социальные карты больше не соответствуют нашим социальным ландшафтам. Мы сталкиваемся с другими, чья идентичность и природа непонятны нам». Это созвучно с точкой зрения Зигмунта Баумана на то, что он называет «текучей современностью». Как отмечает Бауман,

идентичность, эта тема сегодняшних городских разговоров и самая распространенная городская игра, тем вниманием, которое она привлекает, и порождаемым ею страстям обязана тому, что она является суррогатом сообщества – того якобы «естественного дома» или того круга, который сохраняет тепло, каким бы холодным ни был ветер снаружи. Ни то, ни другое недоступно в нашем приватизированном, индивидуализированном и стремительно глобализирующемся мире. По этой причине и то и другое без опасения быть проверенным на практике воображается как удобное убежище определенности и доверия – и в силу этого оказывается горячо желанным (Bauman 2001: 15–16).

Все это объясняет озабоченность сообществом в наше время: смыслы повседневного поведения можно принимать как сами собой разумеющиеся в менее динамичном социальном окружении, однако мы приобретаем осознание смыслов в конфронтации с другими (Cohen 1985: 70), в особенности в тех контекстах, где практики, похоже, транслируют символы, значения которых оспариваются и наполнены конфликтом. В технологически передовых обществах политические, экономические и административные силы обрушились на структурную основу локального разнообразия, или на различия между местами, отмечает Коэн, как и те авторы, чьей позиции он до этого момента противостоял (Cohen 1986: 1). Мы больше не можем содержательно маркировать свои идентичности, просто ссылаясь на местность, поколение, класс или гендер. Маркирование идентичностей подразумевает проведение границ самости и различия, «разламывание реальности на дискретные островки смысла» (Zerubavel 1991: 74).

Прежде всего, это вопрос наделения релевантностью некоторых различий при одновременном игнорировании иных особенностей, то есть вопрос сходств и контрастов (ibid.: 77). Во-вторых, это достаточно произвольное действие: «само существование разделяющих линий является предметом договоренности» (ibid.). Выявление отличий от других и сходств с другими является частью общего механизма категоризации социальных окружений (Tajfel 1978, 1981; Hogg and Abrams 1988). Мы группируем индивидов на основании тех их действий, что мы можем наблюдать, и это формирует для нас реальность в том виде, как мы ее переживаем в опыте, в соответствии с характеристиками, которые имеют для нас смысл, которые мы объективируем и наделяем их реальностью (Tajfel 1978: 61; Berger and Luckmann 1991: 71 и 118–119). Наполненность смыслом имеет социальный, полученный в результате опыта и произвольный характер. Эвиатар Зерубавель, замечая, что при добавлении сыра бургер превращается в чизбургер, но добавление салата не делает его «салатбургером» (Zerubavel 1991: 77), поясняет: «то, на каком из ряда элементов делается акцент, обычно предполагает изобилие реальных альтернатив». Подобное решение имеет преимущественно социальный характер, и прохождение социализации в данном случае подразумевает «знание того, какие характеристики имеют особое значение для различения вещей друг от друга, а какие нужно проигнорировать как незначимые» (ibid.). Когда моей белокожей и белокурой дочери было шесть лет, она перешла из очень мультикультурной школы в Роттердаме, где она была единственным ребенком без мигрантской составляющей в семейной истории, в почти полностью «белую» школу в Берлине, где она стала единственным приезжим ребенком в классе, хотя это и незаметно по ее внешности. Наш берлинский район тоже оказался населенным белыми немцами из среднего класса. По поводу своих бледнолицых одноклассников в новой школе моя дочь отметила, что все они были «как дети в парке развлечений». Примерно за шесть месяцев до этого мы побывали в довольно дорогом парке развлечений в Нидерландах. Обычно туда не ходят бедные семьи (в голландском контексте это зачастую семьи мигрантского происхождения), так что почти все посетители парка были белыми. Раньше моя дочь не придавала смысла подобным отличиям, но теперь у нее появился первый опыт этнического и расового различия. В этот момент явно гомогенная категория «белые» все еще была для нее новым, исключительным опытом. Изменилось, как представляется, правило, разграничивающее значимое и незначимое для описания или категоризации людей. У моей дочери определенно возникла проблема с тем, как совместить ее опыт с нашими конвенциональными категориями (ibid.: 83). Когда восточные берлинцы идут болеть за «Унион», когда италоамериканцы возвращаются в свой старый район, а жительницы Хиллеслёйса жалуются, что в мясных лавках нет свиных отбивных, все это демонстрирует, что «правила иррелевантности» (ibid.: 78) изменились – они стали менее четко очерченными и менее основанными на опыте локальной жизни. У людей по-прежнему есть ощущение различия, они по-прежнему выделяют себя, используя категории отличия от других, однако, настаивает Коэн (Cohen 1986: 2), все это больше не находит прямого выражения в социальной структуре. Таким образом, теперь различие обнаруживается преимущественно в символизме, а не в структуре: сообщество как культура стало практикой символической идентичности, создаваемой посредством практик, – процесс, в ходе которого одни и те же вещи могут иметь разные значения (ibid.: 3). Иными словами, категории и ограничения в современном обществе могут быть общими, но значения, которые люди им приписывают, могут варьироваться между разными группами и внутри них (ibid.: 8).

В индустриализированном массовом обществе глобализированного мира сообщество – это главным образом ощущение и концептуализация, или некий «ментальный конструкт» (хотя и не индивидуальный!), «который приобрел убедительность посредством создания символических линий обороны или рубежей, замещающих структурные границы, ныне трансформированные или подорванные социальным изменением» (ibid.: 7). В качестве культурного феномена оно «осмысленно конструируется людьми посредством их символического мастерства и символических ресурсов» (ibid.: 38). Принимая во внимание возможность наличия разнообразных смыслов у определенных практик, Коэн утверждает, что сообщество лучше всего рассматривать как «маскирующий символ»: оно подразумевает единство смыслов, которые мы можем не переживать в индивидуальном опыте, и ассимилирует неординарные опыты и неординарных личностей (ibid.: 13). Тем самым Коэн указывает, что сообщество как культура состоит из практик, в которых мы транслируем общую ориентацию, общий нарратив принадлежности и обобщенный набор опытов. В то же время на индивидуальном уровне мы в действительности можем эмоционально и когнитивно ощущать себя на своем месте (или даже комфортно) либо, напротив, ощущать дискомфорт в социальной конструкции принадлежностей, которая возникает подобным образом.

Именно поэтому сообщество в мире городов прежде всего является публичным действием: наше остающееся за кадром индивидуальное представление о том, кем мы являемся, может не совпадать с выставляемыми напоказ практиками, посредством которых мы осуществляем сообщество. Таким образом, то, кем мы являемся в нашей публичной жизни, как отмечали Маргарет Уэзерелл и ее коллеги,

всякий раз представляет собой сложный предмет социальных классификаций, меняющихся социальных категоризаций и участия в той или иной группе, а также способов, посредством которых социальный и культурный материал организуется психологически и принимает форму персональных проектов. Все это проживается в больших нарративах и перформансах, которые конструируют «воображаемые» траектории и судьбы, в которые мы порой энергично инвестируем; а также это проживание осуществляется в более рутинных сферах повседневного взаимодействия, интерсубъективных отношений и в социальных институтах (Wetherell et al. 2009: viii – ix).

При этом наши сообщества выходят за рамки индивидуальных взаимоотношений в сетях. Как указывает Джон М. Моуги,

в том, что нам говорят, присутствует множество указаний на иной тип социальной привязанности и на отношения, которые определяются не столь легко в сравнении с теми отношениями, что позволяют участникам [сообщества] встречаться друг с другом; в подобных более широких группах… отсутствуют какие-либо динамические характеристики личной встречи, способы, посредством которых они переживают одно поколение за другим; их сложно осмыслить, у них нет лидеров и последователей, и в этом смысле у них отсутствует социальная структура (Mogey 1956: 138).

В электронной переписке двух африканских исследователей, Тома Одхиамбо и Роберта Мупонде, опубликованной в качестве диалога в сборнике «Йоханнесбург», Одхиамбо рассуждает об идентификациях людей, «прибывающих» в этот город:

Мне удалось установить, ‹…› что отношения в конкретном месте создаются и прекращаются в зависимости от того, за какую европейскую футбольную команду болеет тот или иной человек, в особенности если он является выходцем из Западной Африки, учитывая множество игроков из Нигерии, Ганы, Сенегала и Камеруна, выступающих в европейских лигах. Таким образом, футбол для этих африканских мигрантов становится маркером социальных границ… Ну и дела! (Odhiambo and Muponde 2008: 251).

Следовательно, идентификации являются социальными, причем это «практические достижения», а не «статические формы» (Jenkins 1994: 218).

Тот факт, что идентификация имеет социальный характер, отсылает к коллективности, которая определяет себя сама (Дженкинс (Jenkins 1996: 23) называет это группой для себя), и коллективности, которая идентифицируется и определяется другими (категория в себе, ibid.). Поэтому идентификация, или культурная конструкция сообщества и конструкция нашей персональной связи с ним, состоит из процессов групповой идентификации и процессов социальной категоризации, причем обе группы процессов стимулируют друг друга. Если категория представляет собой коллективность, определяемую в соответствии с внешними критериями, которые формулируют социологи или антропологи, то группа определяется природой внутренних отношений между ее участниками (Jenkins 1994: 201). Социальные группы определяют себя сами, социальные категории определяются другими, а социальная идентичность оказывается результатом обоих этих процессов определения – внутреннего и внешнего. Подобные процессы не обязательно порождают прекрасные и приятные сообщества. Они подразумевают и то, что Мишель Фуко называл «субъекцией»: «идентичности, которые стали доступными для нас в культурном смысле, зачастую деформируют и ослабляют, одновременно конституируют и ограничивают, предоставляют людям узкое понимание возможности, удерживают их на своих местах» (Dirks et al. 1994: 13). Кроме того, они проистекают только из межличностных действий. Например, способствовать категоризациям могут государственные интервенции по перераспределению социальной помощи:

попытка предназначить ресурсы и вмешательство для той или иной группы населения, которая воспринимается как имеющая особенно острые или специализированные «нужды», может привести либо к появлению некой новой социальной категории, либо к укреплению уже существующей категоризации (Jenkins 1994: 214).

Аналогичным образом руководимые государством подсчеты в рамках переписей населения, производство статистической информации и картография могут создавать официальные классификации, утверждающие категории в официальном дискурсе (ibid.: 215). Категоризация обладает особым эффектом «почти полной натурализации социального порядка, формирования прочных гомологий между личной идентичностью и социальной классификацией» (ibid.). Как утверждал Пьер Бурдьё, подобные категоризации становятся доксой – «тем, что не подлежит сомнению и с чем каждый агент по умолчанию соглашается самим простым фактом действия в соответствии с социальными конвенциями» (Bourdieu 1994: 164). Тот факт, что идентичность и сообщество зависят от работы по проведению границ, такой как категоризация, не является ни новостью, ни чем-то удивительным:

Самым первым актом Творения был акт разделения. Сущности стали возникать именно посредством отделения друг от друга… Подобно большинству космогонических сюжетов, библейская история Творения представляет собой аллегорическое описание процесса, посредством которого мы обычно создаем порядок из хаоса. Эти теории происхождения универсума почти единообразно описывают формирование сущностей… из лишенной границ, недифференцированной пустоты. Как сообщают нам все эти сюжеты, различения представляют собой основу любой упорядоченности (Zerubavel 1991: 1).

Опыт любой идентичности заранее допускает проведение некоторых границ: «социальная идентичность всегда предполагает исключение, поскольку любое включение с неизбежностью содержит и определенный элемент исключения» (ibid.: 41). Поэтому в процессах групповой работы по проведению границ присутствуют действия по включению точно так же, как и действия по исключению. Восприятия различия и сходства формируют основу аффективного вовлечения или дистанции и обособленности (Swaan 1995: 25). Исключения происходят потому, что конструирование сообщества представляет собой не только набор практик, посредством которых мы определяем, кто мы есть; оно зависит также от того (и отражает этот момент), каким образом наша социальная среда определяет нас в социальном отношении и какие типы отношений мы формируем с другими в этой среде (de Jong 1986: 27).

Зерубавель (Zerubavel 1991: 40) утверждал, что исключения и включения приобретают форму пончика (см. также Lamont 1992: 9–10). Внутри той или иной группы нормы и ожидания, усвоенные посредством предшествующих практик, задают текущие практики в стремлении удерживать границы на своем месте и не выходить «за рамки» (отсюда и функции табу в культуре), хотя что значит «за рамками», тоже определяется посредством того, что находится «вне сферы моральных вопросов» (Zerubavel 1991: 41). Сам по себе этот пончик (doughnut) – а именно форма тора, образованная тестом, – является местом пересечений и связей, а также установления контактов с другими, кто уже не принадлежит к группе с общими интересами. Однако они не являются незначимыми фигурами – в них содержится потенциал социального взаимодействия, идентификации и сообщества. Именно здесь происходят «систематическое установление и обозначение отношений сходства и различия между индивидами, между коллективами и между индивидами и коллективами» (Jenkins 1996: 4). В этой сфере можно поместить как некоторые из слабых связей, которые привлекали внимание представителей сетевого анализа, так и многие другие формы прочных вовлеченностей и мимолетных столкновений, которые неспособен уловить этот подход. Именно к этим формам прочных вовлеченностей и мимолетных столкновений мы теперь и обратимся.

4. Вовлеченности, столкновения, социальные связи

Установив, что процессы исключения и включения позволяют нам как социально соотносить и отделять себя, так и конструировать сообщества как культуру, мы больше не можем называть сообществами просто жилые районы или сети. В качестве коллективных и культурных фигураций, возникающих посредством практик, сообщества постоянно меняются и пребывают в текучем состоянии, они включают в себя нечто большее, чем просто межличностные связи. В то же время не все наши персональные связи можно рассматривать в качестве «сообщества». Кроме того, люди не приобретают постоянные позиции в виде персональных связей. Можно легко привести примеры того, как любовь превращается в ненависть – популярная тема в голливудских фильмах. Мистер Роуз (в исполнении Майкла Дугласа) и его жена (в исполнении Кэтлин Тернер) – разводящаяся пара в фильме «Война Роузов» (режиссер Дэнни де Вито, 1989) – готовы перегрызть друг другу глотки и демонстрируют примечательную степень агрессии. Дружба развивается и прекращается. Однако отношения меняются и за пределами индивидуальных связей. В фильме «Эксперимент 2: Волна» (режиссер Деннис Ганзель, 2008) это демонстрируют старшеклассники, вовлеченные в экстремальные групповые процессы, которые оборачиваются различными формами исключения. В этом фильме преподаватель пытается объяснить своим немецким ученикам силу авторитарных обществ с помощью социального эксперимента, который полностью выходит из-под контроля, и ученики обретают реальное ощущение собственной значимости благодаря дисциплине экстремистской группы. Пользующиеся популярностью ученики, которые не стали соблюдать новые принципы и правила, выходят из фавора, а те, над кем издевались, сами начинают издеваться над другими. Социальные связи и их значения не зафиксированы. Один из аспектов сообщества, похоже, предполагает (по меньшей мере, с точки зрения нашего здравого смысла), что чем лучше мы узнаём людей, тем теснее переплетаются наши сети и тем очевиднее присутствие «сообщества» – в позитивном смысле. Однако у каждого из нас есть коллеги или однокашники, которым мы симпатизируем тем меньше, чем больше их узнаём. Если согласиться с тем, что идентификацию, социальную идентичность и сообщество резонно рассматривать в качестве представителей одного «семейства» социологических понятий и практик, то следует задаться вопросом о том, как можно осмыслить данные культурные фигурации в реляционном ключе. Нам необходимо разобраться, какие типы связей играют те или иные роли в социальном конструировании сообщества (при этом связи следует понимать как веберовские идеальные типы, а не в их фактическом виде в эмпирической реальности).

Как уже отмечалось, идентификации представляют собой практические навыки, материализованные в коллективных нарративах и небольших взаимодействиях. Здесь необходимо различать две социальные фигурации.

Во-первых, я делаю различие между 1) встречами или транзакциями (коммуникациями) между участниками какой-либо персональной сети и 2) прочными вовлеченностями (durable engagements) и мимолетными столкновениями (fluid encounters) – последние два понятия описывают практики, то, что мы делаем в плане отношений, взаимодействуя с другими, с теми, кто не является частью наших персональных сетей. Во-вторых, я различаю четыре типа социальных связей, которые могут быть разовыми пересечениями или же могут длиться бесконечно долго. Эти типы характеризуют границы, которые можно провести между двумя агентами в процессе осуществления персональных сетевых связей, прочных вовлеченностей или мимолетных столкновений.

Прочные вовлеченности

Персональные сети состоят из людей, которых мы знаем лично, и людей, которых мы знаем через близких знакомых – опять же, как конкретных людей. Однако социальная жизнь состоит из множества форм связей. Мы можем брать на себя определенные роли (в том смысле, как это понимается в работе Hannerz 1980), например студентов в университете и участвовать в чем-либо продолжительное время, встречаясь с другими людьми; кроме того, персональные сети способны эволюционировать, хотя это не обязательно им присуще. На протяжении долгого времени можно ходить в одну и ту же церковь, на одни и те же занятия по степ-аэробике или даже на одну и ту же работу, но при этом так и не сформировать персональные сетевые связи с людьми, с которыми там происходит взаимодействие. Я предпочитаю понятие «прочные вовлеченности» (durable engagements), поскольку слово «вовлекаться» (to engage) указывает на ту или иную практику участия и принятия на себя обязательств. Когда люди вовлечены (engaged in) в какое-либо дело, это обычно означает, что они являются частью группы, выполняющей что-либо вместе. В большинстве случаев некое событие не может состояться, пока не присутствует больше, чем два человека. Их общая цель зачастую будет интегрирована в какой-либо социальный институт. Сейчас люди все время чем-то заняты вместе. Используя понятие «прочные вовлеченности», я обращаю внимание, во-первых, на те социальные отношения, которые прекратят свое существование при исчезновении конкретного института. Если я участвую в школьном родительском комитете, то он перестает существовать, когда школа не работает, а заодно исчезает и бóльшая часть моих отношений, связанных с этой структурой (или даже все подобные отношения). Во-вторых, если я отказываюсь от своей роли в качестве участника родительского комитета, ее возьмет на себя кто-то другой, и прочные вовлеченности сохранятся. Соответственно, подобные прочные вовлеченности необязательно принимают форму связей в персональной сети. Марио Смолл (Small 2010) изучил способы, при помощи которых родители детей, посещавших один детский сад в Соединенных Штатах, формировали социальный капитал между собой и в отношениях с воспитателями. Смолл продемонстрировал, что у родителей, встречавшихся в тот момент, когда они оставляли в саду или забирали оттуда своих малышей, возникали связи, обладавшие прочностью благодаря тому институциональному контексту, в котором все это происходило. Как мы уже видели, подобные институты могут оказываться фокусами формирования социального капитала. Однако если мы зададимся целью дать количественную оценку персональных социальных сетей этих родителей, то может оказаться, что у них имеется множество сетевых связей, но родители, знающие друг друга по детскому саду, могут и не присутствовать в других наборах социальных связей. Разумеется, может быть и так, что будничные, повторяющиеся взаимодействия родителей и их знакомство, существующее благодаря тому, что их дети вместе ходят в сад, создают больше персональных взаимосвязей: родители могут подружиться или даже влюбиться. Но вне зависимости от того, произошло это или нет, их прочные вовлеченности породили социальный капитал, а возможно, и некое ощущение общих идентичностей, предполагающее, что они по меньшей мере ситуационно связаны с родительством. В действительности не имеет значения, превращаются ли прочные вовлеченности в персональные связи. Они важны для определения сообщества как культуры, не исчерпывающейся ни конкретным местом, ни сетевыми связями.

Подобные знакомства во многом могут напоминать слабые связи, однако имеется важное отличие от них. Тот феномен, которому представители сетевого анализа дали определение «слабых связей» (а социологи, вероятно, понимали его в более общем смысле как просто связи), представляет собой постоянные отношения между одними и теми же лицами. Мы знаем имена этих людей, у нас есть кое-какая информация о них, и встречи с ними не являются делом случая. Для нас эти люди существуют как индивидуальные личности. С кем конкретно происходит встреча в детском саду, момент довольно случайный (хотя соответствующий набор лиц ограничен другими родителями), а общение у входа в детский сад или на игровой площадке после того, как родители забрали детей, происходит между теми, кому случилось там оказаться. Со временем мы опознаём лица, завязываем беседы, узнаём имена. Все это так, но бóльшая часть происходящего в рамках данной формы социализации имеет место относительно независимо от конкретных личностей, участвующих в этом процессе. Некоторые родители могут исчезнуть, когда они переезжают или когда их дети достигают школьного возраста, а на их месте появляются новые родители, после чего прочные вовлеченности формируются заново с новыми родителями или продолжают свое существование с теми, кто остался. Меняются только участники. В этом смысле другие родители взаимозаменяемы: общим моментом является роль родителя малыша. Могут возникать и формы связанного с детьми социального капитала (Nast and Blokland 2014) – в особенности в том случае, когда родители имеют схожие представления о воспитании детей. Но эти формы социального капитала не будут относиться к конкретным личностям родителей (или относиться к ним лишь в малой степени), совсем не обязательно они будут относиться к их персональным сетям или к их структурным позициям в социуме.

Кроме того, прочные вовлеченности могут существовать и в сугубо виртуальной форме. Интернет предполагает открытость и возможность нивелировать привычные категориальные границы. Чаще он вносит свою лепту в «дробление (compartmentalization) сообщества» (Calhoun 1998: 392), выражающееся в том, что опосредованная интернетом коммуникация обладает огромным потенциалом «избегания такого типа публичного взаимодействия, которое будет выводить человека за пределы непосредственных вариантов личного вкусового и культурного выбора» – однако именно в такого рода взаимодействиях присутствует потенциал для прочных вовлеченностей. Поскольку сообщество (в культурном его понимании) включает конструирование общих символов, общих опытов и общих нарративов, породить ощущение сообщества могут как прочность вовлеченности, так и коллективная мотивация для этого. Единичные опыты, полученные в каком-то незнакомом месте, представляют собой отношения, через которые передается распознавание символов и согласование их смыслов. Таким образом, прочные вовлеченности представляют собой социальные отношения между людьми, которые продолжительное время включены в какой-либо институт или вид деятельности и формируют привязанности, не зависящие от их личного взаимодействия. Мы отличаем их от иного вида связей, которые обычно не фиксируются: кратких, случайных взаимодействий, которые именуются здесь термином «мимолетные столкновения».

Мимолетные столкновения

В наших повседневных действиях, помогающих нам справляться с различными задачами, формировать собственную персональную сеть или приводящих нас к нашим прочным вовлеченностям, всегда присутствует некое переходное время. Когда вы отправляетесь на встречу с другом, покупаете цветы для любимого человека или идете на футбольную тренировку, в группу взаимопомощи или на собрание в школе, вы постоянно взаимодействуете с другими людьми. Не следует пытаться пересекать оживленную улицу, не обращая внимания на других. Мы ожидаем в очередях к кассам, убираем сумку со свободного сиденья в поезде, чтобы на него мог сесть другой пассажир, отходим в сторону, чтобы дать кому-то пройти: все время мы замечаем других. Мы сталкиваемся с ними на короткое время, а затем идем дальше своим путем. Масштабные исследования способов перемещения людей в публичных пространствах выполнили символические интеракционисты (см. Goffman 1971; Lofland 1998). Как показал Ирвинг Гофман, большая часть жизни в публичной сфере следует правилу вежливого невнимания: мы осознаем присутствие других, но действуем так, как будто их игнорируем. Мы считаем тактичным не вмешиваться в дела других; мы не хотим, чтобы всякий приветствовал нас на улицах большого города. Иногда подобное опознание носит более явный характер. В пабе «на районе» с постоянной публикой входящий незнакомец может удостоиться пристальных взглядов, а разговоры на мгновение могут прерваться. Дружественное «могу я вам помочь?» может быть тактичным приемом осуществления социального контроля в городском районе. Хотя социологи детально проанализировали, каким образом люди принимают во внимание других или то, как они реагируют на события в публичном пространстве, например в качестве наблюдателей, исследователи, проявлявшие интерес к сообществу, идентичности или принадлежности, относительно мало задействовали случайные повседневные встречи в своих теоретических построениях. Для Георга Зиммеля (Simmel 1995 / Зиммель 2018) подобные контакты представляли собой прежде всего воздействие стимулов, которые способствуют большей замкнутости людей. Однако я полагаю, что в рамках нашей попытки теоретического осмысления сообщества мы должны уделить им больше внимания. К мимолетным столкновениям относятся все взаимодействия, являющиеся незапланированными и происходящими в результате каких-то других действий людей в силу того простого факта, что мир представляет собой многолюдное место. Эти контакты могут быть совершенно случайными, поверхностными и очень краткими, как в ситуации, когда мы проходим мимо других людей на улице. Они могут также иметь повторяющийся характер и быть более регулярными – например, когда мы проходим мимо одного и того же бездомного на входе в метро, ждем поезда вместе с одними и теми же пассажирами, гуляем с собакой в одно и то же время и в том же месте, что и другие люди, каждый день покупаем газету в том же самом киоске или едем на одном и том же автобусе с одними и теми же людьми. Отличие этих контактов от прочных вовлеченностей заключается в том, что у двух сторон нет общей существенной цели: мы не намереваемся встречаться с этими людьми снова, а то, что делают или не делают они, не влияет или влияет лишь очень незначительно на наши повседневные дела. Если обратиться к приведенным выше примерам, то лишь нечто вроде закрытия газетного киоска заставит нас скорректировать свои привычные дела. Подобные изменения могут оказывать воздействие на наш опыт, но ключевым моментом является то, что эти изменения не зависят от взаимодействий с указанными другими. Это отличает взаимодействия подобного рода как от прочных вовлеченностей, так и от персональных сетевых связей. Многие подобные взаимодействия являются неустойчивыми и кратковременными, не говоря уже о таком простом действии, как когда мы проходим мимо кого-то на улице или подвигаемся в поезде, чтобы для кого-то появилось свободное место. Но точно так же, как прочные вовлеченности и персональные сетевые связи, они фактически предполагают ориентацию на других и в этом отношении все же могут рассматриваться в качестве социальных связей. Теперь обратимся к вопросу о том, как их можно дифференцировать.

Четыре типа социальных связей

Сетевые связи, прочные вовлеченности и мимолетные столкновения представляют собой «социальные» отношения в веберовском смысле: они осмысленно ориентированы на других и их действия (Weber 1978: 26–27 / Вебер 2016: 86–87). Эти другие могут быть как людьми, которых мы знаем, так и незнакомцами. Описание социальных отношений у Вебера находится в близком соответствии с его определением социального действия – определением, резонирующим с тем, что теперь именуется перформансом. «Действие» подразумевает, что индивид рассматривает свое поведение в субъективных терминах. Подобное действие является «социальным», если актор руководствуется поведением других и соответствующим образом ориентирует свои действия (ibid.: 26 / там же, 86). Отправить открытку – это социальное действие. Спор между супругами – это социальное действие. То же самое – готовить еду для какого-нибудь мероприятия; но если вы готовите обед для самого себя – это не социальное действие. Отметим, что практики не должны напрямую состоять из взаимодействий между людьми, чтобы быть социальными. Когда люди демонстрируют что-либо, играют или веселятся – все это тоже социальное действие.

Далее Вебер проводит различие между рациональными и нерациональными действиями, рассматривая рациональные действия как осмысленные перформансы, имеющие намеренный и последовательный характер. Он выделяет две разновидности рациональных действий – целерациональные (zweckrational, instrumentally rational) и ценностно-рациональные (wertrational, value-rational):

Социальное действие может быть ориентировано: ‹…›

(1) целерационально, т. е. посредством расчетов на определенное поведение предметов внешнего мира и других людей, которые тем самым используются действующим индивидом в качестве «условий» или средств реализации собственных рационально поставленных и взвешенных целей;

(2) ценностно-рационально благодаря осознанной вере в безусловную этическую, эстетическую, религиозную или как угодно еще толкуемую самоценность определенного поведения чисто как такового независимо от его результата (ibid.: 24–25 / там же: 84).

Что же касается нерациональных действий, то Вебер подразделяет их на «традиционные» и «аффективные». Традиционные действия возникают из подражания обычаям, и поэтому их значимость лишь частично проистекает из ориентации на других. Нерациональные действия зачастую оказываются аффективными перформансами, вдохновленными эмоциями. Веберовские идеальные типы социального действия предоставляют структурную рамку для ориентации социальных перформансов, которые конституируют отношения. Это ориентированное на практику понимание социального мира основывается на критическом, реалистическом подходе к тому, что мы знаем о нашем мире. То, что мы наблюдаем, представляет собой практики или перформансы, а не собственно социальные связи. Вернемся к нашему рассмотрению социальных связей в качестве слабых и сильных. То, кто именно является вашим братом, может быть осуществляемым на практике перформансом, а не определяться происхождением или родством. Практическая реализация соседства, практическая реализация семьи или практическая реализация дружбы – все это мы можем наблюдать. Конечно же, агенты могут осмыслять и обсуждать связи, существующие посредством подобных практик, и благодаря подобной рефлексивности они приобретают содержание для агентов. Поэтому, полагаю, целесообразно классифицировать отношения в первую очередь в соответствии с ориентацией действий, а не с отдельными социальными критериями наподобие «дружбы» или «семьи» – не в последнюю очередь потому, что они представляют собой конвенции, сконструированные в определенное время и в определенных местах, а стало быть, здесь присутствует риск культурных предубеждений. Измерения социальных связей визуально представлены на рис. 1.

Рис. 1. Типология социальных связей

Транзакции представляют собой социальные отношения с целерациональными ориентациями, привязанности основаны на ценностной рациональности, тогда как узы (bonds) являются социальными отношениями с аффективными ориентациями. Привязанности и узы я рассматриваю как нечто социабельное и при этом отличающееся от целеориентированных инструментальных отношений. Сам термин «социабельность» (sociability), зачастую ассоциирующийся с близостью по духу, единением или компанией, далеко не однозначен. Грэхэм Аллан (Allan 1979: 2) определял социабельные отношения как нецелеориентированные отношения, в которые люди включаются добровольно. Само происхождение этого слова от французского sociabilité (которое, в свою очередь, происходит от исходного латинского socius, то есть союзник, единомышленник) предполагает, что оно охватывает и близость (affinity), и аффективность. Это близость, основанная на признании схожих ценностей или идей. Близость за счет общих ценностей способна вести к продолжительным отношениям и прочной вовлеченности, поскольку люди могут вступать в связь друг с другом на основании взаимного согласия относительно социального, а обнаружение общих ценностей может привести к близости. Целеориентированный обмен в рамках подобной близости отсутствует разве что в рамках идеального типа. Симон (Simon 2016: 125) в своем исследовании участия эмигрантов из стран Африки к югу от Сахары в жизни общины Пятидесятнической церкви в Берлине рассказывает, как женщины из церкви посвящают себя другим людям, поскольку «попросту ощущают, что им следует что-либо дать», но в то же время он отмечает, что отдача представляет собой необходимое условие для получения («если вы не ходите к кому-то, то можете ли вы ожидать, что кто-то тоже придет к вам?» (Simon 2016: 131)).

Аффективность, напротив, апеллирует к чувствам. В данном случае социабельность символизирует удовольствие (или же боль), переживаемое внутри небольшой группы хорошо знакомых других. В качестве идеального типа аффективные отношения свободны от обязательств: их единственной целью является духовная близость. В реальности, конечно, дело обстоит не так, что демонстрируют хорошо известные исследования и концепции дарения и реципрокности (Gouldner 1973; Mauss 2011 / Мосс 2011: 134–285). Люди могут обладать опытом моральных обязательств и социального давления, особенно проявляющихся в дружбе и в семьях. Обязательства родителей в отношении к своим детям, к примеру, даже кодифицированы в законах. Однако нас интересуют лишь ориентации тех перформансов, посредством которых мы формируем и поддерживаем социальные связи.

Привязанности и узы в качестве идеальных типов обладают пониженной целеориентированностью, а относящиеся к ним перформансы прежде всего руководствуются моралью и эмоциями, а не расчетами. Таким образом, в области социабельности привязанности определяются посредством близости, а узы – посредством аффективности. Социабельность формирует непрерывный цикл с целеориентированностью, которая характеризует отношения, направленные на достижение запланированных задач.

Привязанности представляют собой идеально-типические отношения без какой-либо главной цели, в рамках которых перформансы неотъемлемо переживаются как нечто значимое. Такие отношения не всегда должны быть взаимодействиями с другими или с любым человеком. Мы можем ощущать привязанность к другим и концентрировать наши действия (performances) на них, даже если эти другие не существуют для нас в качестве конкретных индивидов. Данную особенность иллюстрируют религиозные конгрегации. Люди собираются в церкви, синагоге, мечети или [буддистском] храме, чтобы практиковать общую веру. Ритуалы обладают собственным символизмом, и посредством этих ритуалов участники группы «осуществляют» сообщество. Чем регулярнее люди посещают службы, тем более непосредственными могут стать их взаимодействия и тем более персонально они могут узнать друг друга. Схожие результаты могут производить политические убеждения в том виде, в каком они функционируют в политических партиях или общественных движениях. Таким образом, привязанности не всегда соотнесены с какими-то конкретными другими. Однако в подобных практиках и взаимодействиях симпатия и аффект фигурируют более выраженно, чем в регулируемых транзакциях, поскольку то общее, что порождает привязанности между людьми, как правило, напрямую относится к ценностям, а следовательно, имеет культурный характер. Взаимное признание культурного тождества повышает вероятность того, что ценностно-рациональные взаимодействия будут способствовать личным узам. Привязанностям может способствовать институционализация, или процесс, посредством которого модели мышления и действия, разделяемые людьми одной и той же категории, начинают восприниматься как само собой разумеющиеся (Berger and Luckmann 1991: 33 и 72). Привязанности имеют тенденцию принимать форму прочных вовлеченностей: регулярно уделяя внимание определенным институтам, мы включаемся в ценностно-ориентированные отношения с другими. Присутствие других, которые в определенном отношении должны оказаться единомышленниками, выступает обязательным условием подобных отношений, но при этом не имеет значения, кем персонально являются эти другие. Возьмем для примера пятничную молитву в мечети или воскресную утреннюю мессу в христианской церкви: присутствие других необходимо, но нам не нужно знать их персонально. Небольшая группа друзей, которые посещают футбольный матч клуба «Унион», может осуществлять свои публичные практики на забитом болельщиками стадионе лучше, нежели в том случае, если бы на стадионе больше никого не было, однако совершенно не приходится ожидать, что между всеми 20 тысячами болельщиков существуют межличностные контакты. Хотя прочные вовлеченности могут иметь рутинный характер, как в случае связей между родителями, которые забирают своих малышей из детского сада, они также могут принимать форму привязанностей, основанных преимущественно на символизме, но при этом не создавать социальных связей в том смысле, в каком они рассматривались представителями сетевых исследований. Однако их основанный на ценностях характер делает их релевантными для сообщества как публичного действия.

Узы располагаются в области персональных связей, в особенности сильных связей, выделяемых представителями сетевого анализа. Сущность уз предопределяют эмоции и мораль – или и то, и другое, – поскольку узы возникают посредством практик. Люди связывают себя узами с уникальными [для них] личностями, которые не являются просто взаимозаменяемыми. Именно этот момент отличает данный идеальный тип отношений от других. Фишер (Fischer 1982: 79ff) отмечал, что люди более склонны поддерживать семейные отношения, возложенные на них раз и навсегда, исходя из заботы и ощущения обязательства, нежели из соображений совместимости и удовольствия. Почти все семейные отношения включают аффективный элемент, даже если он не обладает позитивным характером. Но, поскольку аффекту свойственно множество градаций (Bott 1968: 119ff; Allan 1979: 301), семейные отношения не являются по определению «сильными», как предполагали некоторые теоретики социальных сетей и социального капитала. Когда практику подобных отношений ориентируют долг и обязанности, они могут быть еще ближе к привязанностям. Частота контактов и доверительность, доверие или эмоциональная близость между членами семьи могут очень сильно различаться. В наши дни частота личных встреч имеет меньшее значение, чем в прошлом, когда не существовало технологических возможностей [дистанционной связи]. Транснациональные семьи могут поддерживать интенсивные контакты по телефону, электронной почте, посредством социальных сетей наподобие Facebook или созваниваясь по скайпу (см. Baldassar 2008). На протяжении многих лет члены семьи могут оставаться в очень большой степени ориентированными друг на друга, проводить вместе максимально возможное время и сглаживать конфликты, которые вновь и вновь выходят на поверхность – и все это для того, чтобы удерживать семью вместе. Однако они могут иметь и куда более разреженные взаимосвязи, напротив, считая более важными своих друзей. Рассматривают ли люди участников своих персональных сетей как друзей или как просто знакомых, зависит от того, каким образом у них происходит взаимное определение своих взаимодействий и как они наделяют их значениями (Allan 1979: 15). В странах Глобального Севера дружба отличается от родства тем, что это реляционное, а не категориальное обозначение. Девушка, с которой вы когда-то встречались, теперь может быть просто знакомой, а бывший коллега может стать другом. Однако никто не может постепенно стать братом или сестрой – по меньшей мере, в характерном для Глобального Севера формальном понимании этих понятий. Другие понимания того, как «осуществляются» либо практикуются братские или сестринские отношения (как в историях сенегальских эмигрантов в Италии (Riccio 2011) или в рассмотренных выше других подобных примерах), демонстрируют, что подобные связи тоже могут быть привязанностями, а не узами, и появляются реляционно.

Важно помнить, что идеальные типы не обладают эмпирической природой – это абстракции от эмпирических реалий. Аллан (Allan 1979: 38) в своем эмпирическом исследовании выделяет три типа дружбы. Во-первых, все [подобные] отношения разворачиваются между людьми как уникальными, незаменимыми индивидами, а не участниками групп – скажем, группы коллег (peer group), группы в Facebook или футбольной команды. Таким образом, отношения не ассоциируются с конкретными ролями. Например, дружба может начаться на рабочем месте, но выйти за рамки рабочих вопросов. Люди, живущие рядом друг с другом, могут со временем подружиться. Два бывших докера в Хиллеслёйсе каждую неделю ходили вместе рыбачить. Со временем они стали «настоящими друзьями». Однако другие были уверены, что коллега ни для кого не сможет стать «реальным другом» – коллеги в своих взаимоотношениях остаются «приятелями». Во-вторых, дружба представляет собой приватные отношения: Аллан подразумевает под этим, что лишь сами друзья определяют то, как они взаимодействуют, что именно они делают вместе и что между ними общего. В-третьих, Аллан обнаруживает, что люди считают кого-то своим другом, когда они знают, каким этот человек является «на самом деле», и, ощущая это, тоже могут быть «действительно самими собой» с ним, причем все это зачастую зависит от классового и культурного контекста.

К примеру, Ганс (Gans 1962) описывал италоамериканцев, живущих в бостонском районе Уэст-Энд, в качестве однородных групп, состоящих из местных жителей, которые часто взаимодействовали между собой – но только в группах, а не дома. В Хиллеслёйсе участники аналогичной группы равных считали другом человека, с которым «вы действительно делитесь всеми своими секретами». Хождение в гости также выступало характеристикой, закрепленной за друзьями, которые могли жить поблизости, хотя и необязательно. Видеть кого-то из равных тебе каждый день не означало «подружиться» с этим человеком. Фактически группы равных оказывались сплоченными и относительно закрытыми единицами: при попадании в такую группу у ее участников появлялось мало новых связей, да и возможностей для этого у них было немного. В подобной обстановке они редко участвовали в чем-либо, что предоставляло бы стимул для новых контактов. Высокая степень взаимодействия внутри группы равных снижала потребность в новых связях. Участники группы ценили комфорт знакомых условий, общих жизненных историй и знания того, что каждый может ежедневно доверять общности и полагаться на нее. Поскольку эти равные по статусу люди видели друг друга почти каждый день, они знали о привычках и манерах друг друга и хорошо осознавали нормы, ценности и эмоции друг друга без необходимости душевных излияний. Они знали друг друга многие годы и вели очень похожую жизнь, в связи с чем обладали множеством общих форм опыта и общими нарративами. В отличие от людей, позднее встретившихся друг с другом на своем жизненном пути, они редко ощущали необходимость говорить о прошлом для объяснения того, кем они являются. Разговоры о прошлом прежде всего способствовали формированию некой нарративной конструкции сообщества в условиях быстро трансформирующейся локальной территории. Такое качество, как «быть собой», которое, как были уверены некоторые, возможно лишь во взаимной дружбе, рассматривалось равными по статусу людьми как относящееся к сфере вещей, достижимых лишь внутри группы. Ганс (ibid.: 40) отмечал, что группа равных по статусу настолько важна для отдельного ее участника, что фактически определяет его или ее существование: для таких людей индивидуальные личности лучше всего проявляются и оказываются наиболее цельными внутри группы. Таким образом, узы, основанные на аффекте, успешно произрастают как результат симпатии и общих ценностей. Они не являются преимущественно целеориентированными, они обладают сравнительно закрытым характером и – самое главное – включают других как уникальных индивидов в качестве личностей.

То или иное социальное отношение может быть целеориентированным, нерациональным и несоциабельным лишь в том случае, когда оно буквально не является социальным в веберовском смысле: когда агенты не сосредоточены на других, чтобы наделять значением свои перформансы, но их перформансы по-прежнему их связывают. К этой категории часто относятся мимолетные столкновения – в этом случае мы говорим о взаимозависимостях (см. Elias 1971: 144–145). Все отношения содержат ту или иную разновидность зависимости. В данном случае это понятие указывает на отношения, обладающие двумя характерными особенностями. Во-первых, личное взаимодействие может быть «отсутствующим», очень кратким или случайным. Во-вторых, отношения могут быть целеориентированными на более высоком уровне абстракции, не являясь рациональными или аффективными для участвующих в них индивидуальных агентов. Хотя люди могут не обращать внимания на других, с которыми они связаны цепочками взаимозависимости, подобные взаимозависимости являются объединяющей социальной силой. Иногда эти взаимозависимости не приносят кому-либо прямой выгоды, но их невозможно избежать в городских обществах с высокой плотностью жителей. Люди осознают эти взаимозависимости в разной степени. Покупки наподобие корейского музыкального центра, тайваньской видеокамеры, кроссовок из Индонезии или спортивного костюма, сделанного на Шри-Ланке, продажа подержанных машин в Сенегале или дегустация французских вин в элитных кругах в Сан-Паулу – все это отражает расширившиеся вдоль и поперек взаимозависимости, которые большинство из нас воспринимает как нечто само собой разумеющееся и которые, конечно же, выступают признаком возросшей глобализации. Цепочки производства и потребления, по сути, представляют собой взаимозависимости на абстрактном уровне. Если не брать этих абстрактных других в длинных цепочках, то неподалеку от наших мест проживания мы сталкиваемся с замедляющими и обусловливающими агентами, от которых зависит наше пространство для действия, хотя мы с ними никогда не встречаемся. К ним могут относиться государственные институты или власти, «закон» и «общество» в широком смысле. Вашего парня-эмигранта могут депортировать, если ему не предоставлен вид на жительство в соответствии с законом об иностранцах. Может оказаться, что безработная женщина не соответствует программе занятости, в которую ее хочет зачислить социальный работник, поскольку она недостаточно долго была нетрудоустроенной. Семья может выяснить, что ей не положено социальное жилье, поскольку доход ее членов слишком велик для этого. В подобных ситуациях люди сталкиваются с замедляющими и обусловливающими реляционными структурами, которые оказывают воздействие на их жизнь, но не являются для них «реальными». Правила, которые разработаны агентами, находившимися в каком-то другом месте, с определенной точки зрения, конечно же, были целеориентированными, но не для тех, кто сталкивался с их последствиями. Взаимозависимости оказываются менее абстрактными, когда на людей воздействует поведение других агентов или когда присутствие других выступает условием конкретных перформансов. Этот момент иллюстрируют массовые сборища, такие как футбольные матчи или рок-концерты: болельщиками или фанатами они могут переживаться в качестве привязанностей. Стадион футбольного клуба «Фейеноорд» расположен на границе района Хиллеслёйс. Чтобы каждый матч превращался в большое событие, футбольные фанаты объединялись в компании, однако многие жители Хиллеслёйса не испытывали подобного энтузиазма в отношении футбола и в негативном смысле зависели от болельщиков. Фанаты парковали свои машины в этом районе, мочились в подъездах, оставляли за собой пустые пивные банки и пакеты от чипсов, а также маршировали по району с пением и криками. Хотя какие-то прямые социальные отношения в данном случае отсутствовали, жители становились всё более зависимыми от болельщиков в части «нашего воскресного мира и покоя», как выразилась одна женщина. Фактически конфликты по поводу присвоения пространства демонстрируют то, как работают взаимозависимости во многих точках мира, где эти конфликты возникают.

Кроме того, взаимозависимости представляют собой прочную реляционную структуру для работы по проведению границ. Как мы уже видели в ходе рассмотрения социальной идентификации, проведение границ между группами обязательно предполагает присутствие других, тех, кого можно назвать «отличающимися».

Транзакции, возникающие из целерациональных ориентаций практик, относятся к ролям, а не к индивидам. Обе стороны транзакций ожидают, что другая сторона будет соответствовать довольно жестко очерченным ролям. В некоторых случаях подобные отношения существуют не между двумя индивидами, а между индивидом и корпоративным актором (Coleman 1973: 13–15). Этот безличностный характер проявляется в том, как люди говорят о своих отношениях с рядовыми функционерами, представляющими те или иные институты. Безработный мужчина в одном роттердамском баре похвалялся, что получал дополнительный к пособию доход, работая на черном рынке, поскольку социальные службы сообщили ему, что они «не разрешают этого». Его товарищ пояснил, что этот человек постоянно подавал заявки на такие вакансии, которые, по его мнению, он в любом случае никогда не получит, раз уж «социальные службы настаивают на этом [подаче заявок]». Оба они заметили, что бюрократия выступала оператором, стоящим за любыми агентами с именем и лицом, с которыми они взаимодействовали. Они говорили о своем опыте общения с «социальными службами», «судом» или «службой занятости» – но не с отдельными их сотрудниками. В качестве личностей эти чиновники позиционировались в рамках отношений иначе, чем их клиенты:

Для конкретного лица осуществление взаимодействия имеет непосредственную и принципиальную значимость. Однако для агента это не так: указанная деятельность имеет прямое значение только для цели корпоративного актора и лишь косвенное для него самого (ibid.: 93).

Поэтому отношения между подобными рядовыми бюрократами и клиентами выступают образцом транзакций. Они несколько отличаются от транзакций, происходящих в более коммерческих локациях. В больших супермаркетах и дисконт-магазинах транзакции часто представляют собой почти безличные взаимодействия. Кассир за одной стойкой может общаться с кассиром за другой стойкой через головы ожидающих покупателей, одновременно проводя штрихкоды товаров через сканер. Хотя для подобных мест необязательно характерна такая степень отсутствия взаимодействия, в районах наподобие Хиллеслёйса часто жалуются, что дело обстоит именно так. Кроме того, в таких местах может происходить едва заметное исключение. Недавно, когда я стояла в очереди в одном берлинском супермаркете, передо мной находился темнокожий молодой мужчина в возрасте за тридцать – он покупал лишь семь пакетов сухой лапши и совсем немного говорил по-немецки. Когда он достал деньги, оказалось, что ему не хватает, чтобы заплатить. Кассирша вздохнула и пожала плечами, как будто она устала – она явно использовала жесты и мимику, чтобы продемонстрировать этому мужчине свое раздражение. Когда он не понял ее, она заговорила с ним громче. С такими «другими», как семейный врач или учитель, люди могут устанавливать чуть менее целеориентированные контакты. Одна женщина в роттердамском Хиллеслёйсе беспокоилась, что ее врач может уволиться, поскольку она думала, что новый врач никогда не будет таким же. Родители могут ощущать больше понимания со стороны одних учителей, чем других, и ценить отдельных педагогов в школе. Конечно, мы сами можем оказывать определенное воздействие на то, насколько личными становятся данные социальные отношения. Если мы все время ходим к одному и тому же мяснику, мы решаем, можно ли с ним немного поговорить, или принимаем решение, что именно мы скажем, а что нет. Хотя мы можем совершать крупные покупки в больших супермаркетах, многие по-прежнему часто посещают более мелкие магазины именно благодаря тому ощущению, которое они дают (Blokland 2009b). В этих случаях отношения по своему типу остаются транзакцией, однако они менее близки к идеальному типу.

Итак, являются ли эти четыре идеальных типа отношений – привязанности, узы, взаимозависимости и транзакции – конструирующими сообщество как культуру? Думаю, что в теории это возможно. Первый и самый очевидный момент: как мы установили, узы могут формировать сообщества. Хотя это происходит не всегда. Рассеянные, сегрегированные сети состоят лишь из двух взаимосвязанных лиц (dyads) или некоторого количества небольших узлов (Hannerz 1980: 250ff). Они могут давать нам ощущение личной идентичности, однако не порождают сообщество помимо незначительного межличностного общения для нескольких лиц. Сегрегированные сети состоят из различных связей с индивидами, которые предназначены для удовлетворения различных нужд и потребностей: одна сеть существует для игры в сквош, другая – чтобы сходить попить пива; сюда же относятся такие сети, как ежемесячный обеденный клуб для тех, кто разделяет страсть к приготовлению еды; подружка, с которой можно ходить в кино; группа в Facebook по поддержке беженцев. Подобные сети могут помогать людям (в большей степени на психологическом уровне) позиционировать себя в обществе и приобретать множественные социальные идентичности – однако, рассуждая социологически, сложно разглядеть некую добавленную ценность в рассмотрении подобных сегрегированных сетей в качестве самостоятельных сообществ. В разные моменты своей жизни люди могут входить в различные воображаемые сообщества и выходить из них, и я полагаю, что этот момент адекватно фиксируется понятием избирательной принадлежности (Savage, Bagnall and Longhurst 2005). Как правило, подобные сети могут ассоциироваться с людьми, которые пускаются в путь, а не пускают корни. Внутри сети эго может ощущать себя индивидуально встроенным в некое сообщество, но в том случае, когда внутри сети отсутствуют пересечения отношений людей, никакой общности, коллективного перформанса или общего опыта не возникнет. Совместное порождение нарративов не происходит, перформансы не становятся публичным действием, а общие истории невозможно сконструировать: если строительными блоками для сообщества являются разделяемые его участниками символы, то подобные сети мало что делают для их производства. Короче говоря, персональная сеть – это персональная сеть, а сообщество представляет собой нечто иное.

Однако узы также могут формировать более интегрированные сети (Hannerz 1980: 250ff) или даже замкнутые, сплоченные, не слишком крупные сети, как в случае с упоминавшимися выше группами равных по статусу людей. Очевидно, что подобные персональные связи приближаются к классической идее сплоченного сообщества с сильными связями, которую отдельные исследователи пытались идентифицировать в валлийских деревнях, населенных рабочим классом районах Лондона и иммигрантских анклавах в Чикаго. Но, как уже было показано, эти связи зависят от наличия других, которые могут быть исключены как участники некой внешней группы: только таким способом может заново утвердиться сообщество общих позиций, норм и ценностей. Кроме того, несложно увидеть, что персональные сети, как правило, становятся менее распространенными в быстро меняющихся городах наподобие Берлина, в восточной части которого социальная структура была быстро утрачена в процессе быстрого приспособления к порядкам его западной части, или Роттердама, пережившего стремительную деиндустриализацию вкупе с нарастающей иммиграцией, или Йоханнесбурга в ЮАР, где в период после апартеида в самоуправляемых поселениях сложилась новая гибридность (Nuttall 2008: 91ff), или Акапулько в Мексике, где в последние десятилетия на все стороны жизни повлиял массовый туризм.

Подобные трансформации можно рассматривать с точки зрения утраты сообщества, и нам известно, что процессы реновации и джентрификации в городах вытесняют людей, воздействуя на их сетевые связи. Даже в том случае, когда городская реновация выполняется тщательно и допускает право на возвращение в прежнее место проживания, как это было в голландских городах в 1970-х годах, она все равно нарушает локальные сети. Родившаяся в 1933 году тетушка Като – одна из тех, кого я интервьюировала в Хиллеслёйсе, – ощущала, что из-за изменений в этом районе она осталась совершенно одна, а сообщество было утрачено. В результате реновации 1970-х годов ее квартира на первом этаже определенно стала лучше, но все последующие трансформации – когда «люди стали уезжать чуть ли не толпами» – меняли ситуацию к худшему. Во время реновации тетушка Като прожила год во временном жилье. Когда она вернулась в свою обновленную квартиру, то обнаружила, что от прежнего района мало что осталось: «Все замкнулись в своих новых красивых квартирах и задернули шторы». Тех, кто уехал, она больше никогда не видела. Она беспокоилась, привыкая к своим новым соседям, людям с турецкими корнями («они никогда не заглядывают на кофе») и из Кабо-Верде – последние постоянно приносили ей свою еду, которую она боялась пробовать («у них все другое, никогда не знаешь, чем они тебя кормят»). Тетушка Като – одна из многих людей, чьи персональные сети настолько ограниченны, что их нельзя считать сообществами. Они составляют едва различимую когорту людей старшего возраста, которые не нашли способов для воображения новых сообществ в стремительно меняющихся городах севера Западной Европы. Однако указанный феномен может не ограничиваться этими городами: нарастание поляризации между теми, кто живет в городе давно, и новоприбывшими, когда «первые опасались потерять идентичность и преимущественный доступ к местным ресурсам», отмечалось в различных крупных городах Африки, например в Дуале (Камерун) (Geschiere and Nyamnjoh 2000; Leimdorfer and Marie 2003; Konings, van Dijk and Foeken 2006: 7). У этих пожилых людей отсутствуют узы, а в других формах социальных связей они не находят утешения. Когда Норберт Элиас и Джон Л. Скотсон писали свою ныне ставшую знаменитой работу «Состоявшиеся и аутсайдеры» (Elias and Scotson 1965), люди старой формации были «состоявшимися». В условиях быстрых трансформаций представление о том, что значит быть состоявшимся, дестабилизировано. То, что утрачено людьми, долго прожившими на одном месте, не обязательно представляет собой близкие связи. Тетушка Като долго была изолирована от сетевых связей. Поскольку ее муж ходил в паб и каждый уикенд возвращался домой пьяным, ее прежнее близкое знакомство с другими людьми теперь приобрело качество нормативного санкционирования: «Конечно, мне было стыдно. Если они говорили о нем, называя его выпивохой, просто нельзя было не обращать на это внимание». Подобные пересуды всплывали в реляционном контексте, который мы рассмотрим в дальнейшем в качестве «публичной осведомленности», и функционировали в качестве практики исключения.

Таким образом, узы способны формировать сообщество. Далее, привязанности могут конституировать перформансы, посредством которых мы получаем опыт сообщества и социальной идентификации. Не во всякой группе, объединяемой определенной тематикой, предусматривается мгновенное появление структуры отношений, характерной для сообщества (как, например, в случае виртуальной публики в интернете), однако привязанности, рассматриваемые как идеальный тип, обращаются к ценностям солидарности и морали, которые повседневный дискурс связывает именно с понятием сообщества. Привязанности помогают нам найти свое социальное место в мире и предоставляют тот символизм, посредством которого мы можем пережить опыт принадлежности, зачастую путем участия в тех или иных разновидностях ритуалов или регулярных практик. Однако следует отметить, что самоочевидность способов, посредством которых привязанности создают символизм сообщества как культуры, не является заранее заданной и устойчивой во времени и пространстве. Класс, религия или этничность также могут быть социально сконструированными в качестве категорий, однако это не подразумевает, что они заодно привязывают нас к себе. В конечном итоге категория – это не коллектив, в котором люди разделяют одни и те же ценности и поэтому сохраняют привязанности. Дискуссия о громадном разнообразии городских районов (Vertovec 2007; Blommaert 2013) и примеры изучения прежних районов для рабочего класса позволяют предположить, что категориальные различия имеют всё большее значение для сообщества как культуры. Но я не думаю, что это всегда так. Например, институционализация категориальных границ могла разделять районы европейского рабочего класса, о которых сейчас вспоминают как о гомогенных сообществах. В Роттердаме люди проводили символические границы между собой и другими на основе религии и класса. Религия разделяла трудящихся на работе, оказывая влияние на их способность действовать в качестве класса в ситуации, когда рабочие-протестанты отказывались присоединяться к забастовке, исходя из своего прочтения Библии. О коммунистах рабочие-протестанты, в свою очередь, обычно говорят в духе «от них одни неприятности» (см. Blokland 2003: 131–137). До и на протяжении первой половины ХX века в европейском городе наподобие Роттердама рабочее место и место отправления ритуалов институционализировали, соответственно, категориальные границы класса и религии. Они подкреплялись видимостью зачастую очень локальных жизненных укладов, которые обеспечивали основу для резко очерченных разделяющих границ (см. также Cousins and Brown 1975: 55–56; Martin and Fryer 1975: 98; Moore 1975: 35–54; Katznelson 1993: 207–208; Blokland 2003: 128ff).

Многообразные привязанности по-прежнему производят сообщество как культуру, однако сегодняшние процессы институционализации являются более текучими и в меньшей степени основанными на локальном. Поэтому привязанности не обладают той же самой формой, что, скажем так, в эпоху европейского индустриального города. Хотя здесь мы не можем рассмотреть прикладной вопрос о том, когда и как привязанности с их широким разнообразием городских контекстов внесли свою лепту в концептуальную схему сообщества в современную эпоху, теоретически не так уж сложно разглядеть наличие концептуального родства между привязанностями и сообществом. Легко заметить и то, что привязанности стали менее стабильными, причем это определенно феномен, характерный не только для севера Западной Европы. В Бангалоре «текучесть политики „на земле“» (Benjamin 2015: 102) определяют святилища и другие материальные аспекты религиозных ритуалов, что провоцирует постоянный переговорный процесс по поводу символических значений места. Однако простое замечание, что идентичность и сообщество не зафиксированы, звучит «банально» (Dirks, Eley and Ortner 1994: 32). Сплетение эмпирических вопросов, выходящих за рамки этой книги, выглядит так:

Каким образом и на основании чего в разные времена и в разных местах изменчивость становится временно закрепленной таким образом, что индивиды и группы могут осуществлять в своем поведении конкретный тип агентности, политической или иной? Каким образом люди трансформируются в действующих субъектов, понимающих себя конкретными способами? (ibid.)

В теоретическом смысле ответ на вопрос о том, как люди действуют определенным образом, заключается отчасти в том, что они это делают, во-первых, будучи участниками персональных сетей, в рамках которых они могут устанавливать и воплощать сходства и различия, а во-вторых, посредством различных степеней институционализации норм, ценностей и моральных установок, которые обеспечивают рамку для привязанностей. Нам потребуется провести эмпирическое исследование того, как подобные общие процессы встроены в конкретные ситуации, в особенности в более глобализированном, крайне разнообразном мире городов.

Не столь очевидно, каким образом транзакции и взаимозависимости могут быть источниками практик и перформансов сообщества – его осуществления в действии. В оставшейся части книги я буду утверждать, что они не являются релевантными или нерелевантными по определению: их релевантность зависит от степени того, что я буду называть публичной осведомленностью. Последняя представляет собой характеристику сети человеческих принадлежностей в городах – иными словами, характерный для городов особый реляционный контекст (relational setting). Формулировка «особое окружение» не подразумевает «единственное особое окружение»: существует много сетей городских принадлежностей (affiliations), которые порождают эту публичную осведомленность, но все они обладают собственными контекстуальными и историческими особенностями. Как будет показано, данное понятие является центральным для понимания того, каким образом пространства и реляционные контексты имеют значение для сообщества. Подобная линия рассуждения уходит как от представления о том, что место (например, городской район) само по себе может или должно быть сообществом, так и от идеи, что значение имеют лишь персональные сети. Но прежде чем мы сможем перейти к рассмотрению публичной осведомленности, необходимо более пристально взглянуть на те сети человеческих аффилиаций, которые формируются всеми рассмотренными различными типами связей – сетями, прочными вовлеченностями и мимолетными столкновениями в форме уз, привязанностей, транзакций и взаимозависимостей. Все это я буду называть «реляционными контекстами принадлежности». Это контексты именно принадлежности, а не сообщества, поскольку, как будет показано, мы можем ощущать, что принадлежим к какому-либо месту, даже вопреки отсутствию там какого-либо сообщества или в отсутствии нашего осознания его наличия, либо мы можем ощущать себя на своем месте, однако участники сообщества по-прежнему не включают нас в него. Реляционные контексты принадлежности (relational settings of belonging) различаются по критериям доступа и приватности. Как будет показано ниже, практика принадлежности (belonging) не подразумевает сообщества, а также необязательно вносит в него свою лепту. Производят или не производят подобный вклад практики принадлежности, зависит, утверждаю я, от реляционного контекста.

5. Реляционные контексты принадлежности

Практическое осуществление сообщества всегда предполагает придание значений символам. Как различия, так и близкие позиции обнаруживаются [именно] в символизме. Сообщество состоит из практик, в которых мы транслируем общую систему координат (positioning), формируем общие переживания или конструируем общий нарратив принадлежности. Кроме того, это означает, что мы проводим границы, отделяющие нас от тех, с кем у нас нет чего-то общего. Социальные разграничения возникают из постоянных сравнений между «нами» и «ними», как некогда объяснил Роберт Мёртон (Merton 1967: 322 / Мёртон 2006, 423[14]). Некоторые примеры этого мы уже видели выше. То обстоятельство, что в глобализированном городском мире принадлежность к подобным референтным группам стала менее однозначной, не означает, что механизмы, выявленные Мёртоном, утратили свою релевантность. Нам требуется информация, которая станет основанием для наших репрезентаций других (ibid.: 248 / там же: 332), поскольку в противном случае мы можем ссылаться только на жесткие категоризации. Категоризации – легкая часть [работы по проведению границ]. Понимание тонких граней, их символов, их включений и исключений – несколько более сложная задача. Понимание трудно заметных исключений становится еще более важным, поскольку ныне явные, неприкрытые исключения на основании расы, этничности, гендера или сексуальности во многих частях мира больше не являются возможными в правовом отношении или же оказываются неприемлемым.

Если выйти за рамки категоризаций, то все наши сопоставления подразумевают наличие групп, о которых нам что-либо известно, и групп, напоминающих те, к которым мы сами принадлежим по меньшей мере в каком-либо одном отношении, что прежде всего обеспечивает основу для сопоставления (Simmel 1964: 43–44). Это означает, что мы можем конструировать сообщества только социально, поскольку работа по проведению границ является важной частью этого действия – а именно, мы можем конструировать сообщества, обладая той или иной частью указанного знания, и то, в каком объеме мы можем собрать эту информацию, отчасти зависит от наших взаимодействий. Иногда мы встречаемся с другими лишь однажды, и они не имеют для нас особого значения. В то же время мы регулярно сталкиваемся с другими в одних и тех же ситуациях и в одних и тех же местах без какого-либо персонального с ними контакта. Для представления о сообществе как культуре это вновь означает, что мы не можем ограничить наше понимание сообщества пониманием персональных сетевых связей. Сообщество как городская практика зависит от реляционных контекстов, в которые встроены наши социальные связи. Я выделяю четыре их типа без четких границ – они являются измерениями городской ткани, контекстами для плавно пересекающихся отношений, а не дискретными единицами. Как показано на рис. 2, эти реляционные контексты выстраиваются в двух измерениях: континууме приватности и континууме доступа.

Эти контексты, на мой взгляд, предпочтительно рассматривать нанесенными на скользящую шкалу: они различаются не по своей интенсивности или значимости для сообщества, а по тому, насколько они отличны от такой формы существования, где мы предстаем отдельными индивидами. В данном случае я не утверждаю, что какое-либо одно окружение на этой шкале подразумевает сообщество, а другое нет. Это реляционные окружения, которые различаются по своим возможностям, ограничениям и особенностям практик принадлежности и идентификации в городском пространстве.

Рис. 2. Континуум приватности и континуум доступа

Поэтому я рассматриваю эти окружения как реляционные контексты принадлежности. Поскольку в центре нашего исследования находится городское пространство, я оставляю без внимания то обстоятельство, что шкала принадлежности может включать и уровень нации, воображаемого сообщества, находящегося в центре работы Бенедикта Андерсона (Anderson 1991 / Андерсон 2016). Очевидно, что в нашу эпоху больших человеческих миграций и мощной политической представленности националистических партий в европейской политике дискуссия о сообществе без рассмотрения тематики нации и национализма оказывается неполной. Как отмечал Деннис Х. Ронг (Wrong 1994: 230), в современную эпоху национализм «практически обеспечил успешную и прочную альтернативу традиционной религии в качестве глубоко укорененной приверженности, воплощаемой посредством символов, которые стали предметами почитания и ритуального восхваления». Рассматриваемый в подобном ключе, национализм точно так же, как религия, выступает механизмом для того типа отношений, которые в предыдущей главе были обозначены как привязанности, однако, поскольку я точно так же рассматриваю религию лишь как один из контекстов для привязанностей, и не более того, аналогичным образом мы поступим и с национализмом. Тем не менее работа Андерсона демонстрирует, что некоторые обрисованные нами паттерны и процессы можно обнаружить и в национализме.

В качестве еще одного аргумента в пользу того, чтобы обойтись без темы национального сообщества, служит мой тезис о том, что по мере развития исследований городских сообществ целесообразно обратиться к рассмотрению сообщества как перформативной единицы и культурной практики, сохраняя сосредоточенность на городских пространствах. Хотя кто-то, возможно, будет утверждать, что государственные институты наподобие национальных школьных программ, выступлений монархов или президентов, национальных гимнов и национальных спортивных сборных обладают элементами практики, агентов этой практики сложно локализовать. Нас же в рамках этой работы в особенности интересует именно роль агентности в социальной идентификации, понимаемой как городской процесс.

Реляционные контексты принадлежности, конечно же, не являются сообществами. Выше, при рассмотрении идентичности, уже указывалось на различие между персональной идентичностью в том виде, как ее понимают психологи, и социальной идентичностью как социологическим понятием – публичным действием в рамках практик, совместных с другими. Прежде всего, социологи проявляют интерес к социальной идентичности в виде различения «мы – они», а в особенности – к процессам совместной работы по проведению границ, которая создает эти «мы» и «они». В последние годы стали появляться социологические работы, посвященные принадлежности как альтернативе сообществу (Savage, Bagnall and Longhurst 2005; Savage et al. 2010; Mckenzie 2012; Andreotti, Le Galès and Moreno Fuentes 2013b, 2015). Их авторы более склонны к утверждению о дискурсивном, рассказываемом «мы», нежели о практиках, в рамках которых проводятся актуальные границы. Существующие исследования хороши прежде всего тем, что они помогают понять, в чем заключается важность форм принадлежности как пространственных практик идентичности.

Во-первых, мы видим, что место проживания (а также, добавлю, и другие места, где мы предпочитаем часто бывать) выступает важной формой различения (Bourdieu 1999). Принадлежность не является некой стабильной сценой – она представляет собой «социально сконструированный и социально укорененный (embedded) процесс, в рамках которого люди непроизвольно судят о пригодности конкретного места в качестве приемлемого для них, учитывая их социальную траекторию и их позицию в других полях» (Savage et al. 2005: 12), причем это делается ими на основе этических и эстетических ориентаций относительно [конкретного] места (Blokland and Savage 2008). Во-вторых, Сэвидж и его соавторы демонстрируют значимость выбора. Принадлежность для них является «выбираемой»:

Индивиды связывают свою биографию с «выбранным» ими местом жительства, так что они рассказывают истории, сигнализирующие о том, как их появление и последующее поселение здесь оказываются чем-то соответствующим их самоощущению (Savage et al. 2005: 29).

А ключевым моментом в данном случае выступает ощущение этого места в соотношении с другими (ibid.: 29). Именно в этом состоит суть подхода Пола Уотта: в своем исследовании пригородов Лондона он указывает на то обстоятельство, что люди обладали «пространственно-избирательными» нарративами принадлежности, которые были «ограничены конкретным пространством внутри более масштабной территории» (Savage et al. 2010: 154; Watt 2009), и это может выступать одним из способов формирования идентичности в смешанном контексте. Тим Батлер (Butler and Robson 2001; Butler 2003), Роуленд Эткинсон (Atkinson 2006) и другие авторы еще более жестко утверждали, что стремления джентрифицированного среднего класса к сплочению подразумевают появление городских «пузырей». Как утверждают эти авторы, представители среднего класса, опасаясь нежелательных вторжений, формируют гомогенное, исключающее других ощущение места, и в значительной степени стремятся примкнуть к себе подобным (см. также May 1996).

В рамках подобных подходов принадлежность порождает некие формы коллективности, которые (в рамках перечисленных исследований) оказываются прежде всего обладающими классовой основой, а стилевые выражения и стилевой конформизм усиливают друг друга. Указанные авторы постулируют, что это ощущение места является реляционным. Однако они не рассматривают принадлежность в качестве реляционного перформанса – принадлежность у них осмысляется, обсуждается и черпается из опыта отдельных лиц. И хотя интервьюируемые иногда говорят о «мы» или подразумевают кого-то, исключая тем самым кого-то другого, их ощущение принадлежности прежде всего является индивидуальным умонастроением, результатом индивидуального выбора, порождающим индивидуальный нарратив принадлежности, который эти люди избрали в качестве своего. Это не совпадает со способами рассмотрения социальной идентификации такими авторами, как Дженкинс или Коэн: у них социальная идентификация оказывается перформативным процессом, происходящим в рамках отношений и формирующим динамику входа/выхода посредством символов. В работах о принадлежности идентификация оказывается неким нарративом, историей, которую люди рассказывают о себе, когда у них берут интервью. Фокусировка на индивидуальном агенте происходит отчасти именно из-за методологии интервьюирования, поскольку агент рассказывает нам о своем выборе места и о том, как он или она связывают конкретные места со своим индивидуальным ощущением идентичности. Хотя рассмотренные работы вносят важный вклад в значение места для персональной идентичности и в теоретическое осмысление сообщества, этого недостаточно.

Как отмечает Бауман (Bauman 1999: xxxi),

персональная идентичность наделяет значением «я». Социальная идентичность гарантирует это значение, а кроме того, позволяет его носителю говорить о «мы», в котором можно приютить «я», дать этому «я» надежный покой и даже избавить его от тревог – в противном случае «я» оказывается неустойчивым и неуверенным».

Повторим, что подходы, сосредоточенные на принадлежности, предоставляют важные версии для понимания того, откуда возникает потребность в принадлежности и та роль, которую играет в ней место проживания. Эти подходы демонстрируют, каким образом у людей формируется нарратив принадлежности в разнообразных контекстах, где они боятся другого и дистанцируются от других, когда не срабатывает соответствие между габитусом и полем (Savage et al. 2005: 9). Однако подобные подходы – как в силу методологических причин, так и в связи с тем типом вопросов, которые ставят их последователи, – не обеспечивают глубинного понимания практик или перформансов, которые в действительности и способствуют этому чувству принадлежности (несколько особняком в данном отношении стоят работы Тима Батлера (Butler and Robson 2001; Butler 2003)). Наконец, вопреки нашей точке зрения, предполагающей, что сообщества, идентичность, а следовательно, и принадлежность представляют собой действия, указанные исследователи слишком полагаются на представление о необходимости использовать некое «там» (то есть территорию места жительства), ссылаться на него, выборочно или избирательно к нему принадлежать. Они не доводят до конца рассмотрение конкретного городского района как сконструированного социального пространства. И все же те, кто ощущает принадлежность, выборочно/избирательно ((s)electively) дистанцируются от других. Нам необходимо допустить, что они просто не делают это дискурсивно, в ситуации, когда дают интервью, – но осуществляют это по меньшей мере посредством собственной интерпретации практик, а то и с помощью самих практик. С одной стороны, они интерпретируют символы других. С другой стороны, когда они определяют границы исключения, сколь бы тонкими они ни были, они полагаются на символы. Данное предположение требуется потому, что существующие исследования предоставляют достаточно мало свидетельств этого. Таким образом, когда чувство принадлежности действительно создается посредством различных видов опыта и практики (не являясь социально-психологическим понятием, обнаруживаемым в исследовательских интервью) и производит социальное пространство, у нас может появиться необходимость в эмпирическом рассмотрении данных практик. Уверена, что подобный акцент на практиках столь важен потому, что идентичность, принадлежность или сообщество, как правило, не являются темами, осмыслению которых большинство обычных людей посвящают много времени. Иными словами, теория выборочной принадлежности многое сообщает нам об индивидуальных опытах переживания принадлежности к сообществу как культуре, но недостаточно говорит о том, что это значит и как это происходит.

Однако есть и более значимый теоретический вызов. В ранних интерпретациях феномена современного города понятие анонимности символизировало отсутствие сплоченности, воплощало представление о том, что город дает свободу, но происходит это за счет коллективного опыта идентичности. Это предполагает, что в анонимности заложены одиночество, отсутствие чувства принадлежности к целому в качестве его части, ощущение всего того, что не является сообществом. Однако, хотя социологи интерпретировали анонимность большого города именно так, словарное определение данного термина не обладает подобными скрытыми смыслами. Анонимность означает качество или состояние пребывания в неизвестности или неузнаваемости – здесь отсутствуют одиночество или любая разновидность депривации социального существования. Анонимность означает попросту отсутствие узнаваемости в качестве лица, обладающего именем и персональной биографией. Если принадлежность может, во-первых, тоже выступать персональной конструкцией нарратива пребывания в месте, а во-вторых, возникать вне городского района, то анонимность и сообщество больше не являются противоположными понятиями. Если признать, что выборочная принадлежность представляет собой ощущение или индивидуальный опыт сообщества как культуры, то больше невозможно держаться за старое представление о том, что город (за рамками конкретного жилого района) является анонимным реляционным контекстом, в котором мы действуем «бесчувственно равнодушно» (blasé), а сообщество в нем не формируется. Иными словами, зиммелевская концепция города, возможно, нуждается в пересмотре. Даже самое анонимное пространство, в котором отсутствует узнаваемость, способно формировать окружение, в котором мы чувствуем себя комфортно и на своем месте и не чувствуем себя неуместно. Это зависит от того, в какой степени мы персонально неузнаваемы, но при этом обладаем достаточным знанием для себя: способны ли мы интерпретировать публичное поведение других? можем ли мы сливаться с окружением без нарушения нашего неотъемлемого чувства собственного «я»? можем ли мы понимать правила поведения, не обязательно принимая их как обоснованные или не рассматривая их как правила для себя? находимся ли мы в этом смысле «в курсе дела»?

Итак, мы подступаем к идеально-типическим реляционным контекстам принадлежности (причем я продолжаю настаивать на их идеально-типическом характере, поскольку их невозможно обнаружить в «чистом» виде в эмпирической реальности). Между идеальным типом принадлежности и высокой степенью близости, присущей узам, с одной стороны, и высокой степенью анонимности простых взаимозависимостей, с другой, располагается такой реляционный контекст, где присутствует несколько больше информации (и меньше свободы для решения о том, что именно мы раскрываем о себе, – к этому я еще вернусь ниже), что позволяет переживать городское пространство как место, к которому мы принадлежим, или по меньшей мере в качестве некой зоны комфорта (Blokland and Nast 2014). Комфорт ассоциируется с легкостью, с отсутствием какой-либо необходимости прилагать усилия или активно решать какие-то вопросы. Следующим реляционным контекстом по направлению к близости (intimacy) оказывается контекст опыта включенности в сообщество или явного исключения из него. Дженкинс различает внутренние и внешние определения идентичности. В своих внутренних определениях акторы посылают сигналы о собственном определении своей природы или идентичности участникам своей группы либо тем, кто находится вне ее. Внешние определения направлены на других – они представляют собой процессы определения других людей (Jenkins 1994: 198). В наиболее анонимных контекстах центральное место занимают внутренние определения. Чем больше мы движемся в направлении реляционного контекста близости, тем в большей степени совпадают внутренние и внешние определения. Включение и исключение становятся практиками, усиливающими друг друга: работа по проведению границ может

в случае наибольшего согласия быть подтверждением внутреннего самоопределения (самоопределений) другого. Однако на конфликтном полюсе спектра возможностей присутствует навязывание одним набором акторов другим некоего гипотетического наименования и такой же характеристики, которые значительным образом влияют на социальный опыт (социальные опыты) тех, кто попал под эту категоризацию (ibid.: 199).

Теперь мы более подробно рассмотрим эти реляционные контексты и их основополагающие элементы, анонимность и близость, или континуум приватности. Проделав это, мы обратимся ко второму измерению, которое конституирует данные реляционные контексты, – к континууму доступа к публичному пространству и приватному пространству как двум идеально-типическим полюсам. Вновь подчеркну: мы говорим об идеальных типах и полюсах континуума, а не о дискретных бинарных оппозициях.

Континуум приватности

Все наши социальные отношения, вне зависимости от того, являются они прочными или нет и какую форму они принимают в соответствии с идеальными типами отношений, представленными на рис. 1, различным образом располагаются в континууме между личным и анонимным – в континууме приватности. Определяющим моментом в данном случае является социальная и аффективная, а не географическая дистанция. Сохранение приватности означает удержание контроля над фактурой нашей жизни, в особенности по отношению к значимым другим. Это не означает, что мы не подпускаем «публичное» к себе. Когда компании британских мужчин прилетают дешевыми авиарейсами в крупные города наподобие Берлина или Барселоны или когда группы студентов американских колледжей таким же способом отправляются на весенние каникулы в Канкун или Акапулько, они иногда ведут себя так, как никогда бы не поступили в своих родных городах, где их могут увидеть родители, коллеги или знакомые. Когда две девушки делятся впечатлениями от своей сексуальной жизни на заднем сиденье такси, они знают, что водитель их подслушает, однако они допускают, что он не имеет никакого отношения к их жизни. Когда незнакомые люди, сидящие рядом друг с другом в самолете, в итоге заводят между собой оживленную беседу, они могут открыть друг другу такие подробности своей биографии, о которых лучше не знать их друзьям или коллегам. Когда кто-то громко говорит по телефону о своих личных делах в метро или поезде, он или она действуют так, как будто рядом нет других людей. Во всех этих случаях другие не имеют социальной значимости для личной жизни человека, что снижает уровень стыда, смущения или риска, что вас будут обсуждать. Необходимым условием для оговоров и сплетен является то, что одни и те же люди встречаются много раз и опознают друг друга или даже знакомы друг с другом лично. Все это может принимать форму более или менее интегрированной сети (в крайне фрагментированных сетях разговоры о других не могут стать сплетнями) или прочных вовлеченностей. В приведенных примерах отсутствие подобных сетевых связей или прочных вовлеченностей создает социальное окружение, позволяющее нам не заботиться о том, чтобы держать дистанцию от окружающих – именно потому, что они парадоксальным образом слишком далеки от нас.

Приватность, по определению Балмера (Bulmer 1987: 92), представляет собой имеющийся у нас контроль над информацией о себе. Приватность является важной частью безопасности нашего существования и нашего опыта собственного «я». Такие виды опыта, как публикация в интернете кем-то другим ваших фотографий, прочтение ваших дневников или даже передача их кому-то другому вашим бывшим парнем, или ситуации, когда ваши личные письма становятся публичным достоянием либо когда подробности вашей личной биографии узнаю́т другие люди, которым вы бы предпочли их не сообщать, – все это слишком глубокие вторжения в нашу жизнь, ведущие к разрыву доверия и потере контроля над собственными репрезентациями. Такие случаи влияют на нашу личную целостность и являются актами насилия, даже несмотря на то, что в правовом смысле они так не определяются. Возьмем для примера клевету: она является противоправной только в том случае, когда личные подробности, ставшие чужим достоянием, не соответствуют действительности и выставляют кого-то в дурном свете. Но если визуальные материалы защищены законодательством об авторском праве и приватности, то написанные личные тексты и истории, которыми кто-то поделился на словах, не обладают такой защитой. Если вы рассказали мне, что регулярно избиваете своего мужа (или наоборот), я могу сообщить об этом всем, и в том случае, если этот рассказ соответствует действительности, вы не сможете воспрепятствовать мне это сделать. По сути, приватность является вопросом самоопределения относительно того, когда, как и для чего передавать другим расширенную информацию о нашем личном опыте, образе жизни или биографии. Следовательно, приватность является интеракционным или реляционным понятием, существующим в отношениях индивидов или групп.

Континуум приватности тянется от полюса личного, где мы в очень незначительной степени контролируем информацию, как в случае долгосрочных партнерских отношений или между родителями и маленькими детьми, до полюса анонимности, где этот контроль находится на максимальном уровне, когда дело касается личных вопросов. Конечно, мы не в состоянии контролировать категоризации, которые осуществляют другие, например использование сексизма, гомофобии, расизма и прочих стереотипов в тех категориальных идентичностях, которые другие приписывают нам. Но в большинстве анонимных окружений мы действительно контролируем то, чем мы делимся относительно нашего личного опыта и биографии. Посредством манеры одеваться, способов вести себя и т. п. мы также до определенной степени можем контролировать то, как нас «интерпретируют». Однако сразу же нужно добавить, что пределы устанавливаются структурными позициями [индивида в социуме] и формами капитала (могу ли я позволить себе такие определенные выражения жизненного стиля, как внедорожник класса SUV, или Volvo 940, или костюм от Hugo Boss?), а также знанием общества (насколько хорошо мне известно то, какие типы перформансов связаны с теми или иными типами социальных ожиданий, и в каких пределах я могу «разыгрывать» перформанс, «скрывающий» то, кем я являюсь в других контекстах?). Чем более жестко зафиксированы стереотипы, тем сложнее это оказывается сделать. И все же, если подходить релятивно, наши разнообразные социальные опыты и перформансы расположены на шкале разных степеней контроля над информацией о нас самих. Суть дела не в том, существует ли вообще абсолютный контроль или же он совершенно отсутствует. Следовательно, близость подразумевает интенсивные формы знания о других, которые позволяют нам скрупулезно вычленять тех, кого мы идентифицируем как «наших» и с кем мы можем осуществлять сообщество, – а связи в данном случае естественным образом демонстрируют значительное пересечение со специфическими формами социальных сетей – сплоченных, или, используя терминологию Ульфа Ханнерца (Hannerz 1980), интегрированных или инкапсулированных (encapsulated) сетей.

Во всем этом присутствует некое пространственное измерение, даже несмотря на то, что социальная или аффективная дистанция сама по себе не соотносится с дистанцией географической. Как утверждал Балмер (Bulmer 1987: 92), территориальная близость может обойтись большими издержками для плохих отношений, однако близость соседей сама по себе не является признаком социальных связей: она обусловливает эти связи или воздействует на них, но не определяет их другие характеристики или содержание. Люди, живущие неподалеку друг от друга, «в такой же степени озабочены сохранением дистанции между собой, что и культивированием близких социальных связей» (ibid.); у них есть желание сохранять приватность. В отношениях с соседями и другими местными жителями у нас может присутствовать желание сохранять контроль над информацией и проявлять дружелюбность, но не быть друзьями. Посетители стадиона клуба «Унион», всю свою жизнь прожившие неподалеку от него, узнавали истории друг о друге через других. Они понаслышке знают о романтических отношениях, карьерных успехах и положении с работой друг у друга. Как мы видели, тетушка Като ощущала себя исключенной, поскольку каждый на ее улице видел, как ее муж приходит домой пьяным, и это [исключение] было нормативно санкционированным. Подобный доступ к информации и ограничения нашего контроля над информацией являются следствием физической близости. На контроль над информацией влияет укорененность, так что более значительным контролем располагают не те, кто пускает корни (roots), а те, кто пускается в путь (routes). Возможно, сам факт существования подобного знания является определяющим элементом укорененности. Мы много знаем о других, когда не знаем их достаточно хорошо. Как показывают исследования, сплетни (Epstein 1961; Elias and Scotson 1965; Tebbutt 1995), или «неформальные разговоры о других людях, которые отсутствуют в данный момент, об их поведении и моральной оценке этого поведения» (Bulmer 1987: 95), могут быть эффективным механизмом социального контроля, но лишь в том случае, когда люди имеют значение друг для друга. Когда социальная дистанция велика, мы склонны меньше заботиться о том, что именно люди говорят или думают о нас, или вовсе не придавать этому значения.

Сохранение дистанции, причем даже среди тех, кто обладает локальной укорененностью, тоже имеет положительную ценность: «сохранение приватности – как нашей собственной, так и других людей – является социальной ценностью, а в некотором смысле и социальным обязательством» (ibid.: 93). Балмер вслед за Филипом Абрамсом подчеркивает в данном случае разницу между дружелюбностью и дружбой:

дружелюбность – это желательная характеристика непреднамеренного взаимодействия, предполагающая сдержанно-приветливое отношение, которое успешно существует благодаря тщательному соблюдению права каждой стороны на сохранение приватности «закулисной сферы». Дружба предполагает гораздо более глубокую привязанность и подразумевает последовательный слом барьеров приватности, столь значимых для просто дружелюбности, и постоянное увеличение количества «секретов», которые один желает доверить другому (ibid.: 94).

Важно, что близость в теоретическом плане не имеет ничего общего с положительными и приятными переживаниями. Близость формирует реляционное окружение, при котором могут быть легко проведены тонко очерченные, но при этом жесткие границы с прямыми последствиями для индивидов. Хорошим примером в данном случае выступают семейные конфликты, в которых нарушена семейная честь, когда одни члены семьи отказываются от других, если не хуже. Убийства чести могут быть окутаны тайной, как это было в случае Медины Меми, убитой в турецкой провинции Адыяман за то, что у нее были друзья среди мужчин[15]. Либо эти убийства могут принимать вид публичного посрамления в случаях, когда поведение в интимной сфере оказывается достоянием публики, – например, женщин за любовную связь могут забивать камнями до смерти, как это происходит в сомалийском Кисмайо. Кроме того, близость может порождать сообщество, становящееся тягостным: отсутствие контроля над информацией о себе способно повлиять на нашу готовность соблюдать социальные нормы, следовать собственным желаниям и амбициям и отступать от того, что считается приемлемым. Молодые гомосексуалы, которые реализуют свою сексуальную ориентацию на практике или которых «застукали», или молодые люди, вступающие в любовные связи в кругах, где ухаживание воспринимается как неприемлемое, обладают опытом того, насколько ужасающим в определенных сообществах может быть отсутствие контроля над персональной информацией. Прекрасной иллюстрацией этого служит турецко-французский фильм «Мустанг» (2015, режиссер Дениз Гамзе Эргювен). В нем рассказывается о том, как пятеро сестер из небольшой турецкой деревни были «застуканы» за игрой на море с несколькими мальчиками из их школы, – в ответ на последовавшие слухи семья этих девочек лишает их всех свобод. Две из них убегают в большой город и становятся свободными в его анонимной среде. Пространство здесь вновь значимо: молодые мусульманки в преимущественно арабской части одного из районов Берлина, которых мы посещали в их школе в рамках одного из наших проектов, рассказывали, что ходят в кино в самой туристической части города, а не в своем квартале, поскольку там они могут обниматься со своими парнями с меньшим риском быть увиденными людьми, которые их знают.

В наиболее анонимных реляционных контекстах, где контроль над информацией находится на самом высоком уровне, мы, как правило, обнаруживаем не прочные вовлеченности или персональные сети, а мимолетные столкновения. Последние представляют собой такие взаимодействия с другими, в рамках которых мы встречаемся лишь мимоходом, поскольку нам случилось оказаться с другими в одном и том же месте в одно и то же время, однако в своих действиях мы необязательно ориентированы на них (хотя и такое возможно). К мимолетным столкновениям могут относиться и транзакции, и взаимозависимости. Подобные встречи отличаются от прочных вовлеченностей не просто тем, что последние зачастую повторяются – им также присущ иной набор ожиданий. В совместной работе с Карлоттой Джустоцци и Даниелой Крюгер (Blokland, Giustozzi and Krüger 2016) мы демонстрируем, каким образом иммигранты из стран Африки к югу от Сахары получали доступ к различным ресурсам посредством случайных, незапланированных взаимодействий с другими «африканцами» в метро, – они ожидали, что их по меньшей мере поприветствуют, поскольку другой был «тоже африканцем». Однако у них не было таких же ожиданий от подобных столкновений, как от встреч с «братьями и сестрами в церкви», с которыми у них сложились прочные вовлеченности.

Работа по проведению границ происходит посредством перформансов и в рамках мимолетных столкновений, однако ее категориальная природа и различения, как правило, оказываются не столь замысловатыми; в первую очередь она призвана ответить на вопрос «кто я?» (отличающийся от вопроса «кто мы?»). Кроме того, эта работа может служить для того, чтобы резко продемонстрировать другим, что они – не «мы», однако в данном случае не предполагается внутреннего определения этого «мы». Когда за чернокожими в американских магазинах следуют охранники, проведенные границы налицо. Работой по проведению границ выступает и ситуация, когда белые пассажиры автобуса не садятся рядом с цветным. Все формы избегания других на основе стереотипов являются формами дискриминации, осуществляющими исключение, – даже несмотря на то, что точное «мы» остается непроявленным. Опыт расизма, сексизма и гомофобии часто приобретается в анонимных реляционных окружениях.

Однако и в условиях анонимности мы не всегда окончательно «растворены» в среде, а расизм и другие формы дискриминации, как это ни печально, могут иметь место и тогда, когда люди якобы «не в курсе». Многое из того, что мы узнаем о других, информация, помогающая нам относить себя и других к той или иной категории и определять, идентифицируем мы себя так же или нет, является случайностью и не порождается социальным действием в смысле Вебера. Например, у кассы магазина мы можем подслушать, что говорят продавцу покупатели, даже несмотря на то, что сказанное не адресовано нам. В метро, в общедоступном кафе или на террасе, в приемной врача, в холле школы или в торговом центре мы наблюдаем за другими, узнаем о них благодаря случайно услышанному, относим их к той или иной категории и оцениваем их на основании информации, собранной нами таким способом (Lofland 1985). То же самое другие проделывают с нами – и могут дать нам понять, что определяют нас как других. Любая встреча с отличием в сверхразнообразном обществе дает шанс на выполнение работы по проведению границ и новому определению чьей-то идентичности, по меньшей мере категориальным способом. Но слишком скудная информация, которую мы получаем из случайных, мимолетных столкновений в публичных пространствах, дает нам слишком мало, чтобы обеспечить возможность для полноценных интерпретирующих перформансов или для придания им каких-либо иных смыслов, кроме стереотипных. Единственная альтернатива, имеющаяся в нашем распоряжении, заключается в признании того, что мы не располагаем достаточным знанием для возможности мгновенно классифицировать кого-либо как «иного» или как «подобного нам». Практика категоризации других по «сообществам» (иммигрантское сообщество, мусульманское сообщество, пакистанское сообщество, а также «беженцы» и «соискатели статуса беженца») следует предустановленным общим стандартам и ценностям и исходит из предположения, что люди, отнесенные к этим категориям, обладают опытом той или иной общности. Однако чем более ограниченна наша информация, тем больше вероятность того, что мы интерпретируем нечто неверно и придадим значимость характеристикам, в действительности не являющихся определяющими для фактических социальных идентификаций людей, с которыми мы на короткое время пересекаемся на публике. Таксист-сириец может оказаться профессором истории, чьи научные регалии не признала немецкая бюрократия, – он не воспринимает себя ни таксистом, ни частью «иммигрантского сообщества». Юноша, побирающийся у входа в метро, может оказаться выходцем из семьи среднего класса, из-за какой-то истории с насилием в детстве ставшим аутсайдером, и не идентифицировать себя в качестве «бездомного». Как указывает Крюгер (Krüger 2016: 157–176) в своем исследовании, посвященном алкоголикам в одном из берлинских скверов, то, что для внешнего наблюдателя выглядит группой бездомных, ежедневно выпивающих на публике, в действительности оказывается встречей людей, которые занимаются распитием алкоголя в сквере из очень разных соображений и проводят собственные границы приличия и ненормальности. Мать, кричащая на своих детей на игровой площадке, может оказаться не нерадивой родительницей, а работающей женщиной, уставшей, как и мы все. Возможно, партнер ее не обеспечивает или его вообще нет, а денег не хватает на то, чтобы позволить себе отдохнуть, наняв помощника по дому или няню. Женщина с платком на голове не обязательно окажется мусульманкой: возможно, она прошла курс химиотерапии или ей просто нравится повязывать платок вокруг головы. Чернокожий мужчина, которому банковский кассир делает комплимент за его великолепный английский, мог родиться и вырасти в Великобритании. Одним словом, чем больше информации у нас имеется о других, тем меньше вероятность, что мы будем воспринимать их стереотипно. Для поддержания сплоченности в нашем собственном кругу мы по-прежнему можем обращать достоинства в недостатки (Merton 1967: 480–482 / Мёртон 2006: 617–619). Сколько-нибудь подробное обсуждение этой темы выходит за рамки данной главы. Однако важно придерживаться представления о том, что больший объем информации может сокращать использование нами стереотипных представлений, но это происходит не всегда. Кроме того, стереотипизирование – это не единственный, далеко не единственный способ социального исключения. Наличие большего объема информации об определенных людях не следует приравнивать к тому, что они нам нравятся, или рассматривать это как сигнал о некоем автоматическом снижении враждебности к ним.

Более частые взаимодействия не являются гарантией хороших отношений – или хотя бы понимания (Blokland 2009b: 125), – они просто позволяют нам проводить более тонкие различия. Это не более эффективные формы работы по проведению границ, если речь идет о социальных последствиях границ, но все же это иные формы такой работы. Когда мимолетные столкновения не повторяются (к этому варианту мы вернемся ниже), мы в незначительной степени выходим за рамки поверхностного наблюдения взаимозависимостей, случайностей и передаваемых посредством медиа обобщений для социального позиционирования других относительно нас (см. Coyle 1930: 16–18). Однако для придания смысла окружающему нас социальному миру нам прежде всего нужно обладать способностью «читать» других. Мы можем быть не в состоянии (да в этом и нет необходимости) раскодировать их значения или понять символизм этих значений, однако нам действительно необходимо понимание того, что они несут в себе ожидания определенного публичного перформанса. Нам также требуется способность защищать нашу персональную целостность, чтобы ощущать себя комфортно – свободно от тревоги, непринужденно, с определенной степенью безопасности. В таком случае мы можем формировать нарратив принадлежности даже в анонимных, очень разнообразных и плотных городских окружениях. Многое из этого зависит от нашей способности предсказывать социальные перформансы других.

Если мы хотим совладать с интенсивностью городского опыта, то для городской жизни требуется определенная степень предсказуемости. Действительно, как подробно продемонстрировала Лин Х. Лофленд (Lofland 1998), большинство наших повседневных городских практик регулируются непроговариваемыми, невидимыми нормами поведения – в противном случае мы бы все время неприятно сталкивались друг с другом. Когда мы чувствуем возмущение при виде того, как скинхеды избивают цветного на платформе метро, а стоящие рядом не вмешиваются, или в ситуации, когда мужчины организованно насилуют и грабят женщин (как это произошло в ходе празднования Нового года в Кельне в 2015 году), это возмущение касается не только расизма и сексизма, но и нарушения нашего ощущения предсказуемости. Террористические акты являются грубыми нарушениями того же типа. Но подобным образом нельзя рассматривать города в зоне военных действий. На предсказуемость социальной жизни в публичных пространствах также указывал Ирвинг Гофман (Goffman[16] 1963 / Гофман 2000). Барбара А. Мисталь, опираясь на работы символических интеракционистов Гофмана и Гарольда Гарфинкеля, описывает наши ожидания относительно «нормального» поведения следующим образом: наша экзистенциальная потребность в ощущении нормальности проистекает из желания переживать опыт непрерывности – в качестве защиты от давления необходимости вновь и вновь наделять смыслом повседневные ситуации (Misztal 2001: 313). То, что мы переживаем как нормальное или ненормальное, зависит от (1) того, как часто мы переживаем опыт определенных перформансов, осуществляемых другими, или насколько часто (нормально в ситуационном смысле) они имеют место, и (2) от того, рассматриваем ли мы эти перформансы как согласующиеся с нормой (нормальные в нормативном смысле) или нет (ibid.: 314). Ожидаемое нами в качестве нормального, поскольку оно подкрепляет наш предшествующий опыт, может полностью отличаться от того, что мы считаем нормальным в нормативном плане:

Иными словами, наше восприятие коллективного порядка как нормального поддерживается за счет поведения, которое следует определенным правилам и тем самым делает наш мир предсказуемым, надежным и понятным. Все эти правила обеспечивают то, что акторы поддерживают ожидания друг друга относительно «всё как всегда», и это приводит к тому, что они оценивают подобные ситуации как нормальные (ibid.: 313).

В таком случае все описанное соотносится с той степенью доверия, которую мы вкладываем в социальные ситуации. «Доверие» в данном случае означает переживание того или иного социального окружения как знакомого. Оно придает нам онтологическую безопасность, которая приближается к ощущению себя на своем месте или к ощущению принадлежности к чему-либо. В таких окружениях мы верим, что с большей вероятностью представляем себя в качестве части какого-либо сообщества (вне зависимости от того, соответствует это реальности или нет), нежели в окружениях, в которых мы не испытываем доверия. Как утверждает Мисталь, ситуационная нормальность устанавливает доверие даже в том случае, когда наши собственные ценности или нормы заставляют нас отвергать наблюдаемые вокруг перформансы. Вспомним, что сообщество, понимаемое как культура, обладает общими символами, выступающими в качестве строительных блоков, однако индивидуальные значения, которыми мы наделяем символы, по-прежнему могут быть крайне различными: тот факт, что я реализую сообщество на практике, как правило, не означает, что лично мне необходимо разделять собственные моральные установки или собственные ценности с другими в моем сообществе. Доверие, как утверждает Петр Штомпка (Sztompka 1999), зависит от рисков и от оценки поведения, которое можно ожидать от других (ожидаемое поведение, Sztompka 1999: 53). Штомпка утверждает, что ожидания, относящиеся к поведению других, формируют континуум, простирающийся от предметов, которые требуют мало усилий, до предметов, требующих множества усилий, – иными словами, от низкорисковых до высокорисковых ожиданий. Например, в идеально-типическом смысле мы можем плавно перемещаться сквозь наши социальные миры при помощи целеориентированных ожиданий относительно других, основанных на регулярности, обоснованности и эффективности (ibid.). Мы рассчитываем, что магазины будут открыты в 9 утра, как это происходит каждый день (регулярность). Мы ожидаем, что цена пакета молока за ночь не вырастет вдвое (обоснованность). Мы ожидаем, что лавочник будет на своем месте, чтобы заработать (эффективность), и поэтому будет трудиться в интересах своего магазина. В характеризующихся высокой турбулентностью ситуациях экономического кризиса, как это было в Соединенных Штатах и Европе в 1929 году, в Зимбабве в первые годы XXI века, в России и Греции в 2015 году, подобные формы доверия действительно оказываются шаткими. Когда кризис продолжается, наступает новая нормальность.

Как указывает Штомпка (ibid.), целеориентированное (instrumental) доверие, основанное на ожиданиях, менее уязвимо, чем тот вид доверия, который основан на продиктованных моральными соображениями перформансах других. Последний вид доверия, с его точки зрения, зависит от ожиданий, что другие ведут себя честно, принципиально следуют правилам и будут делать то, что является правильным или приемлемым в моральном смысле. Это более рискованно: «категория моральных агентов определенно является более узкой, чем категория рациональных агентов» (ibid.). Еще более уязвимыми мы оказываемся в ситуации, когда наше доверие основывается на ожидании, что люди не будут вести себя эгоистично и не будут ставить на первое место свои интересы, что они будут действовать, подразумевая благополучие других, или что люди великодушны и благонамеренны (ibid.: 54). Очевидно, что в крайне разнообразных и постоянно меняющихся городских пространствах в условиях глобализации доверие оказывается более значительной проблемой, нежели оно было (а в некоторых местах и остается) в более жестко регулируемых, менее гибких социальных окружениях, в особенности в тех из них, где мораль основана на традиционных ценностях, зачастую содержащихся в религиозных верованиях. Например, Иба Буакар (Bou Akar 2012: 150–152) описывает, каким образом религиозно-политические организации в Бейруте вносят свою лепту в реляционные контексты, которые больше не являются открытыми, прозрачными местами, где люди контактируют друг с другом. В представлениях о «самоочевидной» морали имплицитно присутствуют властные отношения. Приведенного примера в данном случае достаточно, но позже я вернусь к власти.

Маленький рыцарь по имени Тренк, главный герой немецкой детской книги Кирстин Бойе (Boie 2006), был мальчиком, родившимся в семье бедного крестьянина, который влачил существование безземельного работника в одном поместье. Когда хозяин жестоко побил отца Тренка (такова «ситуационная нормальность», которую морально отвергает мальчик), он убежал из дома со своим лучшим другом – поросенком, которого его семья держала как домашнего любимца. Тренк намерен направиться в город, где он надеется освободиться от крепостного права. На пути он встречает одного рыцаря и его сына – своего ровесника, которому еще нужно стать рыцарем, но ему не хватает для этого силы и храбрости. Мальчики меняются местами, и Тренк становится рыцарем, осознанно приспосабливаясь к моральным требованиям чести и суровости, которые предполагает этот статус. Эта история потрясает наше стандартное представление о нравах и формах поведения в средневековой Европе. Она выступает прекрасной иллюстрацией того, как общество, для которого присуще огромное неравенство в распределении власти, оправдывало ситуационную нормальность, апеллируя к сакральному пониманию существующих иерархий, которые, как считалось, вечны и не могут быть изменены иначе, нежели тем завуалированным способом, к которому прибегает Тренк. Однако в Европе торговый капитализм, индустриализация и различные культурные процессы, такие как секуляризация и Просвещение, выступавшие стимулами для городских центров, где они исходно имели место, как правило, порождали такое понимание мира, в рамках которого прежняя моральная нормальность больше не является устойчивой и заданной раз и навсегда. Это обусловливало социальную мобильность и порождало классовое общество вместо [феодального], основанного на закрепленном статусе. Кроме того, эта ситуация создавала социальную жизнь, в рамках которой ситуационная и моральная нормальность все больше расходились между собой, поэтому их регулярно приходилось пересматривать. Описанные Ассадом Баятом (Bayat 2010) практики иранских женщин, которые отгораживают для себя повседневные пространства, незаметно врезающиеся в господствующую систему, по сути, аналогичны истории маленького рыцаря Тренка.

Неудивительно, что описанный выше запрос на сообщество, который стоял у истоков европейской и американской социальной науки, совпал с периодом урбанизации и индустриализации. Именно тогда было поколеблено представление о морально гомогенном сообществе с ясными, хотя и неотъемлемо неравными статусами для всех. Можно привести много аргументов против идеи, что современная городская жизнь разрушила сообщество и принесла с собой одиночество и отчуждение как результат нарастания плотности, гетерогенности и размеров городских центров. В то же время и правда стоило бы рассмотреть связь между самоочевидным, нерефлексивным пониманием социального порядка как некой разновидности сообщества и необходимостью заново очерчивать контуры того, чем может быть это сообщество в условиях увеличившейся гетерогенности, плотности и величины. Чем более городским (иными словами, более гетерогенным, плотным и обширным) становится контекст, в котором мы живем, тем больше возникает потребности в определении и постоянном переопределении того, кто мы есть относительно других в нашей повседневной жизни (см. Lemert 1995). Разнообразие стимулирует рефлексию. По мнению Баумана, подобные трансформации социума тесно связаны с новыми видами мобильности в условиях глобализации, и все это воздействует на доверие, которое мы возлагаем на поведение других (а также оказывает воздействие на предположение, что им нельзя доверять). Это особенно заметно по постиндустриальному обществу в Северной Европе и Северной Америке. В теории основанному на классах капиталистическому индустриальному обществу была присуща социальная мобильность. На практике же оно часто удерживало людей на своем месте. В отличие от власти по священному праву в обществе с закрепленными статусами, современная власть «прежде всего подразумевает наделение правом управлять людьми, командовать, устанавливать правила поведения и принуждать к подчинению правилам» (Bauman 2001: 40). Учитывая потребность в дисциплинированных фабричных рабочих, новые формы власти и авторитета устойчиво поддерживали локальные иерархии, а «неестественное состояние белки в колесе казалось правдивым лабораторным воспроизведением повседневных невзгод человеческого бытия-в-мире (humans-in-the-world)» (Bauman 2001: 44). Колониальное правление мало чем отличалось от этого. Однако это «представление о внушительном, вырезанном в твердой породе лабиринте сегодня не так уж хорошо совпадает с имеющимся у обычных людей опытом мира, в котором они живут» (ibid.). Бауман описывает мир мобильностей и то, как он воздействует на наше ощущение устремленности и сообщества – в первую очередь, в соотношении с исчезновением устойчивой классовой структуры в обществах Глобального Севера, а к этому можно добавить и последствия деколонизации. На пике индустриализации концептуальной рамкой идентичности, а то и самого человеческого существования была работа:

Прочно заключенная в эту рамку, работа могла с резонным основанием рассматриваться как призвание или жизненная миссия, как та ось, вокруг которой вращается вся остальная жизнь и вдоль которой выстраиваются все жизненные поиски. Теперь же эта ось безвозвратно сломана. Она оказалась хрупкой и ломкой, вовсе не став «гибкой», как хотели бы воспринимать ее новое состояние адепты дивного нового мира. К этой оси невозможно (и не следует) с уверенностью что-либо прикреплять – доверие к ее прочности было бы наивным и может оказаться фатальным» (ibid.: 45).

Бауман рассматривает все это не просто в качестве меняющейся концептуальной рамки для работы. На наше ощущение безопасного бытия и идентичности также воздействуют изменения, которые Бауман локализует в мире городов. Опять же, он усматривает мобильность повсеместно: «в конкретном месте ничто не остается неизменным надолго и ничто не длится достаточно долго, ‹…› [для того] чтобы стать знакомым и превратиться в удобную, безопасную и комфортную оболочку, которую искали и на которую надеялись истосковавшиеся по дому „я“ (selves)» (ibid.).

Ушли в прошлое дружелюбные лавки на углу; если им и удалось противостоять конкуренции с супермаркетами, то их хозяева, управляющие и люди, стоящие за прилавком, менялись слишком часто, чтобы кто-то из них оказывался тем пристанищем постоянства, которого больше не обнаруживалось на улице. Ушла в прошлое и дружелюбная контора местного банка или строительной сберкассы – на смену им явились анонимные и обезличенные… голоса на другом конце телефонного кабеля… Ушел в прошлое дружелюбный почтальон, стучащий в дверь шесть раз в неделю и обращающийся к жителям по именам (ibid.: 46–47), –

сокрушается Бауман далее.

Поскольку Бауман не является эмпирическим исследователем, его утверждения требуют эмпирической верификации. Но важно то, что он продолжает возникшие ранее сетования по поводу сообщества: трансформации в обществе свели значимость нашего повседневного опыта в публичных пространствах к нашему ощущению сообщества. Нам недостает устойчивых точек ориентации, утверждает Бауман. В условиях глобализации с ее увеличившимися возможностями для путешествий отсутствие ориентационных точек, позволяющих нам ощущать себя в некой зоне комфорта (Binken and Blokland 2013; Blokland and Nast 2014), действительно является вполне обычным опытом. Впрочем, с этим соглашаются не все исследователи. Пожалуй, правы и те, кто говорит о диснеизации и туристификации городского мира (Ringer 1998; Terkenli 2002; Teo and Li 2003), демонстрируя, каким образом опыты туристов в разных местах мира становятся схожими (Zukin 1997 / Зукин 2018; Urry 2002): это подобие создается за счет разновидности коммерческого девелопмента. Относительно этих коммодифицированных мест допустимы критические оценки, однако это сходство действительно облегчает их интерпретацию и понимание того, что там можно ожидать. Возможно, коммерциализация влияет на «аутентичность», если таковая вообще существует, и присваивает пространство и локальную культуру (Zukin 1997: 19 / Зукин 2018: 18–19). У крупных корпораций наподобие Merlin Entertainments, владеющей 124 парками развлечений, различными поселками для отдыха и отелями в 25 странах, сейчас действуют характерные «локальные» туристические развлечения наподобие «Подземелья», хоррор-аттракциона, который в каждом городе его присутствия адаптирован в соответствии с местной историей, а лондонский музей восковых фигур мадам Тюссо имеет филиалы во многих городах мира, где, наряду со всемирно известными героями, демонстрируются локальные и связанные с историей конкретной страны персонажи. «Центры открытий» Lego в каждом городе начинаются с демонстрации местных достопримечательностей, искусно сконструированных из блоков лего. Однако каждый из этих аттракционов действует в соответствии с теми же принципами, что и «Макдоналдс», и в той же степени является единицей в корпоративной сети: в этих аттракционах присутствуют определенные вариации во вкусе и адаптация к локальной специфике, но, в конечном счете, чизбургер есть чизбургер. Джордж Ритцер (Ritzer 1993 / Ритцер 2011) описывал культурную гомогенизацию термином «макдоналдизация». Эта разновидность гомогенизации, возможно, не дает ощущения удобства, однако сама она чувствует себя безопасно и комфортно. Приватизированные, коммодифицированные и крайне зарегулированные места обладают множеством неудобств, но, при всем уважении к гипотезе Баумана, они действительно облегчают задачу обретения устойчивых точек ориентации. Поскольку они представляют собой окружения с высочайшей анонимностью, приватность тоже достигает в них наибольшей степени, а включиться в них так или иначе могут те, кто хочет и способен играть по их правилам.

В качестве аргументации против тезиса о том, что весь мир становится чем-то вроде культурной копии США, используется термин «культурная гибридность» (Hannerz 1992; Nederveen Pieterse 2004; Kraidy 2005). Хорошо известными примерами гибридности являются еда и музыка. Культурная гибридность может предоставлять и новые точки для ориентиров. Сейчас практически стандартной позицией в ассортименте почти каждого супермаркета в Германии, Нидерландах или Великобритании стали суши, заранее упакованные в пластик, а также ингредиенты для самостоятельного их приготовления, хотя до середины 1990-х годов японская еда редко появлялась в этих странах, а большинство людей не знали, как обращаться с палочками. В буфете начальной школы в одном из самых благополучных районов бывшего Западного Берлина, где сложно найти хоть одного ученика (неевропейского) мигрантского происхождения, теперь присутствуют мини-пиццы, вегетарианские суши, закуски с томатом и моцареллой, холодные кебабы на деревянных палочках, авокадо с воткнутыми в него кукурузными чипсами, питы с хумусом, пахлава и фруктовые салаты с манго и другими экзотическими фруктами. Среди семей среднего класса, дети которых ходят в эту школу, произошел определенный культурный синтез. Однако, когда мы провели исследование их перемещений по городу (Giustozzi et al. 2016: 53–70), оказалось, что они примечательным образом держались своей локации и обнаруживали все необходимое им в повседневной жизни главным образом в непосредственном окружении своего района. Они не слишком ощущали неудобства других частей города или не испытывали к ним неприязнь. У них попросту отсутствовала позиция относительно других мест, в особенности относительно неблагополучных кварталов по соседству, не говоря уже о не слишком благополучных территориях бывшего Восточного Берлина (см. также Giustozzi 2016). Хотя они полюбили экзотическую еду со всего света и были готовы путешествовать в далекие места, гибридность, похоже, мало затронула их комфорт и безопасность. Представление о том, что глобализация непременно создает космополитов, выступающих носителями некоего нового глобального «культурного синтеза» (Bauman 2001: 55), оказывается слишком ограниченным. Это демонстрирует проведенное Университетом Виргинии исследование топ-менеджеров глобальных компаний, которое упоминает Бауман:

Находясь за границей, большинство респондентов, как правило, взаимодействовали и общались с другими «глобальными людьми»… Куда бы они ни направлялись, отели, фитнес-клубы, рестораны, офисы и аэропорты фактически оказывались одинаковыми. В определенном смысле они обитают в некоем социокультурном «пузыре», отгороженном от более резких различий между национальными культурами… Конечно, эти люди являются космополитами, но в очень ограниченном и изолированном плане (Institute for Advanced Studies in Culture University of Virginia 2000: 3, цит. в: Bauman 2001: 55–56).

Другие авторы, например Альберта Андреотти, Патрик Ле Гале и Франсиско Х. Морено Фуэнтес (Andreotti, Le Galès and Moreno Fuentes 2013a), в своих недавних исследованиях верхнего среднего класса в европейских странах продемонстрировали, что описание поведения его представителей как изоляционистского – это упрощение. Исследователи пишут в этой связи о «частичном выходе» (partial exit):

Представляется, что менеджеры, охваченные нашим исследованием, не выключаются полностью из городского пространства – напротив, они стараются использовать доступные ресурсы города и района в своих интересах, одновременно сохраняя дистанцию от других социальных групп (Andreotti et al. 2013a: 595).

Поэтому указанные исследования не дают эмпирического подтверждения тезису Баумана о том, что мир, в котором обитает нынешняя элита, не определяется какой-либо локальностью, но является «подлинно и всецело экстерриториальным» (Bauman 2001: 54). К тому же эти элиты не живут в зоне, где отсутствует сообщество, а их жизненный стиль не знаменует собой нерелевантность места как такового, как полагал Бауман (ibid.: 56). На деле они, наоборот, взаимодействуют с другими в относительно анонимных реляционных контекстах. Деляна Иоссифова (Iossifova 2015: 92) отмечает, что анклавы среднего класса в быстрорастущих китайских городах, таких как Шанхай, не являются монокультурными и закрытыми, как порой предполагается, – они «прочно встроены в многоуровневую городскую ткань посредством постоянно меняющихся материальных и реляционных взаимосвязей»: средние классы, городская беднота и мигранты из сельской местности сосуществуют в пространстве и времени непосредственно за пределами ограниченных территорий своего проживания.

Культурная гомогенизация или гибридность не уничтожают искусные правила поведения и их различия в городах глобализированного мира – как внутри городов, так и между ними. Мобильность по-прежнему преподносит нам такие виды опыта, относительно которых мы не можем с легкостью понять правила поведения в публичном пространстве, где ситуационная нормальность ставит перед нами вопросы о моральной нормальности, или же первоначально мы попросту не обладаем необходимой способностью к пониманию [поведенческих] кодов (хотя лично нам не требуется придерживаться их в моральном смысле). Подобные виды опыта могут раздражать, однако они довольно безобидны, а следовательно, и не слишком нас беспокоят. Рассмотрим для примера переполненное метро возле какого-нибудь международного аэропорта. Туристы, движущиеся вверх и вниз по эскалатору или стоящие на «неправильной» стороне, блокируя проход, в особенности для тех, кто торопится на работу, представляют собой стандартный образец игнорирования правил публичного поведения, облегчающих повседневное передвижение в городе, и пример раздражения, которое это игнорирование вызывает. Или представим себе, как люди стоят в очереди в переполненном магазине либо заходят в поезд метро или забитый автобус и выходят из него, или же вообразим, как машины проезжают мимо друг друга на улицах, которые слишком узки для нынешнего дорожного движения, – подобные простые публичные перформансы по-разному осуществляются в Роттердаме, Берлине, Нью-Хейвене, Манчестере или, если угодно, в Сан-Паулу, Йоханнесбурге, Мехико, Мумбаи и Хайдарабаде. Часто кажется, что эти перформансы довольно схожи. Во многих городах они регулируются указателями, сообщающими людям, на какой стороне эскалатора они должны стоять, где им переходить улицу и когда ждать сигнала светофора, на каком расстоянии нужно стоять от банкомата. Но в то же время необходимо, чтобы их внимательно прочли те, кто прибыл в это место в качестве посетителя или иностранца.

Более конфронтационными являются окружения, в которых вызов тому, к чему мы привыкли, бросает качество городского пространства, имеющее гендерную или расовую окраску. Когда я, ни разу не бывав прежде в Индии, полетела из Европы сначала в Хайдарабад, а затем в Мумбаи, мне понадобилось какое-то время, чтобы приспособиться к тем аспектам правил публичного поведения, которые отчетливо отличались от моих. Когда в Хайдарабаде потеряли мой багаж, я попыталась купить рубашку и в итоге надела приталенную мужскую сорочку поверх джинсов. Когда я проходила по центру Хайдарабада, мой торс и бедра ощущали прикосновения молодых мужчин, которые кучковались на переполненных базарных улицах. Этот опыт указывает на подразумеваемые нормы публичного поведения в общественном пространстве Хайдарабада – крайне стесненном, лишенном разнообразия и недифференцированном по гендерному признаку. Спустя несколько лет, после того как значительный общественный резонанс получили истории публичных изнасилований и убийств индийских женщин, я бы скорее подчеркнула удушающий характер гендерных ограничений, лежащих в основе подобных норм публичного поведения, и критически рассмотрела бы предполагаемую ими нормативную нормальность. Но в тот момент я просто осмысляла данный опыт как ситуацию, в которой мне не удалось понять правила публичного поведения. Я руководствовалась ситуационной нормальностью, а не нормативной. Позже, купив сари и прикрыв свои волосы, я ощутила себя персонально неузнаваемой (вот она, анонимность!), но это было комфортное чувство, и я легко смешалась с толпой. Однако для пересечения четырехполосной улицы мне потребовались некоторые [отсутствовавшие у меня] практические навыки и социальные знания. Как объяснил мне один житель Хайдарабада, взяв меня под локоть, чтобы помочь перейти улицу, смысл действия заключался в следующем: надо медленно углубляться в уличное движение, поскольку машины, мопеды и рикши не могут наехать на медленно движущиеся объекты. Никогда не следует торопиться, поскольку это повышает риск, что одно из многочисленных транспортных средств не сможет объехать вас достаточно быстро. Одним словом, благодаря мобильности мы можем перемещаться в такие урбанистические контексты, где нам неизвестны правила поведения и нас никто не знает, но мы способны к быстрой адаптации и приобретению чувства принадлежности, даже способны начать принимать участие [в этих контекстах]. Не утверждаю, что так происходит всегда. Чернокожие в американских городах, женщины в Каире и гомосексуальные пары в Стамбуле благодаря местным правилам поведения могут столкнуться с тем, что преобладающие здесь практики поведения подвергают их грубым исключениям. Суть дела не в том, что реляционные окружения с достаточно высокой степенью анонимности неизбежно способствуют появлению у нас ощущения принадлежности, – это не так. Они, как правило, крайне насыщены неочевидными формами исключений по категориальным основаниям. Я лишь пытаюсь сказать, что вопреки предположениям, зачастую звучащим в исследованиях сообщества, анонимность большого города теоретически или концептуально не идет вразрез с ощущением принадлежности и формами сообщества.

Итак, резюмируем: можно с основанием утверждать, что городские пространства во времена расцвета индустриального города начала ХX века, а также крупного колониального города предоставляли иные в сравнении с сегодняшними контекстами для сообщества как культуры, хотя насколько это верно в эмпирическом плане, остается открытым вопросом. Однако я бы поспорила с тем, что данная формулировка автоматически подкрепляет тезис об «утрате сообщества», виновником которого оказывается «урбанистическое». В ходе рассмотрения четырех идеальных типов социальных отношений мы убедились, что посредством привязанностей и уз у людей имеются избыточные благоприятные возможности для того, чтобы продолжать формирование персональных сетей и прочных вовлеченностей и осуществлять сообщество в действии. Поэтому вслед за исследователями социальных сетей можно утверждать, что персональные сети также способны функционировать в качестве персональных сообществ и во многих случаях выступают таковыми. Куда менее очевидно то, в какой степени связаны с сообществом повседневные взаимозависимости между нами и теми людьми, которых мы встречаем в городском публичном пространстве и в ходе различных взаимодействий во все более коммерческих корпоративных институтах города. Тем не менее эта связь присутствует. Учитывая то, что мы способны добиваться определенного уровня комфорта в рамках правил поведения в реляционном контексте анонимности, мы всё так же можем формировать нарративы принадлежности, даже если наша жизнь организована вокруг стремления пускаться в путь, а не пускать корни. Посредством индивидуальных нарративов и практик мы можем приводить себя «в соответствие», не рассматривая подобные адаптации в качестве посягательств на некое первозданное понимание исходного «я» или в качестве необходимых выражений нормативной нормальности. Когда мы адаптируемся к тому, что является ситуационной нормальностью, мы создаем и выражаем некую форму принадлежности. В исследованиях сообщества обычно не делается акцент именно на принадлежности, и исследователи социальных сетей, склонные понимать последние в качестве сообществ, никогда бы не смогли ее уловить. В основанных на интервью проектах, посвященных избирательной/выборочной принадлежности, точкой отсчета для рассмотрения принадлежности зачастую выступал жилой район. Направляющие вопросы исследователей в этих исследованиях были сосредоточены на нарративах принадлежности к местам проживания как таковым. Однако подобные нарративы можно обнаружить и на более масштабной городской шкале.

Континуум доступа

Если мы хотим обеспечить более уверенную связь между различными реляционными контекстами, в которые необходимо поместить сообщество, понимаемое как культура, как принадлежность или как идентификация, то принципиальным моментом является их второе измерение – континуум доступа. Этот континуум также подразумевает контроль – речь идет об имеющемся у нас контроле над тем, кто обладает и кто не обладает доступом к тому или иному пространству, при этом одним идеально-типическим полюсом выступает публичное пространство, а другим оказывается пространство приватное. Зачастую контроль над подобными пространствами осуществляют другие.

Приватное пространство представляет собой идеальный тип места, где мы можем уйти за кулисы, уединиться в сфере собственного дома. Поскольку 1,6 млрд человек в мире не имеют нормального жилья (по данным Программы ООН по населенным пунктам на 2016 год), я осознаю необъективность этого утверждения в эмпирическом смысле и намерена использовать его лишь в теоретических целях. Тот факт, что множество людей не обладают местом, которое они могут полноценно назвать своим домом, не меняет того обстоятельства, что если бы они обладали этим местом, то оказались бы в состоянии уединяться там. Однако даже внутри дома присутствуют различные степени контроля над тем, кто может входить в его помещения, а кто нет. Доставщик товаров или почтальон приходят к порогу входной двери, но войти к вам может только агент по оплате счетов или полиция. В том месте в Нью-Хейвене, где я проводила исследование, квартиру одного чернокожего молодого человека взломали полицейские, убежденные, что найдут там оружие, и сильно избили этого парня без каких-либо иных оснований, кроме того, что они «думали», будто у него есть пистолет. Этот опыт ясно демонстрирует, что способы, при помощи которых можно контролировать доступ в чей-либо дом, различаются, причем они могут существенно варьироваться по критериям расы и класса, а также в условиях разных политических режимов.

Иногда власти обнаруживают способы обходить права людей на доступ в их приватное пространство, «творчески» используя нормы законодательства, причем так происходит даже в тех государствах, которые в принципе являются демократическими. В первые годы XXI века в Роттердаме политический климат в СМИ, которые призывали к введению ныне существующих антииммигрантских мер, сформировал политическое поле для реализации инициатив по обыску квартир, где находились «нелегальные» иммигранты, то есть люди, которые работали, но при этом получали социальные льготы, прогульщики, которые должны были находиться в школе, и т. д. Эти систематические вторжения в приватное пространство людей оказались возможными благодаря так называемым интервенционным командам, состоявшим из сотрудников иммиграционной полиции, социальных служб и стройнадзора (bouwtoezicht) – подразделения городской администрации, на которое возложена задача проверять соблюдение строительного законодательства. Закон предписывает, что жильцы должны пускать его сотрудников в свои дома точно так же, как социальных работников или полицию. Работая сообща, эти группы получили способ доступа в частное жилье, в некотором смысле неизвестный моей демократической стране с момента немецкой оккупации во время Второй мировой войны. Стоит ли лишний раз говорить о том, что для подобных акций были выбраны только определенные районы.

Повторим: на то, каким образом мы контролируем доступ, воздействуют такие категории, как раса и класс. Очевидно и то, что многие сотни беженцев, которым ныне предоставлено обиталище в спортивных общежитиях, пустующих офисных зданиях, школах и т. п., не могут обладать каким-либо ощущением контроля над доступом в приватное пространство. В неопубликованной магистерской диссертации М. Левек (Lewek 2015) проведено исследование того, как беженцы отыскивают способы создания пространств повседневного сопротивления в условиях строгого надзора. Даже кухни тех жилищ, где их поселяли, не являлись пространством, над которым у них был контроль, поскольку охранники могли не только наблюдать за ними через камеры безопасности, но и слушать их разговоры. Приюты для бездомных тоже печально известны тем, что не дают возможности контроля над приватным пространством. В одном американском приюте, где я работала в рамках своего исследования, каждый, кто хотел получить кровать на ночь, подвергался личному досмотру. Там не было шкафчиков для личных вещей, и люди не могли попросить, чтобы им дали возможность спать в одной и той же кровати в следующие ночи, – это лишало их любого ощущения пространства, которое они назвали бы собственным. Есть и противоположные примеры: так, в приюте для бездомных в одном рабочем районе Иокогамы стояли двухэтажные кровати, окруженные занавесками, и благодаря этому постояльцы могли закрыться от других, в результате чего в комнатах с шестью кроватями появлялось определенное ощущение приватного пространства, пусть и минимальное.

В исследования о значении «дома» (Kusenbach and Paulsen 2013; Kusenbach 2015) указывается на культурную сконструированность места проживания, а также на культурные вариации в этой сфере. Исторически значение приватного пространства тоже менялось. Ныне общераспространенная в Северной Америке и Европе «открытая кухня», которая в рекламе недвижимости на продажу или в аренду часто преподносится в качестве положительной характеристики, отменила такое разделение дома на комнаты, при котором посетителей можно принимать не в том пространстве, где для них готовилась еда. Другой вариацией этой темы является гендерно маркированное использование различных комнат, например в некоторых мусульманских домохозяйствах. Как и в случае со всеми идеальными типами, в данном случае не существует четкой границы между «приватным» и «публичным» – вместо этого присутствует некий континуум. Олег Дик (Dik 2015), исследовавший евангелические практики в Ливане, обнаружил, что гостиные в домах использовались там для церковных собраний, и это стирало границу между домом и улицей, когда звуки пения разносились по округе. В Восточном Берлине во времена ГДР политические митинги, а иногда даже церковные собрания происходили у людей дома. Но в то же время известно, что из-за грубого вторжения спецслужб в жилища с целью шпионить за личными пространствами людей нонконформистские политические беседы лучше всего было вести в совершенно публичных местах, таких как скамейка в парке или лесная тропа. Таким образом, деятельность в высшей степени политического и при этом неличного характера может происходить в приватных пространствах и иными способами в зависимости от того, кто обладает доступом туда. В эмпирическом плане контроль над доступом к пространству (точно так же, как контроль над биографической и иной персональной информацией) может быть гораздо более разноплановым и вариативным, чем это предполагают идеальные типы. Тем не менее стандартный способ воображать идеальный тип частного дома – это представлять его себе как место, где мы обладаем наибольшим контролем над доступом и куда может войти мало кто из других; иными словами, здесь присутствует самая значительная степень исключения. В таком случае публичное пространство теоретически является пространством с неограниченным доступом, открытым для всех, куда мы можем свободно входить и откуда можем выходить по собственному желанию.

Публичное пространство является важным полем для повседневных встреч в контексте гиперразнообразия, хотя в социальных науках это понятие опять-таки небесспорно (см. обзор в: Watson 2002; Tonkiss 2005; Low and Smith 2006). В недавних работах и «публичное», и «пространство» рассматриваются как социально производимые феномены; в этих исследованиях происходит отход от рассмотрения пространства в качестве некоего вместилища, наполненного смыслом только в тот момент, когда его используют люди. В социальных науках и географии (см. Massey 1991, 1995; Lofland 1998; Savage et al. 2005), а также в градостроительстве (Healey and Barrett 1990; Healey 2006) и исследованиях жилья (Jacobs 2001) все чаще признается, что пространство не является зафиксированной «вещью» (см. обзор в Hubbard, Kitchin and Valentine 2004). Публичные пространства понимаются как сконструированные людьми в процессе использования и во взаимодействиях между ними, как пространства, обладающие различной символикой и значениями (Certeau 1984; Wright 1985; Harvey 1989 / Харви 2021; Shields 1991; Massey 1999).

Городское проектирование и градостроительство сосредоточены прежде всего на публичном пространстве, понимаемом как такая разновидность места, где для использования земли не предполагается ограничений: речь идет о парках, площадях, улицах (Bentley, Alcock and McGynn 1987; Moudon 1991). Доступ сокращает приватизация публичных пространств, обнаруживаемая в различных формах – от полностью огороженных сообществ (gated community) (Caldeira 1996) до просто парков с воротами, ключи от которых есть только у местных жителей. В частных потребительских пространствах наподобие торговых и развлекательных центров, в которых присутствуют особые правила, дизайн и практики надзора, происходит исключение граждан, не соответствующих поведенческим ожиданиям, что порождает «частный город» (Squires 2011: 207–212). Туристификация вытесняет из поля зрения повседневную рутину, создавая «районы развлечений», где разнообразие можно безопасно потреблять (Judd 2011: 266). Некоторые публичные пространства конструируются в качестве мест, в которых закодировано послание (по меньшей мере на символическом уровне) о том, что они открыты не для всех. Таким образом, публичное пространство в качестве места, где встречаются незнакомые друг с другом люди (Sennett 1992a: 719), является наделенным смыслами, воображаемым и символическим (Watson 2002: 55). При рассмотрении в качестве континуума публичное пространство оказывается под вопросом в силу наличия различных форм присвоения пространства. Подобное присвоение может приобретать совершенно тривиальные способы, как в том случае, когда определенные практики, которые другими воспринимаются как оскорбительные, нежелательные или девиантные, заставляют этих других избегать то или иное место. Представим себе наркопотребителей, которые колются на обветшавшей детской площадке, или бездомных, собирающихся в больших количествах за железнодорожным вокзалом. На площади Генерала Вустера, которая рассматривается в моем исследовании, посвященном Нью-Хейвену, Общество сохранения истории приложило большие усилия для частичного воссоздания ее первоначального шарма. Современные скамейки были заменены на старомодные, но с подлокотниками в середине. Из-за этого бездомные больше попросту не могли лежать на скамейках, в чем заодно и заключалось символическое послание в их адрес. Знаки, сообщающие нам о дозволенном и недозволенном («запрещено играть с мячом», «бродягам вход воспрещен», «запрещено распивать спиртное»), устанавливают ограничения для определенных способов использования пространства, лимитируют доступ для людей, которые хотели бы вести себя там определенным образом. Как-то я направлялась в центр Нью-Хейвена с одним чернокожим молодым человеком, жившим в многоквартирном доме, который не хотел идти более коротким пешим маршрутом через площадь Генерала Вустера. Когда я спросила у него, почему бы нам не пойти через нее, он сказал, что не хочет проблем: по пути через парк он, вероятно, столкнется с полицией. Группа квартального надзора из этого района действительно находилась в плотном контакте с полицией, чтобы поддерживать «безопасность» в парке, – представители группы вызывали полицию, когда видели «подозрительных элементов». Чернокожий молодой человек, проходящий по кварталу, быстро покажется подозрительным, из-за чего чернокожие обходят стороной общественный парк. В 1960-х годах ограбление, совершенное молодыми чернокожими на одной из улиц [Нью-Хейвена], где преобладают итальянские рестораны, на следующий день обернулось тем, что италоамериканские мужчины избили бейсбольными битами нескольких чернокожих детей. Италоамериканцы не были уверены, что именно эти дети были виновны, но это уже не имело значения. Как сказал в тот момент один из участников события, «мы хотели отправить им послание». Я слышала эту историю от разных людей, которые перебрались в этот район позже, уже в период джентрификации. Они говорили, что не знали, было ли этой правдой. Когда я брала интервью у одного из участников этой истории и продемонстрировала удивление (скрывая при этом негодование) той легкостью, с которой он, казалось, был готов о ней говорить, он сообщил, что для них эта история сохраняла актуальность, «так что нам не приходится делать это снова». Когда я интервьюировала чернокожих жителей многоквартирных домов, один из моих вопросов предполагал, что они должны указать территории в городе, где не ощущают себя безопасно и обычно избегают этих мест. Многие люди среди таких территорий упомянули именно ту улицу, где произошел описанный инцидент. Мало кто мог объяснить почему, помимо того, что «там не любят черных». Сама по себе эта история со временем поблекла, но коллективная память о наличии места, которого следует избегать (хотя этим местом была людная улица), оставалась живой. Таким образом, то, является ли публичное пространство публичным в смысле обеспечения легкого доступа и свободы входить и выходить как вам заблагорассудится, структурировано габитусом, расой и классом и неприменимо ко всем в равной степени. Положение женщин и представителей ЛГБТК во многих крупных городах мира вновь и вновь демонстрирует, каким образом гендер и сексуальность тоже выступают основой для неравного доступа.

Идея публичного пространства как места [реализации] «микрополитики» (Tonkiss 2005: 59) и конфликтов, исключений и символического насилия отличается от того идеала публичного пространства, который разрабатывали социальные теоретики. Из наличия двух альтернативных пониманий публичного в социальной теории следует, что жизнь в публичных пространствах не является обязательно и всегда «публичной». Публичное пространство, как и любое пространство, социально производится (Lefebvre 1995 / Лефевр 2015; Brenner 2000). Символы, значения и интерпретации создаются не только дизайном и формальным доступом, но и социальностью пространств, а следовательно, неочевидными включениями, исключениями и трансгрессиями. Концептуализация публичного пространства в качестве пространства политического и рассмотрение его как обусловливающего гражданское (хотя и не обязательно городское) общество (civil, if not civic, society) в особенности характерны для Юргена Хабермаса и Ханны Арендт.

Для Арендт (Arendt 1958 / Арендт 2017) публичное пространство не связано с какой-либо специфической локацией: это форма коллективного бытия, «совместности» (commons), которая служит для активного участия и коллективных взаимодействий, а также конституируется ими. Хабермас (Habermas 1991) аналогичным образом описывает публичное пространство как сферу коммуникативного действия на базе рационального, критического диалога между равными. Следовательно, Хабермас и Арендт разделяют представление об

идеальной сфере, в которой люди могут дискутировать и спорить свободно и на равных, – для этого им необходимо оторваться от своих отдельных, частных обстоятельств, чтобы вести дискуссию и споры… Вне зависимости от происхождения, гендера, образа жизни и класса у людей должен быть равный голос в качестве граждан (Sennett 2010: 261).

Приводимая Хабермасом метафора кофейни XIX века как парадигмы публичного пространства для бурной дискуссии стала источником вдохновения для небольшого количества работ, посвященных «домашним территориям» и «третьим местам» (Cavan 1963; Liebow 1967; Lyman and Scott 1967): барам, кофейням и магазинам на углу, куда ходят за «радостями общения» (Oldenburg 1989 / Ольденбург 2018). Однако в подобных исследованиях, описывающих радостное единение (convivality), показано, кто присутствует в таких местах, а не кого в них нет. В них игнорируется отсутствие тех, кто испытывает неочевидные формы исключения. Например, когда италоамериканские старожилы и те, кто поселился вокруг площади Генерала Вустера во времена джентрификации, отмечали ежегодный праздник сообщества (цветение вишневых деревьев), там можно было наблюдать радостное единение этих групп, сливавшихся с посетителями из других районов города и туристами. Однако в социально сконструированном историческом нарративе этого места были те, кто оставался невидимым, – чернокожие, которые стали на данной территории количественно значимой группой, особенно после того, как в 1960-х годах в нескольких кварталах от площади было построено многоквартирное жилье. Отсутствовали они и на празднестве, посвященном истории района. Описание радостного единения, которым было проникнуто происходящее в парке, вносит свою лепту в лишение голоса чернокожих жителей или превращение их в публично невидимых (см. Blokland 2009a). В таком случае площадь Генерала Вустера перестает быть публичным пространством в качестве политического идеала, и это всего лишь один пример, указывающий на исключающие эффекты публичных перформансов сообщества.

Для Ричарда Сеннета исходной точкой рассуждений становится тезис о городе как особой сфере, порождающей возможность того, что подобное публичное пространство функционирует в качестве политической идеи. Сеннет (Sennett 1992b / Сеннет 2002) полагает, что физический облик города может побуждать людей считать его чем-то бессмысленным. Гигантизм модернистской архитектуры, писал Сеннет в 1970-х годах, отражает массовую озабоченность людей историями своей одинокой жизни, а также нехватку близости в публичном пространстве (ibid.: 5). Как и более ранние авторы, Сеннет указывает на те роли, которые мы принимаем на себя в публичном пространстве, и сожалеет об ограничениях, возникающих вместе с ними. Это напоминает нам о подходе, где «урбанистическое» понимается как «публичное». Как утверждал Ханс Пауль Бардт (Bahrdt 1998), идеальным типом городских публичных пространств (этот идеальный тип уже был разработан Максом Вебером (Weber 1958 / Вебер 1990)) является рынок: для рыночной площади характерен целерациональный обмен. Поэтому городская жизнь, указывает Бардт, всегда является лишь частичной интеграцией: на рыночной площади мы взаимодействуем с другими только как с партнерами по обмену, нам не требуется раскрывать иные аспекты нашей идентичности, а в сам момент обмена дифференциации и структурные неравенства действительно не имеют значения. С точки зрения Зиммеля (Simmel 1995 / Зимель 2018), город производит анонимность и интенсивность сенсорного опыта, делающие нас равнодушными. При рассмотрении с этой точки зрения публичная жизнь может показаться поверхностной и индивидуальной – хотя, как отмечал Фишер (Fischer 1982: 61–62), и у одинокого пассажира в метро может быть насыщенная социальная жизнь. Выше мы уже видели, как различные практики создают формы принадлежности даже в таких реляционных контекстах, которые являются идеально-типически наиболее публичными и анонимными. Но городское публичное пространство также позволяет горожанину до какой-то степени интегрироваться и репрезентировать себя.

Лофленд (Lofland 1998) также продемонстрировала, что городское не тождественно одиночеству: в отличие от деревни город включает публичную, локальную и частную сферы в разных местах и в разное время, и это [разнообразие] явным образом предстает в различных формах повседневной практики. Эш Амин и Найджел Трифт (Amin and Thrift 2002: 8–9 / Амин и Трифт 2017: 17) подчеркивают значимость «банальности повседневной жизни в большом городе». Аналогичным образом Ян Гейл (Gehl 1996, цит. в: Jones, Roberts and Morris 2007: 9) отмечал, что «публичное пространство представляет собой окружение, где люди разного происхождения собираются вместе в атмосфере взаимной терпимости, чтобы наблюдать за другими, чей облик и привычки им незнакомы, и знакомиться с ними». Лофленд предлагает не столь жесткое, более гибкое и более полезное в эмпирическом плане понимание публичного пространства, нежели социальные теоретики наподобие Арендт и Хабермаса, помогая сосредоточиться на практиках или перформансах, которые это пространство конституируют. Прежде всего, она описывает город как место, где сразу на выходе из своего приватного пространства вы «попадаете в мир множества неизвестных или лишь категориально известных людей (биографических незнакомцев), многие из которых не разделяют ваши ценности, вашу историю или точку зрения (культурные незнакомцы)» (Lofland 1998: 9). Далее Лофленд приступает к разработке трех «сфер» (realms) в пределах города, которые оказываются социальными, а не физическими территориями. Мир публичной сферы только что был описан; приватная сфера «характеризуется связями близости между участниками первичных групп, локализованных в пределах домохозяйств и персональных сетей; местная (parochial) сфера характеризуется ощущением общности между знакомыми и соседями в персональных сетях» (ibid.). Хотя Лофленд утверждает, что эти сферы не совпадают с конкретными местами, похоже, что приводимые ею типовые примеры в действительности предполагают именно это, и в результате сфера и пространство часто смешиваются при использовании понятий Лофленд в эмпирической работе. Однако важным моментом в предлагаемой ею структурной схеме анализа городской жизни является то, что ее понятийные инструменты позволяют разглядеть процесс, а не устойчивые состояния. Когда мы говорим о континууме доступа и континууме приватности, нам не требуется «прикреплять» к ним в какой-то конкретной точке отдельные физические места. Иными словами, процессы придания местного или приватного характера [городскому пространству] (parochialization and privatization) в том смысле, как понимает их Лофленд, создают в публичном пространстве сферы, где наши перформансы оказывают различные воздействия на сообщество.

Обширное разнообразие опыта нельзя с легкостью поместить на тот или иной край рассматриваемого нами континуума, причем это разнообразие может даже перемещаться по нему. Рут Сунен в своем исследовании городских трамваев в Антверпене продемонстрировала, что даже один отдельный трамвайный маршрут не является стабильным социальным пространством, которое с легкостью поддается классификации. В зависимости от времени суток, конкретного района города, через который проезжал трамвай, а также типа пассажиров в конкретный момент времени трамвайный вагон просачивался сквозь все сферы, выявленные Лофленд, а иногда и через несколько из них в одно и то же время (см. Blokland and Soenen 2004). Триада Лофленд позволяет категоризировать сферы, но она мало что дает для лучшего понимания того, как мы переживаем публичное пространство и каким образом те сферы, которые она выявляет, связаны с принадлежностью. Эта триада демонстрирует, что в указанных сферах может осуществляться исключение, но при этом не указывается, посредством каких практик и отношений происходят включение и исключение. На помощь может прийти рассмотрение социальных пространств в качестве реляционных окружений вдоль оси приватности и оси доступа.

Реляционные контексты порождаются в подобных практиках или перформансах и одновременно их конституируют.

Наряду с «разрешением» доступа важна и возможность выхода. Свобода для отступления, возможность выйти из социальных окружений, не платя высокую цену, опять-таки являются вопросом положения на осях координат. В рамках идеального типа приватного пространства выход из него без объяснения для других домашних обходится дорого. Невозможно просто сняться с места и больше никогда не вернуться, либо же такое действие возможно, но при этом окружено табу, так что очень маловероятно, что мы поступим именно так. Когда люди исчезают, они становятся «пропавшими без вести», а их домашние встревожены. Максимальная свобода для выхода присутствует в идеальном типе публичного пространства. В одной из самых ранних статей, посвященных подобным пространствам, И. С. Мур (Moore 1897) первым указал на социальные характеристики салуна: люди там могут общаться или не общаться друг с другом, когда им захочется, и это не обходится им дорого. Мур писал свою статью в момент, когда широко обсуждался сухой закон, и утверждал, что салун обладает важными социальными функциями. Мы стремимся к социальности, полагал он, и «[человек] должен выражать себя в жизни за пределами узкого круга» (ibid.: 6). Однако в пабе, где всякому известно наше имя, мы имеем (и ожидаем) иной опыт коммуникации, нежели, скажем, на автобусной остановке. По обеим сторонам барной стойки люди могут гадать, что случилось, когда кто-то перестает появляться. Паб может оказаться «третьим местом» (Oldenburg and Brissett 1982), где неизбежно станет известно нечто больше, чем ваше имя. Однако разговоры в пабе могут допускать относительно обезличенную, неприватную коммуникацию с людьми, которых мы тоже можем знать по имени. Когда те или иные завсегдатаи бара больше там не показываются, они могут стать предметом обсуждения, по ним могут скучать благодаря шуткам, которые они откалывали, или аплодисментам в их исполнении, но их не считают «пропавшими без вести». И все же подобные места значимы для нашего ощущения принадлежности – по меньшей мере они могут иметь такое значение. В моем исследовательском проекте, посвященном публичному пространству, безопасности и принадлежности (Blokland 2009b), жители четырех районов Роттердама (два из них относились к более старым территориям со смешанными функциями, а два других представляли собой послевоенные жилые кварталы) сообщали, что повседневные аспекты использования районной инфраструктуры, в особенности магазинов, вносили свою лепту в ощущение принадлежности. Статистический анализ демонстрировал, что люди, регулярно посещавшие магазины, ходившие побродить на торговую улицу или в местные пабы и кафе, испытывали больше доверия к местным другим. Люди, имевшие больше доверия, в целом ощущали себя и в большей безопасности. И хотя безопасность не равнозначна дому, эти понятия определенно взаимосвязаны, если принадлежать – значит ощущать себя комфортно. Мои собеседники также соотносили с принадлежностью, рассматриваемой в качестве дискурсивной конструкции, места, где они не были неузнаваемы. Жанетт, много лет прожившая в районе послевоенной постройки, любила вместе с тремя другими женщинами ходить в расположенный на его территории довольно современный, но не очень удобный торговый центр: «Пойдите тут в какой-нибудь магазин и спросите о четырех женщинах. Конечно, нас все знают – в одежном дисконт-магазине, в антикварной лавке, в аптеке. Мы прогуливаемся по кварталу, а потом идем пить кофе». В этом месте – и больше нигде в городе – у Жанетт было сильное ощущение принадлежности. Фердинанд, пожилой человек, давно живший в одном из более старых районов центра города, говорил о своем положительном отношении к нему – это была территория, где он ощущал себя дома благодаря «мелочам»:

Да-да, [в магазинах] есть контакт [как в сырной лавке]. Они тоже знают… Я всегда беру фунт зрелого сыра. «Вам, как обычно, фунтик зрелого в бруске?» (Смеется.) Я имею в виду, это… То есть вы им не рассказываете про себя все, это не так, потому что это просто бизнес, но там есть такой особый контакт, не такой, как в других лавках.

Даже Нанда, молодая женщина, которая не считала этот довоенный район «своим» или пространством, где она так уж хотела бы остаться надолго, считала, что эта территория немного «напоминает деревню». Когда ей требовалась помощь, она могла обратиться за ней к людям, которых она знала, потому что постоянно их видела, особенно в магазинах под ее квартирой. Сама она не слишком вступала в контакты, но хорошо относилась к людям, которые на нее посматривали:

Потому что я думаю, что благодаря лавочникам тут есть определенный общественный контроль. Потому что однажды я тут вернулась домой, и сосед снизу сказал мне: это, [твой парень], он не здесь, он ушел по магазинам. И тогда я подумала: черт возьми, это же как в деревне. Но, с другой стороны, не как в деревне, потому что я даже не знаю моих соседей по лестничной клетке. Так что, с одной стороны, это напоминает деревню… Думаю, это благодаря лавочникам, потому что летом они на улице. Так вот, я думаю, этот деревенский характер благодаря им, а не таким жителям, как я.

Часто утверждалось, что функциональное разнообразие, наличие магазинов и другой инфраструктуры в жилых территориях положительно влияют на городские районы. Подобное функциональное разнообразие заставляет людей выходить на улицу. Другие перестают быть незнакомцами благодаря нашему взаимодействию с ними, поскольку мы регулярно контактируем с одними и теми же людьми. Однако это больше не является данностью в тех территориях, куда люди быстро переезжают и откуда быстро уезжают, или там, где квартиры сдаются туристам или краткосрочным постояльцам, – подобная ситуация сейчас все более обычна в городах, выступающих популярными направлениями для путешествий. Однако основная идея заключается в том, что на торговых улицах, на площадях и в парках наши шансы наблюдать поведение других увеличиваются (обширный обзор значимых работ, посвященных потоку социального движения в таких местах, см. в: Lofland 1998). Но только повторяющиеся мимолетные контакты, в ходе которых мы видим и оцениваем одних и тех же людей снова и снова, приносят нам нечто напоминающее ту разновидность знания, которым мы обладаем о знакомых нам людях. Тогда мы медленно вступаем в континуум, протянувшийся от анонимности до близости. Стэнли Милгрэм (Milgram 1977, цит. в: Lofland 1998: 60) называл таких других «знакомыми незнакомцами»: «людьми, которые не „знакомы лично“, но узнаваемы… благодаря общему ежедневному маршруту или циклу». Внимание к таким знакомым незнакомцам и повседневным делам и траекториям, благодаря которым они становятся знакомыми, проявляла и Лофленд, в особенности из-за их социально-психологической значимости (ibid.: 66–67). Для нас же более важна ценность подобных людей для сообщества, понимаемого как культура.

Публичная осведомленность

Публичная осведомленность характеризует нашу способность благодаря повторяющимся мимолетным столкновениям и прочным вовлеченностям определять социальное положение других, опознавать их и даже ожидать их увидеть. Бездомный, спящий под мостом, мимо которого вы каждый день проходите, может однажды там не оказаться, и вы, возможно, будете гадать, куда он или она делся. Когда закрывается газетный киоск, мы можем даже ощущать легкое раздражение, поскольку привычное взаимодействие с его продавцом заставляло нас ощущать включенность, – благодаря подобным переживаниям мы чувствуем себя как дома. Однако они не только воздействуют на наш индивидуальный личностный комфорт. Повторяющиеся мимолетные столкновения и прочные вовлеченности также формируют некое окружение, в котором могут создаваться и интерпретироваться символы. Например, граффити представляют собой трансляцию символов, которые имеют значение лишь для тех, кто обладает знанием соответствующей субкультуры (необязательно локальной: слоган ACAB – all cops are bastards (все копы – ублюдки) – можно обнаружить на стенах в Берлине, Нью-Йорке или Пизе) или определенным знанием местности, сформированным публичной осведомленностью. Когда я переехала в Берлин, мои сыновья захотели узнать, почему «люди везде пишут на стенах»: необходима осведомленность о берлинском движении против джентрификации, чтобы некоторые граффити стали более понятны или чтобы разглядеть в разбитых окнах совершенно новых зданий характерные для этого движения символы протеста. Живущим в Сан-Паулу известен факт: улицы фавел пустеют, как только по ним проезжает полицейская машина; это спровоцировано пониманием того, что произойдет дальше, но для того, чтобы это понимание стало общим, требуется публичная осведомленность. Она представляет собой знание, но его невозможно получить иным способом, кроме как посредством опыта. Публичная осведомленность основана на нарративах места, которые (исходно) нигде не записаны. Она оказывается собранием уличных кодов, но не только их, поскольку подобные коды подразумевают предписания относительно того, как нужно себя вести, а публичная осведомленность не является таковым предписанием. Публичная осведомленность характеризует такое реляционное окружение, в котором мы понимаем, что происходит, но нам не требуется признавать это правильным, обоснованным, приятным или положительным в каком-то ином смысле, а кроме того, оно не сообщает, как нам действовать. Хотя публичная осведомленность не обязательно приятна в психологическом смысле, она проясняет социальное и в силу этого может формировать наше ощущение безопасности. Участвовавшие в нашем исследовании социальной безопасности жители, ощущавшие, что их узнают лавочники на торговой улице, чувствовали себя в большей безопасности. Не думаю, что в связи с этим они полагали, будто в меньшей степени могут стать жертвой преступников, но, уверена, это означает, что их ощущение публичной осведомленности облегчало им интерпретацию пространства, в котором они оказывались, выявление кодов и в этом смысле, как следствие, давало им ощущение того, что они «в курсе» и чувствуют себя дома. Перформансы, осуществляемые людьми в публичном пространстве, и те способы, с помощью которых у них появляется знание той или иной локации, различаются в зависимости от их биографии, прежних опытов, которые можно воспроизводить, исходя из других контекстов, и таких категориальных факторов, как возраст, гендер и этничность. Однако определенное ощущение узнавания других, вызванное предшествующими мимолетными столкновениями, может пробудить ощущение сообщества, как это произошло в случае живущей в Хиллеслёйсе Айсун, женщины среднего возраста родом из семьи турецких мигрантов:

Хиллеслёйс – это знакомый мне район. Мне важно знать, что за люди тут живут. Я знаю, что тут живет много нормальных людей. Когда я встречаю их на улице, у меня нет ощущения наподобие «кто это такой?» (Blokland 2009b: 28–29).

Джейн Джекобс в своем знаменитом исследовании «Смерть и жизнь больших американских городов» (Jacobs 1961 / Джекобс 2011) приводила аргументы в пользу таких градостроительных форм, которые обеспечивали бы «глаза, устремленные на улицу» наподобие того, что испытывали на себе Нанда или Айсун. Однако это внимание не подразумевает непосредственный социальный контроль: в конечном счете люди также могут наблюдать и не вмешиваться (см. ibid.). Таким образом, частые взаимодействия с одними и теми же индивидами действительно увеличивают публичную осведомленность, а стало быть, и ощущение принадлежности, даже несмотря на то что частые взаимодействия могут приносить нам знания о людях, с которыми мы не отождествляем себя социально, так что, проходя мимо, мы можем их избегать и игнорировать. Переживания принадлежности, дома и сообщества могут возникать даже в высококриминализованных районах наподобие того американского многоквартирного жилого комплекса, который я исследовала (см. Blokland 2008). Невмешательство может быть мудрым решением, принимаемым на основе осведомленности и знания местных реалий. Некоторые формы сообщества способны стимулировать и вмешательство. Другие же могут попросту обеспечивать конкретную информацию, необходимую, когда вам нужно знать, кому доверять, а кому нет. Истории – нарративы, совместно порождаемые в сообществах, – могут функционировать в качестве способа создания коллективной информированности по поводу необходимости быть «внимательным» и «не лезть не в свое дело». Например, Лиза, одна из тех, с кем я работала в упомянутом многоквартирном жилом комплексе, была матерью-одиночкой с двумя маленькими сыновьями – все они жили в одной квартире с ее матерью, а сама Лиза пыталась добиться материальной независимости и найти работу. У нее был конфликт с другой молодой женщиной, которую она давно знала. Некоторые говорили, что это «ерундовое дело» из-за бывшего парня, а другие утверждали, что это был конфликт из-за какой-то сорвавшейся сделки в торговле наркотиками, которой Лиза, как мне сообщали, занималась и продолжает заниматься. Конфликт обострился, и однажды мать Лизы вышла на улицу, чтобы попытаться разнять двух дерущихся женщин. Тогда в дело пошел нож, и мать Лизы умерла от ран. Тем не менее жители этого района, где насилие было общераспространенным, считали, что их квартал более безопасен, чем другие части города, – хотя и не потому, что там настолько хорошо функционировал социальный контроль в смысле предотвращения преступлений или «отклонений». Жители считали свой район местом, где они были у себя дома, не потому что они ощущали привязанность к нему, – большинство с удовольствием бы оттуда уехали. Однако они знали, чего им там ожидать, даже несмотря на то, что эти ожидания не обязательно были положительными. История Лизы была им известна и напоминала о том, что не надо лезть не в свое дело. Жители ощущали себя в безопасности в месте своего проживания, поскольку здесь они знали в точности, чего им следует остерегаться, кому доверять, кого избегать и почему (см. также Toenders et al. 1998; Raad voor Maatschappelijke Ontwikkeling 2004: 36). Небольшой жилой комплекс на 240 квартир с его тупиками и внутренними дворами был построенной физической средой, которая позволяла жильцам иметь «глаза, устремленные на улицу», не вмешиваясь при этом в дела других. Неформальные сети позволяли им получать довольно точную информацию, выступавшую основанием для (не)доверия. Иными словами, они знали уличные коды (Anderson 1999) в собственном районе. Они скорее предпочли бы находиться там, нежели, скажем, в зажиточных белых районах города, где на них – чернокожих – можно было бы легко взвалить ответственность за любые нарушения порядка.

Обстановка в этом районе, который на момент моего исследования считался одной из наименее безопасных территорий в одном из самых безопасных (согласно данным статистики) городов Соединенных Штатов, представляет собой довольно крайний случай – по меньшей мере для Глобального Севера. Характерный для него градус насилия, возможно, невелик по сравнению с Рио-де-Жанейро, не говоря уже о городах в зоне военных действий. Однако этот пример позволяет прояснить один важный момент. Сообщество не должно быть чем-то приятным. Мы можем ощущать включенность в сообщество и обладать той или иной степенью принадлежности к нему, по меньшей мере посредством наших практик, хотя дискурсивно мы, возможно, с готовностью станем отрицать любую форму социальной идентификации, как делали жители этого района, поскольку мы не хотим, чтобы нас ассоциировали со стереотипами. Мы можем следовать ситуационной нормальности и предполагаемым ею кодами, даже несмотря на то, что в нормативном плане мы не считаем их нормальными и обладаем опытом публичной осведомленности относительно других мест. Ничто из этого не означает, что сообщество есть непременно нечто приятное. В повседневных разговорах сообщество, как и дом, может содержать некую положительную коннотацию – и это не обязательно имеет под собой [практические] основания. Когда браки становятся кошмаром или когда родители превращаются в виновников физического или эмоционального насилия, когда отдельные индивиды проявляют пассивную агрессию по отношению к своим партнерам и оказываются волками в овечьей шкуре, все это происходит именно в доме. Однако дом от этого не перестает быть домом. Любопытным образом (или же любопытным сочтут это, вероятно, только те, кто никогда не сталкивался с [домашним] насилием) знание о том, чего можно ожидать, также выступает признаком установления какой-никакой безопасности. Дом – это не сообщество в точном смысле, но принцип здесь тот же самый: в наших идеальных воображениях и в тех способах, какими они преподносятся нам в рекламе, кино или литературе, и дом, и сообщество наполнены положительными эмоциями и приятными практиками. Именно так нам нравится говорить о них в повседневных беседах. Эмпирически ни дом, ни сообщество не прекращают существовать, когда они обнаруживают свои темные стороны. Вполне возможно, что ситуационная нормальность и предсказуемость, а также устойчивая структурная рамка для социальной идентичности, которую они предоставляют, делают слишком сложным делом распад семей (homes) и сообществ даже в том случае, когда в эмоциональном, нормативном или моральном плане они бесполезны для нас как индивидов.

Предложенные выше две оси, континуум доступа и континуум приватности, позволяют нам осмыслять сообщество в различных городских реляционных контекстах без непременного вступления в дискуссию о том, содержат ли те сообщества, которые мы практикуем, нечто приятное или связанное с удовольствием. Как и в случае с домом, из плотных сетевых связей можно выходить только большой ценой. Покинуть район наподобие того, в котором живет Лиза, тоже просто так не удастся, но точно так же подобная территория не является легкодоступной для всех. Влиять на ваше ощущение комфорта в смысле пребывания «в курсе» в конкретном месте может не криминальная статистика, а понимание поведенческих кодов. Чем более публичным является окружение, тем выше шанс на то, что у нас отсутствует подобное ощущение или же что для его появления нам требуется гораздо больше навыков и опыта. Напротив, быть «в курсе» гораздо легче там, где мы укоренены. Но чем более публичным является окружение, тем более открыт наш доступ в него и тем меньше вероятность, что другие смогут нас исключить. Необходимое уточнение заключается в том, что насильственные формы исключения возможны и в публичных окружениях, особенно в случаях гомофобии, сексизма и расизма. Тем не менее доступ в подобные публичные окружения все равно в большей степени открыт для нас, чем доступ в сравнительно приватные места.

Если отношения, подвергаемые измерению в сетевых исследованиях, как правило, располагаются на приватном полюсе рассматриваемого нами континуума (хотя и здесь возможны варианты), мимолетные столкновения и прочные вовлеченности в повседневных городских практиках могут конституировать перформанс или сообщество, которые не являются ни публичными, ни приватными, ни личностными, ни анонимными – они охватывают масштабный набор промежуточных возможностей. При помощи понятия публичной осведомленности я стремлюсь уйти от зиммелевской концепции города как анонимного окружения, где преобладает бесчувственное равнодушие, а также от представления города как места, состоящего из городских деревень. Как уже было сказано, когда мимолетные столкновения повторяются, мы постепенно можем узнавать других, которых мы встречаем на наших привычных путях. Значимы не только наши прямые взаимодействия с другими индивидами, но и наши переживания взаимодействий между другими, которые мы наблюдаем, не принимая в них участия. Пространство производится посредством взаимодействий с нашим участием, а также посредством взаимодействия между людьми, которых мы не знаем. Для опыта подобных узнаваний нам не требуется обмениваться словами. Однако, будучи социологами и, вероятно, людьми современной эпохи (см. Giddens 1991), мы настолько сосредоточены на отдельных лицах и личных отношениях, что считаем «единение» (togetherness) отличным от сообщества:

Одержимость личностным даже ценой обезличивания социальных отношений подобна фильтру, который обесцвечивает наше рациональное понимание общества… Она приводит нас к убеждению, что общность (community) – это акт взаимного раскрытия собственной самости, и к недооценке отношений общности в среде незнакомых, посторонних друг другу людей, в особенности отношений общности, возникающих в больших городах (Sennett 1992b: 4 / Сеннет 2002: 9–10).

Таким образом, публичная осведомленность представляет собой социальное пространство, сконструированное в физическом пространстве посредством взаимодействий, в которых мы принимаем участие и которые мы наблюдаем. Как утверждал Фишер,

публичная осведомленность часто принимается… за приватную близость, а публичная обезличенность за приватную отчужденность… Однако подобная публичная осведомленность не имеет ничего общего с частной жизнью людей. У того, кто дружественно приветствует других на улицах, может быть мало друзей, а у замкнутого пассажира в метро может быть насыщенная социальная жизнь (Fischer 1982: 61–62).

Я утверждаю, что публичная осведомленность, возникающая посредством повторяющихся мимолетных столкновений, также может способствовать формированию у нас ощущения включенности в сообщество или исключенности из него: подобные отношения к незнакомцам тоже порождают сообщество как культуру. Статистическая обработка данных опросов из наших исследований, в которых проводилась эмпирическая проверка этого тезиса (Blokland and Nast 2014), подтвердила представление о том, что публичная осведомленность воздействует на ощущение принадлежности в городском районе вне зависимости от персональных связей того или иного человека в этой локации. Итак, если вкратце, то публичная осведомленность способствует опыту сообщества в реляционном контексте, отличающемся от наиболее публичных форм опыта, в которых мы можем конструировать нарративы принадлежности, и от практик слабых и сильных связей, покрываемых персональными сетями. Очевидно, что публичная осведомленность не является близостью – это не такая существенная близость, как наши личные связи с друзьями и (иногда) семьей. [В рамках публичной осведомленности] мы больше контролируем то, что демонстрируем и что скрываем. В этом нет ничего исключительного. Людям не просто «случается» иметь определенное желание приватности: различающиеся социальные окружения требуют разных степеней приватности для своего эффективного функционирования (Merton 1967: 344–345 / Мёртон 2006: 507–508).

До этого я утверждала, что для понимания сообщества как культуры требуется нечто большее, чем анализ наших персональных сетей. Идею сообщества как нарративного конструкта и как конструкта, достижимого посредством практик или перформансов, невозможно заместить идеей персональных сетей, поскольку сети не покрывают те обширные области социальной жизни, в которых мы на практике осуществляем сообщество. В этой главе сначала утверждалось, что различные типы социальных связей подразумевают разные формы вовлеченности в сообщество. Узы, основанные, как полагается, на привязанности, представляют собой очевидные связи, которые поддерживают наши воображаемые представления о сообществе. В меньшей степени это характерно для взаимосвязей, которые могут быть основаны на взаимной зависимости без взаимной социальной ориентированности. И все же, как мы видели, здесь у индивида тоже может появляться ощущение принадлежности, причем даже в реляционном контексте крайне публичных, фрагментированных, кратких и поверхностных взаимодействий между людьми в контекстах, которые могут быть далеки от тех, что нам привычны. Многие наши коммуникации лицом к лицу лишь незначительно выходят за рамки подобных мимолетных столкновений. Рассмотренные идеальные типы связей действительно не обеспечивают основание для сообщества как культуры в любых ситуациях и в равной степени или же для всех одинаковым образом. В повседневном смысле термин «сообщество» обозначает некую группу, к которой принадлежит тот или иной человек. Ощущение единения с другими имеет много общего с психологическими процессами, которые здесь не обсуждались. Люди не являются автоматическим продуктом групп, даже несмотря на то, что вслед за Тилли мы утверждали, что людей можно рассматривать в качестве реляционных и взаимодействующих (transactional) существ. В социологии отсутствует адекватная концептуальная рамка для превращения этих личных идентичностей в предмет исследования – это в самом деле следует оставить психологам. Поэтому мы указывали на социальные идентичности и социальные процессы идентификации в качестве того поля исследования, где социологии действительно есть что сказать.

Во-вторых, я выдвинула тезис, что одних лишь типов отношений недостаточно для теоретического осмысления сообщества. Сообщество в качестве городской практики зависит от реляционных контекстов, в которые встроены социальные связи. Подобные реляционные контексты представляют собой социальные пространства, варьирующиеся в диапазонах континуума приватности и континуума доступа. Континуум приватности зависит от нашего контроля над информацией о себе; континуум доступа зависит от нашей воли приходить и уходить по собственному желанию.

Посредством рассмотрения публичной осведомленности – такой характеристики реляционного контекста, когда мы обладаем знанием о других, не зная их лично, – я также продемонстрировала, что транзакции и взаимозависимости с другими, с которыми у нас случаются повторяющиеся мимолетные столкновения (в сетевых исследованиях они составляют те «отсутствующие связи», которые, предположительно, не имеют значения), могут помочь нам осуществлять сообщество на практике. Хотя индивидуально мы можем испытывать чувство принадлежности даже в наиболее анонимных и публичных реляционных контекстах, сообщество требует большего. В рамках публичной осведомленности потенциалом вклада в сообщество как культуру обладают транзакции. Они могут предоставить нам любой тип знания о других в пространстве, доступном почти для всех. Аналогичным потенциалом обладают привязанности, хотя в данном случае появляющаяся у нас осведомленность может быть скорее институциональной, а отношения могут становиться прочными вовлеченностями, а не мимолетными столкновениями.

Мимолетные столкновения, происходящие в институциональных окружениях наподобие школы, откуда родители забирают своих детей, церкви, мечети, синагоги и других пространств без открытого доступа, часто приобретают прочность. Здесь мы можем оказаться в одинаковом положении с категориально схожими людьми, одновременно применяя стереотипные категоризации для обозначения границ – кого мы не рассматриваем в качестве части «нас». Поэтому для обозначения подобных взаимодействий я сделала выбор в пользу понятия «вовлеченности» (engagements), а не «столкновения» (encounters). Но, поскольку в глобализированном, технологически развитом, мобильном и зачастую секуляризированном мире класс и религия все менее становятся определяющими факторами, подобные интегрирующие системы координат могут становиться менее очевидными или даже совсем утрачивать релевантность. Институты по-прежнему могут выступать в качестве средоточий прочных вовлеченностей [в отношения] с другими, однако они формируют ситуативную, а не нормативную нормальность.

Один из способов описать данную ситуацию – это утверждение, что сообщество стало более приватным делом: мы обладаем большей свободой выбирать, с кем мы себя идентифицируем и с кем хотим взаимодействовать на прочной основе (см. Blokland 2003). Мы являемся главными агентами сообщества и принадлежности, хотя мы не можем реализовать эту агентность в одиночестве. Мы действуем, мы чувствуем, мы осуществляем практики. Принадлежность не случается с нами без агентности. Мы можем создавать нарративы принадлежности в самых далеких социальных контекстах и называть незнакомые места на нашем жизненном пути «своим домом». Гидденс в самом деле считает, что эта разновидность выбора формирует ключевой элемент позднего модерна:

модерн сталкивает индивида со сложным разнообразием вариантов выбора, а поскольку [поздний] модерн не дает никаких основ, он в то же время мало способствует выбору конкретных вариантов (Giddens 1991: 80).

Подобный выбор может показаться второстепенным, поскольку он «всего лишь» касается жизненных стилей; однако важность жизненного стиля и неотъемлемая потребность в его формировании проистекают из стремления к самоидентификации в мире позднего модерна: в качестве индивидов мы формируем «более или менее интегрированный набор практик» «не только потому, что такие практики позволяют реализовать утилитарные потребности, но и потому, что они придают материальный вид особому нарративу самоидентификации» (ibid.: 81). В действительности не все варианты выбора доступны каждому. Практики исключения могут жестко ограничивать нашу возможность принадлежности. Следовательно, нам необходимо осмыслить роль власти в работе по проведению границ, которая устанавливает пределы для вариантов выбора одних, а не других идентификаций (см. также ibid.: 82).

И все же необходимость делать подобный выбор является свободой, проявляющейся как неоспоримый социальный факт. Несмотря на наличие систем координат и категорий, те из них, к которым мы принадлежим, и те значения, которые мы создаем, исходя из их символизма, нестабильны. Это привело исследователей наподобие Баумана к утверждению, что мы тоскуем по сообществу, поскольку тоскуем по безопасности, которая якобы недостижима на онтологическом уровне, – ее отсутствие оказывается следствием того, что все мы погружены в гибкий, непредсказуемый мир конкуренции, подвижности и «эндемичной неопределенности» (Bauman 2001: 144). Не уверена, что Бауман совершенно прав (хотя это вопрос скорее эмпирического характера), однако его точка зрения определенно указывает на возможный ответ на вопрос о том, почему исключение из сообщества, похоже, не утратило своей символической значимости даже в ситуации, когда очевидно упала степень безопасности, которую закрытые сообщества обеспечивали. Хотя власть различения и результаты работы по проведению границ преодолимы, они по-прежнему представляются прочными. Сообщества, рассматриваемые в качестве культуры в намеченном нами виде, представляют собой сообщества, сформированные посредством наших практик и нарративов, в которых мы выражаем свою к ним принадлежность. Они включают «нас», но исключают «их» – по меньшей мере имплицитно, но порой и вполне эксплицитно. Поэтому они выходят за рамки нашего индивидуально-личного ощущения принадлежности. В конечном итоге они включают общие перформансы, обладают общими символами в качестве их строительных блоков, содержат совместно порождаемые нарративы и, в свою очередь, производят коллективные истории. Они не являются исключительно приятными или приносящими удовольствие (по меньшей мере по своей сути), и мы не обязательно связываем с ними одни и те же смыслы.

Кроме того, сообщества не являются равными (equal) – они проникнуты властью. И теперь мы обратимся именно к теме исключений, к работе по проведению границ и неразрывно связанной с этим значимостью власти для сообщества.

6. Практики исключения

Как мы уже могли убедиться на приведенных выше различных примерах, сообщество подразумевает осуществление работы по проведению границ. Границы отделяют сущности друг от друга, а следовательно, они формируют базовый структурный элемент нашего мышления: мы постоянно проводим их при конструировании наших социальных реальностей и зачастую рассматриваем это как нечто само собой разумеющееся (Zerubavel 1991: 2). Однако создание подобных «ментальных островов смысла» (ibid.: 21) имеет для нас значение, поскольку оказывается чем-то большим, чем неким ментальным упражнением отдельно взятого индивида, пытающегося придать миру смысл. Именно работа по проведению границ, а не сами границы подразумевает создание отчетливых, дискретных единиц посредством социальных процессов совместного осуществления сообществ в качестве практики. Кроме того, акцент на работе по проведению границ, а не на собственно границах позволяет нам избежать представления о категориях и группах как статичных, никогда не меняющихся дискретных единицах и изучать их так, как будто они порождены за счет внутренних процессов и внутренней групповой сплоченности. Как уже утверждалось в другом моем исследовании (Blokland 2000), некоторые из тех социальных наук, где рассматривается вопрос о том, что именно удерживает общество вместе, особенно в терминах «социальной сплоченности», подходят к сплоченности как к характеристике определенной устойчивой социальной единицы (зачастую невзирая на серьезную критику; см., например, Mills 2000: 135–136 / Миллс 2001: 153–154), воспринимая «общество» в качестве некой социальной единицы, эквивалентной, например, нации-государству. Вы можете пожелать участвовать в этой единице, вам может быть позволено в ней участвовать, либо вы можете обладать способностью к этому – посредством выхода, голоса и лояльности (Hirschman 1970 / Хиршман 2009). Подход Хиршмана обретает смысл, если мы принимаем решение присоединиться к тому или иному социальному движению, когда нас, к примеру, беспокоит какая-то политическая проблема. Это может способствовать оформлению рациональных решений людей социальным способом, в виде организаций. Единицей анализа остается индивидуальный агент (лицо, компания или иной корпоративный актор), который установил цели и действует в соответствии с ними (ibid.: 21–43 и 129–137). Однако какой может быть соответствующая единица, отказаться от участия в которой может агент (или к которой агенту может не быть предоставлен доступ), когда речь идет о сообществе? Если рассуждать социологически, то такой единицы не существует. Данный подход – рассмотрение включения и исключения с целью понимания того, кто персонально является и не является участником [сообщества], – не способствует нашему пониманию того, частью какого «целого» они прежде всего выступают (или не выступают). Мы можем знать, кто именно исключен, а кто не исключен, но мы мало что узнаем об исключении как практике или перформансе. Это может помочь нашему пониманию того, что именно делают люди, осуществляя выход [из сообщества], выражая противоположное мнение или сохраняя лояльность, но не способствует пониманию того, как процессы включения и исключения заставляют людей это делать. В таком случае вместо изучения, чем является сообщество, мы изучаем, что именно не допускает акторов [в сообщество] и что сводит их в некое целое, однако само сообщество – этот динамичный набор социальных отношений – выпадает в данном случае из поля зрения.

Поэтому исходный вопрос относительно сообщества заключается в том, где оно кончается или же где в игру вступает исключение: для понимания того, чем может быть сообщество, представляемое в качестве некой воображаемой сущности, прежде всего нужно разобраться с тем, как осуществляется работа по проведению границ. Модель рассмотрения исключения в направлении, намеченном Альбертом О. Хиршманом, содержит риск, который Чарльз Тилли провокационно назвал «ментализмом» (Tilly 1998: 17), поскольку указанные процессы, когда кто-то желает, кому-то разрешается или кто-то может находиться «в» [сообществе], в конечном итоге опираются на «общие интересы, мотивации или настроения, выступающие основой неэгалитарных институтов». Там, где люди могут отказаться от участия [в сообществе] или могут быть вытеснены [из него], агентность получает приоритет над структурой. Там, где люди рассматриваются в качестве лишенных возможности для вступления [в сообщество] или ощущающих обязанность к участию [в нем], социальная структура получает приоритет над агентностью. В результате индивид оказывается либо недосоциализированным (рациональный актор, который самоустраняется, присоединяется или сдерживается другими рациональными акторами), либо сверхсоциализированным (общество навязывает нормы для действия в качестве как инсайдера, так и аутсайдера, а индивид действует соответствующим образом; см. Granovetter 1985: 485 / Грановеттер 2002: 47). Как убедительно показал Грановеттер, общим для подобных подходов к индивиду является «концепция действия и принятия решений атомизированными акторами» (ibid. / там же. Единственное различие между ними заключается в том, что этот выбор индивидов рассматривается как происходящий свободно, с учетом их преференций, либо под воздействием силы и принуждения. Даже в этом случае социальное воздействие выступает «силой, которая незаметно входит в умы и тела индивидов, изменяя их способы принятия решений» (ibid.: 486 / там же: 48). Тилли, ссылаясь на работы Роберта К. Мёртона, утверждает, что ментализм создает помехи для изучения неравенства:

Если рассматривать в качестве принципиальных источников неравенства психические состояния, то остаются загадкой те причинно-следственные цепочки, посредством которых данные состояния в действительности производят те результаты, которые обычно им приписываются, – в особенности если учесть, насколько редко мы, люди, доводим до конца те точно сформулированные цели, которые мы сознательно преследуем (Tilly 1998: 17).

Хотя основной темой процитированной работы Тилли является неравенство, стоит уделить немного больше внимания его рассуждениям в рамках нашей попытки понять сообщество как состоящее из городских практик, поскольку способы функционирования власти превращают символические границы в границы социальные, которые воздействуют на возможности и жизненные шансы зачастую прямым, материальным образом. Тилли (ibid.: 17–18) отвергает обращение к ментальным состояниям, поскольку это является проявлением эссенциализма, общераспространенного в социальных науках. Несмотря на различие позиций между отдельными их представителями, общим основанием для них зачастую оказывается предположение о существовании и принципиальной значимости «самодвижущихся сущностей» или «самоподдерживающихся сущностей, будь то индивиды, группы или общества» (ibid.: 18). Тилли же, напротив, утверждает, что масштабные, значимые виды неравенства соответствуют категориальным, а не индивидуальным различиям. Тилли определяет категории реляционно, в качестве набора «акторов, которые обладают некой общей границей, отличающей их всех от по меньшей мере одного набора акторов, явно исключаемых этой границей, и соотносящей их с этим набором» (ibid.: 69). Пьер Бурдьё аналогичным образом призывает к реляционному пониманию социального мира, поскольку последний

утверждает, что всякая «реальность», которую он обозначает, заключается во взаимном внешнем расположении составляющих ее элементов. Явные, напрямую наблюдаемые сущности, будь то индивиды или группы, существуют и действуют в различии и посредством различия; иными словами, они занимают взаимно-относительные (relative) позиции в пространстве отношений (relations), которое и представляет собой самую реальную реальность (хотя она невидима и ее всегда сложно продемонстрировать эмпирически)… и реальный принцип поведения индивидов и групп (Bourdieu 1998: 31).

Тилли выступает за такую точку зрения, которая принимает за данность отношения, а не сущности, и берет за точку отсчета межличностные или межинституциональные связи, так что Тилли стоит на стороне большего использования реляционного анализа:

Строго реляционный анализ остается второстепенным течением в социальной науке в целом – в ней по-прежнему правят индивидуализм и холизм. Тем не менее при выборе между сущностями и связями (bonds) я хотел бы высоко поднять знамя связей. Я утверждаю, что описание того, как транзакции собираются в социальные взаимоотношения, социальные взаимоотношения концентрируются в сети, а существующие сети накладывают ограничения на решения организационных проблем, проясняет формирование, поддержание и изменение категориального неравенства (Tilly 1998: 21).

Здесь возникает разногласие с некоторыми из наших предшествующих наблюдений, поскольку, как уже отмечалось, глобализированный городской мир позднего модерна обеспечивает индивидуальную свободу – и индивидуальную потребность – для развития самоидентичности, и это не вполне реляционное суждение. Оно предполагает наличие самоопределяющихся существ, которые приобретают собственные «я» в постоянно меняющемся, мобильном, технологически передовом и гибком мире. Как было показано, выборочная и избирательная принадлежность, по сути, являются понятиями, указывающими на то, что именно индивидуальные агенты определяют или решают, что делать. Однако эту подразумеваемую свободу не следует преувеличивать, причем не только потому, что свобода не является равной для всех. Там, где эта свобода не является равной, реляционная позиция помогает понять, почему так происходит.

Это вновь возвращает нас к власти. Индивиды могут выступать в качестве агентов лишь в реляционном смысле, а любые отношения (relations) подразумевают власть. В социальных науках власть относится к числу спорных понятий, поэтому определения власти значительно различаются. В таких исследованиях сообществ, как [проекты] «Миддлтаун» и «Янки-сити»[17], власть рассматривалась в следующих аспектах: можно ли проследить сети влияния? кто обладает и не обладает репутацией? как возникают властные элиты? (обзорное рассмотрение см. в: Day 2006: 131–133). Одно из направлений критики подобного подхода заключалось в том, что подлинная власть пребывает в некоем ином месте, в особенности в условиях глобализированного мира, когда более важное значение получили отношения в глобальном масштабе (ibid.: 133). Однако я бы добавила еще одно возражение: подобные подходы к власти сообщества изучают власть внутри сообществ, а не роль власти в работе по проведению границ, которая конституирует сообщества. Поэтому в нашем случае определение власти, проистекающее из традиционных исследований сообщества, обладает небольшой ценностью. Впрочем, рабочее определение власти требуется и нам, но здесь не получится уделить этому больше внимания, поскольку понятие власти в целом заслуживает отдельного исследования.

Мы можем взять на вооружение то определение, которое дает Деннис Ронг (Wrong 1994: 75): «Власть – это обладание средствами и ресурсами, которые выступают инструментами для удовлетворения желаний и/или достижения целей», или аналогичное определение власти у Мёртона: «Наблюдаемая и предсказуемая способность налагать на социальные действия отпечаток своей собственной воли, даже преодолевая сопротивление тех, кто принимает участие в этом действии» (Merton 1967: 426 / Мёртон 2006: 543). Ч. Райт Миллс также давал определение власти в таком ключе, который привлекает внимание к процессу принятия решений:

В соответствии с нынешним употреблением в общественных науках слова «власть» оно подразумевает любые решения людей относительно социальных условий их жизни и тех событий, которые составляют историю их времени… Но в той степени, в какой общественно значимые решения принимаются (или могли бы приниматься, но не принимались), проблема того, кто участвует в принятии решений (а кто не участвует), остается фундаментальной проблемой власти (Mills 2000: 40 / Миллс 2001: 53).

Власть имплицитно присутствует и в таких аспектах работы по проведению границ, как внешние определения инаковости и приписываемые категории: для возможности успешного навязывания другим определенных категориальных границ требуется обладание властью это делать (Jenkins 1994: 200). Примеры подобной работы по проведению границ известны из нашей повседневной жизни. Когда я перебралась в Берлин вместе с семьей, мы поселились в преимущественно белом и зажиточном немецком районе. Моя дочь стала ходить в школу. Ученики в ее классе обращали на нее очень мало внимания, и никто из других родителей не разговаривал со мной, когда я приходила забирать дочь из школы. Иногда это выглядело так, как будто болтающие друг с другом матери буквально поворачивались ко мне спиной. Спустя примерно две недели я написала электронное письмо всем родителям из класса моей дочери, где представила нас и объяснила, что мы голландцы и приехали в Берлин в связи с моей профессорской работой. Все сразу же изменилось. Другие родители стали дружелюбно подходить ко мне, а мою дочь приглашали поиграть. Когда я заговорила с одной из матерей в школьном холле, она поприветствовала меня и добавила: «Мы все думали, что вы русские», – как будто извиняясь за те первые две недели, когда меня игнорировали. Именно этот практический пример работы по проведению границ заставил меня гадать, заговорили бы они со мной вообще, если бы я была русской и не была профессором. Еще один случай произошел, когда я играла в бинго в одном коммунальном доме во время своей полевой работы в Хиллеслёйсе. Группа женщин примерно из одной социальной среды, с которыми я пришла, сидела за большим столом посреди общей комнаты. Вошла темнокожая женщина родом из Суринама. Когда она захотела сесть за наш стол, ей сказали найти себе другое место, потому что это место было «занято». В действительности это было не так – за весь вечер туда никто так и не сел. Еще один такой случай был, когда группа коренных голландских жителей Хиллеслёйса организовала мероприятие по общественной уборке своей улицы в рамках местной инициативы по наведению чистоты в публичных пространствах городских районов. К ним решил присоединиться пожилой мужчина турецкого происхождения. Ему дали метлу и сказали начинать на другом конце улицы, где он подметал совершенно один, тогда как другие работали вместе.

Однако подобные примеры не выводят нас за рамки такого теоретического осмысления сообщества и связанной с ним работы по проведению границ, при котором агентность оказывается локализованной исключительно на индивидуальном уровне (отдельных лиц, групп, институтов). Подобный подход заставляет нас искать некий конкретный источник действия, выявлять, «кто это сделал». Но, как утверждали различные исследователи, в том числе Дженкинс (Jenkins 1994: 200), зачастую имеет место практический, совершаемый по взаимному согласию и ориентированный на других людей процесс категоризации, который оказывается за рамками оспаривания или дискуссии и по умолчанию воспринимается как нечто реальное. Нельзя утверждать, что подобные категоризации «созданы» кем-то. Привлекательным аспектом реляционного подхода оказывается, на мой взгляд, именно возможность исследования непреднамеренных последствий преднамеренного поведения и результатов, выходящих за рамки действий отдельно взятых людей, наделенных властью. Это не означает, что подобная власть не существует, или не является важной, или что ее не следует рассматривать критически. Наоборот, подобный подход лишь признает, что власть обладает более сложной, непрозрачной формой.

В культурологических исследованиях и в антропологии более распространен иной подход к власти. Антропологи утверждали, что все повседневные жизненные отношения несут на себе «определенный отпечаток власти»:

Таким образом, «власть» перемещается по социальному пространству. Больше не являясь исключительной собственностью «репрессивных аппаратов», она вторглась в наше ощущение как мельчайших и наиболее близких, так и самых масштабных человеческих отношений. Она принадлежит слабому точно так же, как и сильному, и конституируется именно внутри отношений между официальными и неофициальными агентами социального контроля и культурного производства (Dirks, Eley and Ortner 1994: 4).

Дёркс и его соавторы (ibid.: 8) в данном случае следуют представлению о власти у Мишеля Фуко, в рамках которого власть существует не в качестве какой-то «неотъемлемой вещи или стихийной силы, а как отношение». Фуко (Foucault 1995 / Фуко 1999) рассматривает власть не как принуждение, осуществляемое одним над кем-то другим, а как нечто рассеянное, не являющееся ни структурой, ни агентностью и присутствующее повсеместно. Соответственно, исследователи, вдохновленные идеями Фуко, рассматривают культуру не просто в качестве посредника власти, но и как порождение отношений власти и господства, и как собственно форму власти и господства (Dirks et al. 1994: 6). Действительно, Фуко предостерегал против такой концепции власти, в рамках которой она рассматривается просто как нечто, чем кто-то может обладать, как обладают товаром, – напротив, утверждал он, власть представляет собой «способ, с помощью которого применяются и обретают конкретное выражение отношения силы» (Foucault 1994).

Такой подход к власти может оказаться более продуктивным. Вспомним, о чем говорил Бурдьё (Bourdieu 1994: 178): властные отношения или отношения господства, рассмотренные в таком ключе, помогают понять, почему работа по проведению границ утверждает ситуационную нормальность в сообществах, к которым одни принадлежат, а другие нет. А происходит это зачастую на базе категорий, сконструированных для разрешения организационных проблем (Tilly 1998). Несмотря на то что в нормативном плане можно обнаружить неприятные исключения, в целом «субъективная необходимость и самоочевидность мира здравого смысла опираются на объективный консенсус относительно смысла этого мира» (Bourdieu 1994: 163). Такое понимание власти позволяет понять, как действуют социальные трансформации; например, как и почему, начиная с эпохи маленького рыцаря Тренка в детском романе, к которому мы обращались в предыдущей главе, они не смогли изменить факта влияния власти на структурирование сообществ, но повлияли на этот процесс. В своих работах об алжирской Кабилии Бурдьё размышляет о том, как социальные группы сохраняют себя посредством определения долга как обязательства подчиняться определенному социальному порядку, что является «принципиальным вопросом соблюдения ритмов, поддержания темпа, соответствия общей линии» (ibid.: 157), – такое определение внедряется посредством временны́х и пространственных ритуалов. Выше отмечалось, что сообщества, для которых характерны высокие степени близкого знания о других, а также тонкие различения и сильные сетевые связи, могут быть удушающими для людей. Чтобы пережить такой опыт, достаточно думать об отличии, думать иначе или отличаться. Поведенческие коды могут быть произвольными, но каждый установленный порядок, как правило, «воспроизводит… и натурализует собственную произвольность» (ibid.: 159). То обстоятельство, что естественный и социальный мир предстают в самоочевидном качестве, Бурдьё называет доксой, общим верованием (ibid.: 160). Социальный мир воспроизводится путем воспроизводства верности этому миру, «рассматриваемому в качестве самоочевидного и неоспоримого». Маленький рыцарь Тренк оспаривал мир, однако непросто

пробудить субъективный опыт, ассоциирующийся с этим миром реализованного долженствования, где вещи, которые едва ли могли бы быть иными, таковы, как они есть, преимущественно потому, что они таковы, какими должны быть, – с этим миром, где агент может обладать ощущением того, что ему нет дела ни до чего, за исключением того, что он делает, и при этом одновременным ощущением того, что он лишь делает то, что должен (Bourdieu 1994: 161).

В более абстрактных терминах Бурдьё утверждает, что «соблюдение правил, выражающееся в доксическом отношении к социальному миру, представляет собой абсолютную форму признания легитимности посредством неверного распознавания произвольности, поскольку соблюдение правил не осознает самого вопроса о легитимности, который вырастает из конкуренции за легитимность, а следовательно, со стороны групп, претендующих на обладание ею» (ibid.). Для Фуко это применимо даже к знанию. Абсолютные монархи во времена маленького рыцаря Тренка могли притязать на обладание истиной (или присваивать ее дефиницию), поскольку их власть была священной. Теперь же дискурсы и институты «закладывают основы» (Danaher, Schirato and Webb 2000: 45), опираясь на которые мы осмысляем мир. Власть ныне функционирует в рамках отношений, которые не высечены в граните (ibid.: 71). Лишь осознание возможности альтернатив снижает гегемонию доксы и открывает возможность для кризиса легитимности. Именно в этом глобализированный городской мир столь фундаментально отличается от мира маленького рыцаря Тренка: в нашем мире так много точек зрения, мультикультурных контактов, различных вариантов отношений и ситуационной нормальности, что сохранять доксические отношения с социальным миром становится все более сложно, а сама докса превращается в поле борьбы.

Работу по проведению границ – преднамеренную и непреднамеренную – можно рассматривать внутри этой структурной рамки в качестве акта власти или акта культуры как власти. Именно тут и пребывает власть, хотя при этом ею никто не обладает. Укрепление внутренней групповой сплоченности в сообществах точно так же, как защита границ сообществ от проникновения других, представляют собой практики, направленные на вытеснение иных норм или ценностей, которые могут повлиять на доксу в том смысле, что вопрос о легитимности может быть – и будет – поставлен. Если необсуждаемое выносится на обсуждение, то самоочевидность, благодаря которой существует и воспроизводит себя сообщество, оказывается нарушенной, а то и разрушенной (Bourdieu 1994: 164). Сообщества могут предпринимать попытки мобилизации против перформансов различения ради сохранения своих границ – а следовательно, и ресурсов в пределах сообщества. Мёртон (Merton 1967: 364–380 / Мёртон 2006: 465–485) рассматривает различные характеристики групп, оказывающих воздействие на то, в каких масштабах возможно обсуждение необсуждаемого. Одной из таких характеристик оказывается четкость или, напротив, расплывчатость социальных определений членства в конкретной группе. Разнообразные реляционные контексты социальной идентификации, различающиеся по оси доступа и оси приватности, варьируются и по степени подобных социальных определений членства: люди, «пускающиеся в путь», могут практиковать некую форму принадлежности на стадионе клуба «Унион», но люди, «пускающие корни», могут не рассматривать их в качестве членов своей группы и, кажется, едва ли их замечают. Соответственно, масштаб и интенсивность вовлеченности (ibid.: 365 / там же: 466) также значимы, в особенности в том, в какой степени включенность в ту или иную группу является нормативно предписанной и фактически реализуемой. Мы вновь сталкиваемся с тем, что не только рассмотренные нами реляционные контексты идентификации, но и типы социальных связей, из которых состоят наши сообщества, варьируются применительно к данной форме вовлеченности. В Рождественский сочельник многие люди могут присоединиться к религиозному празднованию в католическом храме, даже если они не ходят туда всю остальную часть года. Присутствующий здесь ритуализированный, довольно иерархичный порядок перформансов сообщества позволяет каждому сделавшему соответствующий выбор сравнительно легко вписаться в этот порядок. Более сложный характер имеет церковное собрание в сообществе пятидесятников, в котором Святой Дух входит в тела некоторых участников встречи, так что их танцы, пение и выкрики в значительной степени превращаются в личный перформанс, сохраняющий ритуальное и символическое качество, но требующий более значительного уровня вовлеченности для перформанса сообщества, в связи с чем новоприбывшим или чужакам не так просто в него влиться. Это не означает, что церковь пятидесятников оказывается менее инклюзивной и менее открытой (возможно, в действительности совершенно наоборот – не знаю), однако более коллективные, аффективные формы ритуалов действительно конституируют иную социальную практику в сообществе, основанном на привязанности, а для того чтобы стать его участником, требуется некая иная вовлеченность. Аналогичной особенностью оказывается открытый или закрытый характер той или иной социальной группы (ibid.: 368 / там же: 469).

Кроме того, мы видели, что не самым продуктивным способом осмысления сообществ оказывается рассмотрение только внутренней сплоченности сообщества как некой данности, или рассмотрение исключения как чего-то вроде «выхода из игры» – вытеснения из сообщества и разрешения в него войти, как будто сообщество является некой вещью-в-себе, не заслуживающей дальнейшего пристального рассмотрения. Мёртон проводит различие между культурно обусловленной сплоченностью (cohesion)[18], организационно обусловленной сплоченностью и социальной сплоченностью, обусловленной структурным контекстом. Интенсивность этих форм сплоченности опять-таки может варьироваться в зависимости от типов связей, которые формируют окружение сообщества и его перформансов, и от расположения социальных практик в континууме доступа и континууме приватности.

Культурно обусловленная сплоченность проистекает из общих норм и ценностей, усвоенных участниками конкретной группы, утверждает Мёртон. В рамках рассмотрения сообщества как культуры мы придерживались различения между символами и их значениями. Люди могут примыкать к определенному виду символического выражения и могут обучаться тому, как это делается, однако они при этом не обязаны интернализировать те ценности и нормы, которые подобные символы выражают. Либо же люди могут поддерживать общие нормы и символы на словах, но действовать иначе, когда не находятся в поле публичного внимания. Меня всегда удивляло то, как на родительских собраниях в начальной школе все присутствующие в который раз, казалось бы, соглашались, что детям не следует слишком много смотреть телевизор, слишком много играть в компьютерные игры и слишком много есть сладкого, и то, насколько все это, похоже, совершенно не соотносилось с происходившим в тех домах, где мои дети бывали в гостях.

Отдельно взятые перформансы могут предотвращать ситуации, в которых доксические отношения, осуществляемые посредством символов и символических выражений, окажутся оспоренными: подобными перформансами работы по проведению границ оказываются стигматизация (Goffman 1963 / Гофман 2000) и навешивание ярлыков (Gans 1995). Сплетни, репутация и прочие механизмы работы социального капитала конституируют подобные перформансы изнутри (см., например, Elias and Scotson 1965), но, как уже было показано, для них требуются сетевые связи или иные вовлеченности. Определение общего врага также повышает сплоченность группы «своих» (in-groups) (Schuyt 1997: 21). Известно много примеров того, как открытие приютов для беженцев в городах Восточной Германии привело к насильственным действиям, совершенным местными жителями. Одним из вариантов интерпретации этого (хотя я не уверена, что он доказан эмпирически) является предположение, что фашизму в ГДР удалось выжить за вывеской коммунистической идеологии. Еще один вариант понимания этого феномена предусматривает исследование тех громадных трансформаций, которые пережили города Восточной Германии с момента воссоединения страны, трансформаций, которые не для всех оказались положительным опытом и определенно имели огромное воздействие на социальные связи и опыты сообщества. Поэтому определение беженцев как общего врага может быть рассмотрено в качестве процесса стигматизации, работающего на сплоченность групп «своих» в указанных городах. Однако и это утверждение также нуждается в эмпирическом исследовании.

Упомянутые нами перформансы сообщества в контекстах публичной осведомленности или публичной анонимности не приводят непременно к появлению культурно обусловленной сплоченности. Повторяющиеся мимолетные встречи на перекрестке у светофора с распространителем газеты в пользу бездомных, мимо которого мы ходим каждый день, с уличным гитаристом, исполняющим грустные мелодии из русских опер в том поезде метро, на которым мы постоянно ездим, или с женщиной, продающей нам лотерейные билеты в придорожном киоске (все эти люди могут стать публичными незнакомцами), могут вносить вклад в наше ощущение себя в домашней обстановке. Мы можем соблюдать общие коды публичного поведения, которые считаем ситуационно нормальными. В этом смысле мы, люди, поддерживающие контакты в публичных пространствах, усвоили некоторые общие нормы. Но мы можем воспринимать мир совершенно по-разному, обладать разными жизненными историями и биографическим опытом, а следовательно, и разными индивидуальными идентичностями (разве не так?). В самом деле, нам не требуется социально отождествлять себя с упомянутыми бездомным, гитаристом или женщиной, продающей лотерейные билеты, в качестве некоего «мы» с культурно сформированной социальной сплоченностью; но, замечая их перформансы вновь и вновь, мы все же переживаем ощущение присутствия в домашней обстановке. При этом мы практикуем формы «домашней обстановки», когда киваем этим знакомым незнакомцам, проходя мимо них, или останавливаемся, чтобы поболтать с ними. Но на своем пути сквозь город мы не рассчитываем на очень высокий уровень соответствия нашим собственным ценностям и нормам, мы терпимо относимся к тому, что воспримем как «девиантное» поведение в иных ситуациях. Как будет показано ниже, так происходит не всегда, однако это может быть довольно общераспространенным городским опытом в тех местах, где городской район больше не является средоточием жизни людей, а сообщество больше не прикреплено к некой отдельной пространственной локации.

Степень организационно сформированной сплоченности может быть крайне низка в подобных реляционных контекстах, хотя и не отсутствует полностью. Организационная сплоченность опирается на реализацию персональных и групповых задач посредством взаимозависимых действий «других». Никакая социальная жизнь невозможна без по меньшей мере некоторой степени организационной сплоченности, но все дело опять же в ее степени. Специализированное рабочее пространство, где различные аспекты процесса труда необходимо тщательно подгонять друг к другу, требует совершенно иного типа хореографии, нежели хореография балета мимолетных столкновений в публичном пространстве. Однако сама по себе организационная сплоченность указывает лишь на нечто немногим большее, чем характеристики сети принадлежностей (affiliations) (Simmel 1964). Одна лишь организационная сплоченность не превращает эту сеть в сообщество, раз уж мы определили последнее не по формальному, а по символическому критерию, в понимании сообщества как культуры.

Социальная сплоченность, сформированная структурным контекстом, проистекает из противопоставлений между группами «нас» и «их» (in-groups and out-groups), конфликтов с другими группами и другими социальными практиками, которые происходят на самой границе, а следовательно, вызывают ее появление. Похоже, мы обладаем сильной потребностью в работе по проведению границ, даже несмотря на то, что со временем, как было показано, присущая нам свобода выбирать собственные социальные идентификации в каждом из реляционных контекстов, к которым мы можем принадлежать, очень сильно возросла для очень многих обитателей города. Как это могло произойти? Бауман (Bauman 2000 / Бауман 2008), определяя общество как текучее, указывал на то, что для позднего модерна характерна утрата уверенности [в будущем]. Гарантия уверенного места в жизни, являвшаяся привилегией определенных классов (прежде всего в определенных частях мира), действительно была поколеблена масштабными трансформациями общества. Нам по-прежнему требуется некий нарратив для обретения своего места в социуме, для определения того, кем мы являемся именно в качестве «мы» в ситуации, когда все социальное предстает настолько иным. Проиллюстрировать это утверждение может конструирование этничности как разделяющего нас набора культурных практик в крупных городах севера Западной Европы. Сейчас представители социальной науки, как правило, соглашаются, что этничности (подобно расе, гендеру и сексуальности) представляют собой не просто усваиваемые категории – они социально и реляционно конструируются и могут обладать множественными значениями (Verkuyten, de Jong and Masson 1995: 252; Verkuyten 1997: 44–45). Здесь я не стану обращаться к продолжающейся дискуссии о способах концептуализации этничности в Европе и других местах. Как утверждал Милтон Йингер, «в обществах с крупными иммигрантскими группами (populations) присутствует тенденция к использованию термина „этническая группа“ для обозначения людей, имеющих общее гражданство в прошлом» (Yinger 1986: 22), а следовательно, они могут обладать – хотя это и необязательно – общим наследием и культурным багажом. Хотя данное понимание «этнической группы» не слишком детализировано, именно в этом смысле оно сейчас часто используется в обыденном языке северных стран Западной Европы наряду с официальными политическими дискурсами. Такое понимание отличается от конструирования этничности, к примеру, в крупных африканских городах, где, как мы видели, этничность первоначально выступала механизмом колониального контроля, а затем механизмом для восстаний. В обществах с преобладанием белых, таких как Нидерланды или Германия, этничность не рассматривается как некий набор культурных практик, объединяющих соответствующее большинство людей. «Голландцы» определяют себя таким образом только в ситуации конструировании других этничностей (см. также Hall 1991: 173). Понятно, что существует доминирующая голландская культура, однако ее существование до последнего времени оставалось некой доксой. При доксическом понимании инаковости этничность рассматривается как нечто такое, чем обладают лишь «другие». В более старых районах крупных голландских городов этническое разнообразие, осознанно определяемое фоновым присутствием мигрантов, является нормой. Ни одной отдельной группе больше не принадлежит большинство. Люди в таких местах конструируют этничность на основе ограниченного знания. Достаточно информации (по меньшей мере относительно этого процесса конструирования) может предоставить изучение табличек с фамилиями на дверях квартир. Однако этничность приобретает релевантность для категоризаций и социальных различий только на границах (Barth 1969; Jenkins 1996: 98–100). «Доксическое отчуждение» (doxic othering, используя термин Бурдьё) мигрантов по критерию этничности обеспечивает контекст для повседневных форм исключения и включения во взаимодействиях городских жителей. Скажем, некоторые «коренные голландцы» из жителей Хиллеслёйса проявляли симпатию к своим соседям, происходившим из турецких или марокканских эмигрантов, – но на деле при этом проводили границы. Они предпочитали оставаться в кругу «своих», поскольку не были предрасположены развивать отношения, относительно которых они ощущали, что не знают, чего им ожидать. Подобную разновидность непредрасположенности демонстрировала госпожа Янсен, рассуждая о своей «марокканской» соседке, рядом с которой она жила с момента программы городской реновации в начале 1980-х годов:

Ну, сначала я думала, да, мы же тогда часто виделись друг с другом, но она готовит, вот котлами просто… мы же не готовим столько, как они, это слишком, правда, ведь все соседи с ними обедают, а потом еще недоеденное с собой уносят. Но мы же так не готовим, к тому же у этих людей есть свои блюда. Они их покупают в специальных магазинах, и даже если бы я хотела, даже если бы я хотела принести им еду, то пришлось бы подождать и посмотреть, станут ли они ее есть… Мне правда не понравилось бы все время это есть. Но на самом деле всего этого стало меньше, и вот если так… если так, то я полегче это воспринимаю. Просто «привет, как дела, соседка», ну и хватит, нормально.

Благодаря частым взаимодействиям люди, как мы видели на множестве примеров, все больше узнают друг друга. Гипотеза о важности контактов предполагает, что при этом они еще и становятся более привязанными друг к другу (Homans 1951, цит. в: Niekerk, Sunier and Vermeulen 1989: 11; Cook and McHenry 1978; Allport 1979; Pettigrew 1980). Как продемонстрировали Никерк и соавторы (ibid.: 11–13), проведенные исследования выявили противоречие с представлением о том, что контакты автоматически порождают симпатию. Нарастанию симпатий могут способствовать относительно равный статус сторон, участвующих в тех или иных отношениях, общие интересы и наличие людей или институтов, которые стимулируют понимание. В рамках организации местных жителей в Хиллеслёйсе (Blokland 2003: 170–171) или в этнически и классово смешанной школе в Берлине (Nast and Blokland 2014) прочные вовлеченности, а возможно, даже и персональные сети, пересекающие различные категории, действительно могут формироваться на основе иных, нежели привычные категориальные, дифференциаций. Например, в школе мы обнаружили, что формирование границ на основе общих представлений о воспитании детей, родительстве и образовании было более важно, чем конструирование этничности или социального класса. Родительство может включать практики с классовой основой, но наше исследование показало, что работа по проведению границ, связанных с детьми, была важна сама по себе и далеко не только в качестве выражения принадлежности к определенному социальному классу. Привязанности в подобных институциональных контекстах могут по меньшей мере углублять ощущение домашней обстановки в этом отдельно взятом месте. Перформансы этничности в Хиллеслёйсе также демонстрируют, что сходство не выступает обязательным исходным условием для опыта сообщества, а принадлежность к близкой категории и сообщество не обязательно являются одним и тем же. В данном случае мы наблюдаем ценность связей, которые не зависят от одинаковости, а люди разного происхождения и статуса создают связывающий (bridging) социальный капитал (хотя это и не обязательно происходит); как показано в нашей совместной работе с Флорис Нордхофф (Blokland and Noordhoff 2008), наличие «моста» в той или иной разнообразной сети, где люди обладают различными ресурсами, не означает, что подобные связи будут активизироваться для доступа к этим ресурсам. Например, у являющихся «коренными голландцами» волонтеров из организации постоянных жителей Хиллеслёйса появлялись привязанности к соседям различного мигрантского происхождения на основе ценностно-рациональных установок, что «хорошо помогать другим, приезжие тоже люди, нам нужно помогать им интегрироваться», и тому подобных идей. Эти перформансы сообщества не были основаны на симпатии к конкретным индивидам – они выступали отражением общих представлений по поводу того, что значит быть хорошим соседом. То обстоятельство, что нормативная нормальность не обязательно является общей для всех, признавалось и предоставляло информацию для дифференциации, но необязательно для исключения:

Когда вы приходите к голландцам, они передают по кругу коробку с печеньем. Вы берете одно печенье, и они тут же закрывают коробку. Но с ними [мигрантами] все по-другому. Последний раз была такая забавная штука. Одна дамочка заглянула с двумя своими маленькими девочками. Им правда понравилась рождественская гирлянда из выпечки, потому что у них такого не было, а может быть, они про такое и не знали. В общем, я отрезала от нее несколько кусочков и дала детям. В какой-то момент одна эта девочка спросила у матери, можно ли ей взять еще кусочек. Ну да, там никто никого не ограничивал, ‹…› к ней просто придвинули тарелку, и эти дети взяли еще один кусочек. Наши дети бы так не сделали. Они бы подумали, ‹…› что это невежливо. Просто надо ждать своей очереди.

Когда турецкие дети угощались печеньем, это было забавно, но если бы это сделали голландские дети, это было бы невежливо. Женщины четко описывали подобные типы поведения такими способами, которые категоризировали людей из иных этнических групп с иными нормами и ценностями, интерпретируя символы в собственных смысловых рамках. При этом ожидалось, что люди будут адаптироваться [к норме] – соседей-мигрантов пускали в «свой круг» с учетом готовности к подобным адаптациям. Более значительный конфликтный потенциал можно было обнаружить в тех реляционных контекстах, где люди очень интенсивно проводили время в пределах района. В качестве примера можно привести уличные тусовки, для которых публичное пространство района приобретало особое практическое и символическое значение. Хотя сообщество и локация необязательно взаимосвязаны (и мы уже много раз видели, что отсутствие сообщества, эквивалентного той или иной пространственной единице наподобие «городского района», не означает, что у людей вообще отсутствует сообщество), не следует ошибочно допускать, что локация всегда нерелевантна для сообщества. Глобализация и мобильность воздействуют на каждого из нас, но не одинаковым образом. Не открывают они и одинаковых возможностей для всех нас или одинаковый доступ к ним. Иногда кажется, что люди, меньше всего выигравшие от возросшей мобильности – бедные обитатели городских трущоб, – одновременно выступают и теми, для кого глобализация в наибольшей степени присутствует локально, в их повседневной жизни в своем районе. Многие исследователи выдвинули аналогичные объяснения тех способов, с помощью которых европейские горожане из рабочего класса проводили границы по отношению к людям, которые могли обладать тем же классовым статусом, но прибыли на их место, имея за плечами мигрантское происхождение. Хотя расизм определенно не является феноменом, специфическим для рабочего класса, и было бы неправильно располагать его исключительно на межличностном уровне, он по-прежнему имеет место и здесь. Я упоминаю подобные практики просто для того, чтобы показать, как угрозы могут провоцировать энергичную работу по проведению границ. Классические теоретики конфликта, такие как Георг Зиммель (Simmel 1964) и Льюис Козер (Coser 1964 / Козер 2000), давно продемонстрировали, что конфликты неотъемлемо взаимосвязаны с аффилиациями индивидов и групп. Зиммель утверждал, что проявления враждебности отчасти служат для сохранения границ сообществ:

Проявления враждебности не только препятствуют постепенному исчезновению границ внутри конкретной группы, поэтому такие проявления зачастую сознательно культивируются, чтобы гарантировать существующее состояние. Помимо этого, они также обладают прямой ценностью для социологии: зачастую они наделяют классы и индивидов взаимными позициями, которые они бы не обнаружили или не обнаружили бы именно этим способом, если бы причины враждебности не сопровождались ощущением и выражением враждебности – даже если бы были задействованы одни и те же объективные причины враждебности (Simmel 1964: 18).

Зиммель не проводит различия между проявлениями враждебности и перформансами, которые они могут порождать. Козер отмечал, что враждебность не обязательно ведет к конфликту. Как нарратив принадлежности враждебность может функционировать в качестве нарративной конструкции исключения. Однако там, где враждебность обычно возникает из неравного распределения прав и привилегий (Coser 1964: 35, 37 / Козер 2000: 55, 57), последующее наличие или отсутствие конфликта является вопросом пережитой в опыте легитимности этого распределения. Среди кабилов и в мире маленького рыцаря Тренка докса может быть настолько прочной, что, как мы видели выше, рассматривая высказывания Бурдьё, вопрос о легитимности даже не задается. Это означает, что сама практика задавания вопросов дает начало обсуждению необсуждаемого.

Жители Хиллеслёйса, индифферентно относившиеся к мигрантам, в некотором смысле не были вовлечены в такую конфронтацию с разнообразием, которая разрушала их собственную ситуационную или нормативную нормальность. Они говорили о «других», в своих рассуждениях обозначая в таковом качестве тех, чьи жизненные истории не были связаны с Нидерландами, а иногда указывали, что у этих других были «свои» сообщества. Однако они определенно не конструировали представление о собственном сообществе как о локальном сообществе в пределах района. Уверена, общим для них было то, что район представлялся им прежде всего исходной точкой для остальной части их жизни. Там они «пускались в путь», а не «пускали корни», а символизм того, что стояло за указанием на их район, обладал значением некоего статусного показателя в их собственных персональных сетях (если нечто подобное вообще имело место).

Саския Бинкен (см. Binken and Blokland 2013) в еще одном исследовании, выполненном на материале Утрехта, фиксирует то, каким образом разнообразие наблюдается на расстоянии и как ощущение домашней обстановки может появляться без участия в прочных вовлеченностях, не говоря уже о персональных сетях. В таком случае границы проведены, но разнообразие не является основанием отказываться от ощущения принадлежности к месту. Именно об этом был рассказ одного из жителей Утрехта по имени Макс, жившего неподалеку от местной торговой улицы. Фактически в данном случае мы наблюдаем некий реляционный контекст относительной публичной анонимности, в котором Макс как личность ощущает себя в домашней обстановке:

Иногда может быть шум [с главной улицы], потому что там идет турецкая свадьба, но я нахожу это довольно забавным. Или там, когда футбол, на нашей улице сплошная пробка. В прошлом году, например, когда играла одна голландская команда, я об этом не подумал и приехал потом на машине – ну, там вообще нельзя было пробраться. (Смеется.) Тогда тут все стоят на улице, и вам невозможно проехать. Но мне это нравится, меня это не напрягает.

Аналогичным образом Элизабет, участница моего исследования безопасности в Роттердаме, недавно перебравшаяся в довоенный район в центр города, не ощущала необходимости участия в происходящем. Она наслаждалась антуражем «городской деревни», который наблюдала прямо от своего порога, но не приобщалась к нему. Случаи Макса и Элизабет демонстрируют, что анонимность и высокая степень публичного доступа являются не только реляционным контекстом, который возникает, когда мы находимся вне того места, где живем:

Вы просто видите, что у людей по-прежнему есть что-то общее – у иностранцев в целом, у голландцев тоже немного. Люди стоят маленькими группами и активно разговаривают. В общем, вам надо их все время обходить. Общаются всё так же много. У них есть что-то общее. Это меня и удивляет. Это вовсе не плохо, в центре города это гораздо менее заметно. То, как целые группы людей говорят друг с другом, иногда долго, сталкиваясь лицом к лицу, ‹…› это напоминает мне о прошлом, потому что я тоже приехала из деревни. Так что, я считаю, это хорошо.

Впрочем, иногда другие люди действительно испытывают прямые угрозы для тех повседневных дел, посредством которых они воспроизводят свое сообщество. Например, так происходит, когда люди, в чьей жизни в значительной степени локально задействован район, ощущают конкуренцию за публичное пространство. В Хиллеслёйсе целый набор практик и нарративов работы по проведению границ был порожден спорами по поводу одной площади, отдельные жители которой считали, что им мешает играющая в футбол молодежь. Муниципальные работники на этой территории пытались встретиться со всеми задействованными сторонами. Путем совместной перепланировки площади они рассчитывали сделать ее доступной для всех «групп пользователей». Жизнь приходивших на такие собрания женщин из числа «коренных голландок» уверенно протекала в окружении семей схожего социального статуса, которые поселились в этом районе давно. Молодежь, рассуждали они в своем кругу, вообще не должна высказывать свою точку зрения, хотя они никогда бы не сказали такое на публике. Сами же молодые люди жили не на площади, а на соседних улицах, к тому же они были «марокканцами». Если этим марокканцам дать возможность высказаться, то «нашим детям», как утверждали эти женщины, больше будет негде играть. Сопротивление и защитная реакция (см. более подробно в: Blokland 2003: 179–181) этих женщин могут быть поняты как нечто проистекающее из опасения, что «понаехавшие возьмут ситуацию в свои руки». На ощущение этих женщин, что их «вытесняют» с их собственных улиц и площадей, воздействовала распространенная в 1990-х годах уверенность, что текущая политическая атмосфера благоприятствует иммигрантам (с тех пор в Нидерландах подобные настроения определенно изменились), а также уверенность, что на практики сообщества влияют практики людей мигрантского происхождения, которые сформировали собственные группы. Эти женщины не разговаривали с «понаехавшими», исходя из того, что «они не говорят с нами». Очень тонкое проведение границ происходило в тот момент, когда они оценивали такие практики, как способы прохождения мимо других на улице, поведение при ожидании в очереди, общение со своими детьми на публике. Новая ситуационная нормальность провоцировала ощущение, что «в один прекрасный день голландцы больше не будут ни на что влиять». Это явная отсылка к властным отношениям. Как утверждала одна из женщин в этой группе, «понаехавшие» уже «кричали, что через несколько лет мы будем приказывать, а вы больше ни на что не будете влиять». Но ответить на вопрос, как именно это будет выглядеть, оказалось сложно: «Что они в самом деле… ну, как все это будет выглядеть? Ну то, что они получат над нами власть, так что скоро мы вообще ничего не сможем сказать…» Неспособность этой женщины сформулировать, что у нее есть и что именно она, по ее мнению, потеряет, отражает нарастающее беспокойство, смешанное с ностальгическим изображением прошлого, где все были «одним».

Именно это беспокойство такие авторы, как Зигмунт Бауман и Ульрих Бек, связывали с поздним модерном – это обеспокоенность тем, что социальная сплоченность, порождаемая структурным контекстом, принципиально изменилась. Линии границ между «мы» и «они» нуждаются в энергичной демаркации, потому что без подобной работы по проведению границ ослабевает ощущение включенности в то или иное сообщество. Приверженность кодам публичного поведения в качестве одного из ключевых элементов данного реляционного контекста принадлежности оказывается возможной лишь в том случае, пока необсуждаемое остается необсуждаемым, пока символизм имеет смысл. Однако ложное представление, что порядок является очевидным и естественным, может сохраняться только в отсутствии чужака, того, кто приходит сегодня и останется завтра (Simmel 1950). Вряд ли нуждается в дополнительном объяснении то, что [классовая] власть в данном случае играет свою роль – районы рабочего класса были местами надзора и контроля, где незадавание вопросов являлось эффективным инструментом поддержания социальной стратификации, характерной для эпохи индустриализации.

Городским жителям из среднего класса часто удавалось избегать социальной контаминации с более низкими социальными слоями (Butler and Robson 2003), что могло сигнализировать о наличии работы по проведению границ и по линиям расы и этничности – как это было в Нидерландах, порой в Германии, а также в Бельгии, Франции, Великобритании и северных странах Западной Европы. Эти представители среднего класса могли обустраивать свои убежища (Atkinson 2006) или создавать закрытые сообщества (gated communities) (Caldeira 1996) в прямом или символическом смысле (Giustozzi, Blokland and Freitag 2016), или же они просто могли перебираться в зажиточные зеленые пригороды. Предпринять вхождение в реляционные контексты, где вы обладаете ощущением принадлежности, легко, поскольку ваша прямая конфронтация с разнообразием жизненных стилей ограничена и является вопросом выбора: вы можете выйти, чтобы наслаждаться разнообразием городской жизни, а затем вернуться по собственной воле. Разнообразие может превозноситься как празднество, как карнавал, далекий от повседневной рутины. Можно ощущать себя комфортно и быть «в теме», можно чувствовать себя в домашней обстановке и осуществлять ее на практике. Но для людей, обладающих подобными привилегиями, нет нужды задаваться более глубокими вопросами о включении и исключении, поскольку это потребление разнообразия обходится малой ценой, небольшими рисками и очень малым воздействием на существующее состояние распределения ресурсов. Властная позиция представителей среднего класса в социальной структуре общества позволяет им наслаждаться разнообразием как формой мультикультурного поведения таким образом, что разнообразие не оказывается вызовом для их структурных преимуществ. Перформанс жесткой работы по проведению границ, конечно, имеет место и среди средних классов, причем он осуществляется напрямую, посредством их практик, как это было в случае с квартальным надзором в Нью-Хейвене, который вызывал полицию, сообщая о чернокожих как «подозрительных». Движения NIMBY (not in my backyard – «только не у меня во дворе») являются хорошо известными примерами способов, при помощи которых состоятельные жители мобилизуются против присутствия [на их территории] социальных служб, мест временного проживания, приютов для бездомных и т. д., то есть инфраструктуры для тех людей, которых состоятельные лица четко обозначают как не «принадлежащих» [к их сообществу] (а следовательно, им необходимо отправиться в какое-то другое место). Подобный способ реакции может быть гораздо более незаметным и тонким, как в случае с поведением родителей в школе моей дочери. Бессчетные свидетельства повседневного расизма вновь и вновь демонстрируют, как происходят подобные процессы.

Однако объяснение этого не всегда заключается просто в ксенофобии, страхе социального смешения и т. п. В действительности те, кто отделяют себя от остальных в социальном и пространственном отношении, могут легко оказаться самыми толерантными, когда речь идет о нормах и ценностях; в этой сфере они с наименьшей вероятностью будут утверждать, что другим следует адаптироваться, изменяться, становиться «как они». Занимаемая ими господствующая позиция не требует от них поступать так, пока ощущение безопасности и уверенности находится на их стороне «поля игры». В действительности они даже могут не определять социальный мир как «поле игры», на котором другие имеют значение. Если (и это вопрос эмпирического характера) создание доминирующими группами во многих городах социально гомогенных «островов» сейчас переживает подъем в сравнении с предшествующими десятилетиями послевоенного периода, то было бы закономерно порассуждать о том, почему это происходит, в контексте сообщества (понимаемого в том смысле, в каком мы до сих пор формулировали это понятие). В последней главе я очерчу основные контуры своей скромной теории сообщества как городской практики, а затем напоследок предложу несколько гипотез по поводу того, почему готовность участвовать в работе по проведению границ представляется сегодня столь высокой, а в особенности почему в практиках исключения по-прежнему участвуют даже те, кто не ощущает непосредственную угрозу (то есть угрозу на уровне их повседневных практик) от присутствия других, с которыми, как они полагают, они не могут себя отождествлять или которых они не хотели бы видеть частью своего сообщества.

7. Заключение

Работа по проведению границ всегда и везде соотносится с сообществом. Вполне возможно, что и возобновившуюся в социальной науке обеспокоенность темами сообщества, принадлежности и схожими идеями «единения», и сосредоточенность социальных наук на границах и различениях необходимо рассматривать в контексте трансформации понятия «различия». Его определение с помощью стандартных категорий представляется все более сложным. Нарративы принадлежности посредством пускания корней, похоже, утрачивают свою ценность в ситуации, когда так много людей пускаются в путь или постоянно находятся в пути (en route).

Как было показано в самом начале этой книги, городские администраторы и политики выражают обеспокоенность по поводу того, что они называют «упадком сообщества в большом городе». С неолиберальной точки зрения инициативы государства и органов управления по укреплению «сообщества» на локальном уровне направляются желанием повысить самоэффективность на том основании, что людям следует помогать себе самостоятельно, а не надеяться на государство. С консервативной точки зрения, ощущаемое исчезновение сообщества в городских районах и крупных городах приводит к появлению страха перед «моральными джунглями» и риска, что поведение, которое требуется сдерживать посредством закона и порядка, станет нормативным. Эксперты социал-демократического толка и политики с левого фланга стремятся стимулировать развитие сообщества на локальном уровне в качестве одной из составляющих прогрессивного проекта по формированию местных инициатив или низовых движений за политическое изменение. Можно утверждать, что все эти опасения, а равно и все эти желания сделать «что-то» не слишком полезны либо попросту ошибочны. Хотя критически настроенные исследователи-урбанисты привычно занимают стороннюю позицию, объявляя, что специалисты-практики и политики вообще неправильно смотрят на вещи, это не превращает нас в публичных интеллектуалов (которыми мы, социологи, хотели бы стать). Вместо вердиктов по поводу озабоченности людей относительно сообщества я утверждала, что большего внимания требует само определение сообщества – если не в академических кругах, то определенно в публичном дискурсе. Главной темой этой книги стало то, каким образом сообщество предстает как форма социального воображения.

Нарративы прошлого предполагают, что идея сообщества могла измениться; как мы видели, помочь пониманию того, почему так происходит, может акцент на сообществе как городской практике. И в расхожем дискурсе, и в дискурсе политиков (или политики) устанавливается прочная взаимосвязь между сообществом и местом, при этом звучат сетования о сообществе как утраченной сущности, если сообщество не удается обнаружить на локальном уровне городского района. Однако наше рассуждение началось с указания на то, что в социологическом смысле проводить связь между сообществом и местом не требуется. Разумеется, как показал наш краткий экскурс, исходно изучение сообщества было исследованием локального, в особенности когда речь шла об отдаленных деревнях или районах проживания рабочего класса, где сообщества определялись социальной сплоченностью, местонахождением и ощущением этого самого сообщества. Критическое отношение к подобному представлению сообщества как слишком локальному, чтобы соответствовать индустриальному и постиндустриальному мобильному и глобализирующемуся миру, привело представителей сетевого анализа к утверждению, что сообщество связано с персональными сетями. Эти исследователи ушли от первоначальных морфологических интерпретаций, но одни лишь персональные сети неспособны дать ответ на вопрос о том, каким образом сообщества возникают в качестве некой формы социального воображаемого. Поэтому я утверждала, что для ответа на этот вопрос требуется рассмотрение сообщества как «культуры». Это не означает, что я выступаю за возвращение к старым представлениям о сообществе как ячейке солидарности и прочих «приятных» межличностных ценностей и характеристик человеческой жизни – несмотря на то что все это может быть очень значимым для нас. Я стремилась изучить, чем является сообщество, если последовательно рассматривать его в качестве скопления сильных, а иногда и слабых персональных связей. Различение между сильными и слабыми связями очень популярно в социальной науке, однако его недостаточно. Как насчет других разновидностей социальных связей, которые являются не слабыми или сильными, а отсутствующими? Что можно сказать о других реляционных контекстах идентификации, которые не связаны с нашими сетями личной дружбы и семьи? Наконец, а как же культура?

Сообщество и культура рассматривались как взаимосвязанные в исследованиях и ранее, например в рамках тезиса о «культуре бедности» или в радикальных активистских интерпретациях сообщества в 1960-х годах. Однако в подобных точках зрения присутствовали две проблемы: сообщество в них вновь связывалось с местом, а культура рассматривалась просто как некая «вещь», куда мы входим и откуда мы выходим. Однако текучесть, мобильность, глобализация, а также, как известно из теоретических работ, посвященных Глобальному Югу, импровизации и темпоральность требуют допущения того, что значимыми для сообщества могут считаться иные формы привязанности – те, что выходят за рамки городского района. Таким образом, в формулировке «сообщество как культура» я опиралась на понятие культуры как общих символических практик, хотя смыслы, которые мы придаем символам, необязательно идентичны для всех, – эта догадка оказалась важной для нашего последующего различения между сообществом и принадлежностью. Я утверждала, что «сообщество как культура» предполагает совместный опыт и строится из символов и нарративов, которые производятся коллективно и являются общими. Сообщество – это практика городских окружений, оно осуществляется посредством перформанса, а также производит общие истории. Чтобы прийти к лучшему пониманию того, каким образом происходит воображение сообщества как культуры, мы рассмотрели связь между сообществом и идентичностью, которые выступают в качестве аналитических «близнецов». Идентичность является обязательным исходным условием социальной жизни – и наоборот; это и объясняет, почему проблема сообщества так сильно беспокоит столь большое количество людей. Социальные идентификации представляют собой процессы социализации и социальных взаимодействий (перформансы, практики), и именно посредством осознания значений, которые появляются у нас в конфронтациях с другими, мы прежде всего можем рефлексивно осмыслять наши идентичности. Однако символическое производство социальных идентичностей посредством практик не препятствует тому, что для разных людей одни и те же символы приобретают разные значения.

Социальная идентификация, социальное конструирование того или иного «мы» обнаруживают свою внешнюю параллель в категоризации – классификации «их». Соответственно, основным механизмом при воображении сообщества выступает работа по проведению границ. Процессы включения и исключения происходят не только в рамках наших сильных и слабых связей – они характерны и для прочных вовлеченностей. Важны и отсутствующие связи – социальные связи с другими, которых мы не знаем лично. Для сообщества имеют значение все формы социальной связи и социабельности, которые являются «социальными» в веберовском смысле этого термина (то есть ориентированными на действия других). Исходя из этой веберовской перспективы, мы провели разграничение между четырьмя типами социальных связей, которые варьируются по оси высокой/низкой (веберовской) рациональности и по оси целеориентированности (инструментальности) / социабельности. Транзакции в высокой степени целеориентированы и рациональны; привязанности (attachments) в значительной степени субстанциальны, рациональны и социабельны; узы (bonds) в большей мере аффективны, нежели рациональны и социабельны; взаимозависимости (interdependencies) не являются рациональными в веберовском смысле, однако они обладают целеориентированной природой. Ни для одного из этих видов социальных связей не требуется быть сильными или слабыми, так что, если бы мы отдали предпочтение персонально-сетевому подходу, мы никогда бы не смогли правильно зафиксировать транзакции и взаимозависимости. Заметить, каким образом узы и привязанности конституируют сообщество как культуру, оказалось легко, но в случае транзакций и взаимозависимостей это не так просто. При помощи идеи публичной осведомленности (public familiarity) я попыталась показать, что два последних типа связей также имеют значение.

Но прежде чем это удалось сделать, нам потребовалось дифференцировать различные реляционные контексты, и мне хотелось бы еще раз подчеркнуть, что последние – точно так же, как и остальные наши типологии – представляют собой континуумы, будучи контекстами, расположенными на скользящей шкале. Я описывала контексты принадлежности в городском пространстве, каждый из которых предоставляет разнообразные возможности для личной идентичности и социальной идентификации и разнообразные степени их переживания. В ситуациях от пересечения улицы в Мумбаи в традиционной индийской одежде, когда вы все же чувствуете себя комфортно и «в курсе дела», до удушающего ощущения в сообществе, где вам приходится принимать его коды, поскольку у вас нет иного выбора, ощущение себя в домашней обстановке (или осуществление этой обстановки) и ощущение включенности в сообщество оказывались двумя главными компонентами реляционных контекстов. Далее были введены еще два континуума. Континуум приватности демонстрирует, какой степенью контроля над предоставлением другим личной информации о себе мы обладаем: он тянется от личностного к анонимному. Континуум доступа, протянувшийся от публичного к приватному, подразумевает то, насколько открытым или закрытым для всех является конкретное место либо какие пределы доступа в то или иное место мы можем устанавливать для кого-то другого. Каждый реляционный контекст обладает собственным местом в этих двух континуумах и отличается в этом отношении от всех прочих. Тот или иной реляционный контекст определяется степенью приватности и степенью доступности. Различные реляционные контексты принадлежности подразумевают разные виды символизма и разные степени свободы в наделении этих символов персональными значениями. Эти окружения в точности не совпадают с разработанной ранее типологией социальных связей, хотя эти типологии взаимосвязаны: наша скромная теория сообщества как городской практики не может быть двумерной.

Далее мы рассматривали символизм в качестве доксы, а сквозь его призму – власть как важную характеристику работы по проведению границ в сообществе в качестве практики. Реляционная парадигма социальных наук в том виде, как ее отстаивал Чарльз Тилли, позволила нам уйти от того, как зачастую понимается власть, – если бы она вообще становилась предметом рассмотрения в исследованиях сообщества и сетевых исследованиях (зачастую этого не происходило). Власть сообщества обращается к вопросу о том, кто принимает решения и почему. Однако власть в сообществе как культуре не является всего лишь вопросом о том, кто решает. Подобный подход к власти неизбежно приводит либо к ментализму, либо к структурным объяснениям, он либо недосоциализирует, либо пересоциализирует людей. Напротив, антропологическое понимание власти, которому способствуют работы Фуко и Бурдьё, локализует власть в повседневных отношениях – все они несут на себе отпечаток власти. В таком случае власть проявляется в натурализации того, что является произвольным, и одни обладают более мощными формами социального, экономического и символического капитала, чем другие, для того чтобы внедрять, а затем усиливать этот процесс и обеспечивать то, чтобы он не был оспорен или развернут вспять. Для определения такого социального положения вещей, при котором мир кажется самоочевидным и необсуждаемым, используется понятие доксы (от древнегреческого слова doxa, «вера» или «общее мнение», популяризированного аристотелевской и доксографической традицией). При таком подходе не возникает вопросов о том, легитимно ли сообщество как культура или обоснована ли работа по проведению границ, поскольку здесь прежде всего отсутствует осознание (не)возможности легитимности и обоснования как таковых. Как было показано на примерах отношений вокруг этничности как способа конструирования границы в повседневной жизни людей из района Хиллеслёйс в Роттердаме, культурно сформированная сплоченность сообществ оказывается предметом «взвешивания» на своеобразной «чаше весов» лишь тогда, когда происходит обсуждение необсуждаемого.

Итак, наш вывод заключается в том, что сообщество не является сугубо локализованным явлением, но оно также не является и чем-то связанным исключительно с персональными сетями; принадлежность может переживаться в очень разных измерениях. Хотя здесь может присутствовать свобода, она также обязывает нас делать выбор, относящийся к принадлежности или к практикам осуществления сообщества, в которое мы включены. Чем бы ни было сообщество, оно определенно менее четко очерчено (и поэтому зачастую ощущается как менее устойчивое), чем в группе кабилов у Бурдьё или в мире маленького рыцаря Тренка. Здесь я не хотела бы делать противопоставление между «традиционным» и «модерным» в виде каких-либо бинарных оппозиций, а заодно и приводить какую-либо точную датировку этой масштабной трансформации. Было бы неверно допускать, что сообщество как культурно, организационно и структурно сплоченное единство существовало исключительно в «традиционном» обществе (см. Elias 1974: x – xii), как будто то общество принципиально отличалось от «современного» в том же самом смысле, в каком аграрные общества, предположительно, отличаются от урбанизированных и индустриализированных обществ или Глобальный Юг отличается от Глобального Севера. Подобные статичные и внеисторичные противопоставления не являются подходящим исследовательским инструментарием (Lasch 1991; см. Lis and Soly 1993). Как писал Норберт Элиас,

сиюминутные проблемы тех обществ, к которым принадлежат сами социологи, и выведенные из этих проблем чрезвычайно обобщенные умозрения пребывают почти изолированно в центре некоего поля под именем «модерного». Длительный процесс событий прошлого был нивелирован к некоему единому типу общества, именуемому «традиционным», а будущее представляется преимущественно количественной проекцией сиюминутных трендов настоящего (Elias 1974: xvi).

Таким образом, вне зависимости от того, господствовала ли вообще где-либо такая традиция, докса «сообщества», в рамках которого соблюдение кодов, норм и ценностей оказывается самоочевидным и натурализованным, более неприменима к глобализированному и урбанизированному миру. Это не значит, что докса в нем отсутствует; многие категории, виды неравенства и формы флексибилизации, приватизации и неолиберализации определенно не ставятся под сомнение и предстают занимающими гегемонную позицию. Однако я полагаю, что в поле наших социальных идентификаций, в каждом отдельном рассмотренном нами реляционном контексте эти доксические отношения действительно стали менее значимы. Как отмечает Гидденс, в эпоху позднего модерна

самоидентичность формирует для нас траекторию, проходящую через различные институциональные окружения модерна над той durée [длительностью – фр.], которая привычно именуется «жизненным циклом»… Каждый из нас не только «обладает» биографией, но и проживает биографию, сознательно организованную с точки зрения потоков социальной и психологической информации о возможных образах жизни. Модерн представляет собой посттрадиционный порядок, в котором на вопрос «Как я буду жить?» приходится отвечать в ежедневных решениях о том, как себя вести, что на себя надеть и что поесть – наряду со многими другими вещами, а заодно этот вопрос приходится интерпретировать в рамках темпорального развертывания самоидентичности (Giddens 1991: 14).

Это и формирует беспокойство: «Когда мы оказываемся не в состоянии… обратить неизвестное в некую знакомую форму, мы, как правило, пугаемся» (Cohen 1985: 99).

Во всех метафорах, которые в последние два десятилетия использовали такие социальные мыслители, как Гидденс, Бек и Бауман, присутствует это возросшее ощущение нестабильности на совершенно экзистенциальном уровне (кто я в этом меняющемся городском антураже? к кому я принадлежу? как я могу добыть средства к существованию в нестабильные времена в экономике? каково мое будущее и будущее моих детей и где оно?). Это повышенное ощущение нестабильности в ситуации, когда мало что является предсказуемым, возможно, лучше всего ухвачено в понятии «прекарность» (precariousness). Менее предсказуемы не только материальные условия настоящего и будущего – сверхразнообразны и те нормы и ценности, с которыми сталкиваются городские жители и в соотношении с которыми им приходится выкраивать собственные идентичности и сообщества, и это не оставляет места для типового репертуара жизненных траекторий или жизненных целей. Ощущение кризиса на масштабном уровне общества в целом – начавшееся, вероятно, вместе с событиями 11 сентября 2001 года, связанное со страхами геттоизации и городских беспорядков после парижских бунтов 2005 года, а затем вновь усилившееся после терактов 2015–2016 годов в Париже, Ницце и других местах, – может добавляться к описанной объективированной ситуации прекарности на индивидуальном уровне. Когда десятки женщин подверглись сексуальному преследованию во время празднования нового, 2016 года в Кельне, СМИ и политический истеблишмент вместо того, чтобы связывать эти нападения с повседневным сексистским насилием, проявляющимся в Германии, сосредоточились на мигрантском происхождении некоторых из тех, кто осуществил эти действия. Это демонстрирует упомянутое выше беспокойство и выступает иллюстрацией доксического представления о насилии в качестве действий «других». Похоже, что оба проявления городских беспорядков – городские «бунты» и городской «терроризм» – и их «расовизация» в последние примерно два десятилетия по меньшей мере нарастали.

Кроме того, упомянутые метафоры указывают, что цель в виде определенной формы стабильности или равновесия, к которой следует прийти городскому «сообществу», не слишком состоятельна. Сегодняшний мир каждый день демонстрирует нам, что устремленность к городу будущего, которому будет присущ устойчивый баланс и определенный уровень мирного спокойствия, если только мы приложим для этого достаточно серьезные усилия, чтобы привести все в порядок, исходит из ошибочного понимания социального. Как мы видели в самом начале, это устаревшее понимание социального восходит к тому времени, когда ученые воспринимали социальную жизнь как некую разновидность биосферы, где все организмы будут сообща функционировать в совершенной гармонии, если только их не беспокоить. Это воображаемое городское сообщество без власти, без конфликтов, без процессов включения и исключения. Однако человеческое общество, особенно в условиях возросшей урбанизации, постоянно меняется, претерпевая как стремительные трансформации, так и незначительные адаптации. Оно характеризуется различными видами эксплуатации и исключения точно так же, как и различными видами включения и солидарности. Города турбулентны, нестабильны, агрессивны, подвижны, адаптивны – все это неотъемлемо присутствует в самом понятии города и само по себе не является основанием для беспокойства. Хотим мы того или нет, города меняются даже тогда, когда кажутся неизменными, они претерпевают трансформации, даже если мы ощущаем, что эти трансформации нам не по душе. Отличительным признаком городского является неуправляемость – а также разнообразные способы неуправляемости. И это представляет собой особые вызовы, когда дело доходит до осуществления сообщества в нашу глобальную городскую эпоху.

Таким образом, гибкость, нестабильность и изменение имманентны для городов и их окрестностей. Как указывал Эш Амин,

города представляют собой неотъемлемо нестабильные сущности: они переживают спады, сталкиваются с неожиданными событиями, а для восстановления после кризисов им требуется какое-то время (в лучшем случае). Города велики, открыты и дисперсны. Они собирают жизнь воедино, но в то же время и распределяют ее. Они наполнены разнообразием, скрытыми качествами и множественностью… Они постоянно эволюционируют, зачастую непредсказуемыми способами и в новых направлениях. Большинство этих изменений вызывает турбулентность, неопределенность и нестабильность (Amin 2014: 308).

Но несмотря на нестабильность городов, они одновременно являются живучими, способными адаптироваться к новым ситуациям и вызовам. Им потребуется быть еще более способными к предотвращению будущих напастей или приспособления к ним. В настоящем и будущем им необходимо обладать высокой адаптивностью и быть открытыми к изменениям, а не фокусироваться на том, чтобы сохранить все как есть. Города действительно способны к осуществлению сообщества во всех реляционных контекстах, от наиболее публичных до анонимных, в которых мы все-таки способны ощущать способность принадлежать чему-то в условиях сверхразнообразия, и далее – до личностных и приватных окружений. Прежде всего города могут благоприятствовать нашим прочным вовлеченностям и мимолетным столкновениям, которые позволяют сформировать публичную осведомленность где-то между ними. Нынешний кризис, когда беженцы стремятся к новой жизни в крупных европейских городах, подчеркивает значимость обнаружения и содействия публичной осведомленности как реляционного контекста для осуществления сообщества. Невозможно справиться с присутствием беженцев, пытаясь сохранить все как есть. Старая идея сообщества как стабильной вещи, которую люди могут выбрать, или куда их могут втолкнуть и откуда они могут выскочить по собственному желанию, не приведет к появлению модели инклюзивного города для всех. Современные города представляют собой места, где можно столкнуться с беспокойствами, страхами, рисками, опасностями, случайностями и невзгодами; при этом идеал спокойного неизменного равновесия, к которому можно «вернуться», следует забыть, и помнить, что банальное государственное подавление, полицейские меры и зоны досмотра определенно не являются единственным ответом [на сложность современного города]. Для жизнеспособных городов сообщество является необходимостью. К счастью, подобные сообщества присутствуют повсеместно – для тех, кто хочет их увидеть.

Список литературы

Андерсон Б. (2016) Воображаемые сообщества: Размышления об истоках и распространении национализма. М.: Кучково поле.

Арендт Х. (2017) Vita Activa, или О деятельной жизни. М.: Ad Marginem.

Бауман З. (2008) Текучая современность. СПб.: Питер.

Бек У. (2000) Общество риска. На пути к другому модерну. М.: Прогресс-Традиция.

Бурдье П. (2001) Практический смысл. СПб.: Алетейя.

Вебер М. (2011) Город // Вебер М. История хозяйства. Город. М.: КАНОН-пресс-Ц; Кучково поле.

Вебер М. (2016) Хозяйство и общество: очерки понимающей социологии: В 4 т. / Сост., общ. ред. и предисл. Л. Г. Ионина. М.: Изд. дом ВШЭ. Т. I. Социология.

Вирт Л. (2005) Урбанизм как образ жизни // Вирт Л. Избранные работы по социологии. М.: ИНИОН. С. 93–118.

Гирц К. (2004) Интерпретация культур. М.: РОССПЭН.

Грановеттер М. (2009) Сила слабых связей // Экономическая социология. № 10 (4). С. 31–50.

Джекобс Дж. (2011) Смерть и жизнь больших американских городов. М.: Новое издательство.

Зиммель Г. (2018) Большие города и духовная жизнь. М.: Strelka Press.

Зукин Ш. (2018) Культуры городов. М.: Новое литературное обозрение.

Козер Л. (2000) Функции социального конфликта. М.: Идея-Пресс, Дом интеллектуальной книги.

Лефевр А. (2015) Производство пространства. М.: Strelka Press.

Манхейм К. (1994) Человек и общество в эпоху преобразования // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.: Юрист. С. 277–411.

Мёртон Р. (2006) Социальная теория и социальная структура. М.: АСТ.

Миллс Ч. Р. (2001) Социологическое воображение. М.: Nota Bene.

Мосс М. (2011) Опыт о даре. Форма и основание обмена в архаических обществах // Мосс М. Общества. Обмен. Личность: Труды по социальной антропологии. М.: Книжный дом «Университет». С. 134–285.

Ольденбург Р. (2018) Третье место. М.: Новое литературное обозрение.

Ритцер Д. (2011) Макдональдизация общества 5. М.: Праксис.

Сеннет Р. (2002) Падение публичного человека. М.: Логос.

Тённис Ф. (2002) Общность и общество. Основные понятия чистой социологии. СПб.: Владимир Даль.

Токвиль А. де (1992) Демократия в Америке. М.: Прогресс.

Франк А. Г. (2010) Развитие неразвитости. URL: https://www.academia.edu/31337110/Андре_Гундер_Франк_Развитие_неразвитости (опубликовано 22.07.2010).

Фуко М. (1999) Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem.

Харви Д. (2021) Состояние постмодерна. Исследование истоков культурных изменений. М.: Изд. дом ВШЭ.

Хиршман А. О. (2009) Выход, голос и верность: Реакция на упадок фирм, организаций и государств. М.: Новое издательство.

Abdoul M. (2005) Urban Development and Urban Informalities: Pikine, Senegal // Urban Africa: Changing Contours of Survival in the City / A. M. Simone and A. Abouhani (eds.). London: Zed Books. Р. 235–260.

Abu-Lughod J. L. (1991) Changing Cities: Urban Sociology. New York: Harper Collins.

Adetula V. (2005) Ethnicity and the Dynamics of City Politics: The Case of Jos // Urban Africa: Changing Contours of Survival in the City / A. M. Simone and A. Abouhani (eds.). London: Zed Books. Р. 206–234.

Albrow M. (1997) Travelling beyond Local Cultures // Living the Global City: Globalization as Local Process / J. Eade (ed.). London: Routledge. Р. 37–55.

Allan G. (1979) A Sociology of Friendship and Kinship. London: George Allen & Unwin.

Allport G. W. (1979) The Nature of Prejudice: The Classic Study of the Roots of Discrimination. New York: Basic Books.

van Amersfoort H. (1982) Immigration and the Formation of Minority Groups: The Dutch Experience, 1945–1975. Cambridge: Cambridge University Press.

Amin A. (2014) Epilogue: The Machinery of Urban Resilience // Social Sciences. № 3 (3). Р. 308–313.

Amin A., Graham S. (1997) The Ordinary City // Transactions of the Institute of British Geographers. № 22 (4). Р. 411–429.

Amin A., Thrift N. (2002) Cities: Reimagining the Urban. Cambridge: Polity.

Anderson E. (1999) Code of the Street: Decency, Violence, and the Moral Life of the Inner City. New York: Norton.

Anderson N. (1959) Urbanism and Urbanization // American Journal of Sociology. № 65 (1). Р. 68–73.

Andreotti A., Le Galès P., Moreno Fuentes F. J. (2013a) Controlling the Urban Fabric: The Complex Game of Distance and Proximity in European Upper-Middle-Class Residential Strategies // International Journal of Urban and Regional Research. № 37 (2). Р. 576–597.

Andreotti A., Le Galès P., Moreno Fuentes F. J. (2013b) Transnational Mobility and Rootedness: The Upper Middle Classes in European Cities // Global Networks. № 13 (1). Р. 41–59.

Andreotti A., Le Galès P., Moreno Fuentes F. J. (2015) Globalised Minds, Roots in the City: Urban Upper-Middle Classes in Europe. Oxford: Wiley Blackwell.

Arbter R. (2016) Social Ties and the Moral Orientation of Sharing: Information-Giving among Sub-Saharan Immigrants in Berlin // Creating the Unequal City: The Exclusionary Consequences of Everyday Routines in Berlin / T. Blokland, C. Giustozzi and D. Krüger (eds.). Farnham: Ashgate. Р. 137–156.

Arendt H. (1958) The Human Condition. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Atkinson R. G. (2006) Padding the Bunker: Strategies of Middle-Class Disaffiliation and Colonisation in the City // Urban Studies. № 43 (4). Р. 819–832.

Bahrdt H. P. (1998) Die moderne Großstadt: Soziologische Überlegungen zum Städtebau. Opladen: Leske und Budrich.

Baldassar L. (2008) Missing Kin and Longing to Be Together: Emotions and the Construction of Co-Presence in Transnational Relationships // Journal of Intercultural Studies. № 29 (3). Р. 247–266.

Barnes J. A. (1954) Class and Committees in a Norwegian Island Parish // Human Relations. № 7 (1). Р. 39–58.

Barth F. (ed.) (1969) Ethnic Groups and Boundaries: The Social Organization of Culture Difference. Bergen: Universitetsforlaget.

Bauman Z. (1990) Thinking Sociologically. Oxford: Blackwell.

Bauman Z. (1998) On Glocalization: Or Globalization for Some, Localization for Some Others // Thesis Eleven. № 54 (1). Р. 37–49.

Bauman Z. (1999) Culture as Praxis. London: SAGE.

Bauman Z. (2000) Liquid Modernity. Cambridge: Polity.

Bauman Z. (2001) Community: Seeking Safety in an Insecure World. Cambridge: Polity.

Bayat A. (2010) Life as Politics: How Ordinary People Change the Middle East. Stanford, CA: Stanford University Press.

Bell C., Newby H. (1971) Community Studies. London: Allen & Unwin.

Bell C., Newby H. (eds.) (1974) The Sociology of Community: A Selection of Readings. London: Frank Cass.

Benjamin S. (2015) Cities within and beyond the Plan // Cities in South Asia / C. Bates and M. Mio (eds.). Abingdon: Routledge. Р. 98–122.

Benson M., Jackson, E. (2013) Place-Making and Place Maintenance: Performativity, Place and Belonging Among the Middle Classes // Sociology. № 47 (4). Р. 793–809.

Bentley I., Alcock A., McGynn S. (1987) Responsive Environments: A Manual for Designers. London: Butterworth Architecture.

Berger P. L., Luckmann T. (1991) The Social Construction of Reality: A Treatise in the Sociology of Knowledge. London: Penguin.

Binken S., Blokland T. (2013) Everyday Encounters and Belonging in Public Spaces: Findings from Rotterdam and Utrecht // Home: International Perspectives on Culture, Identity, and Belonging / M. Kusenbach, K. E. Paulsen (eds.). Frankfurt: Peter Lang. Р. 293–314.

Blokland T. V. (2000) Unravelling Three of a Kind: Cohesion, Community and Solidarity // Netherlands Journal of Social Sciences. № 36 (1). Р. 56–70.

Blokland T. V. (2001) Bricks, Mortar, Memories: Neighbourhood and Networks in Collective Acts of Remembering // International Journal of Urban and Regional Research. № 25 (2). Р. 268–283.

Blokland T. V. (2003) Urban Bonds. Cambridge: Polity.

Blokland T. V. (2008) «You Got to Remember You Live in Public Housing»: Place-Making in an American Housing Project // Housing, Theory and Society. № 25 (1). Р. 31–46.

Blokland T. V. (2009a) Celebrating Local Histories and Defining Neighbourhood Communities: Place-Making in a Gentrified Neighbourhood // Urban Studies. № 46 (8). Р. 1593–1610.

Blokland T. V. (2009b) Oog voor elkaar: Veiligheidsbeleving en sociale controle in de grote stad. Amsterdam: Amsterdam University Press.

Blokland T., Giustozzi C., Krüger D. (eds) (2016) Creating the Unequal City: The Exclusionary Consequences of Everyday Routines in Berlin. Farnham: Ashgate.

Blokland T., Nast J. (2014) From Public Familiarity to Comfort Zone: The Relevance of Absent Ties for Belonging in Berlin’s Mixed Neighbourhoods // International Journal of Urban and Regional Research. № 38 (4). Р. 1142–1159.

Blokland T. V., Noordhoff F. (2008) The Weakness of Weak Ties: Social Capital to Get Ahead among the Urban Poor in Rotterdam and Amsterdam // Networked Urbanism: Social Capital in the City / T. V. Blokland and M. Savage (eds.). Aldershot: Ashgate. Р. 105–125.

Blokland T. V. and Rae D. W. (2008) The End to Urbanism: How the Changing Spatial Structure of Cities Affected Its Social Capital Potentials Networked Urbanism: Social Capital in the City / T. V. Blokland and M. Savage (eds.). Aldershot: Ashgate. Р. 23–39.

Blokland T. V., Savage M. (eds.) (2008) Networked Urbanism: Social Capital in the City. Aldershot: Ashgate.

Blokland T. V., Soenen R. (2004) Veilig met de tram: Een etnografi sch perspectief op veiligheid in het openbaar Vervoer // B&M: Tijdschrift voor beleid, politiek en maatschappij. № 31 (3). Р. 173–184.

Blommaert J. (2013) Ethnography, Superdiversity and Linguistic Landscapes: Chronicles of Complexity. Bristol: Multilingual Matters.

Boie K. (2006) Der kleine Ritter Trenk. Oetinger Verlag: Hamburg.

Bott E. (1968) Family and Social Network. London: Tavistock.

Bou Akar H. (2012) Contesting Beirut’s Frontiers // City & Society. № 24 (2). Р. 150–172.

Bourdieu P. (1994) Structures, Habitus, Power: Basis for a Theory of Symbolic Power // Culture, Power, History: A Reader in Contemporary Social Theory / N. B. Dirks G. Eley, S. B. Ortner (eds.). Princeton, NJ: Princeton University Press. Р. 155–199.

Bourdieu P. (1998) Practical Reason: On the Theory of Action. Stanford, CA: Stanford University Press.

Bourdieu P. (1999) Site Effects // The Weight of the World: Social Suffering in Contemporary Society / P. Bourdieu (ed.). Stanford, CA: Stanford University Press. Р. 123–129.

Brenner N. (2000) The Urban Question as a Scale Question: Reflections on Henri Lefebvre, Urban Theory and the Politics of Scale // International Journal of Urban and Regional Research. № 24 (2). Р. 361–378.

Brenner N., Schmid C. (2014) The «Urban Age» in Question // International Journal of Urban and Regional Research. № 38 (3). Р. 731–755.

Bulmer M. (1986) The Chicago School of Sociology: Institutionalization, Diversity, and the Rise of Sociological Research. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Bulmer M. (1987) The Social Basis of Community Care: The Policy Context. London: Unwin Hyman.

Butler T. (2003) Living in the Bubble: Gentrification and Its «Others» in North London // Urban Studies. № 40 (12). Р. 2469–2486.

Butler T., Robson G. (2001) Social Capital, Gentrification and Neighbourhood Change in London: A Comparison of Three South London Neighbourhoods // Urban Studies. № 38 (12). Р. 2145–2162.

Butler T., Robson G. (2003) Plotting the Middle Classes: Gentrification and Circuits of Education in London // Housing Studies. № 18 (1). Р. 5–28.

Cable S., Walsh E. J., Warland R. H. (1988) Differential Paths to Political Activism: Comparisons of Four Mobilization Processes after the Three Mile Island Accident // Social Forces. № 66 (4). Р. 951–969.

Caldeira T. P. (1996) Fortified Enclaves: The New Urban Segregation // Public Culture. № 8 (2). Р. 303–328.

Calhoun C. J. (1998) Community without Propinquity Revisited: Communications Technology and the Transformation of the Urban Public Sphere // Sociological Inquiry. № 68 (3). Р. 373–397.

Carey J. W. (1989) Communication as Culture: Essays on Media and Society. Boston, MA: Unwin Hyman.

Castells M. (1996) The Rise of the Network Society. Oxford: Blackwell.

Caulfield J. (1991) Community Power, Public Policy Initiatives and the Management of Growth in Brisbane // Urban Policy and Research. № 9 (4). Р. 209–219.

Cavan S. (1963) Interactions in Home Territories // Berkeley Journal of Sociology. № 8 (1). Р. 17–32.

de Certeau M. (1984) The Practice of Everyday Life. Berkeley: University of California Press.

Ceuppens B., Geschiere P. (2005) Autochtony: Local or Global? New Modes in the Struggle over Citizenship and Belonging in Africa and Europe // Annual Review of Anthropology. № 34 (1). Р. 385–407.

Charles N., Crow G. (2012) Community Re-Studies and Social Change // The Sociological Review. № 60 (3). Р. 399–404.

Charles N., Davies C. A. (2005) Studying the Particular, Illuminating the General: Community Studies and Community in Wales // The Sociological Review. № 53 (4). Р. 672–690.

Citrin J., Sides J. (2008) Immigration and the Imagined Community in Europe and the United States // Political Studies. № 56 (1). Р. 33–56.

Cohen A. P. (1985) The Symbolic Construction of Community. London: Ellis Horwood and Tavistock Publications.

Cohen A. P. (1986) Of Symbols and Boundaries, or Does Ertie’s Greatcoat Hold the Key? // Symbolising Boundaries: Identity and Diversity in British Cultures / A. P. Cohen (ed.). Manchester: Manchester University Press. Р. 1–19.

Coleman J. S. (1973) Power and the Structure of Society. New York: Norton.

Cook M., McHenry R. (1978) Sexual Attraction. Oxford: Pergamon Press.

Coquery-Vidrovitch C. (1991) The Process of Urbanization in Africa: From the Origins to the Beginning of Independence // African Studies Review. № 34 (1). Р. 1–98.

Coser L. A. (1964) The Functions of Social Conflict. New York: Free Press.

Cousins J., Brown R. (1975) Patterns of Paradox: Shipbuilding Workers’ Images of Society // Working-Class Images of Society / M. Bulmer (ed.). London: Routledge. Р. 55–82.

Coyle G. L. (1930) Social Process in Organized Groups. New York: Richard R. Smith.

Danaher G., Schirato T., Webb J. (2000) Understanding Foucault. London: SAGE.

Day G. (2006) Community and Everyday Life. London: Routledge.

Deben P. L. (1974) Sanering; continuïteit en verandering // Bouwen en Wonen. № 2. Р. 1–26.

Devine F. (1992) Affluent Workers Revisited: Privatism and the Working Class. Edinburgh: Edinburgh University Press.

Devine F., Savage M., Scott J., Crompton R. (eds.) (2005) Rethinking Class: Cultures, Identities and Lifestyle. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Dick H. W., Rimmer P. J. (1998) Beyond the Third World City: The New Urban Geography of South-East Asia // Urban Studies. № 35 (12). Р. 2303–2321.

Dik O. (2015) Realness through Mediating Body: The Emergence of Charismatic / Pentecostal Communities in Beirut. PhD thesis, Institut für Sozialwissenschaften, Humboldt-Universität, Berlin.

Dirks N. B., Eley G., Ortner S. B. (1994) Introduction // Culture, Power, History: A Reader in Contemporary Social Theory / N. B. Dirks, G. Eley and S. B. Ortner (eds.). Princeton, NJ: Princeton University Press. Р. 3–46.

Dirksmeier P., Helbrecht I., Mackrodt U. (2014) Situational Places: Rethinking Geographies of Intercultural Interaction in Super-Diverse Urban Space // Geografiska Annaler: Series B, Human Geography. № 96 (4). Р. 299–312.

Durlauf S. N. (2004) Neighborhood Effects // Handbook of Regional and Urban Economics / J. V. Henderson and J.-F. Thisse (eds.). Vol. 4: Cities and Geography. Amsterdam: North Holland; Elsevier. Р. 2173–2242.

Eade J. (1997) Identity, Nation and Religion: Educated Young Bangladeshi Muslims in London’s East End // Living the Global City: Globalization as Local Process / J. Eade (ed.). London: Routledge. Р. 146–162.

Elias N. (1971) Wat is sociologie? Utrecht; Antwerpen: Het Spectrum.

Elias N. (1974) Towards a Theory of Community // The Sociology of Community: A Selection of Readings // C. Bell, H. Newby (eds.). London: Frank Cass. Р. ix – xli.

Elias N. (1987) Involvement and Detachment. Oxford: Blackwell.

Elias N. (1998) The Norbert Elias Reader: A Biographical Selection. Oxford: Blackwell.

Elias N., Scotson J. L. (1965) The Established and the Outsiders: A Sociological Enquiry into Community Problems. London: Frank Cass.

Emirbayer M. (1997) Manifesto for Relational Sociology // American Journal of Sociology. № 103 (2). Р. 281–317.

Epstein A. L. (1961) The Network and Urban Social Organisation // Rhodes-Livingstone Journal. № 29. Р. 28–62.

Epstein A. L. (1964) Urban Communities in Africa // Closed Systems and Open Minds: The Limits of Naivety in Social Anthropology / M. Gluckman (ed.). Edinburgh: Oliver & Boyd. Р. 83–102.

Etzioni A. (1995) The Spirit of Community: Rights, Responsibilities, and the Communitarian Agenda. London: Harper Collins.

Fentress J., Wickham C. (1992) Social Memory. Oxford: Blackwell.

Field J. (2003) Social Capital. London: Routledge.

Field S., Meyer R., Swanson F. (eds) (2007) Imagining the City: Memories and Cultures in Cape Town. Cape Town: HSRC Press.

Field S. and Swanson F. (2007) Introduction // Imagining the City: Memories and Cultures in Cape Town / S. Field, R. Meyer, F. Swanson (eds). Cape Town: HSRC Press. Р. 3–17.

Fischer C. S. (1982) To Dwell among Friends: Personal Networks in Town and City. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Fisher R., Romanofsky P. (eds.) (1981) Community Organization for Urban Social Change: A Historical Perspective. Westport, CT: Greenwood Press.

Florin B. (2005) Urban Policies in Cairo: From Speeches on New Cities to the Adjustment Practices of Ordinary City Dwellers // Urban Africa: Changing Contours of Survival in the City / A. M. Simone and A. Abouhani (eds.). London: Zed Books. Р. 29–67.

Forrest R., Kearns A. (2001) Social Cohesion, Social Capital and the Neighbourhood // Urban Studies. № 38 (12). Р. 2125–2143.

Foster-Fishman P., Cantillon D., Pierce S., Egeren L. (2007) Building an Active Citizenry: The Role of Neighborhood Problems, Readiness, and Capacity for Change // American Journal of Community Psychology. № 39. Р. 91–106.

Foucault M. (1994) Two Lectures // Culture, Power, History: A Reader in Contemporary Social Theory / N. B. Dirks, G. Eley and S. B. Ortner (eds.). Princeton, NJ: Princeton University Press. Р. 200–221.

Foucault M. (1995) Discipline and Punish: The Birth of the Prison. New York: Vintage Books.

Frank A. G. (1966) The Development of Underdevelopment. Boston, MA: New England Free Press.

Frankenberg R. (1957) Village on the Border: A Social Study of Religion, Politics and Football in a North Wales Community. London: Cohen & West.

Galonnier J. (2015) The Enclave, the Citadel and the Ghetto: The Threfold Segregation of Upper-Class Muslims in India // International Journal of Urban and Regional Research. № 39 (1). Р. 92–111.

Galster G. C. (2010) The Mechanism(s) of Neighborhood Effects: Theory, Evidence, and Policy Implications. Paper presented at the ESRC Seminar «Neighbourhood Effects: Theory and Evidence». St Andrews: St Andrews University.

Gans H. J. (1962) The Urban Villagers: Group and Class in the Life of Italian-Americans. New York: Free Press.

Gans H. J. (1975) Planning en samenleven: Vriendschap en burenrelaties in suburbane gemeenschappen // Handboek Bouwen en Wonen. № 4 (1). Р. 1–15.

Gans H. J. (1991) People, Plans, and Policies: Essays on Poverty, Racism, and Other National Urban Problems. New York: Columbia University Press.

Gans H. J. (1995) The War against the Poor: The Underclass and Antipoverty Policy. New York: Basic Books.

Geertz C. (1993) The Interpretation of Cultures. London: Fontana.

Gehl J. (1996) Life between Buildings: Using Public Space. Copenhagen: Arkitektens Forlag.

Geschiere P., Nyamnjoh F. (2000) Capitalism and Autochthony: The Seesaw of Mobility and Belonging // Public Culture. № 12 (2). Р. 423–452.

Giddens A. (1991) Modernity and Self-Identity: Self and Society in the Late Modern Age. Stanford, CA: Stanford University Press.

Giustozzi C. (2016) In the Interest of the Child: Gendered Practices of Middle Class Mothers // Creating the Unequal City: The Exclusionary Consequences of Everyday Routines in Berlin / T. Blokland, C. Giustozzi and D. Krüger (eds.). Farnham: Ashgate. Р. 85–103.

Giustozzi C., Blokland T., Freitag N. (2016) Secluding: Middle Class Segregation in Schools and Neighbourhoods // Creating the Unequal City: The Exclusionary Consequences of Everyday Routines in Berlin / T. Blokland, C. Giustozzi and D. Krüger (eds.). Ashgate: Farnham. Р. 53–70.

Glazer N., Moynihan D. P. (1970) Beyond the Melting Pot: The Negroes, Puerto Ricans, Jews, Italians, and Irish of New York City. Cambridge, MA: MIT Press.

Gluckman M. (1961) Anthropological Problems Arising from the African Industrial Revolution // Social Change in Modern Africa / A. W. Southall (ed.). London: Oxford University Press.

Goffman E. (1963) Stigma: Notes on the Management of Spoiled Identity. New York: Touchstone.

Goffman E. (1971) Relations in Public: Microstudies of the Public Order. New York: Happer Colophon.

Goldthorpe J. H., Lockwood D., Bechhofer F., Platt J. (1968) The Affluent Worker: Industrial Attitudes and Behaviour. Cambridge: Cambridge University Press.

Gouldner A. W. (1973) For Sociology: Renewal and Critique in Sociology Today. New York: Basic Books.

Granovetter M. S. (1973) The Strength of Weak Ties. American Journal of Sociology. № 78 (6). P. 1360–1380.

Granovetter M. S. (1985) Economic Action and Social Structure: The Problem of Embeddedness // American Journal of Sociology. № 91 (3). Р. 481–510.

Gregory S. (1999) Black Corona: Race and the Politics of Place in an Urban Community. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Guest A. M., Oropesa R. S. (1986) Informal Social Ties and Political Activity in the Metropolis // Urban Affairs Review. № 21 (4). Р. 550–574.

Gupta A., Ferguson J. (1997) Culture, Power, Place: Ethnography at the End of an Era // Culture, Power, Place: Explorations in Critical Anthropology / A. Gupta, J. Ferguson (eds.). Durham, NC: Duke University Press. Р. 1–32.

Habermas J. (1991) De nieuwe onoverzichtelijkheid en andere opstellen. Meppel: Boom.

Hall S. (1991) Het minimale zelf en andere opstellen. Amsterdam: Sua.

Hamilton P. (1985) Editor’s Foreword // Cohen A. P. The Symbolic Construction of Community. London: Ellis Horwood and Tavistock Publications. Р. 7–9.

Hannerz U. (1980) Exploring the City: Inquiries Toward an Urban Anthropology. New York: Columbia University Press.

Hannerz U. (1992) Cultural Complexity: Studies in the Social Organization of Meaning. New York: Columbia University Press.

Harding A. (2009) The History of Community Power // Theories of Urban Politics / J. S. Davies and D. L. Imbroscio (eds). Los Angeles, CA: SAGE. Р. 27–39.

Harding A., Blokland T. V. (2014) Urban Theory: A Critical Introduction to Power, Cities and Urbanism in the 21st Century. Los Angeles, CA: SAGE.

Harvey D. (1989) The Condition of Postmodernity: An Enquiry into the Origins of Cultural Change. Cambridge, MA: Blackwell.

Hatt P. (1961) The Concept of Natural Area // Studies in Human Ecology / G. A. Theodorson (ed.). Evanston, IL: Row, Peterson Р. 423–427.

Häußermann H., Kapphan A. (2002) Berlin: Von der geteilten zur gespaltenen Stadt? Sozialräumlicher Wandel seit 1990. Opladen: Leske und Budrich.

Healey P. (2006) Collaborative Planning: Shaping Places in Fragmented Societies. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Healey P., Barrett S. (1990) Structure and Agency in Land and Property Development Processes: Some Ideas for Research // Urban Studies. № 27 (1). Р. 89–103.

Helbrecht I., Dirksmeier P. (2013) Stadt und Performanz // Stadt: Ein interdisziplinäres Handbuch / H. A. Mieg, C. Heyl (eds.). Stuttgart: J. B. Metzler Verlag. Р. 283–298.

Hillery G. A., Jr. (1958) Definitions of Community // Rural Sociology. № 20 (2). Р. 111–123.

Hirschman A. O. (1970) Exit, Voice, and Loyalty: Responses to Decline in Firms, Organizations, and States. Cambridge, MA: Harvard University Press.

Hogg M. A., Abrams D. (1988) Social Identifications: A Social Psychology of Intergroup Relations and Group Processes. London: Routledge.

Homans G. C. (1951) The Human Group. London: Routledge & Kegan Paul.

van Houdt F., Schinkel W. (2014) Crime, Citizenship and Community: Neoliberal Communitarian Images of Governmentality // The Sociological Review. № 62 (1). Р. 47–67.

Hubbard P., Kitchin R., Valentine G. (eds.) (2004) Key Thinkers on Space and Place. London: SAGE.

Hunter A. (1982) Symbolic Communities: The Persistence and Change of Chicago’s Local Communities. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Institute for Advanced Studies in Culture, University of Virginia (2000) The Cultural Globalization Project // INSight: Spring 2000. Charlottesville, VA: Institute for Advanced Studies in Culture, University of Virginia. Р. 3–5.

Iossifova D. (2015) Borderland Urbanism: Seeing between Enclaves // Urban Geography. № 36 (1). Р. 90–108.

Jackson B. (1968) Working Class Community: Some General Notions Raised by a Series of Studies in Northern England. Harmondsworth: Penguin.

Jacobs J. M. (1961) The Death and Life of Great American Cities. New York: Vintage Books.

Jacobs K. (2001) Historical Perspectives and Methodologies: Their Relevance for Housing Studies? // Housing, Theory and Society. № 18 (3). Р. 127–135.

James D. (1999) Songs of the Women Migrants: Performance and Identity in South Africa. Edinburgh: Edinburgh University Press for the International African Institute.

Janowitz M. (1978) The Last Half-Century: Societal Change and Politics in America. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Janowitz M. (1982) Foreword // Hunter A. Symbolic Communities: The Persistence and Change of Chicago’s Local Communities. Chicago, IL: University of Chicago Press. Р. xi – xv.

Jenkins R. (1994) Rethinking Ethnicity: Identity, Categorization and Power // Ethnic and Racial Studies. № 17 (2). Р. 197–223.

Jenkins R. (1996) Social Identity. London; New York: Routledge.

Jones P., Roberts M., Morris L. A. (2007) Rediscovering Mixed-Use Streets: The Contribution of Local High Streets to Sustainable Communities. Bristol: Joseph Rowntree Foundation; Policy Press.

de Jong W. (1986) Inter-etnische verhoudingen in een oude stadswijk: Factoren van invloed op etnische tolerantie. Delft: Eburon.

Judd D. R. (2011) Promoting Tourism in US Cities // Readings in Urban Theory / S. S. Fainstein and S. Campbell (eds.). Oxford: Wiley Blackwell. Р. 247–270.

Kammann R., Thomson R., Irwin R. (1979) Unhelpful Behavior in the Street: City Size or Immediate Pedestrian Density? // Environment and Behavior. № 11 (2). Р. 245–250.

Kanji N. (1995) Gender, Poverty and Economic Adjustment in Harare, Zimbabwe // Environment and Urbanization. № 7 (1). Р. 37–55.

Karaman O. (2013) Urban Renewal in Istanbul: Reconfi gured Spaces, Robotic Lives // International Journal of Urban and Regional Research. № 37 (2). Р. 715–733.

Katznelson I. (1993) Marxism and the City. Oxford: Clarendon.

Kaufman H. F. (1959) Toward an Interactional Conception of Community // Social Forces. № 38 (1). Р. 8–17.

Kleinhans R., Priemus H., Engbersen G. (2007) Understanding Social Capital in Recently Restructured Urban Neighbourhoods: Two Case Studies in Rotterdam // Urban Studies. № 44 (5). Р. 1069–1091.

Knauft B. M. (1996) Genealogies for the Present in Cultural Anthropology. Routledge: New York.

Kolaja J., Sutton W. A., Jr. (1960) The Concept of Community // Rural Sociology. № 25 (2). Р. 197–203.

Konings P., van Dijk R., Foeken D. (2006) The African Neighbourhood: An Introduction // Crisis and Creativity: Exploring the Wealth of the African Neighbourhood / P. Konings and D. Foeken (eds.). Leiden: Brill. Р. 1–21.

Konings P. and Foeken D. (eds.) (2006) Crisis and Creativity: Exploring the Wealth of the African Neighbourhood. Leiden: Brill.

Kraidy M. M. (2005) Hybridity: Or the Cultural Logic of Globalization. Temple University Press: Philadelphia, PA.

Krüger D. (2016) The Square as Sanctuary: Finding Social Recognition among Urban Poor // Creating the Unequal City: The Exclusionary Consequences of Everyday Routines in Berlin / T. Blokland, T. C. Giustozzi and D. Krüger (eds.). Farnhüm: Ashgate. Р. 157–176.

Kusenbach M. (2015) «Look at My House!»: Home and Mobile Home Ownership among Latino/a Immigrants in Florida // Journal of Housing and the Built Environment. № 32 (1). Р. 29–47.

Kusenbach M., Paulsen K. E. (eds.) (2013) Home: International Perspectives on Culture, Identity, and Belonging. Frankfurt: Peter Lang.

Lamont M. (1992) Money, Morals, and Manners: The Culture of the French and American Upper-Middle Class. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Lasch C. (1991) The True and Only Heaven: Progress and Its Critics. New York: Norton.

Laumann E. O., Marsden P. V., Galaskiewicz J. (1977) Community-Elite Influence Structures: Extension of a Network Approach // American Journal of Sociology. № 83 (3). Р. 594–631.

Lawless P. (2004) Locating and Explaining Area-Based Urban Initiatives: New Deal for Communities in England // Environment and Planning C: Government and Policy. № 22 (3). Р. 383–399.

Lefebvre H. (1995) The Production of Space. Malden, MA: Blackwell.

Leimdorfer F., Marie A. (eds.) (2003) L’Afrique des citadins: Sociètès civiles enchantier, Abidjan, Dakar. Paris: Éditions Karthala.

Lemert C. (1995) Sociology After the Crisis. Boulder, CO: Westview Press.

Lewek M. (2015) Lokale Teilhabe von Geflüchteten: Eine Untersuchung zur lokalen Teilhabe von Gefl üchteten in einer Gemeinschaftsunterkunft in Berlin im Spannungsfeld zwischen Willkommensnetzwerken und sogenannten Bürgerinitiativen. MA thesis, Institut für Sozialwissenschaften, Berlin: Humboldt-Universität.

Lewis O. (1966) La Vida: A Puerto Rican Family in the Culture of Poverty: San Juan and New York. New York: Random House.

Leydesdorff S. (1994) We Lived with Dignity: The Jewish Proletariat of Amsterdam, 1900–1940. Detroit, MI: Wayne State University Press.

Liebow E. (1967) Tally’s Corner: A Study of Negro Streetcorner Men. Boston, MA: Little, Brown.

Lis C., Soly H. (1993) Neighbourhood Social Change in West European Cities: Sixteenth to Nineteenth Centuries // International Review of Social History. № 38 (1). Р. 1–30.

Lofland L. H. (1985) A World of Strangers: Order and Action in Urban Public Space. Long Grove, IL: Waveland Press.

Lofland L. H. (1989) Private Lifestyles, Changing Neighborhoods, and Public Life: A Problem in Organized Complexity // Tijdschrift voor Economische en Sociale Geografie. № 80 (2). Р. 89–96.

Lofland L. H. (1998) The Public Realm: Exploring the City’s Quintessential Social Territory. Hawthorne, NY: Aldine de Gruyter.

Logan J. R. (1983) Growth, Politics, and the Stratifi cation of Places // Readings in Urban Analysis: Perspectives on Urban Form and Structure / R. W. Lake (ed.). New Brunswick: Center for Urban Policy Research. Р. 73–85.

Logan J. R., Molotch H. L. (1987) Urban Fortunes: The Political Economy of Place. Berkeley: University of California Press.

Low S. M., Smith N. (eds.) (2006) The Politics of Public Space. New York: Routledge.

Lyman S. M., Scott M. B. (1967) Territoriality: A Neglected Sociological Dimension // Social Problems. № 15 (2). Р. 236–249.

Lynd R. S., Lynd H. M. (1929) Middletown: A Study in Contemporary American Culture. New York: Harcourt, Brace.

Macdonald S., Edwards J., Savage M. (2005) Introduction // The Sociological Review. № 53 (4). Р. 587–602.

Madoeuf A. (2005) Feasts: Panoramas in Town: The Spaces and Times of the Moulids of Cairo // Urban Africa: Changing Contours of Survival in the City / A. M. Simone, A. Abouhani (eds.). London: Zed Books. Р. 68–95.

Mamdani M. (1996) Citizen and Subject: Contemporary Africa and the Legacy of Late Colonialism. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Mannheim K. (1980) Man and Society in an Age of Reconstruction. London: Routledge & Kegan Paul.

Marques E. (2012) Opportunities and Deprivation in the Urban South: Poverty, Segregation and Social Networks in São Paulo. Farnham: Ashgate.

Martin R., Fryer R. H. (1975) The Deferential Worker? // Working-Class Images of Society / M. Bulmer (ed.). London: Routledge. Р. 98–115.

Masade I. (2007) Where Is Home? Transnational Migration and Identity amongst Nigerians in Cape Town // Imagining the City: Memories and Cultures in Cape Town / S. Field, R. Meyer, F. Swanson (eds.). Cape Town: HSRC Press.

Massey D. (1999) Space – Time: «Science» and the Relationship between Physical Geography and Human Geography // Transactions of the Institute of British Geographers. № 24 (3). Р. 261–276.

Massey D. B. (1991) A Global Sense of Place // Marxism Today. № 38. Р. 24–29.

Massey D. B. (1995) Places and Their Pasts // History Workshop Journal. № 39 (1). Р. 182–192.

Mauss M. (2011) (1954) The Gift: Forms and Functions of Exchange in Archaic Societies. Mansfield Centre, CT: Martino Publishing.

May J. (1996) Globalization and the Politics of Place: Place and Identity in an Inner London Neighbourhood // Transactions of the Institute of British Geographers. № 21 (1). Р. 194–215.

Mazlish B. (1989) A New Science: The Breakdown of Connections and the Birth of Sociology. New York: Oxford University Press.

McKenzie L. (2012) A Narrative from the Inside, Studying St Anns in Nottingham: Belonging, Continuity and Change // The Sociological Review. № 60 (3). Р. 457–475.

McKenzie R. D. (1968) On Human Ecology: Selected Writings. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Mead L. M. (1986) Beyond Entitlement: The Social Obligations of Citizenship. New York: Free Press.

Merton R. K. (1967) Social Theory and Social Structure. New York: Free Press.

Mettenberger T. (2015) Jugendliche Zukunftsorientierung in ländlichen Mittelstädten: Zur Rolle des alltäglichen (sozial-)räumlichen Kontexts beim Übergang von der Hauptschule in den weiteren Ausbildungsweg. PhD thesis, Institut für Sozialwissenschaften, Humboldt-Universität, Berlin.

Milgram S. (1970) The Experience of Living in Cities // Science. № 167 (3924), 1461–1468.

Milgram S. (1977) The Individual in a Social World: Essays and Experiments. Reading: Addison-Wesley Publishing.

Miller Z. L. (1981) The Role and Concept of Neighborhood in American Cities // Community Organization for Urban Social Change: A Historical Perspective / R. Fisher and P. Romanofsky (eds.). Westport, CT: Greenwood Press. Р. 3–32.

Mills C. W. (2000) The Sociological Imagination. Oxford: Oxford University Press.

Misztal B. A. (2001) Normality and Trust in Goffman’s Theory of Interaction Order // Sociological Theory. № 19 (3). Р. 312–324.

Mitchell J. C. (1969) Social Networks in Urban Situations: Analyses of Personal Relationships in Central African Towns. Manchester: Manchester University Press for the Institute for Social Research, University of Zambia.

Mogey J. (1956) Family and Neighbourhood: Two Studies in Oxford. London: Oxford University Press.

Moore E. C. (1897) The Social Value of the Saloon // American Journal of Sociology. № 3 (1). Р. 1–12.

Moore R. S. (1975) Religion as Source of Variation in Working-Class Images of Society // Working-Class Images of Society / M. Bulmer (ed.). London: Routledge. Р. 35–54.

Morgan D. H. J. (2005) Revisiting «Communities in Britain» // The Sociological Review. № 53 (4). Р. 641–657.

Mosley J. E. (2012) Keeping the Lights On: How Government Funding Concerns Drive the Advocacy Agendas of Nonprofit Homeless Service Providers // Journal of Public Administration Research and Theory. № 22 (4). Р. 841–866.

Moudon A. V. (1991) Public Streets for Public Use. New York: Columbia University Press.

Murray C. (1984) Losing Ground: American Social Policy, 1950–1980. New York: Basic Books.

Murray M. J., Myers G. A. (eds) (2006) Cities in Contemporary Africa. New York: Palgrave Macmillan.

Nast J., Blokland T. (2014) Social Mix Revisited: Neighbourhood Institutions as Setting for Boundary Work and Social Capital // Sociology. № 48 (3). Р. 482–499.

Nederveen Pieterse J. (2004) Globalization and Culture: Global mélange. Lanham, MD: Rowman & Littlefield.

van Niekerk M., Sunier T., Vermeulen H. (1989) Bekende vreemden: Surinamers, Turken en Nederlanders in een naoorlogse wijk. Amsterdam: Het Spinhuis.

Nisbet R. A. (1993) The Sociological Tradition. New Brunswick: Transaction.

Nuttall S. (2008) Stylizing the Self // Johannesburg: The Elusive Metropolis / S. Nuttall and A. Mbembe (eds.). Durham, NC: Duke University Press. Р. 91–118.

Odhiambo T., Muponde R. (2008) The Arrivants // Johannesburg: The Elusive Metropolis / S. Nuttall, A. Mbembe (eds.). Durham, NC: Duke University Press. Р. 248–258.

Oldenburg R. (1989) The Great Good Place: Cafés, Coffee Shop, Bookstores Bars, Hair Salons, and Other Hangouts at the Heart of a Community. Cambridge, MA: Da Capo Press.

Oldenburg R., Brissett D. (1982) The Third Place // Qualitative Sociology. № 5 (4). P. 265–284.

Oldfield S., Stokke K. (2007) Political Polemics and Local Practices of Community-Organizing and Neoliberal Politics in South Africa // Contesting Neoliberalism: Urban frontiers / H. Leitner, J. Peck and E. S. Sheppard (eds.). New York: Guilford. Р. 139–156.

Omasombo J. (2005) Kisangani: A City at Its Lowest Ebb // Urban Africa: Changing Contours of Survival in the City / A. M. Simone and A. Abouhani (eds.). London: Zed Books. Р. 96–119.

Ortner S. B. (1984) Theory in Anthropology since the Sixties // Comparative Studies in Society and History. № 26 (1). Р. 126–166.

Owuor S., Foeken D. (2006) Surviving in the Neighbourhoods of Nakuru Town, Kenya // Crisis and Creativity: Exploring the Wealth of the African Neighbourhood / P. Konings and D. Foeken (eds.). Leiden: Brill. Р. 22–45.

Pahl R. (2005) Are All Communities Communities in the Mind? // The Sociological Review. № 53 (4). Р. 621–640.

Park R. E. (1952) Human Communities: The City and Human Ecology. Glencoe, IL: Free Press.

Park R. E. (1961) Human Ecology // Studies in Human Ecology / G. A. Theodorson (ed.). Evanston, IL: Row, Peterson. Р. 9–22.

Pettigrew T. F. (1980) The Sociology of Race Relations: Reflection and Reform. New York: Free Press.

Portes A. (1998) Social Capital: Its Origins and Applications in Modern Sociology // Annual Review of Sociology. № 24 (1). Р. 1–24.

Putnam R. D. (1993) Making Democracy Work: Civic Traditions in Modern Italy. Princeton, NJ: Princeton University Press.

Putnam R. D. (1995) Bowling Alone: America’s Declining Social Capital // Journal of Democracy. № 6 (1). Р. 65–78.

Putnam R. D. (2000) Bowling Alone: The Collapse and Revival of American Community. New York: Simon & Schuster.

Putnam R. D. (2007) E pluribus unum: Diversity and Community in the Twenty-First Century: The 2006 Johan Skytte Prize Lecture // Scandinavian Political Studies. № 30 (2). Р. 137–174.

Raad voor Maatschappelijke Ontwikkeling (2004) Sociale veiligheid organiseren: Naar herkenbaarheid in de publieke ruimte. Den Haag: RMO.

Rapport N., Dawson A. (1998) Migrants of Identity: Perceptions of Home in a World of Movement. Oxford: Berg.

Rex J., Moore R. E. (1968) Race, Community and Conflict: A Study of Sparkbrook. London: Oxford University Press for the Institute of Race Relations.

Riccio B. (2011) Rehearsing Transnational Citizenship: Senegalese Associations, Co-Development and Simultaneous Inclusion // African Diaspora. № 4 (1). Р. 97–113.

Ringer G. D. (1998) Destinations: Cultural Landscapes of Tourism. London: Routledge.

Ritzer G. (1993) The McDonaldization of Society: An Investigation into the Changing Character of Contemporary Social Life. Newbury Park, CA: Pine Forge Press.

Roberts R. (1971) The Classic Slum: Salford Life in the First Quarter of the Century. Manchester: Manchester University Press.

Robertson R. (1995) Glocalization: Time – Space and Homogeneity – Heterogeneity // Global Modernities / M. Featherstone, S. Lash and R. Robertson (eds.). London: SAGE. Р. 25–44.

Robinson J. (2006) Ordinary Cities: Between Modernity and Development. London: Routledge.

Robinson J. (2016) Thinking Cities Through Elsewhere: Comparative Tactics for a More Global Urban Studies // Progress in Human Geography. № 40 (1). Р. 3–29.

Rogaly B., Taylor B. (2009) Moving Histories of Class and Community: Identity, Place and Belonging in Contemporary England. Basingstoke: Palgrave Macmillan.

Roy B. (1994) Some Trouble with Cows: Making Sense of Social Conflict. Berkeley: University of California Press.

Sampson R. J., Morenoff J. D., Earls F. (1999) Beyond Social Capital: Spatial Dynamics of Collective Efficacy for Children // American Sociological Review. № 64 (5). Р. 633–660.

Sampson R. J., Morenoff J. D., Gannon-Rowley T. (2002) Assessing «Neighborhood Effects»: Social Processes and New Directions in Research // Annual Review of Sociology. № 28 (1). Р. 443–478.

Sampson R. J., Raudenbush S. W., Earls F. (1997) Neighborhoods and Violent Crime: A Multilevel Study of Collective Efficacy // Science. № 277 (5328). Р. 918–924.

Saunders P. (1986) Social Theory and the Urban Question. New York: Holmes & Meir.

Savage M., Allen C., Atkinson R. G., Burrows R., Méndez M., Watt P. (2010) Focus Article // Housing, Theory and Society. № 27 (2). Р. 115–161.

Savage M., Bagnall G., Longhurst B. (2005) Globalization and Belonging. London: SAGE.

Sayer R. A. (2000) Realism and Social Science. London: SAGE.

Schuyt C. J. M. (1997) Eerste College Sociale Cohesie // Sociale cohesie en sociaal beleid: Drie publiekscolleges in De Balie / C. J. M. Schuyt, J. Koelewijn, P. Baan (eds.). Amsterdam: De Balie. Р. 15–35.

Schuyt C. J. M., Koelewijn J., Baan P. (eds.) (1997) Sociale cohesie en sociaal beleid: Drie publiekscolleges in De Balie. Amsterdam: De Balie.

Schwenkel C. (2013) Post/Socialist Affect: Ruination and Reconstruction of the Nation in Urban Vietnam // Cultural Anthropology. № 28 (2). Р. 252–277.

Sennett R. (1992a) The Conscience of the Eye: The Design and Social Life of Cities. New York: Norton.

Sennett R. (1992b) The Fall of Public Man. New York: Norton.

Sennett R. (2010) The Public Realm // The Blackwell City Reader / G. Bridge and S. Watson (eds.) Oxford: Wiley Blackwell. Р. 261–272.

Shields R. (1991) Places on the Margin: Alternative Geographies of Modernity. London: Routledge.

Silverman C. J. (1986) Neighboring and Urbanism: Commonality versus Friendship // Urban Affairs Review. № 22 (2). Р. 312–328.

Simmel G. (1908) Soziologie: Untersuchungen ueber die Formen der Vergesellschaftung. Leipzig: Duncker & Humblot.

Simmel G. (1950) The Stranger // The Sociology of Georg Simmel / K. H. Wolff (ed.). New York: Free Press Р. 402–408.

Simmel G. (1964) Conflict: The Web of Group-Affiliations. New York: Free Press.

Simmel G. (1995) Die Großstädte und das Geistesleben (1903) // Aufsätze und Abhandlungen 1901 bis 1908 / G. Simmel, R. Kramme, A. Rammstedt and O. Rammstedt (eds). Frankfurt: Suhrkamp. Р. 116–131.

Simon S. (2016) Loving, Sharing and Engaging: Sub-Saharan Immigrants in a Pentecostal Church. // Creating the Unequal City: The Exclusionary Consequences of Everyday Routines in Berlin / T. Blokland, C. Giustozzi and D. Krüger (eds.). Farnham: Ashgate. Р. 123–136.

Simone A. (2004) For the City Yet to Come: Changing African Life in Four Cities. Durham, NC: Duke University Press.

Simone A. (2005) Introduction: Urban Processes and Change // Urban Africa: Changing Contours of Survival in the City / A. M. Simone and A. Abouhani (eds.). London: Zed Books. Р. 1–26.

Simone A. (2010) City Life from Jakarta to Dakar: Movements at the Crossroads. Abingdon: Routledge.

Simone A. (2014) Too Many Things to Do: Social Dimensions of City-Making in Africa // The Arts of Citizenship in African Cities: Infrastructures and Spaces of Belonging / M. Diouf and R. Fredericks (eds.). New York: Palgrave Macmillan. Р. 25–47.

Slovak J. S. (1986) Attachments in the Nested Community: Evidence from a Case Study // Urban Aff airs Review. № 21 (4). Р. 575–597.

Small M. L. (2010) Unanticipated Gains: Origins of Network Inequality in Everyday Life. Oxford: Oxford University Press.

de Souza Briggs X. (1998) Brown Kids in White Suburbs: Housing Mobility and the Many Faces of Social Capital // Housing Policy Debate. № 9 (1). Р. 177–221.

Squires G. D. (2011) Partnership and the Pursuit of the Private City // Readings in Urban Theory / S. S. Fainstein and S. Campbell (eds.). Oxford: Wiley Blackwell. Р. 207–228.

Stacey M. (1969) The Myth of Community Studies // The British Journal of Sociology. № 20 (2). Р. 134–147.

Steinberger P. J. (1984) Urban Politics and Communality // Urban Affairs Review. № 20 (1). Р. 4–21.

Stoller P., McConatha J. T. (2001) City Life: West African Communities in New York // Journal of Contemporary Ethnography. № 30 (6). Р. 651–677.

de Swaan A. (1995) Widening Circles of Identification: Emotional Concerns in Sociogenetic Perspective // Theory, Culture & Society. № 12 (2). Р. 25–39.

Swidler A. (1986) Culture in Action: Symbols and Strategies // American Sociological Review. № 51 (2). Р. 273–386.

Sztompka P. (1999) Trust: A Sociological Theory. Cambridge: Cambridge University Press.

Tajfel H. (1978) Social Categorization, Social Identity and Social Comparison // Differentiation between Social Groups / H. Tajfel (ed.). London: Academic Press. Р. 61–76.

Tajfel H. (1981) Human Groups and Social Categories: Studies in Social Psychology. Cambridge: Cambridge University Press.

Tam H. B. (1998) Communitarianism: A New Agenda for Politics and Citizenship. Basingstoke: Macmillan.

Tanulku B. (2012) Gated Communities: From «Self-Sufficient Towns» to «Active Urban Agents» // Geoforum. № 43 (3). Р. 518–528.

Taub R. P., Surgeon G. P., Lindholm S., Otti P. B., Bridges A. (1977) Urban Voluntary Associations, Locality Based and Externally Induced // American Journal of Sociology. № 83 (2). Р. 425–442.

Tebbutt M. (1995) Women’s Talk? A Social History of «Gossip» in Working-Class Neighbourhoods, 1880–1960. Aldershot: Scolar Press.

Tedong P. A., Grant J. L., Wan Abd Aziz, Wan Nor Azriyati (2015) Governing Enclosure: The Role of Governance in Producing Gated Communities and Guarded Neighborhoods in Malaysia // International Journal of Urban and Regional Research. № 39 (1). Р. 112–128.

Temkin K., Rohe W. M. (1998) Social Capital and Neighborhood Stability: An Empirical Investigation // Housing Policy Debate. № 9 (1). Р. 61–88.

Teo P., Li L. H. (2003) Global and Local Interactions in Tourism // Annals of Tourism Research. № 30 (2). Р. 287–306.

Terkenli T. S. (2002) Landscapes of Tourism: Towards a Global Cultural Economy of Space? // Tourism Geographies. № 4 (3). Р. 227–254.

Tilly C. (1998) Durable Inequality. Berkeley: University of California Press.

Tilly C. (2005) Identities, Boundaries, and Social Ties. Boulder, CO: Paradigm Publishers.

de Tocqueville A. (2003) Democracy in America. London: Penguin.

Toenders N., Meijer R., Moor L. G., van de Leur W., van de Vijver K. (1998) Veilig in de wijk. Dordrecht: Stichting Maatschappij.

Tönnies F. (1887) Gemeinschaft und Gesellschaft: Abhandlung des Communismus und des Socialismus als empirischer Culturformen. Leipzig: Fues.

Tonkiss F. (2005) Space, the City and Social Theory: Social Relations and Urban Forms. Cambridge: Polity.

Turner J. H., Stets J. E. (2005) The Sociology of Emotions. Cambridge: Cambridge University Press.

UN Habitat (2016) Up for Slum Dwellers: Transforming a Billion Lives Campaign Unveiled in Europe. URL: http://unhabitat.org/up-for-slum-dwellerstransforming-a-billion-lives-campaign-unveiled-in-europe (дата обращения 12.12.2016).

Urry J. (2002) The Tourist Gaze. London: SAGE.

Valentine G. (2007) Theorizing and Researching Intersectionality: A Challenge for Feminist Geography // The Professional Geographer. № 59 (1). Р. 10–21.

de Valk J. (1977) Encyclopedie van de sociologie. Amsterdam: Elsevier.

Vendrik K. (1997) Voorwoerd // Sociale cohesie en sociaal beleid: Drie publiekscolleges in De Balie / C. J. M. Schuyt, J. Koelewijn, P. Baan (eds.). Amsterdam: De Balie. Р. 7–13.

Verkuyten M. (1997) Redelijk racisme: Gesprekken over allochtonen in oude stadswijken. Amsterdam: Amsterdam University Press.

Verkuyten M., de Jong W., Masson C. N. (1995) The Construction of Ethnic Categories: Discourses of Ethnicity in the Netherlands // Ethnic and Racial Studies. № 18 (2). Р. 251–276.

Vermeulen H. (ed.) (1997) Immigrantenbeleid voor de multiculturele samenleving: Integratie-, taal-, en religiebeleid voor immigranten in vijf West-Europese landen. Amsterdam: Het Spinhuis.

Vertovec S. (2007) Super-Diversity and Its Implications // Ethnic and Racial Studies. № 30 (6). Р. 1024–1054.

Vidich A. J., Bensman J., Stein M. R. (1964) Reflections on Community Studies. New York: Wiley.

Völker B. (1995) «Should Auld Acquaintance Be Forgot?..» PhD thesis. Amsterdam: University of Amsterdam.

Wallman S. (1996) Kampala Women Getting By: Wellbeing in the Time of AIDS. London: James Currey.

Watson S. (2002) The Public City // Understanding the City: Contemporary and Future Perspectives / J. Eade and C. Mele (eds.). Oxford: Blackwell. Р. 49–65.

Watt P. (2009) Living in an Oasis: Middle-Class Disaffi liation and Selective Belonging in an English Suburb // Environment and Planning A. № 41 (12). Р. 2874–2892.

Watt P. (2013) Community and Belonging in a London Suburb: A Study of Incomers // Home: International Perspectives on Culture, Identity, and Belonging / M. Kusenbach and K. E. Paulsen (eds.). Frankfurt: Peter Lang. Р. 225–247.

Weber M. (1958) The City. Glencoe, IL: Free Press.

Weber M. (1978) Economy and Society: An Outline of Interpretive Sociology. Berkeley: University of California Press.

Wellman B. (1994) I Was a Teenage Network Analyst: The Route from the Bronx to the Information Highway // Connections. № 17 (2). Р. 28–45.

Wellman B., Leighton B. (1979) Networks, Neighborhoods, and Communities: Approaches to the Study of the Community Question // Urban Affairs Quarterly. № 14 (3). Р. 363–390.

Werbner P. (2005) The Translocation of Culture: «Community Cohesion» and the Force of Multiculturalism in History // The Sociological Review. № 53 (4). Р. 745–768.

Wetherell M., Hey V., Reicher S. (2009) Series Editors’ Preface // Rogaly B., Taylor B. Moving Histories of Class and Community: Identity, Place and Belonging in Contemporary England. Basingstoke: Palgrave Macmillan. Р. viii – ix.

Williams P. R. (1976) The Role of Institutions in the Inner London Housing Market: The Case of Islington // Transactions of the Institute of British Geographers. № 1 (1). Р. 72–82.

Williams R. (1989) Resources of Hope: Culture, Democracy, Socialism. London: Verso.

Willis P. E. (1993) Learning to Labour: How Working Class Kids Get Working Class Jobs. Aldershot: Ashgate.

Wilson G. (1942) An Essay on the Economics of Detribalization in Northern Rhodesia: Part II. Livingstone: Rhodes Livingstone Institute.

Wilson J. Q., Kelling G. L. (1982) Broken Windows: The Police and Neighborhood Safety // The Atlantic Monthly. № 249 (3). Р. 29–38.

Wilson W. J. (1987) The Truly Disadvantaged: The Inner City, the Underclass, and Public Policy. Chicago, IL: University of Chicago Press.

Wirth L. (1938) Urbanism as a Way of Life // American Journal of Sociology. № 44 (1). Р. 1–24.

Wirth L. (1961) Human Ecology // Studies in Human Ecology / G. A. Theodorson (ed.). Evanston, IL: Row, Peterson. Р. 71–76.

Wolf E. R. (1982) Europe and the People without History. Berkeley: University of California Press.

Wright P. (1985) On Living in an Old Country: The National Past in Contemporary Britain. London: Verso.

Wrong D. H. (1994) The Problem of Order: What Unites and Divides Society. New York: Free Press.

Yinger J. M. (1986) Intersecting Strands in the Theorisation of Race and Ethnic Relations // Theories of Race and Ethnic Relations / J. Rex and D. Mason (eds.). Cambridge: Cambridge University Press. Р. 20–41.

Zerubavel E. (1991) The Fine Line: Making Distinctions in Everyday Life. New York: Free Press.

Zijderveld A. C. (1975) De theorie van het symbolisch interactionisme. Meppel: Boom.

Zorbaugh H. W. (1961) The Natural Areas of the City // Studies in Human Ecology / G. A. Theodorson (ed.) Evanston, IL: Row, Peterson. Р. 45–49.

Zukin S. (1997) The Cultures of Cities. Cambridge, MA: Blackwell.

Сноски

1

Blokland T. V. (2003) Urban Bonds. Cambridge: Polity. – Примеч. пер.

2

Хотя книга Т. Блокланд вышла в 2017 году, вероятно, этот фрагмент был написан ранее, в середине нулевых. – Примеч. ред.

3

В одной из статей Рэя Пала персональное сообщество определяется как «собрание „важных“ личных связей, в которые погружены люди» (Pahl R., Spencer L. Family, Friends and Personal Communities; Changing Models-in-the-mind. Institute for Social and Economic Research, University of Essex, 2010). – Примеч. пер.

4

Английское прилагательное relational в этой книге переводится преимущественно как «реляционный», что отсылает к устоявшимся в российской практике понятиям «реляционная социология», «реляционная перспектива», «реляционный анализ». В основе реляционной социологии, направления, к которому относятся этот и другие тексты Т. Блокланд, лежат представления о том, что социальные отношения между людьми, институтами и сообществами являются не статичными, а динамичными, изменчивыми, как и сами эти элементы анализа. Их взаимодействия постоянно переопределяют структуру отношений, а также воспроизводят культурные образцы, которые также определяют характер возникающей сети отношений. К направлению реляционного анализа относятся работы таких социологов, как Ч. Тилли, Дж. Гудвин, М. Сомерс, П. Донати, Х. Уайт, а также М. Эмирбайер, автор «Манифеста реляционной социологии» (1997). У Т. Блокланд реляционный подход демонстрирует, что понятие городского сообщества выходит за рамки традиционных пространственных характеристик, представая в качестве комплекса отношений и практик. – Примеч. ред.

5

Текущего состояния вопроса (лат.). – Примеч. пер.

6

До появления этого термина (фр.). – Примеч. пер.

7

В оригинале – XVIII век, но это неточность автора: Токвиль родился в 1805 году, а его знаменитая поездка по США и Канаде, результатом которой стало написание книги «Демократия в Америке», состоялась в 1831 году. – Примеч. пер.

8

В российском издании «Демократии в Америке» (М.: Прогресс, 1992) подобный фрагмент обнаружить не удалось; в книге Сеннета (2002) эта цитата вынесена в эпиграф без указания выходных данных. – Примеч. пер.

9

Община или сообщество (нем.). – Примеч. пер.

10

Общества (нем.). – Примеч. пер.

11

Ткацкая фабрика в графстве Чешир, основанная в 1784 году; в 1939 году здание передано в британский Национальный фонд и сегодня является одним из главных памятников истории страны эпохи промышленного переворота. – Примеч. пер.

12

Имеется в виду ежегодный индуистский фестиваль Дурга-пуджа, посвященный богине-матери Дурге, центром которого является считающаяся местом ее рождения Западная Бенгалия. – Примеч. пер.

13

Zeitgeist (нем.). – Примеч. пер.

14

В соответствующем фрагменте книги «Социальная теория и социальная структура» Р. Мёртон ссылается на американского социолога У. Г. Самнера: «Люди различным образом ориентируются на группы, которые являются внешними по отношению к их собственной. Этот общий и в краткой форме ничего не объясняющий факт был схвачен в терминологии, предложенной Самнером для различения между „своими“, мы-группой, или внутренней группой, и всеми „остальными“, или группами чужих, внешними группами». – Примеч. пер.

15

Имеется в виду нашумевший случай 2010 года, когда курдская семья похоронила заживо 16-летнюю девушку; в тот момент СМИ сообщали, что подобные инциденты носят в Турции массовый характер. – Примеч. пер.

16

На русском языке публиковались отрывки в сетевой версии: Гофман И. Стигма: Заметки об управлении испорченной идентичностью. Часть 1. Стигма и социальная идентичность. Часть 2. Контроль над информацией и социальная идентичность (главы 3–6) / Пер. М. С. Добряковой // Русский социологический форум. № 1–4. 2000. URL: http://www.sociology.ru/forum/ogl3-4-2000.html (дата обращения 15.11.2022). – Примеч. пер.

17

Имеются в виду классические для американской социологии города исследования на материале типичных городов США. Работа «Миддлтаун: исследование современной американской культуры» (1929) Роберта Стаутона Линда и Хелен Меррелл Линд была выполнена на материале изучения белых жителей города Манси в Индиане; в 1937 году вышло ее продолжение «Миддлтаун в переходном процессе: исследование культурных конфликтов». «Янки-сити» – серия работ 1940–1950-х годов под редакцией Уильяма Ллойда Уорнера, посвященных социальной стратификации в США. – Примеч. пер.

18

В имеющемся русском переводе этой работы Р. Мёртона cohesion переводится как «интеграция». – Примеч. пер.

Content

Талья Блокланд
Сообщество как городская практика

Благодарности

1. Введение

2. Традиции теоретического осмысления сообщества

3. Сообщество как культура

4. Вовлеченности, столкновения, социальные связи

5. Реляционные контексты принадлежности

6. Практики исключения

7. Заключение

Список литературы

Сноски