Михаил Хлебников

Довлатов и третья волна. Приливы и отмели

Егору…

И вообще я понял, что только начинаю.

Как и положено – в сорок лет. Из письма жене

16 октября 1978 года

© Хлебников М. В., 2023

© ИД «Городец», 2023

Глава первая

Путь Довлатова в свободный мир оказался непростым. Встреча с ним затянулась на несколько лишних часов. Из дневника Игоря Ефимова:

Встречал в аэропорту Довлатова и его мать, Нору Сергеевну. Не встретил. Оказывается, что он так надрался при пересадке в Будапеште, что его не смогли перенести из автобуса в самолет. Прилетел на следующий день и позвонил уже из гостиницы. Я сразу к нему приехал, объяснил все варианты, какие их ждут. Они понемногу приходят в себя.

Сложности, сорвавшие вылет из венгерской столицы, начались еще при посадке в Союзе. Эра Коробова вспоминает в очерке «Мой сосед Довлатов», напечатанном в «Русской мысли»:

В недлинной очереди покидающих он был последним. Хотела написать «замыкающим», но замыкающим был не он, а следовавший за ним с автоматом наперевес и казавшийся малюсеньким пограничник. Все, кто был впереди по трапу, поднимались, оборачиваясь, но уже торопливо. Их быстро втянуло внутрь, и на середине трапа остались только двое. Сергей поднимался к самолету спиной, с руками, поднятыми высоко над головой, помахивая огромной бутылью водки, уровень которой за время ожидания отлета заметно понизился. Двигался медленно, задерживаясь на каждой ступени. Вторым был пограничник, который настойчиво и неловко подталкивал Сергея, и тот, пятясь, как-то по частям исчезал в проеме дверцы.

Как бы пошло это ни звучало, алкоголь выполнил свою функцию анестетика, заглушив смятение чувств, пространственную дезориентацию. Нервы у эмигрантов выдерживали не всегда. Суховатый и собранный Ефимов в ожидании близкой мировой славы держался хорошо. Иные мастера слова срывались. Одновременно с Ефимовыми и Довлатовым с матерью в Вене оказалась семья писателя Кирилла Успенского (Косцинского). О нем я писал в первой части. В Вене он уже бывал. В 1945 году подполковник Косцинский участвовал в боях на улицах столицы Австрии. Теперь он оказался здесь с семьей в ожидании визы в Америку. Неопределенность действовала выматывающе. Ефимов пишет в дневнике 2 сентября 1978 года:

Очень худо с Кириллом. Он сказал, что Аня недавно, во время очередной ссоры, кинулась на него с ножом, так что он должен был вывернуть ей руку и надавать пощечин. Настоящая драма, но без всяких сложностей: просто вздорная, злая, ленивая, беспредельно эгоистичная баба.

На этом фоне жизнь Довлатова лишена ярких поворотов. Он с матерью селится в отеле с хорошим названием «Адмирал». Часть его расходов оплачивает Толстовский фонд. Тридцатого августа в Вену приезжает корреспондент «Радио Свобода» Юрий Борисович фон Шлиппе. В эфир он выходил под скромным именем Юрий Мельников. Шлиппе берет у Довлатова и Ефимова большие интервью. Материал с Довлатовым режется на три части и выходит 13, 16, 17 сентября. В передачах использовались отрывки из «Невидимой книги» в исполнении Юлиана Панича – известного советского актера, эмигрировавшего еще в 1972 году. Мельников интервью начал с интересного пассажа: виновато ли «Радио Свобода» в том, что Довлатов пострадал? Напомню, в апреле «Невидимая книга» транслировалась в эфире. Довлатов снимает с радиоголоса ответственность, напоминая о своих публикациях в «Континенте» и «Времени и мы».

Он рассказывает, что 29 апреля его избили в опорном пункте милиции: «Не очень жестоко, но достаточно энергично». Довлатов подписывает протокол о своем сопротивлении милиции. К протоколу прибавилось дело о хранении кастета – сувенира со времен службы в лагерной охране. Спохватившись, писатель уточняет, что сторожил уголовных преступников. В итоге писатель приходит к выводу, что после трансляции «Невидимой книги» его «отношения с государством обострились». Довлатов вспоминает участкового – майора Николая Михайловича Павлова, обещавшего «посадить абсолютно трезвого, идущего на цыпочках Довлатова по улице Рубинштейна в аквариум». Под «аквариумом» Павлов подразумевал камеру со стеклянными стенами. Майор приходит к писателю домой и изымает паспорт. Довлатов, приодевшись для солидности, отправляется за документом в опорный пункт. Там Павлов начал жаловаться дружинникам, что Довлатов предыдущим днем избил его и спустил с лестницы. Причем с пятого этажа. Писателя отвозят в отделение милиции и составляют протокол. На следующий день суд приговорил Довлатова к десяти суткам административного ареста. Стоит отметить либерализм ленинградской юстиции. Избиение представителя власти привело всего лишь к десятидневному заключению.

Довлатов называет тех людей, благодаря которым его злоключения стали известны. Это в первую очередь жена. Через нее информация поступила к Владимиру Марамзину, живущему в Париже. Затем подключаются Владимир Максимов, Вадим Делоне, Алексей Хвостенко. Довлатова освобождают досрочно и тут же выдают разрешение на выезд. Энергия ужаса способствовала тому, что Довлатов с матерью были готовы к отъезду за несколько дней до формального срока. Последние два дня Довлатов провел вне дома, чтобы не дать повода майору Павлову нанести прощальный визит с туманными, но заведомо малоприятными последствиями. Рассказ Довлатова о своих злоключениях растянулся на две передачи. Нужно отметить, что он не героизировал себя в отличие от других коллег. Из письма Игорю Ефимову от 16 декабря 1978 года:

У нас все по-прежнему. Вадик [Бакинский] сказал корреспонденту радио, что на него было семь покушений. Прямо Лев Троцкий.

Теплого прощания с майором Павловым не случилось. Зато состоялась родственная встреча в Вене. О дяде Леопольде – брате отца Довлатова – есть рассказ в «Наших». Уехав из Союза в двадцатые и поселившись в Бельгии, Леопольд погрузился в стихию частного предпринимательства. Начиная с шестидесятых, отец Довлатова вступает с братом в переписку. Отрывок из «Наших»:

Леопольд писал, что у него сеть жена Хелена, сын Романо и дочь Моник. А также пудель, которого зовут Игорь. Что у него «свое дело». Что он торгует пишущими машинками и бумагой. Что бумага дорожает, и это его вполне устраивает. Что инфляция тем не менее почти разорила его.

Свою бедность Леопольд изображал так:

«Мои дома нуждаются в ремонте. Автомобильный парк не обновлялся четыре года…»

Письма моего отца звучали куда более радужно: «… Я – литератор и режиссер. Живу в небольшой уютной квартире. (Он имел в виду свою перегороженную фанерой комнатушку.) Моя жена уехала на машине в Прибалтику. (Действительно, жена моего отца ездила на профсоюзном автобусе в Ригу за колготками.) А что такое инфляция, я даже не знаю…»

Мой отец завалил Леопольда сувенирами. Отослал ему целую флотилию деревянных ложек и мисок. Мельхиоровую копию самовара, принадлежавшего Льву Толстому. Несколько фигурок из уральских самоцветов. Юбилейное издание «Кобзаря» Шевченко размером с надгробную плиту. А также изделие под названием «Ковчежец бронзированный».

Леопольд откликнулся белоснежным носовым платком в красивой упаковке.

Затем выслал отцу трикотажную майку с надписью «Эдди Шапиро – колеса и покрышки». Мой отец не сдавался. Он позвонил знакомому инструктору горкома. Раздобыл по блату уникальный сувенир. А именно – сахарную голову килограммов на восемь. В голубой сатинированной бумаге. Этакий снаряд шестидюймового калибра. И надпись с ятями: «Торговый дом купца первой гильдии Елпидифора Фомина».

Знакомого инструктора пришлось напоить коньяком. Уникальный сувенир был выслан Леопольду.

На встречу с дядей герой «Наших» отправляется один. Он рассказывает Леопольду о судьбе деда, не уточняя, что того расстреляли в 1938 году:

Официант принял заказ.

– Да, я чуть не забыл, – воскликнул Леопольд, – скажи, как умерли мои родители?

– Деда арестовали перед войной. Бабка Рая умерла в сорок шестом году. Я ее немного помню.

– Арестовали? За что? Он был против коммунистов?

– Не думаю.

– За что же его арестовали?

– Просто так.

– Боже, какая дикая страна, – глухо выговорил Леопольд, – объясни мне что-нибудь.

– Боюсь, что не сумею. Об этом написаны десятки книг.

Леопольд вытер платком глаза.

– Я не могу читать книги. Я слишком много работаю… Он умер в тюрьме?

Мне не хотелось говорить, что деда расстреляли. И Моню (дядя Довлатова, умерший во время блокады Ленинграда. – М. Х.) я не стал упоминать. Зачем?..

Дальнейшее родственное общение свелось к поездке по Вене и посещению еще нескольких пунктов австрийского общепита:

Что мне нравилось в дяде – передвигался он стремительно. Где бы мы ни оказывались, то и дело повторял:

– Скоро будем обедать.

Обедали мы в центре города, на террасе. Играл венгерский квартет. Дядя элегантно и мило потанцевал с женой. Потом мы заметили, что Хелена устала.

– Едем в отель, – сказал Леопольд, – я имею подарки для тебя.

В гостинице, улучив момент, Хелена шепнула:

– Не сердись. Он добрый, хоть и примитивный человек.

Я ужасно растерялся. Я и не знал, что она говорит по-русски. Мне захотелось поговорить с ней. Но было поздно… Домой я вернулся около семи. В руках у меня был пакет. В нем тихо булькал одеколон для мамы. Галстук и запонки я положил в карман.

Литературный вариант корректируется документальными источниками. Из письма Довлатова жене от 14 октября 1978 года:

Были в трех ресторанах с Леопольдом. Я изнемогал, мама, бедная, заискивала. Думала, он ей зубы вставит.

Игорь Ефимов записывает в дневнике 6 октября:

Довлатов сообщил, что истратил все шиллинги и доллары, исследуя бездны австрийского дна. К нему приезжал богатый дядя из Бельгии – точь-в-точь советская карикатура на буржуя.

Общение с бельгийскими родственниками заглохло после переезда в Америку. Но рассказ был написан.

Пребывание Довлатова в Вене нашло отражение в автобиографической повести Григория Рыскина «Газетчик». Ее автор – журналист, окончивший Ленинградский университет, успевший, как и Довлатов, поработать в союзных республиках. В частности, Рыскин трудился в таком экзотическом издании, как «Комсомолец Туркменистана». Общая выездная волна подняла и его, хотя в профессиональном плане его жизнь складывалась довольно удачно. Я уже говорил, что эмиграцию многие выбирали не по конкретным причинам, а поддавшись общему, какому-то ветхозаветному отъездному настроению. Довлатова Рыскин шапочно знал по Ленинграду. В повести писатель выведен под фамилией Амбарцумов:

Прогуливаясь после полуночи по Кертнерштрассе, я увидел немыслимую фигуру десантника неведомой страны. Он был в зеленой лягушачьей униформе, в солдатских шнурованных бутсах. Головой десантник сшибал мартовские сосульки. Он вел на поводке толстенького фокстерьера и нежно беседовал с ним.

– Даже в Вене спасу нет от этих фрайеров из «Сайгона», – сказал вместо приветствия Амбарцумов. Это был, конечно, он. – Хоть на Ринге «Сайгон» открывай.

– Ничего не получится, публика не та. Ты только посмотри, кто едет.

Мы вышли на Ринг. У подъезда стоял румяный полицейский в золотых очках, похожий на кандидата наук.

– С тобой-то наверняка все хорошо, Амбарцумов, тебя вон классик в аэропорту лобызал.

– Иуда тоже Христа лобызал. Знаешь, сколько они платят за рассказ? Пообедать с дамой не хватит. На пару пива с бутербродами. А моя Ленка в Квинсе только за квартиру триста выкладывает.

– Тебе хорошо, тебя ждут.

– Может, заборы красить придется.

– С таким скелетом, как у тебя?

– А может, продать скелет в анатомический театр.

Тут есть вопросы, касающиеся венских мартовских сосулек, до которых Довлатов в Австрии просто не дожил. Но оставим мелкие придирки. Сцена отражает главное: «тебе хорошо, тебя ждут». Довлатов впервые за долгое время оказался в выигрышном положении. В отличие от мечущихся, растерянных эмигрантов он знал, куда и к кому едет. Довлатов ехал к семье. Его письма к жене и дочери в Америку – свидетельства внезапного осознания ценности дома и семьи. Дом остался позади – в Ленинграде, и туда не вернуться. Семья в Америке. В Америку попасть можно, но без семьи Довлатов себя там не представлял. Уже была попытка пятилетней давности, оставив семью, уехать в Таллин, чтобы там состояться как писатель. Книга не вышла, и семья оказалась под ударом. Жертвовавший многим ради литературы, Довлатов теперь думает и говорит иначе. Из письма жене от 16 октября 1978 года:

Лена, об Америке я знаю все, что можно знать, не побывав там. Планы, конечно, неопределенные. Мы по-разному смотрим на вещи. Ты – реально. Мы – эмоционально. Ты рассуждаешь по-деловому. Нам же – лишь бы соединиться. До того мы соскучились. До того не верили в это.

Автор внезапно решает, что «пережал» с эмоциональностью. Следует показать себя вдумчивым и готовым к ответственным решениям:

Соединимся и начнем жить. Я пытаюсь действовать не спеша, разобраться. Впереди – какая-то довольно серьезная жизнь.

… Леночка, не думай, я не идиот. Я знаю, что все сложно. Но главное – мы сделали правильно. Мы живы, относительно здоровы, главное впереди. Два-три года будут неустроенными и сложными. Но перспективы есть. Главное вырваться из этого сумасшедшего дома. Все время об этом помни. Никаких иллюзий не строю, пытаюсь рассуждать и действовать трезво. Вы вместе, мы любим друг друга. Все будет хорошо.

Довлатов всегда испытывал слабость к составлению всяческих списков. В очередном письме к жене от 24 октября он выразил свой взгляд на будущее в пяти пунктах:

Основные принципы моей жизни таковы. По мере убывания остроты и важности:

1. Быть с вами.

2. Писать, что хочу.

3. Печатать лучшее из написанного.

4. Читать замеч. книги.

5. Как-то зарабатывать на жизнь.

В этих письмах нет привычных для Довлатова рассуждений о литературе, юмор одомашнивается и приобретает даже «буржуазный характер». Из письма жене от 29 декабря 1978 года:

Я много ем. Приобрел 2 кг шпига. Преобразовал в шкварки. Добавляю их в картошку, горох, фасоль и т. д. В чай пока не кладу. Еда здесь дешевая. И выпивка тоже, но что мне до этого? (До выпивки.)

Авторский курсив призван подчеркнуть крах алкоголя в жизни Довлатова. «Выпивка» символически заключена в скобки. Писатель, нуждаясь в деньгах, вносит свой вклад в благоустройство Вены. Он зарабатывает 500 шиллингов, что равняется примерно 40 долларам, на уборке листьев в осенних парках австрийской столицы. На предложение заняться малярными работами писатель ответил отказом, сославшись на отсутствие подходящей одежды.

Хотя Довлатов и не говорит в письмах о литературе, писать он не прекращает. В эти несколько месяцев им написаны несколько текстов. Для только что открывшегося журнала Марамзина «Эхо» он пишет два эссе – «Рыжий» и «Уроки чтения». Первое о дебютной поэтической книге Владимира Уфлянда, ленинградского приятеля Довлатова, вышедшей в «Ардисе». Второе эссе о хождении тамиздата и самиздата в Союзе. Большая часть текста – ненавязчивая реклама «Континента»:

«Континент» в Ленинграде популярен необычайно. Любым свиданием, любым мероприятием, любой культурно-алкогольной идеей готов пренебречь достойный человек ради свежего номера. Хотя бы до утра, хотя бы на час, хотя бы вот здесь перелистать…

Далее рассказывается «абсолютно правдивая история» о некоем социологе Григоровиче. Его Довлатов снабдил свежим номером журнала, с которым тот и попадает в вытрезвитель:

– Давайте оформляться, Григорович. Получите одежду, документы… Шесть рублей с мелочью… Портфель… А журнальчик…

– Книга не моя, – перебил Григорович.

– Да ваша, ваша, – зашептал капитан, – из вашего портфеля…

– Провокация, – тихо выкрикнул обнаженный социолог.

– Слушайте, бросьте! – обиделся капитан. – Я же по-человечески говорю. Журнальчик дочитаю и отдам. Уж больно интересно. А главное – все правда, как есть… Все натурально изложено… В газете писали: «антисоветский листок…» Разве ж это листок? И бумага хорошая…

– Там нет плохой бумаги, – сказал Григорович, – откуда ей взяться? Зачем?

– Действительно, – поддакнул капитан, – действительно… Значит, можно оставить денька на три? Хотите, я вас так отпущу? Без штрафа, без ничего?

– Хочу, – уверенно произнес Григорович.

– А журнал верну, не беспокойтесь.

– Журнал не мой.

– Да как же не ваш?!

– Не мой. Моего друга…

– Так я же верну, послезавтра верну…

– Слово офицера?

– При чем тут – офицера, не офицера… Сказал, верну, значит, верну. И сынок мой интересуется. Ты, говорит, батя, конфискуй чего-нибудь поинтереснее… Солженицына там или еще чего… Короче, запиши мой телефон. А я твой запишу… Что, нет телефона? Можно поговорить с одним человеком. Я поговорю. И вообще, если будешь под этим делом и начнут тебя прихватывать, говори: «Везите к Лапину на улицу Чкалова!» А уж мы тут разберемся. Ну, до скорого… Так они и дружат. Случай, конечно, не типичный. Но подлинный…

Главного редактора «Континента» Владимира Максимова в то время Довлатов почти любил. Чувство было зрячим, не без расчета. Из письма жене от 6 ноября 1978 года:

Идеально ведет себя один Максимов. Он тоже самовольно присваивает копирайт. Зато обещает помочь издать след. книгу. Уже толстую, настоящую.

Слова о «толстой, настоящей книге» требуют пояснения, так как рождают представления о наличии тонкой и ненастоящей книге писателя. И она была. Буквально в дни, когда Довлатов пишет письмо жене, «Ардис» выпускает его «Невидимую книгу» на русском языке. Английский перевод вышел чуть раньше. Довлатов доволен, но хочется большего. Параллельно у него возникает шальная мысль, что Профферы его обжуливают: «Со мной проделали много незаконного». Заканчиваются «Уроки чтения» картиной из настоящего с обязательным упоминанием замечательного журнала:

Сентябрь. Вена. Гостиница «Адмирал». На тумбочке моей стопка книг и журналов. (Первые дни, уходя, механически соображал, куда бы запрятать. Не дай бог, горничная увидит. Вот до чего сознание исковеркано.)

Есть и последний номер «Континента». Через неделю он поедет в Ленинград со знакомым иностранцем. В Ленинграде его очень ждут.

Оба текста Марамзин вскоре публикует. «Уроки чтения» в № 3 «Эха» в том же, 1978 году. «Рыжий» увидел свет в 1979-м в № 5 журнала.

Но самое главное – Довлатов пишет прозу. Осенью появляется рассказ «Юбилейный мальчик», вошедший позже в состав «Компромисса». Литературой занимались или пытались заняться и другие ленинградские писатели, очутившиеся в Вене. Довлатов часто бывал в доме Успенских. Из письма жене от 24 декабря 1978 года:

Он (Кирилл Успенский. – М. Х.) все хочет напечатать здесь статью про то, как брал Вену. Австрийские газеты реагируют на эту тему сдержанно. В этой статье есть такой абзац. Вернее – был. Я заметил, он исправил. «Передо мной, дрожа от ужаса, стояли шестеро австрийцев. Один из них был мертв».

Нужно сказать, что со статьей Успенский мучился почти полгода. Дневниковая запись Игоря Ефимова от 21 июля:

Вчера заходил Кирилл Косцинский. Показал свою статью о том, как он брал Вену и спасал от расстрела австрийских социалистов, составивших потом первое австрийское правительство. Статья для австрийской газеты.

Сам Ефимов с первых дней пребывания в Австрии развил бурную деятельность. Он посещает митинг в защиту советских диссидентов, потом идет на собрание по поводу годовщины вторжения стран Варшавского договора в Чехословакию. На квартире Льва Рудкевича – представителя «Посева» в Австрии и Южной Германии – Ефимов делает два доклада о своей книге «Метаполитика». В сентябре он едет во Францию и Германию. Знакомится с Максимовым, редакцией «Русской мысли», руководством НТС. С последними Ефимов пытался квалифицированно и профессионально обсудить вопрос об обустройстве посткоммунистической России. Из дневниковой записи от 22 сентября:

После обеда к Редлихам приехал Евгений Романович Романов. Серьезный мужчина, как и полагается главе столь одиозной партии. Слушал меня часа полтора, кажется с интересом. Впрочем, от общих рассуждений они устали. Редлиха я попытался навести на разговор об их политических планах, о формах новой власти. Он только отмахнулся и сказал, что главное дело – свергнуть большевиков, а там что-нибудь да образуется.

Параллельно Ефимов пишет несколько статей, включая текст о советской космонавтике. Тридцатого ноября семья Ефимовых улетает в Америку. Главу семьи ожидала работа в «Ардисе», его взяли на должность редактора. В венскую квартиру Ефимовых переезжают Довлатов с матерью. Ефимов пишет письма, в которых пересказываются европейские события в жизни русских писателей. Никуда не уходит вечный семейный вопрос. На этот раз конфликт связан с непростыми отношениями русских писателей с их тещами. Письмо от 16 декабря:

Кирилл Владимирович без вас совершенно распоясался. Без конца меня обижает. Публично сказал, что я – альфонс. Моя терпимость не поспевает за его остроумием. Сегодня едет в Швейцарию, гад!

Я наблюдал жуткий скандал в доме Успенских. Суть была в том, что Наталья Илларионовна (теща Успенского. – М. Х.) ходит полуодетая из ванной в комнату. Кирилл привел довод, что он, будучи телесно мерзок, не ходит голый и другим этого не позволит.

Ефимовы еще до отъезда ввели Довлатова в салон упомянутого выше Льва Рудкевича. Писатель там не прижился, не оценив должным образом борцов с большевистской диктатурой. Из цитированного выше письма:

Салон Рудкевича хиреет день ото дня. Приезжал глава НТС, Поремский. Он мне не понравился. Мировоззрение времен Антанты. И дикие мысли о перевороте в СССР.

Новый, 1979 год Довлатов встретил в семье Успенских. Спасителю первого австрийского правительства Довлатов подарил порнографический журнал, его жене – градусник, видимо, с целью сделать семейную жизнь Успенских по-хорошему жаркой и разнообразной.

Подходит время собираться в дорогу и Довлатовым. Писатель с целью подтянуть английский покупает магнитофон. Свой вклад в подготовку отъезда внесла и фокстерьер Глаша, покусав австрийских детей. Магнитофон и визиты к ветеринару подорвали и без того сомнительное финансовое благополучие.

И здесь уместно рассказать о том, как жили в это время Елена Довлатова с дочерью Катей в Америке. Из Ленинграда они улетели в феврале 1978 года и четыре месяца пробыли в Риме, ожидая американской визы. В Нью-Йорк женская часть семьи прилетела 6 июня, в день рождения Кати. Ей исполнилось двенадцать лет. Довлатовых временно поселили в отеле Latham. Из воспоминаний Елены Довлатовой, опубликованных на сайте «Радио Свобода» 24 августа 2020 года:

Мы приехали, нас поселили в отель, который был в нескольких шагах от Пятой авеню. Сейчас это недосягаемое, дорогое и респектабельное место, а тогда было так себе. Нас поселили в бедный отель. Меня поразила жуткая жара, хоть мы и пробыли четыре месяца в Италии, все-таки там она иначе переносилась. Кондиционер для нас было понятие абсолютное новое и почти необъяснимое. У нас в номере не было кондиционера, от жары спасались как могли. Я довольно долго не могла понять, в чем дело, на нас сыпались какие-то капли воды, не дождь, а именно капли. Мы все никак не могли понять. В отеле мы познакомились с одним человеком, вместе зашли на почтамт отправить письма, он своим родным и знакомым, я своим. Он, случайно глянув через мое плечо на открытку, которую я заполняла, увидел, что я пишу, что что-то такое непонятное влажное сыпется мелкое. Засмеялся и сказал, что это кондиционеры работают, из них капает потихонечку, распыляясь.

Елена Давидовна пыталась найти работу по специальности. В Ленинграде с подачи Норы Сергеевны она освоила профессию корректора. При проверке знаний она уверенно написала слово «коридор» с одной буквой «р», доказав свою компетентность. Довлатова отправилась в «Новый журнал», пост главного редактора которого с 1966 года занимал Роман Гуль. Он предложил Довлатовой проверку. На этот раз буква «р» подвела жену писателя. Она написала «пиррова победа» с двумя «р». По мнению главного редактора – выпускника Пензенской 1-й мужской гимназии – в слове, как и в случае с коридором, требовалась одна буква «р». Не совпав орфографически с одним представителем первой волны эмиграции, Довлатова проявила принципиальность и отправилась в другое не менее респектабельное место – в газету «Новое русское слово». Из воспоминаний Довлатовой:

«Новое русское слово» было на 57-й улице между 8-й и 7-й авеню. Это был тогда тоже район, который никаким образом не распознать теперь. В «Русское слово» вела крашенная по-советски коричневым цветом дверь, внутри были выщербленные железные ступени, литые, с дырочками, дальше уже оно размещалось на нескольких этажах.

Скромное положение издания окупалось его историей. Точнее, одним историческим фактом. Это самое старое периодическое издание. Первый номер газеты вышел в апреле 1910 года, за два года до появления «Правды». Солидную газету возглавлял не менее солидный главный редактор – Андрей Седых (Яков Моисеевич Цвибак). Подобно редактору «Нового журнала», Андрей Седых успел получить классическое гимназическое образование еще в России. Правда, на фоне Романа Гуля Седых выглядел не так серьезно. Если главному редактору «Нового журнала» исполнилось в 1978-м 82 года, то питомцу феодосийской гимназии было всего только 76 лет.

В эмиграции Седых занялся журналистикой и литературой. Главное событие его писательской карьеры – получение Буниным в 1933 году Нобелевской премии. В то время Седых – литературный секретарь писателя. Вместе с Буниным он отправляется в Стокгольм, участвует в торжественных мероприятиях и даже ставит «бунинские» автографы на присланных книгах.

Седых принимает Елену Довлатову на работу корректором после двухнедельного испытательного срока, во время которого она заменяла сотрудницу, ушедшую в отпуск. Через два месяца Довлатова переводится на должность наборщицы. Из отеля она с дочерью переезжает в съемное жилье. Из интервью Елены Довлатовой проекту Peoples.ru в ноябре 2010 года:

Первая наша квартира была квартирой под крышей, в совершенно частном доме. Дальше, здесь же в Квинсе, но в районе Флашинг, на 147-й улице. У русского хозяина, но из галицийцев. Он с Белой армией сюда пришел.

Флашинг – район Квинса. На Лонг-Айленде в то время два района активно заселялись эмигрантами из Союза. Самый известный – Бруклин. Квинс считался более тихим и респектабельным по сравнению с пассионарным и шумным Бруклином. В газете Довлатова познакомилась с Александром Генисом и Петром Вайлем – бывшими рижанами и будущими соавторами. Они образовали, наверное, единственный состоявшийся в русской литературе критический дуэт. Генис уверенно прошел испытание при собеседовании, сделав правильную ставку на романтику Гражданской войны:

Поднимаясь к нему по дряхлой лестнице четырехэтажного дома в центре Манхэттена, я повторял ударные стихи Цветаевой, надеясь ввернуть их в разговор. Кабинет оправдал мои ожидания: на стене висел портрет Бунина в багетной раме. Хозяин ей не уступал: золотые очки, золотые часы, золотые запонки. Я, правда, представлял себе редактора кряжистым стариком со шрамом от сабельного удара времен арьергардных боев врангелевской армии в Крыму, но и этому поклонился в пояс.

– Нам нужны сильные люди, – сказал работодатель, проницательно глядя мне в глаза.

– Еще бы! – подхватил я. – «Белая гвардия, путь твой высок: черному дулу – грудь и висок».

– Рама с версткой весит сорок паундов. Справишься?

– Без проблем! – воскликнул я, хотя имел смутные представления о верстке и никаких – о паундах. – Кроме того, я согласен день и ночь писать статьи на благо освобожденной от большевиков России.

– А, – махнул рукой мой собеседник, – сочинять надо так, чтобы у комсомольцев стояло. Ну что ж, возьмем на пробу, если Седых утвердит.

– Яков Моисеевич, – крикнул он в коридор, и в кабинет вкатился лысый человек, чрезвычайно напоминавший Абажа из книги моего пионерского детства «Королевство кривых зеркал».

Исправляя ошибку, я ему тоже почитал Цветаеву.

– О, Марина, – вздохнул Седых, – она так бедствовала, что за двадцать франков вымыла бы любой сортир в Париже.

Разговор о паундах имел последствия – Генис стал метранпажем:

Дело в том, что до появления на свет компьютеров каждый газетный лист состоял из отлитых на линотипах строк, туго зажатых в раму. Помазав краской шрифт, с полосы делали отпечаток для корректуры и офсета. Потом ее разбирали, чтобы пустить в переплавку. Метранпаж, читая металлическую газету, как в зеркале, собирал статьи, заголовки и рекламу в логически стройную страницу.

Главное оружие Гениса в то время не перо, а шило, с помощью которого он извлекал строчки из тех самых металлических рамок. Собственно типографская работа – самая сложная и творческая часть выпуска «Нового русского слова». Четыре страницы самой газеты заполнялись легко:

На первой шли новости, простосердечно украденные из «Нью-Йорк таймс» и переведенные на монастырский русский с английским акцентом. Военные самолеты назывались «бомбовозами», паром – «ферри», Техас – «Тексасом», политбюро – кремлевскими старцами. Вторую полосу закрывала критическая статья о советских безобразиях. Иногда она называлась «Как торгуем, так воруем», иногда – «Как воруем, так торгуем». Третья полоса вмещала фельетон в старинном смысле, то есть пространное эссе на необязательную тему, которое не читал никто, кроме линотипистов. Четвертая страница радовала кроссвордом, именуемым здесь «Крестословицей». Все остальное газетное пространство занимали объявления. На первой полосе шли извещения о смерти, на последней – реклама кладбищенских услуг.

Петр Вайль занимался светской хроникой, помещая газетные отчеты о посещении балов институток и слета участников Ледяного похода генерала Корнилова. Отработав, друзья составляли литературные планы. Назвать их скромными трудно. Вайль и Генис намеревались создать новую литературную критику, сорвать маски с одних и признать гениальность других.

Довлатов в те дни интересовался практическими вопросами. Следует ли оставить в Европе электрическую бритву и кипятильник, если в Америке другое напряжение? Он собирает вещи, снова пишет жене, лирическое настроение не оставляет его. Из письма жене от 29 января 1979 года:

Лёша не пишет. Игорь тоже замолчал.

Одни мы на свете, ты, мама, Катя, я и Глаша. И это замечательно.

И снова многозначительный курсив. В последних письмах Довлатов сообщает, что они вылетят 22 февраля, рейсом TW-831. Самолет должен приземлиться в аэропорту имени Кеннеди в 17.20. Довлатов просит встретить их, интересуется ценами на такси. В двух последних письмах он второй и третий раз спрашивает об особенностях американской энергосети. Судьба кипятильника продолжает волновать его.

Самолет из Вены вылетает согласно расписанию. Елена Довлатова с дочерью встретили Довлатова и Нору Сергеевну в аэропорту. Теперь о том, как это отражено в прозе писателя. Одиннадцатая глава «Наших» посвящена жене. Уже на первой странице герой признается:

В Америку я приехал с мечтой о разводе. Единственной причиной развода была крайняя степень невозмутимости моей жены. Ее спокойствие не имело границ.

Были и такие интересные наблюдения:

Лену мои рассказы не интересовали. Ее вообще не интересовала деятельность как таковая. Ее ограниченность казалась мне частью безграничного спокойствия.

В жизни моей, таким образом, царили две противоборствующие стихии. Слева бушевал океан зарождающегося нонконформизма. Справа расстилалась невозмутимая гладь мещанского благополучия.

Слова о невозмутимости супруги грустно подтвердились по прилете в Америку:

В аэропорту имени Кеннеди нас поджидали друзья. Известный фотограф Кулаков с женой и сыном. Поздоровавшись, они сразу начали ругать Америку.

– Покупай «тойоту», старик, – говорил Кулаков, – а еще лучше – «фольксваген». Американские машины – дерьмо!..

Я спросил:

– А где Лена и Катя?

Кулаков протянул мне записку:

«Располагайтесь. Мы в Клубе здоровья. Будем около восьми. Еда в холодильнике. Лена».

Мы поехали домой, во Флашинг. Окружающий горизонтальный пейзаж напоминал изнанку Московского вокзала. Небоскребы отсутствовали.

Мать посмотрела в окно и говорит:

– Совсем пустая улица…

– Это не улица, – возразил Кулаков, – это хайвей.

– Что значит «хайвей»? – спросила мать.

– Большак, – ответил я.

Лена занимала первый этаж невысокого кирпичного дома. Кулаков помог нам внести чемодан. Затем сказал:

– Отдыхайте. В Европе уже ночь. А завтра я вам позвоню…

И уехал.

Я, конечно, не ждал, что меня будет встречать делегация американских писателей. Но Лена приехать в аэропорт, я думаю, могла бы…

Мы оказались в пустой квартире. На полу в двух комнатах лежали матрасы. Повсюду была разбросана одежда.

Для любившего порядок Довлатова разбросанные вещи – не только признак победившего хаоса. Это еще и символ семейного кризиса.

На самом деле Довлатова ждал вполне радушный прием. «Встречали его не только мы, но и наши друзья, которых я позвала, – рассказывает Елена Довлатова. – Получился целый кортеж – три или четыре автомобиля. Конечно, огромная компания встречающих должна была впечатлить человека, приехавшего из Советского Союза. Наконец они вышли: мама Нора, наша собачка Глаша и Серёжа. Его приятно удивило то, что Катя за это время превратилась в девушку: сразу бросались в глаза ее пышные длинные волосы (уезжала она коротко стриженная). Помню, в тот день она была одета в красивое девичье пальто. Пока мы ехали из аэропорта, у нас дома распоряжалась наша подруга Наталья Шарымова, которая готовила торжественный стол».

Я привел отрывок из «Наших» не с целью разоблачения писателя, оклеветавшего собственную жену. Я просто предлагаю сравнить жизнь писателя и то, как он ее описал. География (Флашинг), имена совпадают с действительностью. Далее начинается кропотливая работа по перелицовке реальности, превращению ее в литературу.

В «Чемодане», написанном на шесть лет позже «Наших», история появления писателя в Америке еще больше мифологизируется, отдаляется от первоисточника:

Шестнадцатого мая я оказался в Италии. Жил в римской гостинице «Дина». Чемодан задвинул под кровать.

Вскоре получил какие-то гонорары из русских журналов. Приобрел голубые сандалии, фланелевые джинсы и четыре льняные рубашки. Чемодан я так и не раскрыл. Через три месяца перебрался в Соединенные Штаты.

В Нью-Йорк. Сначала жил в отеле «Рио». Затем у друзей во Флашинге.

Август превратился в май, Австрия – в Италию, полгода усохли ровно наполовину. Жена и дочь становятся просто друзьями. По поводу джинсов и рубашек ничего определенного сказать нельзя. Помните, Довлатов отказывается от малярного труда, ссылаясь на то, что вся одежда новая и поэтому не подходит для покрасочных работ. Что-то было куплено. Но ясность и количественная точность списка обновок не могут не породить подозрений. Прелесть и определенное «коварство» прозы Довлатова состоят как раз в незаметном для глаза смещении, которое, постепенно увеличиваясь, уводит взгляд читателя от суровой прозы жизни. Да, в легкомысленном и солнечном Риме можно и даже нужно обзавестись яркими – под цвет неба – сандалиями. В скучноватой и респектабельной Вене подобное буйство красок не приветствуется.

Ради справедливости отмечу, что драматическое «творческое осмысление» в «Наших» совпадает с настроением Довлатова в те дни. Из письма Ефимовым от 9 марта:

Дорогие Марина, Игорь (Бабушка, Лена, Наташа)

Спасибо за письмо. На душе у меня просто жутко. В N. Y. ожидало болезненное личное переживание. Подробностей касаться не следует. Итак я обегал весь город. Всех допрашивал. Совершенно уподобился Федору Павл. Карамазову. Конечно – поделом. И заслужил. И сам виноват. Но все равно очень тяжело и больно. Давно я так не мучился. С Аськиных времен. Вроде бы, от горя человек становится лучше. (Кажется, это пошлость.) И вообще, для хорошего человека – любое несчастье – расплата за его собственные грехи. (И это, кажется, тоже пошлость.) Простите меня за ненужную откровенность. Но я вас всех очень люблю и очень без вас скучаю.

В те дни Довлатову казалось, что воссоединение семьи не получилось, все слова в письмах – глупые мечтания, разговор с самим собой. Эмиграция и переезд в Америку – роковые ошибки, которые уже не исправить. Да, это достаточно быстро прошло. Письмо тем же Ефимовым от 17 марта:

Дорогие Марина, Игорь!

Мне очень стыдно за то письмо. Не принимайте к сведению.

Но эта оглушенность была хорошо заметна в первые месяцы жизни Довлатова в США.

Глава вторая

Пришло время рассказать об истории создания «Нового американца». В наши дни это событие по понятным причинам разделилось на «истории». Слишком разными были отцы-основатели газеты. Также разными были следы в их судьбах от участия в общем проекте. Самая известная версия принадлежит, конечно, Довлатову. В «Невидимой газете» он рисует ситуацию, в которой оказались эмигранты условно творческих профессий – журналисты, музыковеды и даже конферансье. Вырвавшись из тисков тоталитаризма и вкусив первые плоды рыночной экономики, они ощутили растерянность. Воздух свободы пьянил все меньше, насущно вставал банальный вопрос о способах бытового существования. Даже самые предприимчивые признавали свою неспособность быстро вписаться в новый дивный мир.

Бывший фарцовщик Акула мечтал о собственном торговом предприятии. Он говорил:

– В Москве я жил как фрайер. Покупал у финского туриста зажигалку и делал на этом свой червонец. С элементарного гон-дона мог наварить три рубля. И я был в порядке. А тут – все заграничное! И никакого дефицита. Разве что кроме наркотиков. А наркотики – это «вилы». Остается «телега», честный производственный бизнес. Меня бы, например, вполне устроила скромная рыбная лавка. Что требует начального капитала… При слове «капитал» все замолкали.

Многие впадали в диванный анабиоз, погружаясь в размышления о судьбах мира и своего места в истории. Оцепенение сменялось лихорадочной вербальной активностью. Рождались проекты такой степени реалистичности, что слово «фантазия» на их фоне выглядело прагматично, серо и приземленно. При всем разнообразии мечтаний и поисков их объединяло желание совместить будущий социальный успех с творческой самореализацией. В глубине души жило согласие – коварный плод советского воспитания – на творческую победу как таковую, без материального подкрепления. Вариант исключительно финансового успеха почему-то не рассматривался. В ожидании близкого чуда прожектеры щедро делились замыслами с окружающими:

Мы все строили планы. Пока однажды Мокер не сказал:

– А я, представьте себе, знаю, что мы будем делать.

Дроздов заранее кивнул. Эрик Баскин недоверчиво прищурился. Я вдруг почувствовал странное беспокойство.

Помедлив несколько секунд, Мокер торжествующе выговорил:

– Мы будем издавать вторую русскую газету.

Гораздо позже в интервью Виктору Ерофееву дается несколько иная трактовка рождения «Нового американца»:

Потом возникла идея создать газету. Вокруг ошивались бывшие журналисты, и мы решили это делать вместе. Тут же возник вопрос – а кто нам разрешит, и выяснилось, что разрешения не требуется, просто нужно купить помещение, бумагу, техническое оборудование.

Булгаковские интонации из «Невидимой газеты» уступают место нарочито сниженному описанию. В этом варианте не назывался конкретный создатель газеты, но создается впечатление, что именно Довлатов – автор проекта. Прежде чем перейти к выяснению «родительских прав», нужно раскрыть имена прототипов героев повести.

Литературные персонажи из «Невидимой газеты» достаточно близки к реальным основателям «Нового американца». Вилли Мокер – Борис Меттер, Эрик Баскин – Евгений Рубин, Лев Дроздов – Алексей Орлов. Все они, как и Довлатов, журналисты. Самый известный из них – Рубин. Снова «Невидимая газета»:

…Многие из нас когда-то были знаменитостями. Например, Эрик Баскин. Он был известным спортивным журналистом. Редактором журнала «Хоккей-футбол». А футбол и хоккей заменяют советским людям религию и культуру. По части эмоционального воздействия у хоккея единственный соперник – алкоголь.

Когда Баскин приезжал с лекциями в Харьков и Челябинск, останавливались тракторные заводы. Вечерняя смена уходила с предприятий.

Текст близок к действительности. Рубин и правда работал в «Советском спорте» и в его «дочке» – еженедельнике «Футбол-хоккей». Спорт в небогатом на развлечение советском обществе занимал особое место. Поэтому известность и популярность Рубина, за вычетом замерших тракторных заводов, не вызывает сомнений. Отмечу, правда, что редактором ни «Футбола-хоккея», ни даже «Хоккея-футбола» он не был. Самое высокое номенклатурное достижение Рубина – должность заместителя редактора отдела спортивных игр в «Советском спорте». Об этом можно прочитать в мемуарной книге «Пан или пропал!», выпущенной в 2000 году. Читателя, клюнувшего на отчаянное название, ждет горькое разочарование. Из воспоминаний следует, что самыми лихими событиями можно считать роман женатого спортивного журналиста, коммуниста Рубина с симпатичной редакционной машинисткой Жанной, которая также состояла в браке. В итоге Рубин и Жанна счастливо соединяются. Почувствовав вкус к авантюрным поступкам, автор совершает свой второй подвиг – отправляется с семьей в эмиграцию. В общем-то, на этом перечень «крутых поворотов» в судьбе Рубина исчерпывается.

Борис Меттер работал в ленинградской отраслевой журналистике. Самый заметный факт его биографии – родство с Израилем Меттером – относительно известным ленинградским прозаиком. Публика знала дядю Бориса благодаря повести «Мухтар», по мотивам которой был снят популярный фильм «Ко мне, Мухтар!».

Самым скромным из компаньонов можно считать Алексея Орлова. Подобно Меттеру и Довлатову, он работал в ленинградской журналистике: корреспондентом сельскохозяйственной редакции Ленинградского телевидения, а потом в еженедельнике «Строительный рабочий». Из «Невидимой газеты»:

Ходили слухи, что Дроздов бежал от алиментов. Не знаю. Но человек он был довольно умелый и работящий. А это – главное.

Помимо простительного греха любвеобильности, у Орлова было еще одно пристрастие. Григорий Рыскин знал Орлова еще до эмиграции, по работе в провинциальной прессе. В повести «Газетчик» он фигурирует под фамилией Адлер:

Сказать об Адлере «спортивный журналист» – значит ничего не сказать. Мишка был чокнутый. На трибуне стадиона он завывал, потрясал кулаками, рвал клочья из бороды. Однажды во время всесоюзных соревнований по ручному мячу Адлер вырвался на поле и стал давать указания судье. Два милиционера вывели его со стадиона. Адлер не сопротивлялся. Но, удаленный с позором, Мишка объявился по ту сторону забора и продолжал инструктировать судью.

Но, как покажет будущее, неамбициозный трудолюбивый поклонник спорта Орлов имел непростой бэкграунд.

В мемуарах Рубина рассказывается следующая версия рождения газеты:

– Если бы нам удалось раздобыть в долг немного денег, – сказал я Алексею Орлову, – мы могли бы открыть спортивный еженедельник такого формата, как «Футбол-хоккей». Потребитель нашей продукции нашелся бы. Среди эмигрантов много болельщиков.

Орлов в ответ повышает ставки:

– Не спеши. Боря Меттер носится с идеей, чтобы мы втроем открыли не спортивную, а общую еженедельную газету, и какой-то бизнесмен из Нью-Джерси обещал ему помочь получить в банке ссуду.

В феврале 1979 года Орлов в письме к московскому знакомому делится своими «газетными переживаниями»:

Хоккеист, Боря Меттер и я кое-что предпринимаем в направлении своего органа. Дело это многотрудное. Требует мощных финансовых вливаний, поэтому говорить о чем-нибудь конкретном я просто не хочу. Могу только сказать, что первые шаги предприняты. О результатах судить просто-напросто рано. Одно скажу: если дело выгорит, то куча проблем будет снята сама собою.

Понятно, что под «Хоккеистом» подразумевается Рубин. Если учесть, что Довлатов прилетает в Нью-Йорк 22 февраля, то вопрос об авторстве проекта автоматически снимается. Именно Меттеру принадлежит название газеты, ставшее причиной одного из многих будущих конфликтов. Показательно, что Довлатов не просто «крайний» отец-основатель газеты. Меттер, Орлов и Рубин хорошо знали друг друга еще до эмиграции. Меттер дружил с Орловым еще со школьных времен. Орлов же, будучи яростным спортивным болельщиком, не мог не знать спортивного журналиста Рубина. Довлатов не входил в круг их общения, его знали в лучшем случае шапочно.

С другой стороны, отмечу, что издание газеты или журнала вписано в отечественный социокультурный код. Русский человек начинает обживаться на новом месте с того, что открывает печатное издание. Став его владельцем, он стремительно обрастает поклонниками, союзниками, тайными и явными недоброжелателями. Последние пытаются разоблачить недостойные приемы издания и его авторов. Часто вследствие этого на свет рождается новый печатный орган. Издатель, терпя убытки, залезает в долги, но тем не менее чувствует себя на своем месте. Окружающие, живущие куда более спокойной и обеспеченной жизнью, испытывают странную зависть и тягу к этой непростой работе. Не будет преувеличением сказать, что шальная мысль учредить собственное издание посещала голову практически каждого мыслящего эмигранта. Другое дело, что довести замысел до воплощения удавалось немногим. Именно это становилось причиной острой неприязни со стороны невоплотивших мечту.

Рубин пишет о том, что познакомился с Довлатовым летом 1979 года на радиостанции «Свобода». Довлатова пригласили выступить перед сотрудниками:

Когда слушатели собрались в конференц-зале, из-за стола, обращенного лицом к публике, поднялся баскетбольного роста красавец в голубом джинсовом костюме, жгучий брюнет с небольшими аккуратными усиками и карими, отливающими бархатистым блеском грустными глазами.

Картина знакомства, нарисованная мемуаристом, поражает прежде всего портретной живописью: очеловеченный стол вместе с изысками, «отливающими бархатистым блеском», и достаточно ясно характеризует уровень писательского мастерства Рубина. Но самое интересное – фактическая сторона события. Знакомство с Довлатовым состоялось на полгода раньше. Киевский журналист Вадим Консон организовал устный журнал «Берега». За пять долларов читатель/ зритель получал «номер», состоявший из выступлений авторов разной степени известности. В письмо Игорю Ефимову от 22 марта 1979 года Довлатов вложил программу «Берегов». Из нее мы узнаем, что 17 марта можно было услышать «Последние стихи А. Галича» в исполнении Татьяны Брохиной. Далее Марк Поповский рассказывал о своих встречах с академиком Сахаровым. Затем для разгрузки аудитории Юлия Тролль веселила публику рассказом «Что делать, или Шота Пичхадзе в Америке». В нем рассказывалось о «злоключениях эмигрантов в Америке». Образец прозы Тролль:

Сидящие за столом были приблизительно одного возраста – кому под сорок, кому за сорок, за исключением одной миловидной старушки. Обычно, глядя на старую женщину, бывает трудно определить степень ее добродетели в молодости – все старушки чаще всего выглядят абсолютно безупречными в этом смысле. Фаина Семёновна же, сидящая за столом рядом со своим сыном Борисом, была на редкость кокетливая и, можно сказать, пикантная старушка, так что присутствие ее ни в ком не вызывало ощущения диссонанса.

У Фаины Семёновны есть сын – Алик, у Алика жена – Нонна. В общем, уровень понятен. Интересно, что рассказ Тролль напечатан в февральском номере обыкновенного печатного журнала «Время и мы». Этот номер открывается рассказом Довлатова «В гору», позже ставшим частью «Компромисса». А вот это и вызывает «ощущение диссонанса». Проблема заключалась как раз в том, что на страницах и площадках одного издания присутствовали одновременно два таких разных автора.

Далее выступал Рубин со «Спортивным обозрением». Закрывался журнал довлатовскими «Записными книжками писателя». В качестве них выступали отрывки из «Невидимой книги». Кроме этого, в программе присутствовал загадочный безымянный «кинофильм», который должен был комментировать такой же анонимный «режиссер». Встречи проходили в еврейских центрах и синагогах. По воспоминаниям Рубина, количество зрителей не превышало сорока-пятидесяти человек. Довлатов пользовался определенным успехом. В цитируемом письме Ефимову он предлагает выслать ему сто экземпляров «Невидимой книги», которую собирался продавать за три с половиной доллара благодарным слушателям, которые могли бы, таким образом, превратиться в полноценных читателей. Проффер высылает запрошенные экземпляры. В письме от 4 мая 1979 года Довлатов сообщает о своем триумфе:

Сообщаю также, что пятьдесят невидимых книжек были раскуплены за десять минут. С толчеей и конфликтами (Есть свидетели).

Практичный Консон решает оптимизировать расходы и вычеркивает Рубина из виртуальной, как, впрочем, и сам журнал, гонорарной ведомости. Довлатов в знак солидарности с Рубиным прекращает сотрудничество с Консоном. Рубин, потрясенный подобным благородством Довлатова, организует его встречу со своими компаньонами по грядущему изданию.

Елена Довлатова в предисловии к книге мужа, составленной из текстов, опубликованных в «Новом американце», пишет:

Через несколько месяцев после приезда Сергея в Нью-Йорк Боря Меттер позвал нас на встречу, которая состоялась в квартире у Жени и Жанны Рубиных.

В тот вечер долго и шумно обсуждали, какой должна быть новая газета. Она должна была отображать все аспекты жизни эмигрантов, отвечать на множество вопросов: от того, на какие курсы по изучению языка пойти, где купить мебель, как найти врача, где снять квартиру, как провести досуг, какие книги и где купить или взять прочесть, до советов экономистов и врачей. Все материалы должны быть написаны живо, увлекательно и хорошим русским языком.

Довлатова, как и Евгений Рубин, несколько смещает, удлиняет хронологию. Как я сказал, о своем участии в «Берегах» Довлатов пишет Ефимову 22 марта. Но Ефимову приходит от Довлатова два письма, датированных 22 марта. Первое заканчивается меланхоличным пассажем:

В Нью-Йорке, если приглядеться, довольно много всевозможных затей и затейливых возможностей. Может быть, я рискну не становиться грузчиком или доор-меном. Есть всякие соображения…

Второе послание начинается на иной ноте:

Дорогой Игорь!

Извините, что обращаюсь под копирку. Сразу же перехожу к делу. В Америке создается новая газета. Вероятно, я буду иметь к ней отношение. Возможные скептические доводы мне известны. Я их долгое время разделял. Что же меня убедило в практической целесообразности этой затеи? В чем индивидуальность новой газеты? Каковы деловые перспективы?

Нынешние русские газеты обращены к эмиграции вообще. В поле их зрения – Россия главным образом. Новая газета обращается к третьей эмиграции. К людям, приехавшим навсегда. Пытающимся найти свое место в амер. жизни.

Довлатов пишет о том, что газета мыслится как «деловое издание» с мощным информационным блоком, касающимся юридических, трудовых, социальных проблем и вопросов. Далее он обращается к Ефимову с просьбой:

О чем я прошу и умоляю?! Пришлите что-нибудь свое. Бесплатно. Полгода мы работаем бесплатно. В дальнейшем предполагаются гонорары.

Пришлите что-нибудь. Я обращаюсь лишь к тем, у кого нет бездарных вещей. Обратитесь к талантливым знакомым. Настоятельно прошу.

И в финале послания:

Буду ждать. Все меня считают легкомысленным, и правильно. Но сейчас я действую очень трезво, увидите. Не откликнитесь – запью!

Буду очень ждать. Объем – как можно больше. Но благодарю и за одну страницу.

На что здесь следует обратить внимание. Во-первых, с высокой долей вероятности судьбоносная встреча с учредителями газеты, о которой пишет Довлатова, состоялась вечером 22 марта. После нее Довлатов и сел писать «письма под копирку». Во-вторых, и это намного важнее «датского вопроса», перед нами уникальный документ. Я цитировал и еще приведу немало выдержек из эпистолярного наследия писателя. Многие читатели, знакомые с перепиской Довлатова, подтвердят, что это самое светлое, оптимистичное его письмо. Никаких признаков, увы, хорошо знакомого нам скепсиса, переходящего в депрессию, мрачных прогнозов на фоне тягостной действительности. Писатель здесь, как он сам написал, «легкомысленен» в высоком и светлом пушкинско-моцартовском ключе.

Еще за день до этого, 21 марта, Довлатов пишет письмо Людмиле Штерн. В нем он размышляет о своих литературных перспективах в Америке:

Моя растерянность куда обширней средних эмигрантских чувств. В этом-то плане на что мне жаловаться? В газетах обо мне пишут. По радио говорят. Дважды выступал почти бесплатно, но с успехом. Книжки выходят и будут выходить. Есть четыре издательских предложения. Все – несолидные. Ни денег, ни престижа. Есть халтура на радио Liberty. В «Новое Русское Слово» пиши хоть каждый день. (Кстати, о тебе написали мои приятели Вайль и Генис, номер за 20-е. По-моему, грамотно и справедливо.) Работу пока не ищу. Рано. Посещаю английские курсы. Бесплатные, а следовательно – некачественные. Уверен, что в 2–3 месяца подвернется работа. Тут два еврея создают новую газету. Преображается Liberty, а значит, будет вакансия. Но это все <…>.

Что касается восстановления стыдливых отточий, то вероятностный вариант реконструкции полнозвучия мы находим опять же в переписке Довлатова. Вот письмо от 28 марта 1990 года, адресованное Израилю Меттеру. Да-да, тому самому дяде Бориса Меттера:

Писал ли я Вам, что наш ребенок Коля ввел в эмигрантский обиход новое слово, живо подхваченное массами? Как-то раз Лена дала ему утром кашу, он потрогал ее ложкой и говорит: «Это – хунья». Лена спросила – что?! И Коля внятно повторил: «Хунья! Папа всегда говорит такое слово – хунья».

Приняв эту небеспочвенную гипотезу, следует признать, что перспективы издания русской газеты в Америке Довлатов считал «хуньевыми».

Что произошло на встрече? От чего Довлатов воспрял духом, отказавшись от перспективной и солидной должности доор-мена – швейцара? Довлатов поверил. Он увидел, что газета – не пустые эмигрантские разговоры, гипнотическое взаимное убалтывание. Газета, прежде всего, делается людьми. Довлатов поверил в Меттера, Орлова и Рубина. Он увидел в них то, чего ему всегда не хватало в себе: уверенность, деловитость, внутреннее спокойствие. Чудо, что они позвали его в команду. Из воспоминаний Елены Довлатовой:

Домой в этот вечер мы ехали окрыленные. Сергей уже в метро обсуждал план работы своего отдела. Придумывал рубрики. Планировал, каких авторов нужно привлечь и заинтересовать работой в газете.

В повести «Невидимая газета» Сергей описал этот период. Но написано это было уже с позиций так или иначе осмысленных, уже после завершения большого этапа.

Тогда же… Невозможно описать то состояние, те ощущения первых дней. Невозможно было без волнения думать о том, что ты нашел себе место в новой жизни. И не просто место, а возможность делать, что умеешь. И это не отупляющая физическая работа, а творческая. Все время хочу сказать «в достаточной степени», потому что Сергей не считал журналистику делом своей жизни. До сих пор это был способ заработать на жизнь. Потому что главным было – жить жизнью профессионального литератора, писателя.

Нахлынувшее ощущение сопричастности большому делу отдавало сентиментальностью, но оно вполне объяснимо. Из письма Штерн от 8 июня 1979 года:

Мои товарищи и коллеги – прелесть. Расскажу о них коротко. Боря Меттер – Остап, командор. Женя Рубин – Паниковский, я – Шура Балаганов. Орлов – Адам Козлевич. И «антилопа» есть. Все, кроме меня, умеренно и охотно пьющие. Все рослые и толстые. Широкие и веселые.

В письме Ефимову 17 января 1980 года Довлатов повторяет практически слово в слово ильф-петровскую классификацию своих компаньонов. Довлатов тоже хотел быть «широким и веселым». Даже конфликты между соратниками вызывают почти умильное чувство. Из того же письма:

Мы без конца ругаемся. А Меттер с Рубиным даже подрались, шумно и неумело. После чего у обоих распухли щеки.

Причины для драки были. Выход первого номера «Нового американца» все время откладывается и переносится. Сначала открытие планировалось на июнь-июль. Затем дата обрела четкость и ясность, сместившись на 4 сентября 1979 года, интригующе близко ко дню рождения самого Довлатова – 3 сентября. Увы, день рождения не нашел своего естественного продолжения. Что для Довлатова, скорее всего, было не самым плохим вариантом. Издание газеты, по признанию писателя, оказалось «гораздо дороже и сложнее, чем выпускать журнал».

При этом материальная сторона проекта обрела одновременно пугающую и будоражащую сознание осязаемость. Из письма Ефимову от 25 мая:

Газетные дела резко продвинулись. До первого мы покупаем две наборные машины (ибо с первого июня они дорожают на восемь процентов). Фирма обязуется доставить их в течение 60 дней. Это значит, что за 2 месяца надо решить все оставшиеся проблемы, чтобы машины потом не стояли.

В следующем месяце делается еще один шаг к реализации мечты. Из письма к Ефимову от 6 июня:

Теперь о газете. Мы сняли офис на Бродвее. Таймс-сквер, 1. В небоскребе. Правда, на 7 этаже. Это по ленинградским меркам – угол Невского и Литейного. Заказали телефон, визитки, бланки и прочую канцелярщину. Приобрели в рассрочку дивную машину, которая втрое умнее меня. В общем – начали.

Поступательные шаги к успеху сопровождались досадными срывами, связанными с финансовой неграмотностью, если не сказать наивностью, компаньонов. Из интервью Елены Довлатовой в Elegant New York:

И вот Б. Меттер нашел какого-то человека, американца, который вдохновился идеей новой русской газеты, имел счет в банке и мог, как он заверил нас, купить наборную машину в кредит. Мы собрали 900 долларов на депозит, что было для нас значительной суммой, отдали деньги этому американцу, но он растаял вместе с нашими деньгами – больше его никто не видел. Еще раз собрать деньги было нереально.

Увы, и «козырное место» по адресу 1, Times Square имело свой существенный минус. Из цитированного выше интервью жены писателя:

Правда, никому, кроме самых близких, не было известно, что размером она была с кладовку, в которой даже письменный стол едва помещался. Сотрудники редакции и их гости часто сидели на полу, а дверь в коридор почти всегда держали открытой, иначе в комнатке можно было задохнуться. Иногда, когда собиралось слишком много народу, сидели на полу и в коридоре.

К сожалению, даже волшебная машина не ускорила выпуска «Нового американца». Тут нужна была «машина времени». Проблема заключалась, в частности, в запутанных финансовых вопросах. Компаньоны, уверенные в неизбежном успехе предприятия, выбрали бизнес-модель для газеты. Это означало, в частности, невозможность получения государственных субсидий. Деньги для издания следовало получить в форме личных банковских займов. Пробивал заем неугомонный Борис Меттер. Первоначально партнеры рассчитывали на 25–30 тысяч долларов. В итоге банк одобрил кредит лишь на 16 тысяч. Дадим слово Рубину:

Наконец этот исторический день наступил. Собираясь звонить Довлатову, чтобы передать праздничную новость, я предвкушал удовольствие от его счастливого смеха, от буйной радости, которую он не станет сдерживать. Но услышал я в трубке скучный голос, произнесший слова, явно приготовленные заранее:

– Ребята, я с вами во всем, кроме денег. Рисковать деньгами я боюсь. Так что отправляйтесь в банк без меня.

В интервью Виктору Ерофееву писатель обходит этот вопрос:

В результате мы раздобыли 16 тысяч долларов, смехотворную по сегодняшним временам сумму, и с этого началась еженедельная газета «Новый американец», форматом как «Неделя», но 48-страничная.

Причины, по которым Довлатов отказался ставить подпись под банковскими документами, могут быть различными. Но в числе главных – отсутствие уверенности в своем положении. Семейная жизнь только начинала склеиваться, литературное положение вызывало вопросы. О работе речи вообще не шло. Разовые гонорары на «Свободе» (в марте Довлатов получил за выступления 300 долларов) и посещение ювелирных курсов трудно назвать надежным фундаментом для первых самостоятельных денежных операций. Не будем забывать и о том, что Довлатов самый младший по эмигрантскому стажу среди компаньонов. Но в любом случае соучредители не слишком расстроились по поводу отказа Довлатова взять на себя финансовые обязательства. Из воспоминаний Рубина:

Орлов, по своему обычаю, промолчал – он вообще предпочитал роль статиста. Меттер тоже отреагировал спокойно, но, думаю, в душе порадовался: не придется делиться будущими миллионами с лишним партнером.

В переписке с Ефимовым писатель признается в малодушии. Из январского письма за 1980 год:

Мое положение в газете неожиданно стало очень выигрышным. От займа я уклонился, как неимущий. Функции же сохранил. И зарплату, если таковая возникнет, начну получать раньше всех.

С другой стороны, слова Довлатова «мы раздобыли 16 тысяч долларов» находят подтверждение в воспоминаниях Елены Довлатовой:

Не буду останавливаться здесь на том, что пришлось пережить каждому из четырех главных работников и их женам, которые мужественно переносили все невзгоды наравне с мужьями, поддерживая их, вселяя уверенность в том, что дело выйдет. И самые первые расходы на газету были поровну оплачены женами четырех журналистов.

«Мы», таким образом, следует трактовать расширительно. Можно сказать, что издание «Нового американца» из проекта четырех бывших советских журналистов превратилось в общее дело четырех эмигрантских семей.

Одновременно с поисками редакционного помещения семья Довлатовых решает собственный квартирный вопрос. В конце лета 1979 года Довлатовы переезжают в Форест-Хиллс – район того же Квинса, где они снимали перед этим двухкомнатную квартиру. Писатель аргументировал необходимость переезда наличием хорошей школы и общим престижем района. Довлатову очень нравилось рассказывать о страшной криминальной ситуации в Нью-Йорке. Говорил он об этом и в письмах, например, неоднократно упоминал, что вынужден вооружиться двумя пистолетами: один для защиты дома, с другим – большим по размеру – писатель отправлялся на вылазки в город. Не чуждался Довлатов и некоторой театральности. Из воспоминаний Наума Сагаловского:

Наша первая с Довлатовым встреча произошла в декабре 1980 года, когда я со старшим сыном Леней приехал в Нью-Йорк. Мы встретились недалеко от редакции «Нового Американца», на Таймс-сквер. Приблизился к нам высокого роста, крепкий на вид красавец-мужчина и сказал: «Это опасное место. Немедленно уходим», чем сильно меня удивил. Интересно, кто такого гиганта мог обидеть?

Сначала семья вселилась в квартиру на первом этаже по адресу 65-й проезд. Отмечу, что американский «drive» означает несколько иное по сравнению со скромным отечественным «проездом». Из письма Елены Довлатовой автору:

Вы знаете, какой длины наш 63 Драйв? По нему можно ехать на машине не меньше получаса. И это несколько почтовых индексов.

Но вскоре состоялся новый переезд. Семья переселилась в дом напротив – пересечение 108-й улицы и 63-го проезда. Интересно, что такие «спринтерские» переезды можно назвать характерными для Довлатовых. Классический ленинградский адрес писателя – две коммунальные комнаты на Рубинштейна, 22. Во время «таллинской экспедиции» Довлатова Нора Сергеевна и Елена съехались в двухкомнатную квартиру на Рубинштейна, 23. В октябре 1980 года семья сняла на шестом этаже трехкомнатную квартиру, в которой писатель прожил все свои американские годы.

Параллельно с издательскими хлопотами шла какая-то литературная жизнь. Тридцатого апреля в Нью-Йорке прошла конференция, которую организовал Александр Глезер – хозяин издательства «Третья волна» и одноименного альманаха. Отчет о ней разместили в 7–8-м выпуске альманаха. Из него мы узнаем, что сам Глезер в начале работы прочитал стихи Сапгира и рассказал о работе своего издательства. После него выступили Юрий Мамлеев, Довлатов и Михайло Михайлов. Последний – югославский диссидент русского происхождения. Можно предположить, что Глезер пригласил его для колорита и придания происходившему действу солидности. А оно явно нуждалось в этом. Из отчета:

По окончании длившейся почти три часа конференции певица Марта Ковалевская, в прошлом – ленинградка, в сопровождении инструментального ансамбля исполнила старинные русские и цыганские романсы.

Мамлеев в своем выступлении бегло обрисовал положение нонконформистской литературы в Советском Союзе. Но центральное место отведено изложению его собственного рассказа «Изнанка Гогена». В нем Мамлеев поднял такую действительно непривычную для советской прозы тему, как вампиризм и «совместная жизнь вампиров». Свою цель писатель видит в следующем: «Показать субъективный внутренний мир вот этих нечеловеческих сущностей».

Довлатов говорил о менее экзотических предметах, но с гораздо большей экспрессией. Он неожиданно заступается за Бродского:

Вот, когда я ехал из Вены сюда, мне стало известно, что, вот, есть, например, такой «Новый журнал», который редактирует Роман Гуль, человек абсолютно достойный. Он выпустил прекрасную книжку «Одвуконь», про русскую литературу там… (ему много лет, он дружил с Куприным, с Карамзиным, не знаю, с Кантемиром, все замечательно… Вот) но мне рассказала одна приятельница в Нью-Йорке, что Бродского он печатать не хочет, а для людей моего поколения – литератор Бродский – это такой непререкаемый кумир, и вот, тем не менее, печатать его в «Новом журнале» не хотят. Это Бродского!..

Довлатов не желает сбавлять драматического накала и неожиданно переходит от трудной жизни Бродского к не менее тяжелой судьбе Лимонова:

Он – неоклассицист, так сказать, традиционного направления, могу с любого места цитировать… Это старинная классика, просто так похоже на Блока, что невозможно слушать. Вот. Не хочет Гуль печатать Бродского! Куда же деваться Лимонову? Вообще, я думаю, что Роман Гуль в один сабвей с Лимоновым не вошел бы! Как можно! Все речь о том же. Значит, с Бродским не выходит, с Лимоновым не выходит, там, в Париже, свои дела, я много слышал о парижских распрях. Это все было печально, непонятно… Такие талантливые люди, как Синявский, Амальрик, там я не знаю, Глезер, Целков… не ладят, не могут уместиться на одной журнальной странице… и все полны талантов. Здесь же Запад, ну, издавайте журналы, ну, не выйдет, значит, эти журналы вылетят в трубу… все прекрасно, все замечательно! Вот.

Дальше писатель начинает говорить о себе:

К чему я клоню, собственно? У меня вообще нет проблем. Мне еще в Вене сказала одна близкая приятельница, что «Серёжа, твои дела обстоят прекрасно. Ты – средний, общедоступный, общепонятный и общеприемлемый!» Значит, меня печатают везде: вот и Глезер сказал, что будет печатать, и Виктор Борисович Перельман сказал, что должен напечатать, все континенты земного шара, все замечательно… Но есть люди со сложной стилистикой…

Перед нами типичный пример уничижительного «самовосхваления» Довлатова. «Все континенты земного шара» запускают в печать тексты писателя не в силу его невыносимой гениальности, а потому что он: «средний», «общепонятный» и «общедоступный». Здесь, конечно, бросается в глаза определение «средний». Не каждый писатель отважится сказать такое о себе.

Следующее рассуждение Довлатова посвящено авторам «Третьей волны», о которых нам еще придется много говорить:

Я очень рад, что в этот журнал пришли два критика-литературоведа Вайль и Генис. Они там с каждым номером пишут все лучше. У Вайля и Гениса есть такая поразительная способность – они не просто имеют дар тонкого и глубокого анализа, но они, кроме того, имеют способность пользоваться стилистикой рецензируемой вещи для того, чтобы придать значимость собственным соображениям. Скажем, их критическая статейка о Вене Ерофееве написана превосходно, она выше всяких похвал, я не думаю, чтобы кто-то писал сейчас на таком уровне на Западе.

Мимоходом отмечается «основательно талантливый Юрьенен», который, правда, «тяжеловатый». Констатирующая часть выступления Довлатова заканчивается на безусловно оптимистической ноте, касающейся его лично, и некоторым сомнением в будущности русской зарубежной печати:

Все замечательно… Посмотрим, кто прогорит, вылетит в трубу, у кого не хватит денег… Все они издаются на собственные средства, все вкладывают собственные пиджаки в эту программу. У меня положение особое, у меня и так все хорошо. Вот.

В последней части выступления Довлатов по просьбе Вайля развлекает публику чтением «Записных книжек», вошедших позже в «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM». Всего обещается пять записей, но, увлекшись, писатель читает двенадцать.

Как я и говорил, отчет о конференции печатается в «Третьей волне». Вскоре альманах внимательно прочитали в ардисовских подвалах. Ефимов, отвечавший Довлатову редко и явно неохотно, пишет ему 2 сентября 1979 года:

Дорогой Серёжа!

Мои девочки начинают хихикать еще до того, как я успеваю распечатать конверт с письмом от Вас. И Вы их почти никогда не разочаровываете – спасибо. Еще мы получили «Третью волну» с портретом и записью речи. Очень смешно, но, конечно, злодей Глезер мог и убрать все «вот» и прочие паразитические образования, которые вообще-то Вам не свойственны.

Заодно Ефимов сообщает, что не собирается выполнить просьбу Довлатова – перенести текст с фотопленки на бумагу.

Заведение, которое печатало мои пленки, берет по 13 центов за кадр. Однажды оно отказалось печатать: пленка была сильно плохого качества. Они находятся в получасе езды от нас, поэтому, честно Вам скажу, мне это хлопотно.

Как видим, «хихикают» не только «девочки» Ефимова. Довлатов отвечает на открытую провокацию привычным для себя способом – саморазоблачением. Начало его ответного письма от 23 сентября, обращенного и к Ефимову, и к «девочкам»:

Дорогие мои, здравствуйте!

Начну с злополучного выступления у Глезера. Я действительно тогда напился. Настолько, что поспал возле Рокфеллер-центра. Затем излил весь этот бред. В конце речи чуть не упал с эстрады. В президиуме сидел развязно. Махал приятелям в зале. Делал знаки относительно – продолжать. Рядом сидел укоризненный хмурый еврей. Оказался югославским диссидентом Михайловым. Начал (Михайлов) выступление словами: «Я ничего не понимаю». Потом мне сказали, что он все свои выступления начинает именно так.

Из письма становится понятно, что выступление бывшей ленинградки Ковалевской с цыганскими и русскими романсами концептуально соответствовало карнавальной атмосфере мероприятия. Также понятна природа иронии Ефимова. Кто такой Довлатов, чтобы где-то перед кем-то выступать. Какое выступление, какой портрет… Человековедческая ограниченность Ефимова – автора «психологической прозы», не позволила увидеть и понять, о чем в действительности говорил Довлатов. Ефимов «прочитал» его выступление как неприкрытое хвастовство. Слова о себе как о «среднем писателе» – неловкое кокетство, лишь подчеркивающее глуповатое самодовольство недалекого автора.

Ответное слово Довлатова – приглашение к покаянию было с благодарностью принято – скорее всего, пришлось по вкусу адресатам: хотя обоснованные предположения не подтвердились, реальность оказалась тоже недурной. Но речь Довлатова при всей ее спутанности и наличии пресловутого «вот» несет в себе не только определенную информацию, но и дает представление о внутреннем состоянии писателя. Его «особое положение» и «отсутствие проблем», так же как и развязное поведение в президиуме, – следствие понимания простой вещи. Да, он публикуется, его печатают в ведущих эмигрантских изданиях. В силу специфики любое зарубежное русскоязычное издание можно смело назвать ведущим. Формально список довлатовских публикаций можно назвать солидным. Перечислим некоторые из них. В упомянутом 7–8-м номере «Третьей волны» рассказ «Высокие мужчины» – часть «Компромисса». В пятом номере «Эха» Марамзина рассказ «Дорога в новую квартиру» из рассыпанного эстонского сборника и эссе «Рыжий», посвященное старому знакомому – Уфлянду. Кстати, начало текста – пример классической довлатовской автохарактеристики:

Поэты, как известно, любят одиночество. Еще больше любят поговорить на эту тему в хорошей компании. Полчища сплоченных анахоретов бродят из одной компании в другую…

Уфлянд любит одиночество без притворства. Я не помню другого человека, столь мало заинтересованного в окружающих. Он и в гости-то зовет своеобразно.

Звонит:

– Ты вечером свободен? – Да. А что?

– Все равно должен явиться Охапкин (талантливый ленинградский поэт). Приходи и ты…

Мол, вечер испорчен, чего уж теперь…

Думается, что в ленинградский период Довлатов в подобном стиле получал не одно приглашение, не только от Уфлянда.

В следующем, 6–7-м номере отрывки из «Соло на ундервуде». Переходим к «Времени и мы». Как я уже говорил, в 38-м номере рассказ «В гору». Через номер публикация рассказа «Черным по белому» – части «Компромисса». Переходим к самому богатому и влиятельному журналу – «Континенту». В № 19 рассказ «Юбилейный мальчик» также из «Компромисса». И это публикации за 1979 год.

В отличие от многих бывших советских авторов, состоявшихся на родине или неизвестных, Довлатов не испытывал особых надежд на свое литературное будущее в эмиграции. Это не следствие особой осторожности, игры в смирение с расчетом обмануть судьбу, осаживающую чересчур уверенных в себе. Довлатов как раз не верил в себя. Его эмиграция, как ни странно, носила в первую очередь личный характер. Заявление в ОВИР совпадало с действительностью. Довлатов хотел соединиться с семьей. Попав в «свободный мир», он не освободился от комплексов и разъедающей рефлексии. Более того, они приобрели несколько новое измерение.

Для большинства эмигрировавших писателей, или тех, кто считал себя писателями, Запад – место, где они не только опубликуют, напишут то, что нельзя было печатать и писать в Союзе, но и получат после этого и вследствие этого славу и деньги. Вспомним хорошо знакомого нам Василия Павловича Аксёнова. Не так давно вышли книга дневниковых записей Семёна Ласкина, приятеля Аксёнова со времени их совместной учебы в 1-м Ленинградском медицинском институте. Сам Ласкин впоследствии также пришел в литературу, став достаточно известным ленинградским прозаиком. Дневники комментирует сын Ласкина – Александр. Семён Ласкин пишет в дневнике, что Аксёнов называл «Ожог» нобелевским романом. Достаточно красноречиво. Об отъезде Аксёнова вспоминает Александр Ласкин:

Его решение не стало для нас неожиданностью. Все же не зря велись разговоры об упомянутом «нобелевском» романе, да и сам роман был красноречив. Кстати, Василий Павлович не оставлял его дома в Москве, а постоянно возил с собой. Когда он жил у нас, то рукопись – в соответствии с советами профессионального конспиратора Красина – помещалась на самую далекую полку платяного шкафа.

Как видите, «крамольный роман» старательно, пусть и неумело завертывался в слой обертки, создающей романтическую «историю книги». О том, как Аксёнов получил свою Нобелевку, я еще расскажу.

Для Довлатова проблемы Нобелевской премии не существовало. Его переживания сводились к вопросу, пройдут ли его тексты, как бы это высокопарно ни звучало, испытание свободой, когда расстояние между его книгой и читателем сократится до естественного для писателя минимума: покупателя, стоящего у книжной полки. Подобная перспектива страшила в первую очередь. Исчезли основания для объяснения череды неудач, томительных ожиданий, заканчивавшихся отказами, реальными или мнимыми цензурными рогатками.

Участие в создании газеты и работа в ней – хороший способ отложить на какое-то время писательский проект. Обратим внимание, что в это время Довлатов выступает на публике с чтением записных книжек, печатает их в журналах. И это не попытка заработать быструю славу анекдотами. Довлатов не уверен, что его серьезные вещи найдут понимание и признание. Это стремление занять себя тем, что умеешь делать. Работать рядом с людьми, которые также умеют и понимают. Довлатов приходит в состояние, когда кажется, что получиться может все, стоит только захотеть. Между делом он предлагает Профферу через Ефимова открыть книжный магазин в Нью-Йорке, который бы торговал продукцией «Ардиса». Письмо от 19 мая:

Разве это фантастика – открыть крошечный (но симпатичный и в хорошем месте) магазин? Продавец, директор, курьер в одном лице с окладом в 300 долларов в месяц – есть. Это я.

Неожиданный ход. А как же «Новый американец», купленные в кредит умные машины? Не проблема, рождается новый проект. Книжный магазин уже не нужен. Лучше развозить книги по торговым точкам. Письмо от 23 мая, не прошло и недели:

Я нашел человека, который этим займется. Он филолог из Москвы, Косман, 25 лет. Работал в такси, есть машина. Торговать не рвется, просто заинтересовался. Мне кажется, очень порядочный человек. Сдержанный и трезвый… Развозит книги по магазинам и т. д.

И дальше:

За Мишу Космана полностью отвечаю.

Третьего июня Ефимов пишет:

Ваш протеже Миша Косман постыдно слинял, как только дошло до дела.

Довлатов не сдается, хотя полностью принял и разделил упреки в адрес «московского филолога». Письмо от 6 июня:

Миша Косман отпал. И черт с ним. Тут все хором говорят, что затея с магазином – идиотизм. Что с этого начинал Кухарец («Руссика»). Что многие пытались. Что книги просто украдут. И т. д. Косман – вялый плешивый человек, напугался и отпал. Я же продолжаю считать эту затею реальной. Скептики не учитывают темпа и качества эмиграции.

Пусть косвенно, но Довлатов называет себя здесь оптимистом. Даже постоянные переносы срока выхода «Нового американца» не охлаждают энтузиазм. Заем, взятый Рубиным, Меттером и Орловым, сделал выход газеты необратимым явлением. Начало зимы прошло в беготне и суете. Главная борьба за два ресурса: возможных подписчиков и рекламу. Вопрос о рекламе делился на две составляющих. Первая: привлечение рекламодателей в «Новый американец». Компенсируя свое неучастие в займе, Довлатов делает креативный взнос в дело будущего неизбежного процветания газеты: придумывает подписку-страховку. Все старались обеспечить хотя бы какую-то финансовую подпитку газеты. Вторая проблема, связанная с рекламой самого издания. И тут возникла проблема экзистенциального толка. Создатели «Нового американца» обратились в «Новое русское слово» с заявкой о рекламе. По сути, газета Седых должна была разместить объявление о появлении своего прямого конкурента. Хотя понятие «конкурент», следует признать, слишком мягкое и не отражает всего накала борьбы. «Новый американец» с момента своего замысла мыслился как антитеза «Нового русского слова». Вспомним слова Елены Довлатовой о задачах газеты: «Все материалы должны быть написаны живо, увлекательно и хорошим русским языком». И это не пустые слова: «Газета должна широко представлять и отражать…» Стилистически Седых и его журналисты застряли в середине 1940-х годов, воспроизводя язык и приемы эмигрантских изданий «первой волны».

В «Невидимой газете» Довлатов вспоминает о своих впечатлениях после знакомства с «Новым русским словом» и его главным редактором. При этом газета переименовывается в «Слово и дело», а Седых фигурирует под фамилией Боголюбов:

Шесть месяцев я регулярно читал газету «Слово и дело». В ней попадались очень любопытные материалы. Правда, слог редакционных заметок был довольно убогим. Таким языком объяснялись лакеи в произведениях Гоголя и Достоевского. С примесью нынешней фельетонной риторики. Например, без конца мне встречался такой оборот: «…С энергией, достойной лучшего применения…»

А также: «Комментарии излишни!»

При этом Боголюбов тщательно избегал в статьях местоимения «я». Использовал, например, такую формулировку: «Пишущий эти строки».

Сказанное о Боголюбове-Седых распространяется и на газету:

Шестьдесят лет «Слово и дело» властвовало над умами читателей. Шестьдесят лет прославляло монархию. Шестьдесят лет билось над загадкой советской власти. Шестьдесят лет пользовалось языком Ломоносова, Державина и Марлинского.

Достается Седых и как писателю. Довлатов прилежно, с карандашом прочитал художественную прозу «Боголюбова». Из письма Ефимова 21 апреля:

Писатель он странный. У него редкий тип бездарности – полноценная, неуязвимая и кропотливая бездарность. Все грамотно, все на месте. «Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась…» Кроме того, он побил своеобразный рекорд. Шестьдесят лет печатается, издал 14 книг, и ни единая не переведена.

Тема продолжена 4 мая:

Не уверен, что Седых опубликует рецензию. Отношения неважные. Я его глупо и широко дезавуирую. Утверждаю, что его слог непритязательностью граничит с пустотой.

Еще до «объявления войны» Довлатов посещает газету и беседует с заместителем главного редактора. Чудесная сцена в «Невидимой газете»:

Он напоминал прогрессивного горкомовского чиновника эпохи Хрущёва. В голосе его звенели чеканные требовательные нотки:

– Устроились?.. Прекрасно!.. Квартиру сняли?.. Замечательно!.. Мамаша на пенсии?.. Великолепно!.. Ваша жена работает у нас?.. Припоминаю… А вам советую поступить на курсы медсестер…

Очевидно, я вздрогнул, потому что заместитель добавил:

– Вернее, медбратьев… Короче – медицинских работников среднего звена. Что поможет вам создать материальную базу. В Америке это главное! Хотя должен предупредить, что работа в госпитале – не из легких. Кому-то она вообще противопоказана. Некоторые теряют сознание при виде крови. Многим неприятен кал. А вам?

Он взглянул на меня требовательно и строго. Я начал что-то вяло бормотать.

– Да так, – говорю, – знаете ли, не особенно…

– А литературу не бросайте, – распорядился Троицкий, – пишите. Кое-что мы, я думаю, сможем опубликовать в нашей газете.

Затем появляется «пишущий эти строки»:

В этот момент заглянул Боголюбов и ласково произнес:

– А, здравствуйте, голубчик, здравствуйте… Таким я вас себе и представлял!..

Затем он вопросительно посмотрел на Троицкого.

– Это господин Довлатов, – подсказал тот, – из Ленинграда. Мы писали о его аресте.

– Помню, помню, – скорбно выговорил редактор, – помню. Отлично помню… Еще один безымянный узник ГУЛАГа… – (Он так и сказал про меня – безымянный!) – Еще одно жертвоприношение коммунистическому Молоху… Еще один свидетель кровавой агонии большевизма…

Потом с еще большим трагизмом редактор добавил:

– И все же не падайте духом! Религиозное возрождение ширится! Волна протестов нарастает! Советская идеология мертва! Тоталитаризм обречен!..

Прекрасен и портрет Боголюбова:

Редактору было за восемьдесят. Маленький, толстый, подвижный, он напоминал безмерно истаскавшегося гимназиста.

Как всякий настоящий писатель, Довлатов использует метафоры, предполагающие нелинейное прочтение. В «гимназисте» обыгрываются претензии на особую, «мистическую» связь с дореволюционной Россией.

Несомненно, под влиянием Довлатова описывается Седых в повести Григория Рыскина «Газетчик»:

По приезде в Нью-Йорк я тотчас явился к старику Чарских. Его кабинет напоминал выставку подарков. Тут была хохломская балалайка, льняные полотенца с петухами, граненый тульский самовар. Дары третьей волны. Он сидел в вольтеровском кресле за широким столом красного дерева, под портретом царя-мученика, чистый, промытый, моложавый, как будто только что набальзамированный. Вычитывал по мокрой полосе свою статьюшку, разглядывал каждую буковку сквозь тяжелую лупу с советским знаком качества. Когда старик Чарских отдал полосу секретарю, под ней обнаружилась палехская шкатулка, приспособленная для сигар. По черному фону скакал Василий Иванович в бурой бурке на белом коне.

На просьбу Рыскина о работе Чарских-Боголюбов отвечает жестко:

– Ступайте-ка учиться на автомеханика, молодой человек. И пишите в нашу газету. Писать нужно не для заработка, а из любви.

Война с «Новым русским словом» и лично с его главным редактором одна из ведущих тем переписки Довлатова того времени. «Новый американец» существует пока лишь в умах, если не сказать мечтах, его создателей, а в письмах мы читаем: «Плохого человека Седых намерены разорить», «Беседовали с самим Кохане. Это страшная фигура. Теоретически можно попросить его убить Седыха и особенно – Вайнберга», «От Седыха косяком бегут авторы. Он поставил условие: тем, кто печатается у нас, дорога в НРС закрыта. Напугался один Поповский. В Москве не боялся, а тут… Кусок говна – Субботин – диктует ему, где печататься, где нет», «Поверьте, Седыха жалеть не надо. Он хитрый и жестокий человек».

Думаю, что слова о войне можно и нужно употреблять без кавычек. Довлатов подстегивает себя и личными мотивами. В ход идут обвинения в притеснении жены, работавшей в «Новом русском слове»: «Они безобразно ущемляют и эксплуатируют Лену». Параллельно, как это ни странно звучит, Довлатов пытается сохранить деловые отношения с вражеской прессой:

Я затеял было напечатать тут «Победителей». Седых говорит: «Читатели не поймут». Я уж не стал рассказывать, что эта байка была напечатана в «Крокодиле» тиражом в 6 000 000.

Без сомнения, он наслаждался атмосферой подковерной борьбы, с удовольствием распространял слухи и сплетни, видя в этом прежде всего художественную сторону. Чем выше накал борьбы и страстей, тем ярче высвечиваются странности и причудливые изгибы человеческой натуры. Житейское и бытовое выпариваются, остается чистая эстетика.

При этом Довлатов не щадил и себя, и своих компаньонов. Из письма Штерн от 8 июня:

Про нас уже говорят, что мы взяли деньги в КГБ. (Агент КГБ – здесь такое же универсальное и отвлеченное выражение, как слово – бля. Я, бля, пошел, бля…) Боря дико обрадовался. Он говорит – это же прекрасно. Подписчики будут думать: раз ГБ – значит, солидно.

Из «Невидимой газеты»:

Выяснилось, что легенды о нас распространяет «Слово и дело». Боголюбов в разговоре с посетителями делал таинственные намеки. Появилась, мол, в Нью-Йорке группа авантюристов. Намерена вроде бы издавать коммунистический еженедельник. Довлатова недавно видели около советского посольства. И так далее. А слухи распространяются быстро.

«Новое русское слово» и его руководство, проявив немалое упорство и принципиальность, оттягивали появление рекламы «коммунистического еженедельника» на своих страницах. Но американское законодательство парадоксальным образом оказалось на стороне кремлевских агентов. Издание не может отказать в размещении рекламы. Седых решил не доводить конфликт до судебного разбирательства, но не отказал себе в небольшой диверсии. Из письма Довлатова Виктору Некрасову:

Бандюга Вайнберг, при элегантном невмешательстве Седыха, исказил рекламу в «НРС» (видели?). Вырезал наши подписные данные. То, ради чего давалось объявление. (Стоимостью – 360 долл.) И еще два по 280 долл. (четверг и пятница) тоже будут искажены. Реагировать пока не можем. (Долго объяснять.) Хотя это сделано незаконно.

В общем, тоталитаризм обречен.

«Деньги КГБ» сработали, подготовка первого номера вышла на финишную прямую. Первый номер «Нового американца» объемом 16 полос (страниц) поступил в продажу 8 февраля. Девиз газеты придумал Довлатов: «Мы выбрали свободу, и теперь наше счастье у нас в руках». Он печатается в верхнем правом углу первой страницы газеты. Стоимость номера – 75 центов. Газету открывает программная статья Меттера «К выходу первого номера»:

Если бы в Союзе кому-нибудь из нас пришло в голову самостоятельно выпускать новую газету, наши друзья заботливо бы вызвали врача, «доброжелатели» услужливо сообщили бы «куда следует».

Если бы мы все рискнули собраться на первое редакционное собрание, то наша следующая встреча состоялась бы в тюремной камере общего типа или в палате психиатрической больницы.

Затем из «больничных палат» и «общих камер» следует неожиданный бодрый переход к светлому настоящему:

А сегодня – вот он перед вами – первый номер нашего еженедельника.

Не забывает главный редактор и о «миссии»:

Хотя наш еженедельник задуман как газета третьей эмиграции, мы убеждены, что основные проблемы, цели и интересы всех периодов эмиграции из России совпадают.

Ведь покинутая Родина – это наша общая боль. Трагедия. Надежда.

Меттер говорит примирительные слова в адрес «давнего врага»:

Наша газета не может, да и не предполагает конкурировать с уже существующими русскими газетами. В калейдоскопе событий ежедневные газеты рассказывают о том, ЧТО происходит в стране и в мире. Еженедельник ставит себе иную задачу. Он, по мере сил, объясняет, ПОЧЕМУ то или иное событие имело место. Информация о событии обогащается развернутыми аналитическими комментариями. Поэтому совершенно естественно, что в дополнение к уважаемой ежедневной газете НРС выходит еженедельник НА.

В финале следует неизбежный оптимистический аккорд, слегка оттененный драматическими и даже трагическими деталями из жизни семьи главного редактора:

Так давайте же учиться самостоятельно мыслить, как когда учились ходить…

Группа создателей газеты доверила мне пост главного редактора. Я никогда не стремился к активной общественной деятельности.

Но не стремился к общественной деятельности и мой отец, когда он – полуслепой еврей, командовал батальоном связи на Ленинградском фронте…

Не стремился к общественной деятельности и мой дед, убитый погромщиками в Харькове…

Приходит время, и каждый из нас должен сделать что-то свое…

С этим чувством я подписывал к печати первый номер нашей, а точнее – вашей – газеты.

Владимир Максимов делится с читателями серьезными размышлениями в статье с серьезным названием «Литература против тоталитаризма»:

Когда в начале шестидесятых годов в русской культуре возникло, так называемое, явление Солженицына, многие в современном мире восприняли этот феномен, как чудо. Но для внимательного наблюдателя последнего полувека нашей отечественной словесности это явилось лишь закономерным следствием ее изначального процесса. Явление такого порядка, как Солженицын, было бы немыслимо вне общего контекста литературного противостояния диктатуре, начиная чуть ли не с первых лет после Октябрьского переворота.

Берл Хаскелевич просвещает на тему «Первые евреи в Нью-Йорке». Под условной рубрикой «классика» опубликованы исключенные из книжного издания романа «Двенадцать стульев» фрагменты «Агамон Шахов» и «Милостливый государь». Сам Довлатов отдает в первый номер рассказ «Мой дед Исаак», вошедший позже в состав повести «Наши». Кроме рассказа Довлатов печатает текст «Лучшее, что нас объединяет» уже в качестве заведующего отделом культуры:

Когда-то, в Союзе, мы были очень похожи. Мы даже назывались одинаково – «идейно чуждыми». И все было просто. Теперь мы все очень разные. Есть среди нас либералы. Есть демократы. Сторонники монархической власти. Правоверные евреи. Славянофилы и западники. Есть, говорят, даже последователи Маркса. Что почти невероятно… Есть просто люди. Которые ненавидят тиранию, ложь и глупость. Хоть и не обладают четкими политическими и религиозными убеждениями… Все у нас разное – сорочки, профессии, жизненные идеалы. Но литература – одна. Единственная. Русская литература. Высшее достижение нашей многострадальной родины. Лучшее, что нас объединяет… Мне поручено готовить культурные разделы «Нового американца». И я берусь за это с гордостью, рвением и тревогой. …Мы хотим рассказать о больших писателях, чье творчество искусственно замалчивается в СССР. Приобщить вас к многообразной литературе русского зарубежья. Ознакомить с произведениями тех, кто честно и мужественно работает дома.

На страницах первого номера поздравления от условных первых лиц эмиграции: Бродского, Турчина, Максимова, Ефимова. Виктор Некрасов прислал несмешную миниатюру:

Желаю новорождающемуся печатному органу (в Париже их уже шесть, о, Господи!) всяческих успехов, но главное, чтоб он сеял смуту в домашнем кругу: …«Опять ты взяла „Нового американца“! Сколько раз я тебе говорил – не бери, пока я не прочту! Твердишь, твердишь, как об стенку горох!..»

Это муж – жене. А она не виновата – забрал сын…

И здесь в показаниях вновь возникают противоречия. Евгений Рубин в мемуарах утверждает, что «Новый американец» появился на свет без его непосредственного участия. В это время он по заданию «Свободы» работал по своей главной специальности – в качестве спортивного журналиста на зимней Олимпиаде в Лейк-Плэсиде. Довлатов же в письме Ефимову от 10 февраля 1980 года пишет о непосредственном участии Рубина в работе над первым номером:

Делался номер в жуткой спешке. Мы с Рубиным 40 часов провели в наборном цехе. Женя по своему обыкновению лишился чувств под утро.

Об этом же говорится в письме Виктору Некрасову:

Мы с Женькой Рубиным 40 (!) часов провели в типографии.

Газета вышла.

Заметим, что в этом варианте опущена драматическая деталь, касающаяся потери сознания компаньоном.

В изложении самого Рубина, он мог упасть в обморок, но по другому поводу и в другом месте. Ему в Лейк-Плэсид позвонила Жанна.

– Ты даже представить себе не можешь, что они тут натворили! – не сдерживая бешенства, кричала она. – Получился какой-то уродец. Когда приедешь, сам увидишь. Кстати, никто даже не позаботился развести его по киоскам. Так и валяются в редакции груды первого номера. А о том, что будет со вторым, я и думать боюсь. В редакции сплошное застолье. К середине дня собирается толпа гостей и начинается фиеста. Никто ничего не делает. Я на них ору, а они смеются. По-моему, они и сами понимают, что без тебя не обойтись, и отложили следующий выпуск до твоего возвращения.

Рубин возвращается в Нью-Йорк и с горечью констатирует – жена не преувеличила масштабы бедствия, грозившего перерасти в катастрофу. Заголовки статей и сами тексты набраны одинаковым шрифтом, материалы сливались в один гипертекст. Поэтому то, что газета не поступила в продажу – удача. Иначе репутация нового издания обрушилась бы с выходом первого номера.

Засучив рукава и простив криворуких соратников, Рубин принялся исправлять ошибки: отправился в типографию, чтобы на месте бороться с газетным браком. Все тут же наладилось: «Номера приобрели нормальный вид». Насколько правдивы воспоминания автора в рассказе о первых шагах «Нового американца»? Во-первых, странно выглядит оценка Рубиным издательских способностей компаньонов:

Не имеют ни малейшего понятия, как делается газета: что такое макет, как выбираются шрифты для заглавия, как распределять по полосам крупные материалы и мелкую информацию.

Напомню, что Меттер, Орлов, Довлатов работали в малотиражных изданиях и хорошо представляли себе процесс производства газеты. Кроме того, Елена Довлатова, работавшая наборщицей в «Новом русском слове», всегда могла помочь мужу и его соратникам. Реальная проблема заключалась в том, что советский опыт работы в газете не всегда совпадал с американской действительностью. Снова из письма Виктору Некрасову:

Проблем – масса. Здесь все по-другому. Вся техника и полиграфия – басурманские. Шрифты называются заграничными словами. Гранки, макет, корректорские знаки – все чужое. Мы крутимся с утра до ночи (буквально).

Сам Довлатов прекрасно понимал и видел эти проблемы, о чем будет сказано им самим ниже. Во-вторых, вызывает сомнение заявление, что газета не поступила в продажу. Из письма к Ефимову от 10 февраля:

Пишу в некотором беспамятстве. Газета вышла. Продается в неожиданном темпе. В пятницу утром – 4500. Мы заказали еще две тысячи. И сразу же продали. Обстановка прямо сенсационная. Из всех русских мест звонят:

«Привезите хоть сто экземпляров. А то разнесут магазин».

Я не выдумываю.

В «НРС» ужасная паника. Звонят и туда беспрерывно:

«Где купить новую газету?» И т. д.

Все это немного странно. Технических проколов в газете очень много. Есть позорные. И тем не менее. Может быть, фон очень выигрышный для нас…

Мы тоже в панике. Развозка, доставка – все это не продумано. Таскал на себе.

Безусловные проблемы с логистикой – отсюда и пачки газет в редакции, технический брак – не отменяли того факта, что «Новый американец» вышел и его прочитали. В письме к Некрасову озвучены близкие цифры продаж:

За полдня 8-го – 5.000. Мы заказали дополнительно 3.000. Кажется, дело пошло. НРС в панике – и зря. Мы всячески пытались (и пытаемся) дружить. Их же пугает утрата единовластия и монополии.

Хорошее настроение Довлатова распространилось даже на кровных врагов газеты. Присутствовало и некоторое вполне объяснимое головокружение от успехов. Из письма к Людмиле Штерн:

Спасибо за доброе отношение к газете. Хотя она пока этого не заслуживает. Второй номер уже гораздо лучше. Мы заказали 12 000 копий. Это реально.

Кто создавал первый номер «Нового американца»? Так как газета коммерческое предприятие, то список возглавили «боссы». Председатель компании – Артур Гольдберг, президент – Борис Меттер, секретарь и казначей – Алексей Орлов. Теперь творческая часть коллектива. Главный редактор – Борис Меттер, отдел новостей – Орлов, отдел политики и экономики – Анатолий Лимбергер, отдел истории и религии – Берл Хаскелевич, рубрика «Для вас, женщины» – Людмила Кафанова. За юридическую службу газеты отвечал небезызвестный широкой публике Фридрих Незнанский. Рубину достался отдел спорта, Довлатов представлял отдел культуры.

Несколько слов о председателе. Артур Гольдберг – коренной американец, работал на рынке недвижимости. Кроме того, он организовал общество по абсорбции советских евреев, эмигрировавших в США. Именно на него вышел Мет-тер в поисках денег для будущего издания.

Интересные воспоминания о быте новорожденной газеты оставил фотограф Марк Серман. Вслед за родителями, профессором Ильей Серманом и литератором Руфью Зерновой, он эмигрирует из Советского Союза. Прожив какое-то время в нью-йоркской квартире отца, Марк лишается жилья. Бездомного приютили давние знакомые семьи Серманов – Довлатовы. Из письма Игорю Ефимову от 7 мая 1980 года:

К нам вселился Марк Серман. Передает вам привет. Вроде бы он симпатичный.

Довлатов не только предоставил Марку крышу над головой, но и решил его полностью социализировать, устроив на работу в «Новый американец». Из мемуарного очерка Сермана:

Для начала он послал меня на разговор с Е. Рубиным, одним из основателей газеты, на которого я произвел, по всей видимости, отталкивающее впечатление. Отталкивающее по системе градаций воспитавшей меня моей одесской бабушки, у которой их было две. Одна, положительная градация – чарующее впечатление, и вторая, отрицательная – отталкивающее впечатление. В ответ на вопрос Рубина, чем я могу быть полезен газете, я сказал, что знаю английский и фотографирую. Рубин на это возразил, что он может вместо меня взять своего 13-летнего сына, который хорошо фотографирует и прекрасно говорит по-английски, – «наверняка получше вас». Это меня расстроило, и что было дальше, я плохо помню – скорее всего, ничего хорошего, помню только, что и Рубин на меня не произвел чарующего впечатления.

Рубин действительно мог устроить сына в газету, в которой трудился не только он, но и жена. Жанна занималась рекламными объявлениями в «Новом американце». Несмотря на холодный прием со стороны одного из отцов-основателей, Довлатов отводит Сермана в редакцию. К тому времени газета сменила местонахождение. Козырное место на Times Square признали неудачным. Газета переехала в помещение на Union Square, 1. Для Довлатова новый адрес редакции оказался выгодным. Неподалеку располагались ювелирные курсы, которые он старательно и не без успеха посещает. Из письма Игорю Ефимову от 17 января 1980 года:

На курсах у меня обнаружили могучее прикладное дарование. Перевели из ремесленной в творческую группу. Воспитывают сурово, как юного Паганини. Шеф Милтон (дед его работал у Фаберже) произнес такую загадочную фразу:

– Ты обязан лепить даже во сне.

Творческая жизнь кипела везде. Вернемся к новой редакции газеты. Марк Серман вспоминает:

Редакция размещалась в комнате площадью примерно 18 квадратных метров и была обставлена видавшей виды мебелью. Перед продавленным диваном стоял маленький журнальный столик с пишущей машинкой, на которой в этот момент что-то печатал спортивный обозреватель газеты А. Орлов. Вокруг люди сидели на разнородных стульях и металлических вращающихся табуретах. Впоследствии я видел такие табуретки только в мастерских и в фотолаборатории, куда через год я устроился на работу.

Посуду из-под кофе, чая или спиртного можно было мыть прямо в комнате – в углу находилась обыкновенная раковина-умывальник, где отколотый фаянс был местами подкрашен не совсем подходившей по цвету масляной краской. Над этой же раковиной умывался впоследствии и я, если ночевал на диване в редакции. Меттер прямо и с достоинством сидел за металлическим письменным столом в деревянном вращающемся кресле. Рядом с ним возвышался картотечный шкаф, где хранились газетные материалы и из которого они похищались во время последующих перипетий газеты. Стены были отделаны модными в шестидесятые годы панелями под дерево, и практически все пространство стен было заполнено вырезками из газет, фотографиями и картинками.

Кроме вырезок и фотографий стену украшал символ отчаянного оптимизма редакции, позаимствованный из американской бизнес-культуры. Правда, несколько модифицированный:

Там же, по обычаю малых коммерческих предприятий, висел прикнопленный ксерокс первого доллара, полученного за продажу газеты. Мне рассказали, что раньше там висел оригинал, периодически исчезавший в силу нужд творческого коллектива и всегда возвращавшийся на место. Но однажды оригинал не вернулся, а ксерокс остался.

Можно сослаться на то, что решение заменить первый победный доллар на копию продиктовано не только бедностью сотрудников «Нового американца». Редакция находилась в достаточно опасном районе. Меры предосторожности включали такой необычный агрегат, как «Полицейский замок Фокса». Дверь в редакцию открывалась вовнутрь. С той стороны дверь имела специальное гнездо. Такое же гнездо располагалось на полу. В оба отверстия вставлялся лом в наклонном положении. Легко выбить дверь при такой защите было невозможно. Иногда в редакцию заглядывал и председатель компании – Артур Гольдберг. Заглядывал в прямом смысле слова. Не переступая порога, он спрашивал по-русски: «Как дела?» И тут же, не дожидаясь ответа, благоразумно уходил.

Недовольство Рубина тем, что Довлатов привел в газету своего знакомого, объясняется вполне прагматическими причинами. Знаток подковерных журналистских интриг стремился насытить редакцию «своими людьми». Все понимали, что благодушное единение первых дней совместной работы сменится борьбой за реальное лидерство. В 2011 году Алексей Байер разместил на сайте издания «Сноб» свои небольшие, но выразительные мемуары «Как я работал с Довлатовым»:

Моя работа в «Новом американце» началась с телефонного звонка. Голос с сильным акцентом сначала удостоверился, что у телефона действительно я, а затем, перейдя на русский, вкрадчиво произнес: «Я жил в одном дворе с твоим братом. Как он поживает?»

На это, наверно, полагалось ответить что-то вроде «несчастному полегче, он уже собирается в Тверь», а затем договориться о передаче портфеля в каком-нибудь безлюдном месте.

Однако это оказался не майор Пронин, а Евгений Рубин, знаменитый спортивный журналист. Тут, в эмиграции, ему нужен был переводчик для статей о советском хоккее. Я учился на последнем курсе, из СССР уехал всего пять лет назад, и советский хоккей был мне еще очень близок. Мы с ним опубликовали несколько статей в спортивных журналах, попали в «Нью-Йорк Таймс» и в начале 1980 года он предложил мне работу переводчика в новом еженедельнике, который Рубин с тремя другими бывшими советскими журналистами должен был вот-вот открыть.

Рубин приводит Байера в редакцию. Новый сотрудник занимался переводом телепрограммы, диктуя текст секретарю:

Попала она туда по протекции одного из основателей. Я переводил телепрограмму вслух, а она печатала ее на машинке. Печатала одним пальцем, а когда в конце строчки вдруг звенел колокольчик, вздрагивала и начинала лихорадочно искать каретку.

Но это не было самое ужасное. Самое ужасное было то, что по телефону она отвечала исключительно и негостеприимно «Да». Заставить ее сказать в трубку «New American» или хотя бы «Новый американец» более или менее благожелательным тоном оказалось совершенно невозможно. Как невозможно было и добиться того, чтобы, когда звонили и начинали говорить по-английски, она трубку передавала бы мне, а не брезгливо кидала ее обратно на рычаг.

Мы с ней часто по этому поводу ругались и говорили друг другу колкости, но поделать ничего было нельзя. За время работы она познакомилась уже и с другим основателем, и он даже успел переехать к ней в квартиру в районе Вашингтон-Хайтс, предварительно съехав от предыдущей жены.

Вычислить любвеобильного отца-основателя «Нового американца» не слишком сложно. В «Невидимой газете» Довлатов касается деликатного вопроса:

Личные распри влияли на производственные отношения.

Однажды в редакцию приехала сожительница Дроздова – Марина. Без единого звука она плюнула в нашу секретаршу Эмму. Та сейчас же плеснула в Марину горячим кофе. Женщины начали зло и беспомощно драться. Их разнимали все, кроме Дроздова. Потом он говорил:

– Женские дела меня не касаются.

Вернемся к распределению полномочий в «Новом американце». Как видим, Рубин и Довлатов занимали в списочном составе далеко не первые места. Рубин сразу увидел в этом несправедливость. Нужно признать, что Рубин умел находить несправедливость в отношении себя и своей жены. Из мемуарного текста Байера:

Были и другие скандалы. С прискорбием должен констатировать, что самым ярым скандалистом был мой друг и покровитель Рубин, который очень скоро переругался со всеми. Специалистом по продаже рекламы у нас работала миссис Рубин, и она тоже со всеми быстро переругалась.

Первым объектом недовольства Рубина стал Меттер. Даже через двадцать лет чувства не остыли:

Плодовитый Лёша Орлов добросовестно обеспечивал отведенные ему разделы. А Боря Меттер не делал вообще ничего. Он появлялся в редакции во второй половине дня, после того как приводил из школы сына. Нанятая им секретарша, добродушная дородная женщина лет тридцати пяти по имени Ляля, эмигрировавшая с сыном из Ленинграда, должна была заменять его по утрам, отвечать на звонки, разбирать почту, переправлять мне готовые заметки.

Ненавязчиво мемуарист дает понять, что вся работа редакции была завязана на нем. Меттер наконец приходит в редакцию, но, несмотря на это, градус неприязни растет:

Меттер неторопливо набивал табаком трубку, становился у окна и задумчиво смотрел вдаль. Есть снимки Сталина примерно в такой же позе. Боря и усы носил кончиками вниз, как покойный вождь. Правда, были они пшеничные, и напоминал он благодаря этим усам казачьего атамана. Меттеру они служили оружием покорения женских сердец – делом, в котором он мнил себя большим докой. Если верить его рассказам, в каждой комнате Ленинградского телецентра была дама, с которой он переспал.

Рубин ловит сталиниста на вранье, говоря от имени слабого пола:

Трудно допустить, что человек с гнилыми, издававшими скверный запах зубами пользовался у женщин таким уж стопроцентным успехом.

Подтверждая сказанное, мемуарист приводит слова «Ляли». Нам уже понятно, что растленный главный редактор нанял симпатичную дородную женщину с известными целями:

– Я совсем не недотрога. Но Боря, когда мы остаемся в редакции наедине, хочет обязательно овладеть мной на раковине умывальника. А мне это неприятно.

Да, читатель, речь идет о том самом умывальнике, описание которого вы прочитали несколько выше. Скромное санитарно-гигиеническое приспособление, пятнистое от инородной краски, из рядового предмета быта перерастает в символ, обличающий похоть тоталитаризма и журналистского непрофессионализма. Как писал старик Боголюбов: «Комментарии излишни». В изложении Рубина сластолюбие главного редактора могло привести к последствиям куда более страшным по сравнению с оскверненной раковиной. Меттер, озверевший от неудач с Лялей, покусился на Галю – наборщицу из ANF Phototype – типографии, в которой набирался и печатался «Новый американец». Редактор отдела спорта не удивлен:

Молоденькая аппетитная наборщица Галя обладала качеством, которое наш редактор особенно ценил в слабом поле, – большим бюстом, и он просто не мог удержаться от попытки ее обольстить.

Харассмент есть харассмент. Толик, Юра и Нолик – прогрессивные владельцы ANF Phototype, указывают газете на дверь.

– Тогда дайте мне хоть позвонить от вас, – взмолился я и, получив разрешение, набрал номер редакции. Меттера, как обычно в первой половине дня, не было. Я рассказал обо всем, что произошло, Орлову, предложил единственный, на мой взгляд, при сложившихся обстоятельствах выход и заручился его согласием. Затем призвал всю тройку и попросил спокойно выслушать меня.

– Вы правы на сто процентов. Мы заслужили изгнания. Но даю вам честное слово, что вы больше не увидите Меттера на своей территории. Он снят с поста редактора.

Для убедительности я взял со стола вторую страницу еще не вышедшего номера, в левом верхнем углу которой мы печатали состав редакции. Я вычеркнул фамилию Меттера под словами «Главный редактор» и поставил вместо нее свою.

Немного поломавшись, Толик, Юра и Нолик соглашаются с жестким, но справедливым решением. Отметим, что дворцовый переворот произошел в отсутствие самого виновника, который не имел даже формальной возможности оправдаться. Решение принято по телефону. Каким-то странным образом владельцы типографии своим согласием легитимизировали свержение главного редактора. Может быть, усы Меттера и походили на сталинские, но рубинский способ решения проблемы абсолютно соответствовал духу «десяти ударов» Иосифа Виссарионовича. Наличие «тройки» придавало происходившему еще больший привкус исторической достоверности. Мнение Довлатова, как следует из текста, не учитывалось по известной нам причине – отказа от участия в банковском займе.

Глава третья

Таким образом, Рубин начиная с десятого номера, вышедшего в конце апреля, становится главным редактором «Нового американца». Им он был и в одиннадцатом номере. Потом наступило время очередного переворота. К смещению Меттера компаньоны, включая самого низвергнутого, отнеслись спокойно. С поста президента Меттера сместить было невозможно. Претензии Рубина к главному редактору находили понимание в коллективе. Из «Невидимой газеты»:

Баскин, например, постепенно возненавидел Мокера. Он называл его «кипучим бездельником». А ведь Мокер казался поначалу самым энергичным. И деньги раздобыл фактически он.

Наверное, это была вершина его жизнедеятельности. Единственная могучая вспышка предприимчивости и упорства. После этого Мокер не то чтобы стал лентяем. Но ему категорически претили будничные административные заботы. Он ненавидел счета, бумаги, ведомости, прейскуранты. Реагировал на одно письмо из десяти. При этом забывал наклеивать марки. Его часами дожидались люди, которым Мокер назначил свидание. Короче, Виля был чересчур одухотворенной личностью для простой работы.

Зато целыми днями, куря сигару, говорил по телефону. Разговоры велись по-английски. Содержание их было нам малодоступно. Однако, беседуя, Мокер то и дело принимался хохотать. На этом основании Баскин считал все его разговоры праздными.

Мокер оправдывался:

– Я генерирую идеи…

Баскина раздражало слово «генерирую».

Мокер тоже не жаловал Баскина. Он называл его «товарищем Сталиным». Обвинял в тирании и деспотизме.

Диктаторские замашки Рубина объяснялись его журналистским прошлым в Советском Союзе. Он искренне считал возможным конвертировать должность журналиста из «Советского спорта», заняв законное, по его мнению, место главного редактора. Окружающие же считали, что советский опыт в значительной степени обнуляется. Причина для очередного скандала нашлась быстро. В Америку прибыл очередной эмигрант – Павел Дембо. Рубин хорошо знал его по совместной работе в спортивной прессе. Еще до отъезда Дембо пишет письмо старому знакомому, в котором интересуется по поводу возможной работы. Из воспоминаний Рубина:

Газетный процесс он изучил досконально. Для меня появление такого помощника было бы спасением: я чувствовал, что взвалил на свои плечи непосильный груз. Мне ведь еще, чтобы зарабатывать на жизнь, приходилось ночами делать передачи для «Свободы». Я показал письмо Дембо своим соратникам, и они одобрили идею взять его к нам на службу. Я сообщил об этом Паше и указал сумму его будущей зарплаты – 130 долларов в неделю. Она, писал я, меньше, чем получает приличный рабочий за день, но перебиться в ожидании лучших для «Нового американца» времен им – он ехал с женой и дочерью – позволит. Дембо ответил, что счастлив опять трудиться со мной и готов сколько угодно ждать наступление поры процветания «Нового американца». Через неделю после приземления в Нью-Йорке Дембо явился на службу.

Похвальная оперативность нового сотрудника вызвала смешанные чувства у соратников Рубина. Все сильнее их волновала финансовая сторона работы «Нового американца». Да, газету читали, она привлекла внимание. Но сразу возник вопрос о рентабельности издания. Львиную долю от продажи газеты забирали служба доставки и продавцы. Им доставались сорок процентов от продаж. Сложилась парадоксальная ситуация – повышение тиража самым негативным образом сказывалось на доходности. Дело в том, что основатели «Нового американца» знали, но должным образом не прочувствовали один из принципов американского издательского мира – большая часть прибыли поступает от рекламы. А вот с этим были серьезные затруднения. «Новое русское слово», имея серьезную финансовую подпитку и являясь ежедневным изданием, могло одновременно демпинговать, а с другой стороны, шантажировать слабовольных рекламодателей. Шестнадцать тысяч медленно, но неуклонно таяли. Соучредители приняли непростое, но единственно возможное решение – мораторий на выплату зарплаты самим себе. Для Довлатова ситуация усугублялась тем, что Елена потеряла работу в «Новом русском слове» по вполне понятной причине – порочащей семейной связи с врагом издания.

В подобной ситуации появление «работника на ставку» закономерно стало поводом для обиды на сталиниста Рубина. Для вручения ему «черный метки» явились Меттер и Орлов. Первый ситуацию, несомненно, воспринимал как торжество справедливости. Делегация мятежников потребовала не просто увольнения Дембо.

– На его место идут двое – Петя Вайль и Саша Генис из «Нового русского слова», – сказал Меттер. – Они согласились работать у нас за те же 250 долларов в неделю, что получают там.

Да, это был открытый бунт. Реакция последовала в духе героев пиратских романов:

В бешенстве я вскочил со своего стула и заорал:

– Вы – мерзавцы! Если вы тронете Дембо, я ухожу!

Возглавляемая бывшим капитаном часть команды: Жанна, трудившаяся в отделе рекламы, и верный друг Паша покидают борт корабля. Рубин не обходит вниманием роль Довлатова в своем свержении:

Орлов и Меттер предъявили мне ультиматум, касающийся Дембо (тот, что описан несколькими страницами выше) в присутствии Довлатова. Они подошли вплотную к моему столу, а Сергей молча стоял в дверях. Когда Меттер кончил, Жанна подняла на Довлатова глаза и сказала:

– Серёжа, эти двое – оболтусы. Но ты же умный и все понимаешь. Так скажи что-нибудь.

Ответа не последовало.

От любви до ненависти один шаг. Я его сделал, прочитав в первом вышедшем после моего ухода номере «Нового американца»:

«Главный редактор Сергей Довлатов».

Уточним, что номер был не «следующий». Двенадцатый номер вышел без имени главного редактора. Довлатов стал им начиная с тринадцатого номера, выход которого совпал с 9 мая. Довлатова выбрали главным редактором на редакционной летучке. Больше предлагать было некого. Орлов, как мы помним, с самого начала уклонялся от административной работы. В мемуарах Рубин объясняет природу заговора следующим образом:

Меттер был обижен смещением с редакторского кресла, Орлов, как мне рассказывал один из наших авторов, жаловался на то, что я слишком строг и не даю никому дух перевести.

Но по-настоящему шекспировским злодеем выступает Довлатов:

Кроме пьянства у него была еще страсть, граничащая с болезнью, – тщеславие. Оно в данном случае победило порядочность.

Страдания Рубина продлились недолго – до вечера. К нему явилась знакомая нам тройка владельцев ANF Phototype: Толик, Юра, Нолик. К ним присоединился еще один Юрий. Юрий Генрихович Штейн окончил филологический факультет МГУ, но работал в кинопроизводстве. Он принимал активное участие в диссидентском движении. Вероника Туркина – его жена – приходилась двоюродной сестрой Наталье Решетовской, которая, в свою очередь, являлась первой женой Солженицына. Запутанная и вроде бы непрямая связь с лауреатом Нобелевской премии тем не менее позволила Штейну занять видное место в окружении автора «Одного дня Ивана Денисовича». Солидный человек пришел с солидным предложением от тройки:

– Давайте вместе откроем свою газету. Бензин (материальное обеспечение и издательская техника) – наш, идеи (литературная часть) – ваши. Обязательное условие: вы берете своим заместителем нашего друга Юру Штейна. На зарплату он не претендует. Если возражений нет, мы сегодня же изгоняем «Новый американец» и завтра приступаем к работе над новой газетой.

Перед этим Рубин рассказывал о своей глубокой привязанности к «Новому американцу», так как в издание он «вложил столько труда и которое полюбил». Но мы помним озвученное: «От любви до ненависти один шаг». Поэтому принимается без колебаний: газете быть. Тут же рождается хорошо знакомое всякому либерально мыслящему, а главное, чувствующему человеку название: «Новая газета».

Партнеры пунктуально следуют принятым договоренностям. Первый шаг: разрываются все отношения с «Новым американцем». В тринадцатом номере редакция обращается к читателям: «Типография ANF Phototype нас подвела. …Производство номера было брошено на полпути». Спешно ищется новая типография. На сотрудничество соглашается украинская типография «Свобода», расположенная в Джерси-Сити, городе-спутнике Нью-Йорка. В связи с этим объем газеты сокращается до первоначальных шестнадцати полос. Происходят изменения и в редакционном составе «Нового американца». Как и было заявлено заговорщиками, в газету приходят Пётр Вайль и Александр Генис. Они работают в новом подразделении газеты: секретариате. Кроме них в «Новый американец» из «Нового русского слова» также переходит Лев Штерн (Александр Гальперин), ставший во главе отдела новостей. Алексей Орлов возглавляет теперь отдел спорта, руководителем которого, напомню, был Рубин. Обновляется и сама газета. Возникают новые рубрики: «Семь дней планеты», «Гость недели», «Наша почта», «Круг чтения», «Кино». Рождение последней рубрики привело к тому, что образуется одноименный отдел, представленный Александром Батчаном. Главным же новшеством следует назвать «Колонку редактора», которая печаталась с четырнадцатого номера газеты. Уход Рубина воспринимался всеми с нескрываемым облегчением. Из письма к Ефимову от 8 июля:

Боря Меттер говорит, что в Нью-Йорке его мучают два кошмарных сновидения. Первое – что он снова в Ленинграде. Второе – что Женя Рубин вернулся в редакцию.

Понять, что не устраивало большинство сотрудников в Рубине, можно, и не только по переписке, по тому, что проговаривалось. Есть вещи понятные из контекста. В каком направлении хотел развивать газету Довлатов и те авторы и сотрудники «Нового американца», которые разделяли его взгляды? Напомню о Викторе Некрасове, поздравившем газету и написавшем текст для ее первого номера. Довлатов взял у него интервью «про запас», которое опубликовал в четвертом номере «Нового американца»:

– Виктор Платонович, мы создали новую русскую газету…

– Кто это – мы?

– Например, я, Боря Меттер. Лёша Орлов…

– Не слыхал про таких…

– Если вас интересует спорт, должны знать Женю Рубина.

– Меня абсолютно не интересует спорт. Но Рубина я всегда читаю с большим интересом.

– Остальные не хуже.

– Допустим.

– Что вы думаете о нашей затее?

– Дай вам Бог удачи!

– Что вы можете сказать о нынешних русских изданиях?

– Есть у меня во Франции интеллигентные друзья. Они читают «Монд», «Фигаро»… Смеются над объявлениями в русских газетах… Бал институток… Съезд казачества… А я скажу честно, обе русские газеты меня интересуют. И наша «Русская мысль», и здешняя «Новое Русское Слово». Всегда нахожу что-то любопытное.

– Чего, по-вашему, не хватает русским изданиям?

– Может быть, юмора. Я, конечно, не призываю зубоскалить в трагических ситуациях. Но и чрезмерное уныние тоже раздражает… Ведь у юмора тысячи оттенков. От благодушной насмешки до убийственного сарказма… Даже некрологи можно писать с юмором…

В этом мушкетерском по духу и стилистике диалоге Некрасов в итоге говорит важные вещи. О необходимости создания нового типа издания. Если для первой и второй волны эмиграции «Последние новости» и «Новое русское слово» – естественный и единственный образец для подражания, то «третья волна» видела и представляла «газету» совсем иначе. «Правду», конечно, никто не вспоминал добрым словом. «Литературная газета» или «Комсомольская правда» с их относительной, но все же свободой были куда ближе к тому, что хотелось делать самим. В минус шли цензура и любая попытка диктата. Рубин, желавший быть советским «главным редактором», пусть и без телефона-вертушки со спецпайком, не вписывался в новую концепцию. Нужно сказать, что и некоторые сотрудники «Нового американца» разделяли представление о необходимости «серьезного», «основательного» руководителя во главе издания. Из текста Довлатова «Мы – советские люди», опубликованного в тридцать пятом номере за 1980 год:

На одной из редакционных летучек присутствовала талантливая журналистка Сарафанова. Попросила слова и говорит:

– Положение в газете – критическое. Нет главного редактора. Вот предыдущий редактор – это был редактор! Как закричит, бывало! Как затопает ногами! Все дрожат от страха. И всем сразу ясно, что делать… А Довлатов только улыбается. И каждый пишет, что хочет. Разве так можно? Можно! Кричать я совершенно не умею. (Хоть и был надзирателем в уголовном лагере.) Не умею и не хочу.

Довлатов не просто разрушает привычную для советского человека редакционную иерархию. Нередко «должность» «главного редактора» – возможность обыграть, выставить на всеобщее обозрение то, что мы называем «газетной кухней». Публика с удовольствием принимает приглашение, чувствуя себя равноправным участником действия – рождения газеты.

Возьмем текст «NOBODY IS PERFECT» («Все мы не красавцы»), напечатанный в шестидесятом номере газеты в 1980 году. В нем Довлатов говорит о комплексе неполноценности и его влиянии на социальные процессы. Большинство нормальных главных редакторов писали бы именно так: «Комплекс неполноценности как психологическая основа социальных процессов». Солидно, глубоко, нечитаемо. Довлатов начинает тоже серьезно – с Фрейда. Но как:

В Австрии я решил посетить музей Зигмунда Фрейда. Учреждение, как выяснилось, довольно скромное. На уровне школьного музея боевой славы.

Я увидел бумаги, фотографии… Предметы личного обихода… Несколько загадочных вещиц. Например, собачий ошейник под целлулоидовым колпаком. (Более уместный в заповеднике академика Павлова.) И так далее…

Конечно, мы читали Зигмунда Фрейда. Правда, не очень внимательно. Как говорится, для общего развития. Наряду с Кафкой.

Помним, что затрагивал щекотливые темы. Высказывался о сокровенном. Что-то излагал насчет подсознания.

Самые достойные люди восхищались Фрейдом. Называли его гением, кудесником, чародеем.

Не менее достойные люди презирали Фрейда. Считали его шарлатаном, мракобесом и фокусником.

Многих смущает принципиальная узость Фрейда. Его равнодушие к духовной сфере. Его почти неодушевленный материализм.

Помимо жуликоватого отца психоанализа, упоминаются Бродский, Пушкин, академик Сахаров, и с неизбежностью Гитлер и Сталин. Но все эти имена – фон для личного разговора с читателем. Вот проблема «комплекса неполноценности русской интеллигенции»:

В Ленинграде у меня хранилась двухпудовая гиря. Стояла без особой надобности в углу. При этом в нашем доме бывали самые разные люди. Знаменитый алкоголик Хряпа и не менее знаменитый профессор Жирмунский.

И что же?

Простые люди гирю игнорировали. С раздражением через нее перешагивали. Иногда – спотыкались.

Люди сложные действовали иначе. Моя гиря их буквально завораживала. Они возились с нею часами.

Сложные люди напрягались и багровели. Скидывали пиджаки, демонстрируя удручающую кабинетную мускулатуру. Делали сдавленными голосами хриплые цирковые выкрики.

Более других усердствовали самые рафинированные интеллектуалы. Например, талантливый критик Лурье. Человек почти неразличимый от худобы. Способный заслониться бамбуковой удочкой.

Тот же Лурье и выпросил у меня гирю перед отъездом.

Автор «раскрыл тему» без упоминания Бердяева с Мережковским.

Но есть в тексте уникальный момент. Довлатов обращается к античной истории:

Некоему Герострату очень хотелось прославиться. Талант отсутствовал. А спички – были. И он поджег библиотеку. Вместо того, чтобы пополнить ее талантливыми сочинениями…

Текст сопровождается сноской:

Автором допущена фактическая ошибка. Герострат библиотеку не поджигал. Александрийскую библиотеку подожгли солдаты Юлия Цезаря.

Герострат поджег другое учреждение – храм Артемиды. Что его тоже совершенно не украшает.

Мотивы поджога указаны верно. (Примечание секретариата.)

Секретариат, как помним, это Вайль с Генисом. Мог бы допустить нормальный «главный редактор», чтобы его поправляли, указывали на некоторые проблемы с эрудицией? Довлатов не только позволил, но сделал так, чтобы об этом узнали читатели. Общение с читателями шло не только на страницах газеты. Одно из нововведений Довлатова – выездные заседания редколлегии. На глазах зрителей/читателей происходило живое обсуждение еще не напечатанного номера газеты. Первая «выездная сессия» состоялась 25 мая 1980 года. В дальнейшем география мероприятий существенно расширилась: осваивались города за пределами штата Нью-Йорк. Конечно, можно сказать, что идея перформанса родом из знакомого нам «устного журнала» «Берега». Но тут есть существенное отличие. Детище Консона – мрачноватое, упадническое по духу представление. Недавние эмигранты рассказывали эмигрантам со стажем о том, что происходит на родине. И тут не важны критические замечания или даже разоблачения «агрессивного кремлевского режима». Зрителями двигала тоска по былому, желание увидеть тех, кто еще совсем недавно был, как сказал редактор Боголюбов, «безымянным узником ГУЛАГа» и дышал «затхлым воздухом несвободы». Безусловно, и на авторов «Берегов» подобная атмосфера ностальгических посиделок оказывала свое невеселое воздействие.

Марш-броски «новоамериканцев» совсем другие по настроению и послесловию. Разговор шел не о прошлом, а о настоящем и будущем. На встречу с газетой приходили ее читатели, которые советовали, предлагали, спорили. Вскоре после первого выезда состоялся второй, отчет о котором появился на страницах «Нового американца». И тут был повод для оптимизма. Росло количество подписчиков. Помимо читателей из крупных американских городов (Чикаго, Бостон, Филадельфия), появились зарубежные подписчики (Израиль, Канада, Швеция, Германия). Количество подписчиков за неделю увеличилось на 40–60 человек. В чем-то подобные отчеты неуловимо напоминали передовицы советских газет о тоннах чугуна и центнерах с гектарами. Но в отличие от них в победных реляциях «Нового американца» ощущается дух подлинного азарта и честного хвастовства.

Пётр Вайль, вспоминая о времени совместной газетной работы с Довлатовым, отмечает важный момент. Газетная работа в русской традиции воспринимается как эрзац литературы. Деятельность журналиста внешне похожа, обманчиво близка к тому, что делает писатель. Но сопредельность всегда требует разграничения. Для Довлатова же ситуация усугублялась тем, что занятие журналистикой – знак его писательской несостоятельности.

И вот при всем этом Довлатов трудился в «Новом американце» вдохновенно и старательно. И вдохновенно, и старательно – что, опять-таки в российской традиции, обычно не совпадает. Свидетельствую, как подчеркнуто послушно он, главный редактор, принимал мелкие поручения секретариата – вычитать полосу, сочинить подпись под снимок, сократить заметку. Как заинтересованно спрашивал, все ли правильно исполнено, как расплывался от похвалы.

Тут же Вайль делает важное замечание:

Не надо переоценивать: во всем ощущался оттенок иронической игры. Но не надо и недооценивать: игра воспринималась серьезно.

Серьезность и игра привлекали не только новых читателей, но и авторов. Вот как Григорий Рыскин описывает свое появление в «Новом американце», после неудачных попыток найти работу по специальности в «Новом русском слове» и на «Свободе». Денежную профессию автомеханика он так и не освоил и зарабатывал на жизнь малярными работами. Бруклинский хасид расплатился за ремонт комнаты фальшивой стодолларовой банкнотой. Герой узнал об этом, когда попытался купить шубу для харьковской тетки. Фальшивку удалось разменять в португальском ресторане.

Я подарил официанту хрустящую пятеру, он распахнул передо мной дверь, и тут я увидел Амбарцумова.

Он шел мне навстречу, в его походке было что-то хасидское. Амбарцумов шел на своих длинных тонких ногах как-то расслабленно: пятки вместе, носки врозь. На голове у него было что-то вроде ермолки, и он был небрит. Я подумал: ему вполне пошли бы длинные, свернутые в диалектическую спираль пейсы. В нем явно сквозь бархат Кавказа проступал иудей. Так думал я, наблюдая идущего в ярких лучах Амбарцумова.

– Ну как дела, старик? – спросил он.

– Безнадюга. Ищу работу.

– У меня есть для тебя работа. Пойдем.

Мы поднялись по грязной лестнице в душную комнату без окон. Толпа эмигрантов-энтузиастов готовила новорожденный еженедельник к отправке по почте. Газета сворачивалась в трубку, на нее надевался поясок с адресом.

– Я ищу работу, а не возможности проявить энтузиазм, – сказал я.

– Газета начинается с энтузиазма, – сказал Амбарцумов.

– На энтузиазме далеко не уедешь.

– Не надо далеко.

– Пусть страна ищет героев, – сказал я.

Скепсис персонажа (предполагаю, что писатель неслучайно указал на хасидскую походку Амбарцумова-Довлатова), как и автора, быстро рассеялся. Рыскин активно пишет для «Нового американца». В ноябре 1980 года газета провела анкетирование своих читателей. К ним обратились с просьбой указать на самые интересные материалы. В сороковом номере разместили результаты исследования. Безусловный лидер – Довлатов и его «Колонка редактора». На втором месте – спортивные публикации Алексея Орлова. Отмечены и тексты Рыскина. В итоге он становится заведующим отделом «Религия и образование».

Могущество «Нового американца» прирастало и за счет читателей. В апреле 1980 года в редакцию поступило письмо:

Уважаемые мистеры!

Как новый американец и подписчик Вашей (нашей) газеты, замечаю недостаток свежих сил на страницах последней, с целью искоренения какового и прилагаю ряд высокохудожественных произведений малоизвестного автора, а именно себя (дальше предложение не выкручивается). Если это не годится для печати, прошу просто принять в подарок – на добрую, долгую память.

О себе – не состоял, еврей, почти год, бывает всяко, Киевский ОВИР, жена, дети, теща, американо, друг в Чикаго, ах, Америка, три бедрума, газолин дорожает, а что я тебе говорила?..

Давайте дружить. Поэты – пусть они и плохи – необходимы Вам, как свет.

Поэт всегда – продукт эпохи, а без продуктов жизни нет. С уважением

Наум Сагаловский (Чикаго).

Отрывиста и пунктирна перед нами судьба типичного эмигранта, ставшего нетипичным сотрудником «Нового американца». К письму Сагаловского приложены стихи. Они произвели на Довлатова сильное впечатление. В ответном письме главный редактор предложил Сагаловскому должность заведующего отделом юмора. Совсем скоро поэт изобрел оригинальный новояз: сочетание русского, намеренно плохо переваренного английского, идиша, которым и прославится среди читателей. Диковатое смешение нового и старого, неожиданно ставшего настоящим:

Красиво живу я. Сижу в ресторане —

балык, помидоры, грибочки, икра.

А рядом со мною – сплошные дворяне,

корнеты, поручики и юнкера.

Погоны, кокарды, суровые лица.

Труба заиграет – и с маршем на плац! —

корнет Оболенский, поручик Голицын,

хорунжий Шапиро и вахмистр Кац…

Потянулись в газету и другие, уже состоявшиеся мастера пера. Очередной перебежчик из «Нового русского слова» – Марк Поповский. Я уже упоминал его имя, когда речь шла об участии Довлатова в «Берегах». Несколько слов о нем. Он родился в 1922 году, прошел войну. В начале 1950-х годов окончил филологический факультет МГУ. Со временем Поповский нашел себе незанятую нишу в литературе. Он занялся написанием популярных биографий деятелей науки: Хавкина, Вавилова, Исаева. Это была солидная, хорошо оплачиваемая работа. Дополнительным плюсом выступала ее внеидеологичность. Вирусы не имели классового происхождения. Всего в советский период Поповский опубликовал полтора десятка книг, с 1961 года состоял в Союзе писателей. Но параллельно с официальными версиями биографий он пишет их «нецензурные» варианты. На одну из них – биографию Николая Вавилова – Довлатов откликнулся в оруэлловском 1984 году рецензией «В жанре детектива»:

Укрываясь маской дерзкого, но в глубине души правоверного литератора, Поповский годами собирал материалы для своих главных книг, которые невозможно было издать в советских условиях, вел образ жизни конспиратора и заговорщика, правдами и неправдами получая доступ к самым секретным источникам, черпая из них якобы лишь косвенные штрихи и детали для своих официальных книг. Кто-то, может быть, назовет это «двойной жизнью» или «опасной игрой», а самые целомудренные читатели, возможно, усмотрят здесь и долю лицемерия, но так или иначе – лишь благодаря уму, ловкости, бесстрашию или хитрости Поповского (называйте это как угодно) в нашем распоряжении многие подлинные и неопровержимые свидетельства, которые хранились, что называется, за семью печатями и казались советским властям навеки похороненными… На этих документах построена лучшая книга Марка Поповского – «Дело академика Вавилова».

Не стоит переоценивать щедрые джеймс-бондовские эпитеты (ум, ловкость, хитрость). По воспоминаниям современников, Марк Александрович отличался как раз обратными человеческими качествами: болезненной прямотой в высказывании своего мнения в лицо тем, кто в этом не нуждался, политической напористостью, излишней открытостью. Владимир Войнович в интереснейших мемуарах «Автопортрет: роман моей жизни» рассказывает о своем давнем знакомстве с Поповским. В конце правления Хрущёва в Министерстве обороны родилась мысль о необходимости здоровой милитаризации советских мастеров пера. Писателям предложили встряхнуться, встать из-за письменных столов, расправить плечи и пройти двухмесячную военную переподготовку. Войновичу выпал жребий освежить военные навыки на Дальнем Востоке. Вместе с ним отправился и Марк Поповский. Войнович вспоминал те дни без излишней ностальгии:

С Поповским мне было поначалу интересно, потом я его терпел, потом он стал меня раздражать тем, что мало пил, говорил глупости, громко смеялся и слишком любил порядок.

Вечерами, когда мы возвращались в гостиницу из ресторана или из гостей, я швырял свои брюки и рубашку на стул в скомканном виде. Он и то и другое подбирал, аккуратно складывал, вешал в шкаф и был прозван мною Савельичем.

Но была черта, действительно роднившая Поповского с агентом 007: любвеобильность. Снова мемуары Войновича:

Он был большой и искушенный «ходок», почти везде находил себе подругу на ночь, и от каждой требовал большего, чем предполагали мимолетные встречи. На сахалинской турбазе, где мы провели полторы недели, рядом с нами жили пионеры. Последнюю ночь нашего пребывания там Марк переспал с одной из пионервожатых, а потом был оскорблен, что она не хочет провожать его на аэродром. И устроил ей скандал, как если бы она была его многолетней женой.

В то же время тяга к плотским радостям органично сочеталась с человеческой доброжелательностью Поповского.

На пляже на Амурском заливе познакомился с молодой женщиной. Лежа рядом на песке, стал за ней ухаживать, пригласил на ужин. Она сказала:

– Когда я встану, вы о своем предложении пожалеете.

Она оказалась хромой.

Тем не менее он предложения не отменил, в ресторан сводил, а потом, чтобы ее не обидеть, переспал с ней. Но на этом свои заботы о ней не закончил. На другое утро через Брехмана нашел какого-то хирурга, тоже профессора, повел к нему хромоножку. Профессор ее осмотрел и пообещал сделать ей операцию и избавить от хромоты.

Проблема в том, что стремление к добру не всегда учитывало мнение объекта приложения не по возрасту избыточных сил Марка Александровича. Довлатову пришлось испытать это в полной мере. В «Новом американце» Поповский курировал рубрику, хорошо отвечавшую его социальному темпераменту: «Общественные проблемы». Но неформальное и главное его занятие несколько иное: он «курировал» самого Довлатова, сдерживая его необоснованные, опасные для газеты денежные порывы. По свидетельству Гениса, инициатором подобного шефства был Меттер. Если вспомнить Савельича, то можно не сомневаться, что к своим обязанностям Поповский отнесся серьезно. Довлатов ответил тем, чем умел. Впервые публициста Зарецкого мы встречаем в «Невидимой книге»:

Это был талантливый человек с дурным характером. При этом самоуверенный и грубый. Солидные годы и диссидентское прошлое возвышали Зарецкого над его молодыми коллегами.

С Мокером он просто не здоровался. Администратор для Зарецкого был низшим существом.

Разговаривая с Баскиным, он простодушно недоумевал:

– Так вы действительно увлекались хоккеем? Что же вы писали на эту странную тему? Если не ошибаюсь, там фигурируют гайки и клюшки?

– Не гайки, а шайбы, – мрачно поправлял его Эрик.

Зарецкий спрашивал Дроздова:

– Скажите, у вас есть хоть какие-нибудь моральные принципы? Самые минимальные? Предположим, вы могли бы донести на собственного отца? Ну, а за тысячу рублей? А за двадцать тысяч могли бы?

Дроздов отвечал:

– Не знаю. Не думаю. Вряд ли…

Ко мне Зарецкий относился чуть получше. Хотя, разумеется, презирал меня, как и всех остальных. Его редкие комплименты звучали примерно так:

– Я пробежал вашу статью. В ней упомянуты Толстой и Достоевский. Оказывается, вы читаете книги.

Выносили его с трудом. Но у Зарецкого была своя аудитория. За это старику многое прощалось.

Кроме того, он был прямой и честный грубиян. Далеко не худший тип российского интеллигента.

В 1986 году Довлатов переживал очередные сложные времена. Из письма Науму Сагаловскому от 14 июня 1986 года:

Я, может быть, писал тебе, что в трудную минуту ослабел и продал Половцу за 1000 долларов несуществующую повесть «Иностранка». Сейчас я эту повесть в испарине строчу. Получается невообразимая херня.

Ограниченность во времени привела к тому, что писатель вынужденно использовал устные заготовки, перенося их на бумагу. Историй о Марке Александровиче накопилось достаточно. И на страницах «Иностранки» снова появляется прямой и честный грубиян Зарецкий:

Около рыбного магазина гуляет с дворнягой публицист Зарецкий. Он в гимнастическом костюме со штрипками, лысина прикрыта целлофановым мешком.

В Союзе Зарецкий был известен популярными монографиями о деятелях культуры. Параллельно в самиздате циркулировали его анонимные исследования. В частности – объемистая неоконченная книга «Секс при тоталитаризме». Там говорилось, что девяносто процентов советских женщин – фригидны.

Вскоре карательные органы идентифицировали Зарецкого. Ему пришлось уехать. На таможне он сделал историческое заявление:

– Не я покидаю Россию! Это Россия покидает меня!..

Всех провожавших он спрашивал:

– Академик Сахаров здесь?

В середине 1980-х Довлатов вел активную переписку с Георгием Владимовым и его женой Натальей Кузнецовой. С будущей супругой писателя Довлатов познакомился еще в детстве. Об этом я писал в первой книге. В 1983 году Владимовы эмигрируют в Германию. С 1984 по 1986 год Владимов руководил журналом «Грани». Он пишет письмо Довлатову, в котором высоко оценивает его прозу («ненатужный естественный юмор и четкое, простое и изящное письмо»), предлагая писателю сотрудничество. В ответ 24 февраля 1984 года Довлатов пишет огромное, многостраничное письмо. Помимо многого, в нем прозвучало предложение по укреплению позиций журнала в Америке. Иногда желания Довлатова странным образом сбывались. Помощником Владимова – заместителем главного редактора и одновременно представителем «Граней» в США – неожиданно назначается Поповский. Довлатов предостерегает Владимовых, рассказывает в письмах о своем опыте работы с Марком Александровичем. Помимо общественно значимых качеств нового сотрудника журнала, Довлатов не без удовольствия осветил и другие грани личности Поповского. Из письма Наталье Кузнецовой от 10 сентября 1985 года:

В Нью-Йорке Поповский давно уже стал персонажем бесчисленных анекдотов, которые я Вам при встрече расскажу. Ведь, помимо всего прочего, он еще и крупный селадон, роковой мужчина, заявивший одной крашеной блондинке, которая принесла ему как мэтру свои чудовищные новеллы: «Дайте мне власть над вами, а я дам вам славу!»

В «Иностранке» писатель подробно раскрывает технологию успеха Зарецкого:

Зарецкий был опытным ловеласом. Его тактические приемы заключались в следующем. Первое – засидеться до глубокой ночи. Обнаружить, что автобусы не ходят. Брать такси – дороговато… Далее – «Разрешите мне посидеть в этом кресле?» Или – «Можно я лягу рядом чисто по-товарищески?..» Затем он начинал дрожать и вскрикивать. Оттолкнуть его в подобных случаях у женщин не хватало духа. Неудовлетворенная страсть могла обернуться психическим расстройством. И более того – разрывом сердца.

Зарецкий плакал и скандалил. Угрожал и требовал. Он клялся женщинам в любви. К тому же предлагал им заняться совместной научной работой. Порой ему уступали даже самые несговорчивые.

Очередной жертвой Зарецкого должна была стать главная героиня «Иностранки» – Маруся Татарович. Зарецкий и ей предлагает принять участие в важном исследовании. Маруся соглашается внести вклад в мировую науку.

Зарецкий вытащил портфель. Достал оттуда магнитофон, блокнот и авторучку. Корпус магнитофона был перетянут изоляционной лентой.

– Внимание, – сказал Зарецкий, – начали.

Он скороговоркой произнес в микрофон:

– Объект четыреста тридцать девять. Шестнадцатое апреля восемьдесят пятого года. Форест-Хиллс, Нью-Йорк, Соединенные Штаты Америки. Беседу ведет Натан Зарецкий.

И дальше, повернувшись к Марусе:

– Сколько вам лет?

– Тридцать четыре.

– Замужем?

– В разводе.

– Имели половые сношения до брака?

– До брака?

– Иными словами – когда подверглись дефлорации?

– Чему?

– Когда потеряли невинность?

– А-а… Мне послышалось – декларация…

Маруся слегка раскраснелась. Зарецкий внушал ей страх и уважение. Вдруг он сочтет ее мещанкой?

– Не помню, – сказала Маруся.

– Что – не помню?

– До или после. Скорее все-таки – до.

– До или после чего?

– Вы спросили – до или после замужества.

– Так до или после?

– Мне кажется – до.

– До или после венгерских событий?

– Что значит – венгерские события?

– До или после разоблачения культа личности?

– Вроде бы после.

– Точнее?

– После.

– Хорошо. Вы занимаетесь мастурбацией?

– Раз в месяц, как положено.

– Что – как положено?

– Ну, это… Женские дела…

– Я спрашиваю о мастурбации.

– О господи! – сказала Маруся.

Нехитрые вычисления раскрывают возраст целевой аудитории, с которой привык работать исследователь. В год «венгерских событий» и «разоблачения культа личности» перед Марусей куда более серьезные задачи – достойно перейти в подготовительную группу детского сада. Ну и, наконец, коронный прием, с которым познакомилась крашеная блондинка с литературными запросами:

Зарецкий двинулся вперед. От его кримпленовых штанов летели искры. Глаза сверкали наподобие хирургических юпитеров. Магнитофон затих, тихонько щелкнув.

– О, дай мне власть, – шептал Зарецкий, – и я тебя прославлю!

Полевые исследования Зарецкого сексуального мира советского человека – не чистая фантазия Довлатова. В 1985 году Поповский выпускает книгу «Третий лишний. Он, она, советский режим». В ней автор гневно клеймит коммунистическую власть, лишавшую советских людей секса и честных оргазмов. Страдают все: рабочие, молодежь, военнослужащие. Не избежала горькой участи и интеллигенция. Вот рассказ 55-летней И. М. – инженера из Москвы:

В начале 1970-х годов я работала в Институте Роспроект. Однажды начальство предприняло поездку в Ленинград. Отправились главный архитектор и все главные специалисты, но прихватили и несколько сотрудниц чином пониже. Цель этой служебной поездки я уже сейчас не помню. Но зато отлично помню все другие детали. Для командировки был заказан отдельный вагон. Едва поезд отошел от вокзала, мы все хорошо выпили и уже через полчаса полегли. Полегли кто с кем оказался в купе. Это вовсе не было поездкой любовников. Просто мы обрадовались свободе, счастливому случаю, когда на несколько часов над нами не оказалось никакого начальственного надзора. Люди в возрасте от 30 до 45 лет, мы все в эту ночь были обеспечены партнерами и пристанищем. Ночью голые архитекторы бегали по коридору вагона и танцевали от радости. В Ленинграде наш вагон бьл поставлен на запасные пути и три дня никто из нас не выходил на улицу. Покидали вагон только те, кому выпадал жребий сдавать опорожненные водочные бутылки… Потом у себя в Институте мы с удовольствием вспоминали эту поездку.

Думается, что образ Зарецкого возмутил Марка Александровича прежде всего дискредитацией его научной и публицистической работы. Довлатов «отмщевал» Зарецкому за нудность, бесцеремонность, желание сделать «Нового американца» газетным органом, «отражающим значимые политические события». Понятно, что Поповского приставили к главному редактору не только с целью контролировать нецелевые расходы, но и для создания атмосферы некоторой серьезности, ответственного отношения к делу. И для такого надзора имелись все основания.

К сожалению, творческие успехи существенно опережали финансовые. Создатели газеты допустили ошибку, ставшую впоследствии роковой для «Нового американца». Все силы ушли на формирование коллектива, способного выдать читателю качественный продукт. Увы, но обеспечить условия для функционирования газетного механизма никто не смог. Я уже цитировал воспоминания Марка Сермана. Довлатов предложил ему заняться сбором объявлений в газету. Творческая часть редакции – подавляющая часть присутствующих – горячо одобрила инициативу заведующего отделом культуры. Меттер тут же начал инструктировать нового сотрудника:

«С финансами туго, а собирать рекламу никто не хочет. Это – административная, нетворческая деятельность, а все сотрудники „НА“ исключительно творческие работники». Сказав это довольно громко, Меттер выразительно на меня посмотрел. Во время тут же начатого им тренинга: «Звонишь по списку и прямо говоришь, на хорошем английском: „Ви вонт ту плэйс йор эд виз ас…“».

Кроме этого, новому работнику вручили удостоверение с фотографией. Документ гласил, что его владелец является менеджером по рекламе. В качестве поощрения Меттер заметил, что у Сермана «умный еврейский взгляд», что должно, видимо, означать неизбежность успеха. На опубликованном удостоверении взгляд Марка скорее печальный, что, впрочем, не отменяет утверждения Меттера. Помимо обзвона потенциальных рекламодателей, менеджер по рекламе также отвечал на обычные звонки читателей:

Мне запомнился один эмигрант из Вашингтон-Хайтс, который звонил неделю подряд, и я ему, научившись у американцев, все говорил, чтобы он позвонил завтра. На седьмой день он позвонил и, уже не представляясь, сказал: «Отдай газету, сука» и затем почему-то жалобным тоном, как бы нехотя, добавил: «Я же русский, а не еврей, как ты». Тут мне вспомнилось напутствие Меттера по поводу умного еврейского взгляда, хотя этот грубый и антисемитски настроенный подписчик ни меня, ни моего взгляда никогда не видел, и все наше общение шло по телефону.

Но и основная менеджерская работа приносила мало радости и денег. Звонить и навязывать рекламу в нераскрученной газете оказалось трудно. В лучшем случае сразу следовал решительный отказ, в худшем – предлагали перезвонить через несколько дней. Серман сидел на комиссионных. За две недели работы сумма его вознаграждения составляла 12 долларов. Можно представить объемы рекламных поступлений в кассу «Нового американца».

Если самим себе сотрудники «Нового американца» могли урезать зарплату или даже не платить ее, то подобная тактика «военного коммунизма» не находила понимания в мире чистогана. Из интервью Елены Довлатовой для Elegant New York:

Несмотря на удешевление стоимости типографских расходов, НА все еще не сводил концы с концами, и украинцы отказались работать в долг. И в день выпуска очередного номера мы все сидели по домам у телефонов и ждали, удастся ли Меттеру опять уговорить руководителей типографии поверить нам еще раз. Только в середине дня ему это удалось. Мы помчались в типографию, ожидая, что придется сидеть всю ночь, чтобы сдать номер. Каково же было наше удивление, когда, приехав, мы узнали, что наборщица тайком от своего начальства сделала весь набор. Такое отношение к нашей газете в действительности поднимало наш дух.

При этом и начальствующие украинцы, издававшие газету «Свобода», относились к новоамериканцам с симпатией, считая тех представителями угнетенного Советами национального меньшинства. Из воспоминаний Александра Гениса:

Единственные, кто принял всерьез этническую принадлежность «Нового американца», они подарили каждому из нас по нарядному альбому, поздравив «з Новим роком» по еврейскому календарю. Редакция так и не научилась им пользоваться.

Современный читатель, да и писатель слабо представляют себе последовательность типографской подготовки номера к печати в докомпьютерную эру. Марк Серман оставил об этом емкие воспоминания, позволяющие понять механику действа:

В помещении типографии можно было наблюдать теперь уже давно забытый, замененный компьютерным процесс ручной верстки. На световых столах лежали тексты, предварительно набранные на наборной машине – комбинации из пишущей машинки и тоже уже забытого ворд процессора. Метранпажи – Вайль и Генис, которым иногда помогали Сергей с Леной, собирали газетную полосу. Они примеряли, резали бритвами «Екзакто» и размещали на листе (полосе) все элементы набора.

В основной текст вставлялись иллюстрации, выравнивались заголовки. Метранпажи по очереди то и дело отходили к машинке с горячим воском, который заменял клей и удерживал набор на листе, и снова возвращались к столу – это было похоже на хорошо хореографированный балет. Полоса, таким образом слепленная из разных кусков набора, фотографировалась репродукционной камерой с четырьмя вспышками по углам на большие листы кода-лита – контрастной пленки. Потом эти листы размером в полосу проявлялись, уже не помню как – в кюветах или машине, и с них делались клише, с которых собственно и печаталась газета. Фотографии, идущие в номер, переводились фотостатной машиной в велокс – изображение, разбитое мелкой сеткой – растром на точки. Это было необходимо для воспроизведения полутонов на контрастном фотоматериале, с которого печаталась газета.

«Новый американец» не просто печатался в типографии «Свободы». Украинское издательство предоставило редакции помещение. С финансовой точки зрения это, конечно, выгодно – иметь, по сути, бесплатное редакционное помещение. Но Довлатов и сотрудники, несмотря на финансовые проблемы на грани катастрофы, решают пойти на новые расходы. Было принято совместное решение обосноваться в центре Нью-Йорка. Редакция переехала на 36-ю улицу в Манхэттене. Случилось это в конце зимы 1981 года. В мартовском № 57 разместили фоторепортаж о торжественном вселении газеты.

Глава четвертая

Теперь у «Нового американца» – целых пять комнат. У главного редактора отныне есть свой личный кабинет. Именно там сделана знаменитая фотография Нины Аловерт: Довлатов сидит на полу в углу. Правда, Довлатов кабинетом не пользовался, и помещение быстро превратилось в склад. Вайль и Генис получили новые световые столы для работы. Также купили две дорогие наборные машины, за одной из которых работала Елена Довлатова. Предполагалось, что газета будет оказывать издательские услуги сторонним лицам, но потока клиентов не наблюдалось. Новый офис обходился ежемесячно в тысячу долларов. Все траты, приводящие к новым долгам, скорее всего, объясняются психологическим желанием заставить себя поверить, увидеть зримые доказательства побед и достижений. Настроение Довлатова в те дни крайне изменчиво. Он легко переходит из света в тень. Из письма Ефимову от 21 февраля 1981 года:

Дела идут все лучше и лучше. Мне начали платить 75 долларов. Плюс 150 на Liberty, так что – все нормально. И Лена зарабатывает 200. И Катя – 30. И мама – 300 в месяц + фуд-стемпы. Короче, отправляем старуху в Париж (!) на 9 дней.

Прекрасно и замечательно. Тому же адресату 14 марта:

Меня выгнали с «Либерти». Повергнув в крайнюю нищету.

О деньгах Довлатов много говорит в письмах. Это не связано с его жадностью. Напротив, он относился к ним достаточно легко, любил широкие жесты, делал подарки. Но для него деньги имели еще дополнительное экзистенциальное измерение. Они свидетельствовали о какой-то устойчивости быта, преодолевающего хаос, которого писатель так боялся. И, конечно, не будем забывать об элементарном безденежье. Вот очередной отчет о финансовом положении семьи:

Деньги сейчас есть. По-американски – ничтожные. По-советски – громадные. Лена зарабатывает чистыми 160 в неделю. Я – чистыми же – 175. Курсы бросил. (Не хватает времени.) У мамы – триста в месяц.

Газета развивается нормально. Это – главная забота.

У меня на книжке – около 900 долларов. У Лены – тысячи полторы. Правда, еще много дыр в хозяйстве. И машина просто необходима.

Говоря о курсах, Довлатов имел в виду ювелирные курсы, за обучение на которых ему полагалось 63 доллара в неделю. Письмо от 22 апреля 1980 года. Адресат – отец Довлатова. В те дни он с семьей находился в Италии, ожидая американской визы. После эмиграции сына и дочери от второго брака, Ксаны, в 1979 году Донат Исаакович Мечик очутился в сложном положении. Он вынужден уйти из музыкального училища при Ленинградской консерватории, где вел курс актерского мастерства. Довлатову-старшему больше семидесяти лет. Вместе с женой он также вслед за детьми уезжает из страны. В Америку они с женой прилетают 5 мая 1980 года, в разгар гражданской войны в «Новом американце». В аэропорту их встречают сын с дочерью. Довлатов активно помогал отцу устроиться на новом месте. Помощь в поиске съемного жилья оказал Борис Меттер, что свидетельствует о здоровой атмосфере в газете, несмотря на все взаимные претензии и даже периодические скандалы. Буквально через несколько дней после прилета Доната его сын возглавил редакцию «Нового американца». Используя служебное положение, Довлатов помещает в газете интервью с отцом, которое сам же и взял. Материал оперативно выходит в № 17 еженедельника. Интервью называется «В Москву я больше не ездок…». Его предваряет вступление, в котором Мечик аттестуется как «создатель и бессменный художественный руководитель Ленинградского эстрадного училища». Сыновнее желание представить родителя при полном параде достойно похвалы. Но ради справедливости следует сказать, что Донат не был ни «создателем», ни «художественным руководителем». В училище он руководил отделением речевого жанра. Что тоже хорошо. При этом нельзя сказать, что Довлатов приукрасил боевой путь отца. Прибавление двух звездочек: произвести «майора» в «полковники» в эмигрантской среде даже не считалось преувеличением. Некоторые смутные сомнения могли появиться, когда майор превращался в генерал-майора. Вернемся к беседе отца с сыном. Начинается интервью по-семейному:

– Донат! Когда я решил уехать, ты называл меня идиотом. Что ты сейчас об этом думаешь?

– Когда я решил уехать, меня тоже называли идиотом. Я тоже хочу задать этим людям несколько вопросов. Думаю, они будут здесь несколько позже…

– Что нового в Ленинграде?

– Умер Толубеев, поразительный актер. Незадолго до смерти ушел из Пушкинского театра…

Рассказав о событиях, о которых заинтересованные знали и так, Донат Исаакович перешел к ответу на вопрос о причинах своей эмиграции. Начал он основательно, издалека:

В 1938-м расстреляли отца. Я думал, все кончено. Все пути закрыты. Но за меня вступились. Очень много сделал Черкасов. Я получил районный драматический театр. Довольно успешно работал. Был приглашен в Александринку. Все шло хорошо… Затем наступил антисемитский период. Директор театра вынудил меня уйти. Я был в отчаянии, переживал, нуждался. Мне снова казалось, что все пути закрыты… С благословения Черкасова пошел работать на эстраду. Поставил около двадцати спектаклей. Много писал для эстрады. Пятнадцать лет тому назад создал эстрадное училище. Вырастил сотню учеников. Среди них есть популярные артисты, лауреаты… Написал теоретическую книжку об эстраде. Ее хвалили… А затем все началось сначала. Эмигрировали мои дети. Я их понимаю… Отношение ко мне изменилось. Среди учеников появились доносчики. В газетах и журналах перестали упоминать мою фамилию… Так меня вынудили уйти на пенсию…

Прекрасно сказано, жаль только, что в третий раз не прозвучало сакраментальное «все пути закрыты». Обстоятельно перечисленные творческие достижения: двадцать спектаклей, сотня учеников, включая лауреатов, книжка об эстраде – подчеркивают незначимость достижений отца Довлатова. Создается впечатление, что все-таки его главная удача в искусстве – знакомство с Николаем Черкасовым. Скорее всего, так оно и было. Следующий поворот. Довлатов уезжает в 1978 году, Ксана Мечик – в 1979-м. Какие газеты и журналы за считаные месяцы перестали упоминать создателя эстрадного училища? Получается, что имя Доната Мечика до этого не сходило с газетных и журнальных страниц. Горькое в сократовском духе признание факта предательства учеников комично соединяется с последующим вынужденным уходом на пенсию. Обошлось без цикуты. Сын строго спрашивает отца:

– Короче, пока не трогали, все шло замечательно?

– Я бы выразился иначе. Пока давали творчески работать, я был счастлив. Я был готов мириться с обстоятельствами. Жертвовал многим ради ощущения творческой полноценности. О советской власти я знаю куда больше, чем знаешь ты. Но я молчал, терпел, старался примириться. И наконец – тупик. Перспектив не было. Будущего не существовало… И я оказался здесь.

Слова об «ощущении творческой полноценности» прекрасно характеризуют вкус отца писателя. Не будем забывать и о перспективах, проблем с будущим для семидесятилетнего Наставника лауреатов. В конце интервью неизбежный вопрос о планах:

– О планах в семьдесят лет – разговор короткий. Я не хочу заблуждаться в собственный адрес. О работе в театре нечего и мечтать. Но ведь я прожил длинную жизнь. Знал многих выдающихся людей. Работал с Корчагиной-Александровской, Черкасовым, Меркурьевым, Шостаковичем, Зощенко… Дружил с Павлом Васильевым… Мне удалось переправить свои рукописи и архивы. Здесь мои дети. Здесь мои ученики, мои друзья.

– Дай Бог тебе удачи!

– Я старый актер. Когда-то играл Чацкого. А ведь Чацкий – первый российский эмигрант…

– Первым был Садко.

– Ну, второй. Хочу закончить его словами: «В Москву я больше не ездок!»

Отец Довлатова угрозу воплотил в действительность. Донат Мечик издал три книги: «Выбитые из колеи», «Закулисные курьезы», «Театральные записки». Они известны тем, что их написал отец Сергея Довлатова.

Впрочем, сам Довлатов, кажется, оценивал папу трезво. Из письма Юлии Губаревой от 24 декабря 1982 года:

Донат превратился в благоустроенного пенсионера, чем очень недоволен. Был во Франции, Бельгии, Германии, печатается в русских газетах и журналах, ворчит, что лишился учеников (как будто он Пифагор), задним числом ему кажется, что он был частью дубовой рощи: Шостакович, Райкин, Мечик и так далее.

События в семье, газетные хлопоты, заговоры и перевороты не заслонили важного события в литературной жизни Довлатова. Его рассказ появился на страницах «Нью-Йоркера» – американского интеллектуального еженедельника. Написанные рядом слова «американский» и «интеллектуальный» не должны восприниматься в качестве грубой издевки. Действительно, в американской жизни принято с известной долей скепсиса и насмешки относиться к интеллектуалам. С одной стороны, это влияние пуритан, считавших невозможным совместить чрезмерную ученость с образом жизни богобоязненного христианина, в поте лица добывающего пропитание и помнящего о своей греховной природе. С другой стороны, демократизм американского общества выражался не только в отрицании исторической европейской аристократии, но и в желании поставить на место заносчивых книжников, смотрящих свысока на честных тружеников.

Тем не менее и яйцеголовые в Америке имели свои тихие заводи. К одному из таких мест и относился «Нью-Йоркер». Журнал возник в середине 1920-х – в эпоху джаза и беззаботности. Фирменная черта журнала – ирония, рецензии и эссе с интонацией разговора между своими и для своих. Традиционно большое место отводилось юмору: карикатурам и рассказам. Отношения с авторами иногда приобретали достаточно эксцентричный характер. Известен случай, когда между принятием рассказа и его появлением на страницах журнала прошли какие-то 25 лет. Появление рассказа Довлатова в «Нью-Йоркере» стало возможным благодаря прямому содействию Бродского. Он не только помог найти переводчика, но дал лестную для Довлатова рекомендацию для журнала.

Энн Фридман, переводчик, начинает работу с рассказами еще летом 1979 года. Впервые Довлатов написал об этом в «Невидимой газете»:

А я тем временем нашел себе литературного переводчика. Вернее, переводчицу. Звали ее Линн Фарбер. Родители Линн еще до войны бежали через Польшу из Шклова. Дочка родилась уже в Америке. По-русски говорила довольно хорошо, но с заметным акцентом.

Познакомил нас Иосиф Бродский. Вернее, рекомендовал ей заняться моими сочинениями. Линн позвонила, и я выслал ей тяжелую бандероль. Затем она надолго исчезла. Месяца через два позвонила снова и говорит:

– Скоро будет готов черновой вариант. Я пришлю вам копию.

– Зачем? – спрашиваю. – Я же не читаю по-английски.

– Вас не интересует перевод? Вы сможете показать его знакомым.

(Как будто мои знакомые – Хемингуэй и Фолкнер.)

– Пошлите, – говорю, – лучше в какой-нибудь журнал.

В 1990 году уже отечественный журнал «Иностранная литература» напечатал эссе Довлатова «Переводные картинки», в котором писатель рассказывает о своем опыте общения с туземными издательствами и журналами. Он, практически не изменяя, воспроизводит процитированный выше отрывок, вернув лишь «Линн Фарбер» настоящее имя – Энн Фридмен.

Само знакомство с переводчиком описывается в романтических тонах. Довлатов идет на деловое, но все же свидание, имея при себе опасную по возможным последствиям сумму – тридцать долларов. Деньги нужны для представительских расходов. Писатель тратит их наиболее привычным образом:

Мы шли по Сороковой улице. Я распахнул дверь полутемного бара. Приблизился к стойке:

– Джин энд тоник.

– Сколько?

– Четыре двойных?!

– Вы кого-нибудь ждете? – поинтересовался бармен.

– Да, – ответила моя новая знакомая, – скоро явится вся баскетбольная команда.

Я выпил, заказал еще.

Энн Фридмен молчала. Хотя в самом ее молчании было нечто конструктивное. Наша бы давно уже высказалась:

– Закусывай. А то совсем хорош!

Кстати, в американском баре и закусывать-то нечем.

Молчит и улыбается.

Надо ли говорить о том, что я сразу решил жениться? Забыв обо всем на свете. В том числе и о любимой жене. Что может быть естественнее и разумнее – жениться на собственной переводчице?!

На следующих четырех двойных я подъехал к теме одиночества. Тема, как известно, неисчерпаемая. Чего другого, а вот одиночества хватает. Деньги у меня, скажем, быстро кончаются, одиночество – никогда.

А девушка все молчала. Пока я не спросил о чем-то. Пока не сказал чего-то лишнего. Бывает, знаете ли, сидишь на перилах, тихонько раскачиваясь. Лишний миллиметр – и центр тяжести уже где-то позади. Еще секунда – и окунешься в пустоту. Тут важно сразу же остановиться. И я остановился. Но еще раньше прозвучало и имя – Стивен. Стивен Диксон – муж или жених. Вскоре мы с ним познакомились. Ясный взгляд, открытое лицо и совершенно детская, почти младенческая улыбка.

То, что перед нами суровый нон-фикшен, а не романтическая розовая история, подтверждает письмо к Ефимову в марте 1980 года:

Очаровательная Ан. Фридман повергла меня в любовь и запой. Сейчас оправился. Лена вернулась.

Можно предположить, что причина алкогольного срыва не только в сердечных переживаниях, но и связана с ожиданием грядущей публикации. Довлатов ждал ее, переживал, не скрывая радости. Из письма Виктору Некрасову от 15 марта:

Дела идут хорошо. Почти хорошо. Газета улучшается и коммерчески растет. «Нью-Йоркер» прислал аванс – 3.000 (!). Хотя любая сумма после червонца мне кажется неопределенной.

«Нью-Йоркер» с рассказом «Юбилейный мальчик» выходит 9 июня 1980 года. В конце июля Довлатов знакомится с Линдой Ашер, редактором отдела прозы журнала. Она приглашает его в ресторан. Снова из «Переводных картинок»:

Звоню Энн Фридмен, спрашиваю:

– Как я должен быть одет?

Слышу:

– Ведь ты же писатель, артист. Ты можешь одеваться как угодно. А днем – тем более. Так что не обязательно являться в смокинге. Можно и в обыкновенном светлом костюме. Неплохо, думаю. У меня и пиджака-то человеческого нет. Есть свитер, вязаный жилет и джинсовая куртка.

Звоню поэту Льву Халифу. Благо мы с ним одинаковой комплекции. Халиф мне уступает голубой пиджак, который ему дали в синагоге. И галстук цвета вянущей настурции.

Несмотря на неотразимый наряд и еще более сомнительный английский язык Довлатова, встреча прошла удачно. Здесь следует отметить важный момент. Довлатов говорит, что его пригласили в «Алгонкуин», респектабельный ресторан на углу Сорок третьей и Шестой улицы. Таким он представлялся Довлатову:

Я с испугом листаю меню. Читаю его, как Тору, справа налево. Шестнадцать долларов – «Потроха а-ля Канн». Восемнадцать девяносто – «Фрикасе эскарго с шампиньонами». Двадцать четыре пятьдесят – какое-то «Филе Россини». «Лобстер по-генуэзски» – цена фантастическая. Прямо так и сказано – «цена фантастическая». Это у них юмор такой. Хватает совести шутить.

Листаю меню. Стараюсь угадать какое-нибудь технически простое блюдо. Что-нибудь туго оформленное, сухое и легко поддающееся дроблению. Вроде биточков.

Довлатову сложно выбрать блюдо, в отличие от редактора. Ресторан – особое место для «Нью-Йоркера». Можно со смелостью назвать его культовым. Там традиционно собирались «золотые перья» журнала. Застолье не просто сопровождалось беседами, там рождались шутки и остроты, оставшиеся навсегда в американской культуре. Некий молодой человек пожаловался Дороти Паркер на то, что он не выносит дураков. Тут же последовал ответ: «Странно, ваша мать выносила». Или к Эдне Фербер обратился томный англичанин с замечанием: «Вы выглядите почти как мужчина». И получил: «Вы тоже». «Посиделки» в какой-то степени формализировались и получили название «Algonquin Round Table». Так что приглашение Довлатова – знак признания его своим для журнала. Наверное, хорошо, что окружение писателя не могло «прочитать» этот жест. Иначе отношения с кем-то испортились бы раньше.

Ему дали понять, что публикация – не разовая акция, редакция журнала заинтересована в продолжении сотрудничества. Осенью 1980 года «Нью-Йоркер» принял второй рассказ и заказал еще три. Окружение Довлатова восприняло успех неоднозначно. Характерна реакция Ефимова. Из февральского письма Довлатова за 1980 год, в котором «дорогому Игорю» перечисляются писательские достижения его корреспондента:

Отчего вы не прореагировали на сообщение о том, что меня печатает «Нью-Йоркер»? Прилагаю копию их письма. Оригинал висит на стене под стеклом. Покажите ее Карлу. Чтобы он слегка меня зауважал. Если он не захочет с нами дружить и отклонит наши предложения, строгий немецкий Бог его покарает.

Полагаю, что Довлатов прекрасно понимал, почему «дорогой Игорь» «не прореагировал». Но в тот момент все было слишком прекрасно, чтобы портить отношения разборками. Увидевшая свет газета, предстоящая публикация в «Нью-Йоркере». Довлатов мог поддразнить письмом и демонстрацией невиданного финансового благополучия. Из того же письма:

Я получил 1000 долларов аванса из «Нью-Йоркера», впервые в жизни сам купил себе одежду необычайно фраерского пошиба. Хотел даже купить перстень, но Лена пригрозила разводом.

Александр Батчан – главный по кино в «Новом американце» в середине 1990-х – написал мемуарный очерк, напечатанный «Коммерсантом» в августе 1995 года:

Помню, как в начале восьмидесятых годов Довлатов попросил меня в качестве переводчика сходить с ним в журнал «Нью-Йоркер», где ему предстоял разговор с Вероникой Генг, редактором английского перевода одного из его рассказов. Меня поразило то внимание, с которым относились к Сергею, который тогда даже не мог объясняться по-английски. После этого визита «Нью-Йоркер» начал один за другим помещать рассказы Довлатова.

Далее в тексте Батчан верно указывает на ироничность, «отстраненность от сиюминутных политических страстей», присущие прозе Довлатова, которые совпали с литературной установкой «Нью-Йоркера». Все это правильно. Но в словах мемуариста проскальзывает и некоторое удивление. Тем, что Довлатова пригласили в редакцию, от того, как там отнеслись к нему, а самое главное – от физически осязаемого факта присутствия рассказов писателя в журнале. На замечание Батчана о слабом английском Довлатова также следует обратить внимание. К нему мы еще вернемся.

Вероятно, что разговоры Довлатова о сотрудничестве с «Нью-Йоркером» воспринимались со здоровым скепсисом, ведь не зря к нему приставили Марка «Савельича» Поповского – бороться с нездоровыми фантазиями и порывами главного редактора. Многие эмигранты с похвальной дерзостью планировали покорить Голливуд, разбогатеть на торговле деревянными расписными ложками или продать ЦРУ детально проработанный план подрыва советской кожевенной промышленности. В осуществление смелых проектов никто не верил, но на всякий случай заранее завидовали. Нечастые случаи «воплощений» требовали серьезных аналитических усилий с целью объяснить феномен успеха. Вызывали одобрение конспирологические теории, связанные с вынужденными сексуальными отношениями, политическим шантажом с участием КГБ, Моссадом (здесь пересекались шпионские версии с линией родственных связей), разведками стран Варшавского договора. Не сбрасывалось со счетов вынужденное горькое признание, что американцы – идиоты. Правда, в случае с Довлатовым объяснение лежало на поверхности и не требовало чрезмерных интеллектуальных усилий. Из интервью Соломона Волкова сетевому журналу «Чайка» в 2011 году:

Обычно говорят, что в Америке «блата» нет. Но я понял, что понятие «нужное знакомство», по-моему равнозначное русскому «блату», здесь прекрасно существует. Так вот, «нужные знакомства» на каждом этапе писательской карьеры Довлатову очень помогали. По внешним данным то, как развивалась американская карьера Довлатова, – это все невероятное везенье. Просто фантастическое. Не зря коллеги и бывшие друзья из Ленинграда очень ему завидовали. Бродский порекомендовал ему переводчицу, Энн Фридман. И уже Энн, переведя довлатовский рассказ, снесла его в этот самый «Нью-Йоркер». Я думаю, что не без поддержки Бродского это произошло, потому что трудно вообразить, что Энн Фридман просто так туда «заявилась». Скорей всего, Бродский позвонил и предупредил, она принесла переведенный рассказ – и его приняли.

Сам Довлатов прекрасно понимал механизм своего появления в «Нью-Йоркере», что не отменяло радости и даже бахвальства по поводу грядущего события. Из февральского письма к отцу:

В мае (или летом) мой рассказ (26 страниц) будет напечатан в «Нью-Йоркере». Это самый престижный журнал в мире. С гонорарами от полутора тысяч и выше. (Мне, я думаю, выплатят минимальный. Что тоже много.) Из русских в «Нью-Йоркере» были напечатаны только Набоков и Бродский. Ни Бунин, ни Солженицын – не печатались. Хемингуэй был напечатан через семь лет после того, как издал первую книгу. Такая публикация радикально меняет положение автора. Он как бы получает орден или звание. Короче, это большая удача. Устроил Бродский. Спасибо ему.

Искренне жаль автора «Старика и море». Семь лет топтания на редакционном пороге – немалый срок. Проблема лишь в том, что первый сборник рассказов Хемингуэя вышел в 1923 году. «Фиеста» – первый роман, принесший успех в 1926 году. Первый же номер «Нью-Йоркера» увидел свет в 1925 году. Но все равно хорошо. Перед кем же хвастаться, если не перед отцом. Даже таким, как Донат.

Пришло время поговорить об альтруизме Бродского. Безусловно, что он помог Довлатову с поиском переводчиков и налаживанием контактов с журналом. Для поэта подобная щедрость – вещь примечательная. Важна она тем, что Бродский не всегда и не всем помогал. А мог и при случае и желании навредить. Эмиграция в Америку – своего рода интеллектуальная интервенция. Мои слова – не метафора. Сам Бродский ощущал себя завоевателем в прямом смысле слова. Еще в первые годы преподавательской карьеры в Америке он повесил на двери своего кабинета лист со словами: «Here are Russians» – «Русские дошли». Разбирая со студентами «Гамлета» и узнав, что они не знают местоположения Дании, поэт родил тяжеловесный афоризм в духе прусского генералитета: «Нация, которая не знает географии, заслуживает быть завоеванной!»

За несколько лет Бродский становится своим в элитарной интеллектуальной среде. Одно из свойств американцев – доверие к профессионалам. Если человек достиг определенного признания, он выступает в роли эксперта, мнение которого является решающим в неявной ситуации. Негласно Бродского назначили «главным по русской литературе». Одна из первых жертв его профессиональной состоятельности нам хорошо знакома. Вспомним революционный альманах «Метрополь» и одного из его организаторов – Василия Аксёнова. Выше уже упоминался «нобелевский» роман «Ожог». История, связанная с романом, интересна и поучительна. Аксёнов начинает его писать в конце шестидесятых и заканчивает в середине семидесятых. Это время можно назвать кризисным – герои Аксёнова выросли, новых он найти не сумел. Пишутся две детские приключенческие книги: «Мой дедушка – памятник» и «Сундучок, в котором что-то стучит». Замечу, что стучало «не что-то», а «кто-то». А именно – герои Андрея Некрасова: капитан Врунгель, старший помощник Лом и матрос Фукс, требующие свободы и отказывающиеся от рабского труда на литературных плантациях Василия Павловича. Следующий шедевр – шпионский пародийный роман «Джин Грин – неприкасаемый (Карьера агента ЦРУ № 14)», написанный совместно с Овидием Горчаковым и Григорием Поженяном. В нем герои стреляют, курят сигары и со вкусом рассуждают о крепких спиртных напитках:

Идет мягко, как первый стакан старого шотландского виски. Скажем, солодового скотча «Чивас Ригал», выдержанного в течение двенадцати лет в дубовых бочках!..

Книги издавались, ничего особо не прибавляя к писательскому имени Аксёнова. Параллельно писался роман, который напечатать было нельзя, но он должен был укрепить пошатнувшуюся литературную репутацию. В советском издательстве «Ожог» появиться не мог изначально, согласно авторскому замыслу. Глубину замысла книги отражает авто-характеристика, сохранившаяся благодаря дневникам Виктора Славкина:

Вася говорил: «Начал писать роман для себя. Все там будут – стиляги, стукачи, бл*ди, джазмены…».

Но нельзя сказать, что Аксёнов писал его в стол, рассчитывая исключительно на благодарность потомков. Да, большинство неподцензурных творений в Союзе не выходили за пределы квартиры их авторов. С ними знакомили проверенных близких людей на домашних читках. Меньшая часть просачивалась в самиздат. Какая-то доля переправлялась через границу в «свободный мир». В последнем Аксёнов не нуждался, так как регулярно там бывал. С этим связана своя драматическая история, раскрывающая еще одну причину аксёновского «рывка на Запад». В 1973 году в Москве он знакомится с Ольгой Матич. Не совсем обычная встреча, если учесть, что Матич – американская гражданка русского происхождения с интересной родословной. Внучка небезызвестного Василия Витальевича Шульгина, Ольга вместе с семьей после войны переехала в США. Ее мать работала в Военном институте иностранных языков в Монтерее. Формально институт относился к Министерству обороны США, но готовил кадры и для других разведывательных служб Америки. Ольга Матич занялась академической карьерой в области русской литературы. Не так давно она выпустила книгу воспоминаний «Записки русской американки. Семейные хроники и случайные встречи», которая содержит ряд любопытных деталей. Итак, в 1973 году она приезжает в Союз. Один из дальних прицелов поездки – посещение Владимира – местожительство девяностолетнего Шульгина. Во Владимир Матич не попала, но зато познакомилась с Аксёновым. Их встречу можно в полном смысле назвать киношной:

Мы с Аксёновым случайно познакомились в 1973 году на просмотре фильма «Белое солнце пустыни» в Ленинграде. Меня туда привел сценарист Валентин Ежов, с которым он был знаком, находясь в Ленинграде, Аксёнов пришел на него, как на культовый фильм своего поколения. (Он стал моим любимым советским фильмом той эпохи.)

Аксёнов с гордостью представлял «лучшим людям эпохи» свою новую знакомую:

В Переделкине тот же Григорий Поженян, один из авторов «Джина Грина», подавая мне бокал шампанского, уронил в него сардинку, но не смутился: видимо, ему казалось, что сардинка шампанскому не помеха, – правда, он был навеселе.

Не факт, конечно, что Поженян заметил сардинку в бокале. Другие знаковые люди того времени подошли к общению с «белоэмигранткой» осознанно и концептуально:

В ресторане ЦДЛ Андрей Вознесенский первым делом спросил меня, курю ли я «травку» – эдакий нарочитый жест в сторону западного шестидесятничества; ему, наверное, хотелось выпендриться (это слово я впервые услышала именно тогда), продемонстрировать свою «хипповость». Вернувшись за свой столик, он продолжил легко узнаваемую «жестикуляцию»: прислал мне розу в бокале шампанского – «блоковскую». Так началось наше знакомство, но дружбы не состоялось: мне он, в общем, не очень нравился.

Матич нравился Аксёнов. Как сказал один из персонажей Довлатова: «Их связывали сложные непростые отношения». Перед отлетом Матич в Америку Аксёнов подарил ей серебряный рубль с изображением Николая II и сказал: «В следующий раз – в Иерусалиме». Милейший жест, хотя и невероятно эклектичный.

Встреча состоялась, увы, не в Иерусалиме, но тоже в неплохом месте. Матич проявила настоящую американскую напористость:

В 1975 году я уговорила профессора Дина Ворта, заведовавшего кафедрой славистики в UCLA, пригласить Аксёнова, и после долгих мытарств в Союзе писателей ему удалось получить разрешение на выезд.

Употребление слова «мытарство» говорит о том, что для Матич русский язык так до конца и не стал своим. В Америке Аксёнову понравилось. Два месяца не прошли напрасно. Например, он сфотографировался за рулем «порша» завкафедрой Ворта. Писательское сознание работало в правильном направлении, прокладывая маршрут: ведь можно не только сидеть за рулем, но и ехать. А если ехать за рулем собственного «порша»? Прощаясь с Матич в аэропорту, Аксёнов решил не изобретать велосипеда и повторяет сработавший прием: «В следующий раз – в Москве».

Аксёнов может вывезти «нобелевский» роман самостоятельно. Но в этом нет того, что в будущем должно превратиться в легенду. Поэтому в ход идут наработки из «Джина Грина». Снова воспоминания Ольги Матич:

В 1975 году Аксёнов послал мне рукопись «Ожога» австрийской дипломатической почтой; у нас был пароль для передачи рукописи издателю. Он, что неудивительно, был игровой и взялся из американской популярной культуры: сигналом к публикации служило знаменитое прозвище Франка Синатры «Ol’ Blue Eyes».

Показательны действия Аксёнова. Он не отдает «Ожог» в какой-нибудь солидный эмигрантский журнал, а рассылает по ведущим американским издательствам. Вопрос: для чего он это делал? Вряд ли он хотел услышать совет по поводу композиции, ритмической структуры текста. Аксёнов хотел напечатать роман в престижном западном издательстве. На английском языке. Часто бывая на Западе, он прекрасно понимал и представлял судьбу советского писателя, сбросившего оковы тоталитаризма. Два-три интервью в хороших газетах. Годовой курс русской литературы по приглашению в скромном университете. И все. Аксёнов видел, как тот же Гладилин, забыв о былой славе, в качестве репортера «Свободы» бегал с магнитофоном наперевес, превратившись в рядового бойца идеологической войны. Публикация в хорошем месте – условие вхождения в приличное общество. Там, где Апдайк, Беллоу, Мейлер. Ниже опускаться нельзя. Разослав «Ожог», Аксёнов ждал благоприятного ответа. Или даже ответов. Из нескольких издательств. Говоря языком героя его нобелевского романа:

Знаешь заранее, что никакой хуйни не произойдет, что все будет развиваться, как положено, что прогрессивные идеи восторжествуют в трудной борьбе.

Так как роман не совсем о «Gulage», издательство обращается за консультацией. Имя консультанта мы знаем. Интрига раскрывается в письме Аксёнова Бродскому от 29 ноября 1977 года. Романист находится на Корсике. Символическое место, если вспомнить судьбу одного из его уроженцев. Начало письма несколько расслабленное:

Дорогой Иосиф! Будучи на острове, прочел твои стихи об острове и естественно вспомнил тебя. У меня сейчас протекает не вполне обычное путешествие, но, конечно же, не об этом, Joe, я собираюсь тебе писать. Собственно говоря, не очень-то и хотелось писать, я все рассчитывал где-нибудь с тобой пересечься, в Западном ли Берлине, в Париже ли, так как разные друзья говорили, что ты где-то поблизости, но вот не удается и адрес твой мне неведом, и так как близко уже возвращение на родину социализма, а на островах, как ты знаешь, особенно не-<…> делать, как только лишь качать права с бумагой, то оставляю тебе письмо в пространстве свободного мира.

Писать не очень хотелось? Это вряд ли:

Без дальнейших прелюдий, хотел бы тебе сказать, что довольно странные получаются дела. До меня и в Москве и здесь доходят твои пренебрежительные оценки моих писаний. То отшвыривание подаренной книжки, то какое-то маловразумительное, но враждебное бормотание по поводу профферовских публикаций. Ты бы все-таки, Ося, был бы поаккуратнее в своих мегаломанических капризах. Настоящий гордый мегаломан, тому примеров передо мной много, достаточно сдержан и даже великодушен к товарищам. Может быть, ты все же не настоящий? Может быть, тебе стоит подумать о себе и с этой точки зрения? Может быть, тебе стоит подумать иногда и о своих товарищах по литературе, бывших или настоящих, это уж на твое усмотрение.

Тон и стилистика письма меняются, неожиданно возникает чувство, что читаешь маляву, составленную по всем правилам авторитетной грамматики. После ритуального пожелания не хворать следует претензия по поводу наезда на правильных пацанов, в роли которых Евтушенко и Вознесенский:

Народ говорит, что ты стал влиятельной фигурой в американском литературном мире. Дай Бог тебе всяких благ, но и с влиянием-то надо поэту обращаться, на мой взгляд, по-человечески. Между тем твою статью о Белле в бабском журнале я читал не без легкого отвращения. Зачем так уж обнаженно сводить старые счеты с Евтухом и Андрюшкой.

Понятно, что заступничество за «Евтуха» и «Андрюшку» – традиционная фигура речи, повод прицепиться с целью показать, что адресат серьезно попутал берега. Затем объясняется, что автор в законе, за ним сила, а вот Бродский обслуживает чужие интересы:

Потом дошло до меня, что ты и к героине-то своей заметки относишься пренебрежительно, а хвалил ее (все это передается вроде бы с твоих собственных слов) только лишь потому, что этого хотел щедрый заказчик. Думаю, не стоит объяснять, что я на твои «влияния» просто положил и никогда не стал бы тебе писать, ища благоволения. И совсем не потому, что ты «подрываешь мне коммерцию», я начинаю здесь речь о твоей оценке.

Ну и, наконец, следует подробный разбор главной предъявы, ради чего и составлялся текст:

В сентябре в Москве Нэнси Мейзелас сказала мне, что ты читаешь для Farrar Straus&Giroux. До этого я уже знал, что какой-то м<—>, переводчик Войновича, завернул книгу в Random House. В ноябре в Западном Берлине я встретился с Эмкой Коржавиным и он мне рассказал, что хер этот, то ли Лурье то ли Лоренс – не запомнил, – так зачитался настоящей диссидентской прозой, что и одолеть «Ожога» не сумел, а попросил Эмкину дочку прочесть и рассказать ему, «чем там кончилось». И наконец, там же в Берлине, я говорил по телефону с Карлом и он передал мне твои слова: «„Ожог“ – это полное говно». Я сначала было и не совсем поверил (хотя учитывая выше сказанное и не совсем не поверил) – ну, мало ли что, не понравилось Иосифу, не согласен, ущемлен «греком из петербургской Иудеи», раздражен, взбешен, разочарован, наконец, но – «полное говно» – такое совершенное литературоведение! В скором времени, однако, пришло письмо от адвоката, в котором он мягко сообщил, что Нэнси полагает «Ожог» слабее других моих вещей. Тогда я понял, что это ты, Joe, сделал свой job.

Тонкая игра словами уступает место знакомой интонации. Легко прочитывается угроза, Василию Павловичу есть к кому обратиться за поддержкой:

Прежде всего: в России эту книгу читали около 50 так или иначе близких мне людей. Будем считать, что они не глупее тебя. Почему бы нам считать их глупее тебя, меня или какого-нибудь задроченного Random House.

Тут, конечно, вопрос: зачем было отдавать роман в позорный Random House? В конце письма следует угроза, что общество может и раскороновать нарушителя правил:

Так как ты еще не написал и половины «Ожога» и так как я старше тебя на восемь лет, беру на себя смелость дать тебе совет. Сейчас в мире идет очень серьезная борьба за корону русской прозы. Я в ней не участвую. Смеюсь со стороны. Люблю всех хороших, всегда их хвалю, аплодирую. Корона русской поэзии, по утверждению представителя двора в Москве М. Козакова, давно уже на достойнейшей голове. Сиди в ней спокойно, не шевелись, не будь смешным или сбрось ее на <—>.

Ну и стилистически выдержанный финал:

Бог тебя храни, Ося! Обнимаю.

В итоге задроченные американские издательства отказываются от «Ожога». Друзья Аксёнова, которым он рассказал о коварстве «дорогого Иосифа», были возмущены. Кое-кто из них даже составил по этому поводу разговор с поэтом. Ольга Матич вспоминает о своем разговоре с Бродским, состоявшемся в не самой подходящей для того обстановке:

При встрече в Сан-Диего, где мы с ним праздновали его день рождения, я ему выразила свое возмущение: «Ведь вы были друзьями и знали о трудностях у Аксёнова с КГБ, возникших именно в связи с романом; когда он находился в UCLA, вы сами стремились с ним встретиться». Кажется, я также предположила, что Вася наверняка рассказывал ему об «Ожоге» во время их путешествия. Иосиф стал защищаться, сказал, что роман плохой, на что я ответила: «Можно было отказаться писать отзыв». Он: «В Союзе я его уважал как писателя, он был для меня старшим приятелем». И в конце концов: «Что вы хотите от местечкового еврея». Эту фразу можно объяснить желанием кончить разговор, но меня она изумила.

Ясно, что Бродский глумится над защитницей Аксёнова. Для коренного ленинградца ссылка на свою «местечковость» носит игровой характер. Какими бы личными мотивами ни объяснялась противоожоговая терапия Бродского, в конечном литературном счете он оказался правым. Да, его рекомендации и помощь субъективны и вызывают некоторые вопросы. Та же Матич с удовольствием пишет об очередном фаворите поэта, упоминая вскользь и Довлатова:

Довлатову он помог напечататься в престижном журнале «Нью-Йоркер», Юзу Алешковскому – получить премию Гуггенхайма и т. д. Об Алешковском он писал так: «Этот человек, слышащий русский язык, как Моцарт, думается, первым – и с радостью – признает первенство материала, с голоса которого он работает вот уже три с лишним десятилетия. Он пишет не „о“ и не „про“, ибо он пишет музыку языка, содержащую в себе все существующие „о“, „про“, „за“, „против“ и „во имя“; сказать точнее – русский язык записывает себя рукою Алешковского, направляющей безграничную энергию языка в русло внятного для читателя содержания!» В разговорах Бродский называл Алешковского «Моцартом русской прозы», над чем многие потешались.

Интересно, что спустя тридцать лет в последней своей книге «Таинственная страсть. Роман о шестидесятниках» Аксёнов также поминает Бродского в связи с комплиментами в адрес Алешковского:

Прошло не более двух лет, и Яша Процкий стал на Манхэттене непререкаемым экспертом по русской литературе. Временами он объявлял творца номер два, но не по стихам, а вообще, по прозе. Вот, например, прибыл в Новый Йорк забубенный Фьюз Алёхин. Он был на родине известен как автор лагерных баллад, но по этому жанру в Нью он не прохилял. Была также у него повестуха о торговле спермой в столице мира и социализма, и вот по этому жанру на суаре у Татьяны Яковлевой-Розенталь доктор Процкий объявил его «Доницетти русской прозы». До Моцарта все же не дотянул, поскольку место было уже занято.

Реальные лица в романе функционируют под прозрачными псевдонимами. Конечно, есть вопросы по поводу музыкальности «Николая Николаевича». Но когда Высоцкий превращается во Влада Вертикалова, а себя автор переименовывает в Василия Ваксона… Больше других повезло Окуджаве. Он теперь – Кукуш Октава. Да и по поводу спермы Василий Палыч скромничает. О его вкладе в эротическое раскрепощение отечественной словесности я еще скажу.

Однако при всех упреках в адрес «Процкого» «Ожог» – факт личной писательской биографии Аксёнова, но не явление в русской литературе. Судьба его романа еще всплывет в нашем повествовании. А пока что прозаик возвращается в Союз. Теперь сравним две даты – 29 ноября 1977 года и декабрь 1977 года. Близко? Весьма. Из мемуара Виктора Ерофеева:

В декабре 1977 года, когда я снимал квартиру напротив Ваганьковского кладбища и каждый день в мои окна нестройно текла похоронная музыка, мне пришла в голову веселая мысль устроить, по примеру московских художников, отвоевавших себе к тому времени хотя бы тень независимости, «бульдозерную» выставку литературы, объединив вокруг самодельного альманаха и признанных и молодых порядочных литераторов. Бомба заключалась именно в смеси диссидентов и недиссидентов, Высоцкого и Вознесенского. Я без труда заразил идеей своего старшего прославленного друга Василия Аксёнова (без которого ничего бы не вышло).

Вопрос об инфицировании снимается уточнением в скобках. Именно Аксёнову «Метрополь» был нужнее всех. И по сравнению с Высоцким, и с Вознесенским, и с самим формальным автором «веселой мысли» – Ерофеевым. Если не получается въехать в свободный мир автором «нобелевского» романа, то следует появиться в качестве вождя свободных писателей, бросивших вызов. Их же, в свою очередь, можно будет также бросить. Игра не слишком сложная, понятная, но проблема в том, что, сказав это вслух, можно было угодить в разряд «трубадуров режима». Поэтому говорилось между своими, нехотя. Из воспоминаний Станислава Рассадина:

Аксёнов, один из инициаторов «Метрополя», в данном случае не в счет: как помним, позже он сам расскажет, как планировал свою эмиграцию – в отличие от Лиснянской и Липкина, «домашних гусей». И хотя то, как была воспринята его роль во всем этом, скажем, непримиримым Виктором Конецким («– Передай Ваське, – говорит он в Париже Анатолию Гладилину, – чтобы он не встретился мне где-нибудь на международном перекрестке: расквашу хлебало вдребезги… – За что ты на него так? – За то, что по его вине на шесть-семь лет из литературы вылетели Фазиль Искандер и Андрей Битов. – Ты имеешь в виду „Метрополь“? – Да».), хотя, говорю, восприятие это действительно слишком непримиримо, что скрывать, в более мягко-укоризненной форме подобное высказывали тогда многие.

Для равновесия нужно сказать, что были авторы, помимо организаторов «Метрополя», позитивно оценившие свое участие в альманахе. К числу таковых относится Юрий Карабчиевский. Марк Харитонов приводит высказывание писателя на эту тему в своей дневниковой записи от 1 марта 1984 года:

«Метрополь» мне лично пошел только на пользу. Другим он принес неприятности, а моя позиция была хамская – я только выигрывал. Главное, что он мне дал, – я избавился от плебейского комплекса. Потому что у меня был какой-то комплекс неполноценности перед профессиональными писателями. И вот я познакомился с профессиональными писателями, увидел, что они говно, и от этого освободился.

Яркий, но в целом двусмысленный комплимент.

С другой стороны, можно продлить линию причинно-следственных связей и назвать Иосифа Бродского подлинным создателем, вдохновителем «Метрополя». В любом случае он обладал реальными возможностями и был той силой, которая могла их употребить как во зло, так и во благо. Почему Бродский помог Довлатову? На мой взгляд, есть две причины тому. Во-первых, ему действительно понравились его рассказы. Во-вторых, помощь ничем не угрожала самому Бродскому. Он помогал, рекомендовал того, кто находился заведомо в конце списка. И как бы Довлатов ни вырос, расстояние до Бродского оставалось непреодолимым. Помочь Аксёнову, поднять «друга Васю» до собственного уровня с неизвестными для Бродского последствиями. Естественно, что в случае с Довлатовым благодетель не мог предположить, что журнал всерьез заинтересуется его протеже. Да и при таком раскладе ситуацию можно назвать профитной. Бродский открыл для серьезного журнала перспективного автора. Довлатов прекрасно понимал расклады. Из письма Ефимову от 1 августа 1983 года:

Механизм симпатий Бродского примерно ясен (приподнять Лимонова, опустить Аксёнова).

Мне кажется, что 1980-й – год, когда Довлатов был по-настоящему счастливым. Один из неожиданных довлатовских парадоксов. Многие семьи не перенесли переезда в другой мир и распались. Эмиграция же Довлатова привела к воссоединению семьи. Писатель говорил об этом вскользь, желая снизить пафосность момента. Из письма Ефимову от 4 мая 1979 года:

С Леной помирился. Поздно уже разводиться. Все же она лучше других. Здешние барышни такие практичные. Тип беспризорного гения не в почете.

Реконструированная семейная жизнь требовала известных ограничений. Довлатов с удовольствием следил за соблюдением правил. Из письма Юлии Губаревой от 24 декабря 1982 года:

Лена абсолютно не меняется, пыталась иметь кавалеров, но я это дело изжил серией истерических припадков.

Довлатову не пришлось осваивать профессии лифтера, таксиста, грузчика, ставшие привычными для русских эмигрантов. Нужно учесть, что безработных журналистов в той волне эмигрантов было предостаточно. Еще один важный момент – Довлатов работал на себя. Из соучредителя с сомнительными правами за несколько месяцев он превратился в главного редактора еженедельника.

Литературные дела шли неплохо, публикация в «Нью-Йоркере» – главное событие того года. Параллельно идет работа над рукописями, вывезенными из Союза. В этом году выходит вторая книга – «Соло на ундервуде: Записные книжки». Издал ее знакомый нам организатор злополучной нью-йоркской конференции Александр Глезер. И пусть содержание и объем (48 страниц) кажутся несерьезными, но книга все же вышла. Автор обложки, кстати, Михаил Шемякин. К сожалению, двери некоторых издательств закрылись. Тут снова вспомним прошедшую конференцию, когда Довлатов с гордостью заявил:

Вот и Глезер сказал, что будет печатать, и Виктор Борисович Перельман сказал, что должен напечатать.

Александр Давидович слово, как видим, сдержал. С Виктором Борисовичем все сложилось намного хуже. В конце письма Людмиле Штерн от 12 января 1980 года мы читаем:

Перельман написал Юле Троль, что печатать меня больше не станет. Без всякого повода. Я и сам-то не хотел. Вышло так, будто от малознакомого и неприятного человека получил записку: «Прошу на мой юбилей не являться». Может, он рехнулся? Ладно…

Два дня ушло на составление ответа. 14 января Довлатов пишет новое письмо Штерн:

Милая Люда!

Вчера с Гришей написали тебе письмо. Гриша вечером унес его, должен сегодня отправить. Ночью позвонила Эля (ранее Довлатов назвал ее Юлей. – М. Х.) Троль (ее официальная профессия чревовещательница. Окончила цирковое училище по кафедре чревовещания). Она сообщила, что Виктор Перельман намерен (и пишет это ей, а не мне) не печатать меня больше. Это я ему отвечаю. Исследуй мое письмо, как знаток моих комплексов.

Целую, С.

Само по себе послание примечательно. Оно небольшое, поэтому позволю себе привести его полностью:

Дорогой Виктор!

Эля Троль передала мне Ваше «печатать не будем». Я ужасно расстроился. Объясню, в чем дело.

Откровенно говоря, в русских публикациях я сейчас не заинтересован. Не именно у вас, а где бы то ни было. Да и печатать мне, в общем, нечего. Надо дописывать роман. Надо что-то зарабатывать. Надо делать газету. Реставрировать личную жизнь, и т. д.

Так что ощущение странное. Как будто от незнакомого человека получил записку: «Прошу на мой юбилей не являться».

Что же меня так расстроило? (растролило?)

Вы меня печатали неоднократно. Рассказы мои при оценке журнала неоднократно упоминались в положительном смысле. И вдруг «печатать не будем».

Чтобы написать такое, редактор должен быть лично глубоко оскорблен. Что значит – «печатать не будем»? А если я напишу «Белые ночи»? Значит, дело в личной обиде.

Эмигрантский круг тесен. Сплетников много. Уже и Седыху что-то нашептали, но он пренебрег. И Марку Поповскому тоже. Ладно…

Я признаю за собой некоторую устную беспечность. Однако решительно не помню, чтобы в Ваш адрес я допускал унизительные или враждебные акции. Разрешите Вас в этом торжественно заверить. Я знаю, в каких условиях делается ежемесячный несубсидируемый журнал. Допускаю, что у Вас есть недоброжелатели. Догадываюсь о каких-то личных и творческих комплексах – удел всякого нормального человека. И все-таки… Вы оттолкнули талантливых Каганскую, Рубинштейн и Люду Штерн, знаменитую как раз тем, что за всю жизнь не испортила отношений ни с одним человеком…

Подумайте, Вы же редактор, а не бубновый валет… Журнал мне по-прежнему нравится. Ваш энтузиазм и мастерство вызывают глубокое и дружеское уважение. От души, поверьте, желаю Вам и Вашему журналу успеха и процветания.

Ваш С. Довлатов.

Через три дня 17 января отправлена копия письма Ефимову. Комментируя конфликт, Довлатов замечает по поводу Перельмана: «У него чистая ебанашь по сексуальной линии». Непонятно, как связать гипотетические личные проблемы главного редактора «Времени и мы» с отказом Довлатову в публикациях. В отношении Седых понятие «нашептали» также выглядит несправедливо скромным. Планы новоамериканцев по разорению «Нового русского слова» особо не скрывались. Что касается отношений со «Временем и мы», то Довлатов проблему обозначил сам: «некоторая устная беспечность». Вербальная открытость на берегах Невы и злословие на улицах Нью-Йорка воспринимались по-разному и имели несовпадающие последствия. Злословить в Ленинграде было легче. Меткое недоброе слово доходило до объекта поругания окольными путями, видоизменяясь, нередко теряя имя злопыхателя. Одна из забав ленинградской творческой интеллигенции – высчитывание сплетника. Его сурово наказывали ответным слухом. Тем самым создавалось некое игровое пространство, в котором происходила алхимическая трансформация: через какое-то время «сплетня» превращалась в легенду. «Тело литературы», если разобраться, на клеточном уровне состоит как раз из слухов и сплетен. В Америке авторство скрыть оказалось почти невозможно. Дистанция между клеветником и жертвой зачастую сокращалась до одного промежуточного звена. Как мы помним, с питомицей кафедры чревовещания – Элей Троль – Довлатов выступал вместе, «озвучивая» журнал «Берега». Кроме того, «Время и мы» имел своего официального представителя в США. Им являлся Евгений Рубин, которого представлять читателю не нужно. Теснота привела к тому, что «сплетня» не могла жить своей особой жизнью: развиваться, словесно совершенствоваться, обрастать новыми достоверными деталями. Конфликты Довлатова с «оклеветанными» программировались качеством среды. В виде наказания выбирались самые доступные болезненные средства. Перельман, конечно, вычеркнул Довлатова из списка авторов журнала.

Что касается самого письма, то обращает на себя бодрый тон. Очень точно подобранные слова: «в русских публикациях не заинтересован» – создают необходимое впечатление о работе по продвижению «иностранных публикаций». Зная о подготовке рассказа в «Нью-Йоркере», Довлатов писал с особым чувством – он говорил правду.

Я не зря уделил некоторое время вопросу о природе слухов и скандалов в эмигрантском культурном сообществе. Вскоре Довлатову пришлось участвовать в литературном мероприятии, уже замысел и подготовка которого прошли под знаком ожесточенных разборок, разоблачений и предательств. Напомню, что начало 1980-х проходило под знаком кризиса в международных отношениях. Ввод советских войск в Афганистан, правый поворот в США, в результате которого президентом страны был избран Рональд Рейган, породили новый виток идеологической войны. Свое место в ней нашлось и русским писателям-эмигрантам. В отличие от Союза, где проведение любых крупных культурных акций становилось предметом длительных бюрократических согласований, утверждений, совещаний, американцы поощряли «частную инициативу», которая точечно стимулировалась в самой важной части – финансовой. Подобный метод помогал избегать лобовых обвинений в политической ангажированности. С интересной и, главное, своевременной инициативой, касающейся литературы русского зарубежья, выступила наша хорошая знакомая… Впрочем, сначала прочитайте, а потом попытайтесь сами угадать организатора форума:

В 1980 году у меня возникла идея устроить конференцию по литературе третьей волны эмиграции, собрав в Лос-Анджелесе главных ее представителей, относящихся к различным, в том числе враждующим друг с другом направлениям. К тому времени я уже знала какое-то число русских писателей – и эмигрантов, и советских граждан, – но таких больших мероприятий еще никогда не организовывала; не было у меня и опыта снискания соответствующих грантов: на международную конференцию требовались изрядные средства. Идея зародилась в связи с прибытием в Мичиганский университет Василия Аксёнова по приглашению Карла Проффера. После Мичигана он провел семестр в Университете Южной Калифорнии (USC), куда я пригласила его в качестве «writer in residence».

Да, это Ольга Матич, ангел-хранитель Аксёнова. Не будем удивляться, что американцы пошли навстречу идее:

Декан, ассигновавший на конференцию немало денег, посоветовал мне обратиться за помощью в составлении заявок на гранты в университетский Гуманитарный центр. Там я нашла себе отличную помощницу (Дебору Гроссман). Эмиграция третьей волны оказалась в моде; деньги потекли рекой. Фонд Форда сам предложил грант и попросил назвать нужную сумму. Как я пишу во вступлении, в результате своего русского воспитания я постеснялась просить много и сказала, что мне нужно 7 с половиной тысяч, а могла бы попросить значительно больше – ведь это «они» обратились ко мне, а не я к «ним». Тут сказалось не только воспитание, но и отсутствие опыта. Деньги поступили из Национального фонда развития гуманитарных наук, из фондов Рокфеллера и Форда, от президента Университета Южной Калифорнии и от Русского центра в Калифорнийском университете в Лос-Анджелесе, где мне помогал Майкл Хайм (в будущем – переводчик «Острова Крым»). Я сумела собрать 80 тысяч долларов, по тем временам большие деньги. Конференция состоялась в мае 1981 года.

Было объявлено время и место конференции «Третья волна. Русская литература в эмиграции» – 14–16 мая 1981 года. Место: Университет Южной Калифорнии в Лос-Анджелесе. Выделение восьмидесяти тысяч вызвало огромные проблемы. Каким бы солидным ни был денежный фонд предстоящей конференции, количество русских писателей, осознающих необходимость своего участия в форуме, превышало возможности организаторов. Сразу возникли неловкие финансовые вопросы: оплачивать N. перелет или нет. А если N. прибудет на конференцию с женой, то следует ли в полной мере компенсировать им проживание в гостинице? Первый правильный шаг – определение топ-участников, присутствие которых сделает мероприятие «представительным». К числу подобных лиц причислили Солженицына, Бродского, Зиновьева, Милоша. В последнем нуждались особо, так как польский поэт в 1980 году получил Нобелевскую премию. Возможное участие Солженицына и Милоша – двух лауреатов Нобелевской премии, автоматически поднимало уровень конференции на почти немыслимую высоту, делая ее «исторической». Потери начались сразу:

Бродский ответил, что приедет, если позволит расписание, но затем отказался, получив стипендию Американской академии в Риме; Зиновьев ответил уклончиво и в итоге не приехал; Милош принял приглашение, а потом отказался – или под давлением Владимира Максимова, или еще почему-то. Увидев у себя в Беркли анонс конференции, Милош позвонил мне с требованием убрать оттуда его имя. Когда я объяснила ему, что это невозможно – все афиши разосланы! – он стал на меня кричать, и я бросила трубку.

Солженицын не позвонил и даже не ответил на письмо с приглашением. Компенсировать отсутствие двух лауреатов Нобелевской премии должен был лауреат Сталинской премии – Виктор Платонович Некрасов. Гении «второго ряда» охотно соглашались приехать за счет организаторов конференции. В качестве ответного жеста они предлагали посильную помощь – настойчиво рекомендовали других талантливых авторов. Ситуация осложнялась тем самым еще больше:

Аксёнов попросил пригласить Анатолия Гладилина; это было сделано с условием, что тот остановится у него. Войнович просил на том же условии пригласить Наума Коржавина (за билеты Войновича платил его издатель, а проживание оплатил сам Войнович); согласились мы и на это. Но кому-то пришлось отказать – например, Юрию Мамлееву и Льву Лосеву, о чем я теперь сожалею, а также Вадиму Нечаеву, писавшему мне, что «готов прилететь… на воздушном шаре».

Нечаев показал себя смелым и решительным человеком: путь предстоял долгий и опасный, так как писатель жил во Франции. Есть в этом что-то жюль-верновское. Были и по-своему трогательные эпизоды. Из Иерусалима Матич позвонил профессор Серман и долго уговаривал пригласить на конференцию его жену, Руфь Зернову. Альтернатива – участие в статусе «стороннего наблюдателя» была воспринята адекватно. Как прямое и недвусмысленное оскорбление. Лев Халиф, в наряде которого Довлатов ходил на встречу с редактором «Нью-Йоркера», написал Матич гневное письмо. Через некоторое время под драматическим названием «Чувство когтя» он опубликовал его в «Новой газете» Рубина. Проведя анализ участников конференции, Халиф пришел к выводу, что среди них преобладали авторы «Ардиса», что вызывало законное беспокойство по поводу объективности отбора. Понятно, что книги самого Халифа не выходили в издательстве Профферов: это с лучшей стороны характеризует профессиональный вкус владельцев «Ардиса».

Главная интрига конференции связана с именем Владимира Максимова, главного редактора «Континента». Отказ Солженицына от участия, если это можно назвать отказом, не снял вопроса об авторе «Архипелага ГУЛАГ». Так или иначе, но культурная эмиграция постепенно определялась: за Александра Исаевича или против. Максимов принадлежал к тем, кто был за. Свое мнение о предстоящем событии Максимов излагает в письме к Аксёнову от 4 апреля 1981 года:

Дорогой Вася!

Только что получил афишу конференции в Лос-Анджелесе. Я и раньше чувствовал, что затея эта носит недобросовестный характер, но все же не предполагал, что до такой степени. Эту конференцию можно назвать не конференцией «писателей третьей эмиграции», а совещанием авторов «Ардиса» с двумя-тремя приглашенными из посторонних. Только, уверяю тебя, напрасно устроители взялись составлять свой список русской литературы за рубежом и определять, кто в ней есть кто. Списки эти составляет время и непосредственный литературный процесс, а не Карл Проффер (при всем моем уважении к нему) и не Ольга Матич.

Понятно, что Максимов не знает о некоторых раскладах, иначе имя Матич вряд ли прозвучало в подобном контексте. В следующем пассаже дается краткая энергичная характеристика участников конференции, после чего следует переход к наиболее болезненному вопросу:

Тенденциозность подбора участников бросается в глаза сразу. Выступлением Синявского открывается конференция, а затем о нем же следует целый доклад. Мало того, в списке участников дискуссии числится и его жена (почему и не твоя, и не моя, и не Войновича?). Тут же красуются его соратники по эмигрантским скандалам графоман Боков, окололитературный проходимец Янов, любитель Лимонов и т. д. и т. п.

Затем следуют доклады, судя по замыслу, о «ведущих» прозаиках и поэтах третьей эмиграции, но только об одном из них «про и контра», о других же лишь «про». Причем «контра» поручается субъекту, не имевшему и не имеющему никакого отношения к нашей литературе вообще. Даже сам себя он называет историком (хотя и историк липовый). Подвизается главным образом на поприще травли Солженицына, собирая за это дань с американских либералов, озабоченных судьбой своего более чем шестидесятилетнего флирта с Советами. В заключение я должен был бы выслушать доклад о гениальном творчестве таких могучих русских прозаиков, как Соколов и Лимонов. Нет уж, благодарю покорно, я такой художественной самодеятельностью в молодости-то брезговал, чего ж мне теперь в ней участвовать.

Брезгливость Максимову положена по статусу, предусматривающему подобную опцию:

Книги мои (плохи или хороши, покажет время) переведены почти на двадцать языков и вышли примерно в шестидесяти иностранных изданиях (кстати, и переводиться я начал еще в России, печатаясь там), у меня вышли или находятся в процессе выхода четыре Собрания сочинений (русское, шведское, немецкое), а по иностранным не уступаю никому из них, критики, прессы и научных исследований обо мне и моих книгах, мягко говоря, никак не меньше, чем у вас всех.

Тут понятно все, за исключением арифметической загадки: каким образом «четыре Собрания сочинений» выходят только на русском, шведском и немецком? Куда потерялся еще один язык? Хотя, может быть, на шведском языке у Владимира Емельяновича вышли сразу два собрания сочинений.

Максимов пытается достучаться до сердца и разума Аксёнова, предостеречь его от участия в опасной авантюре, грозящей самыми печальными последствиями:

Дорогой Вася, поверь мне, что замысел устроителей по меньшей мере подл. Эти люди и стоящие за ними «благотворители» пытаются столкнуть нас лбами и затем пользоваться нашими распрями для своих, далеко не безобидных целей. Но, поверь мне, люди эти (я знаю это по своему горькому опыту) циничны и неблагодарны. Как только отпадет нужда, они бросят вас на произвол судьбы. Если Синявский думает, что на инсинуациях против Солженицына или «Континента» он приобретет себе какой-либо капитал (политический или материальный), то глубоко ошибается: кроме десятка статеек в их печатных органах на этом пути его ничего не ожидает. Как, впрочем, и всех тех, кто соблазнится на их посулы.

Тревожно, темно, непонятно. Поняв, что адресат может и не догадаться о природе зла, автор конкретизирует, погружая персты в открытую, кровоточащую рану:

Ты уже сейчас испытываешь на себе последствия занятой тобою позиции. Русская печать и критика, к примеру, в подавляющей своей части молчит по поводу твоего романа (который, кстати сказать, я считаю замечательным).

Понятно, что речь идет об «Ожоге». Видимо, должно сложиться мнение, что Бродский топил «нобелевский» роман исходя не из своих личных интересов, а послушно выполняя задание темных сил. Максимов без прикрас рассказывает свою историю. Он тоже должен был получить Нобелевскую премию. Генрих Бёлль – ее лауреат 1972 года – предрекал это событие. Но Максимов своей честностью и принципиальностью перечеркнул все планы:

А теперь на вопрос о писателе Максимове он недоуменно пожимает плечами, всего лишь из-за того, что я говорю не то, что он хотел бы от меня услышать.

Двадцать пятого апреля Аксёнов отвечает Максимову:

Я не отвечаю за устроителей конференции, это американские люди, а не наши, но в связи с географической близостью я знаю, что тебя здесь ждали и как редактора, ведущего эмигрантского журнала, и как выдающегося русского современного писателя. То, что о тебе нет отдельного доклада в повестке дня, уж никак не говорит о пренебрежении к тебе как писателю, но, может быть, лишь об отсутствии злободневности в нынешнем периоде твоего творчества, а это, на мой взгляд, не недостаток, а достоинство. Ты русский классик, живущий в Париже, – чем плохо? Уж мне-то в личном письме мог бы ты и не перечислять своих достижений, и, поверь, я ценю тебя не за «четыре полных собрания сочинений».

Что касается оставшихся за бортом, то здесь, конечно, неизбежны были различные несправедливости. Я, хотя и давал себе зарок не вмешиваться в предъярмарочную суету, язык обломал, говоря за Ефимова, Горенштейна, Гладилина, Алешковского.

Тон письма спокойный и достойный, хотя и несвободен от лукавства. Аксёнов неплохо знает некоторых «американских людей».

На следующий день Аксёнов пишет письмо Довлатову, рассказывая в нем о своей переписке с Максимовым:

Дорогой Серёжа!

Я вот тоже заслужил немилость батьки Емельяныча. Вчера пришло истерическое письмо из Парижа, катит на меня за конференцию в Лос-Анджелесе: не тех пригласили, его недооценили, идем на поводу у каких-то таинственных антимаксимовских сил, и вот в ответ на эту занятую мною позицию, вот, Вася, «долг платежом красен», русская пресса хранит полное молчание по поводу «Ожога». Хоть стой, хоть падай. Во-первых, я тут при чем? Американцы собирают конференцию. Во-вторых, всю эту п-добратию со всем почтением приглашают, всех наших классиков, они все ломаются и не соглашаются, а тотемный столб с элегантностью, свойственной тотемным столбам, вообще ни х-ра не отвечает, а потом оказывается «тенденциозный провокационный набор участников».

Факту переписки Аксёнова с Довлатовым не следует удивляться. Прилетевшего в Америку в 1980 году изгнанника в аэропорту встречала редакция «Нового американца». На первой странице № 29 за тот же год изображение Аксёнова, вернее, его напоминающее, под заголовком «Аксёнов – на Западе». В этом же номере «Первая публикация на русском языке из нового романа». Кроме того, выпуск содержит интервью с писателем, перепечатанное из Le Mond, две полосы посвящены «Затоваренной бочкотаре», еще одна полоса рассказывает о матери Аксёнова. Кстати, интересно, что оставшиеся компаньоны (Меттер, Орлов), вспоминая малодушие Довлатова при оформлении займа, грозились пригласить Аксёнова на должность главного редактора. Один из мотивов – Аксёнов пишет лучше Довлатова.

Аксёнов на всякий случай решил немного подружить с «Новым американцем» и его главным редактором. Причину он особо не скрывает:

Какие максимальные объемы прозы Вы можете печатать в своем приложении? У меня, надеюсь, через пару месяцев начнет появляться новая проза. Пока живем суетно. Недавно в Сиэтле закатили парти в мою честь. Я спрашиваю, что тут за люди, вот этот, например, типус, который? А, это, говорят, хозяин авиакомпании «Юнайтед» и отелей «Вестерн», а вообще-то, говорят, наши гости, скинувшись, могли бы купить Советский Союз, и не покупают только потому, что полагают это плохим инвестмент.

Неприкрытая хлестаковщина слабо маскирует некоторую растерянность Аксёнова. Свободный мир принял «борца за творческую свободу» без особого интереса. Почему-то никто из гостей не предложил скинуться и купить писателю ранчо и «пежо». Об участии Довлатова в переговорах высоких сторон скажу совсем скоро, а пока завершим линии переписки двух нобелевских лауреатов. В мае Максимов пишет очередное письмо, состоящее из девяти пронумерованных пунктов. Первый и второй посвящаются нехорошему семейству Синявских:

1. В. Марамзин был приглашен после моих долгих настояний и лишь вместо отказавшегося Иосифа Бродского. А для супруги Синявского, к литературе отношения не имеющей, сразу нашлись и место и деньги. Без всяких напоминаний. Оскорбительность этой ситуации и заставила его отказаться от поездки.

2. В Израиле, где проживает немало хорошо известных тебе писателей (Кандель, Мерас, Милославский), наиболее достойной приглашения оказалась некая Н. Рубинштейн, известная лишь тем, что является закадычной подругой М. Синявской.

В третьем пункте речь возвращается к противникам Солженицына, которых олицетворяет Янов:

Снова хочу указать тебе на тот факт, что приглашенный выступать с докладом о Солженицыне Янов не имеет и никогда не имел никакого отношения к литературе. Он известен лишь своими претенциозными наскоками на Солженицына и уже по одной этой причине не может быть приглашенным в качестве объективного докладчика. И давай снова спросим себя: почему лишь об одном писателе «про и контра», а про иных только «про».

В пятом пункте Максимов предлагает свою классификацию писателей, деля их на «подлинных» и на тех, кто участвует в конференции:

5. Почему «могучее» творчество Лимонова и Соколова привлекает внимание устроителей, а поиски подлинных писателей – С. Довлатова, Л. Лосева, Ю. Милославского, И. Мераса, Ф. Канделя, Ф. Горенштейна, В. Некрасова (приглашен лишь на замену мне), Н. Коржавина, М. Поповского, Н. Горбаневской, А. Гладилина и др. их не интересуют.

Как видим, Довлатов не только включается в список «подлинных», но и возглавляет его. Это хорошо. Но в пункте 7 и 8 Максимов повторяет обвинения, высказанные в адрес устроителей Халифом:

7. Передо мной афиша конференции: из 12 авторов, перечисленных под рубрикой «Участвующие писатели»,

8 – Аксёнов, Алешковский, Бобышев, Довлатов, Лимонов, Марамзин, Соколов, Цветков – авторы «Ардиса».

Девятый пункт обширен, но непрост для понимания:

9. Что касается «чикагских угроз», то это, Вася, несерьезно. Я лишь упомянул о том, что мы не останемся равнодушными к тому, что американские «знатоки» хотят навязать нам, «литературным дикарям», литературу соколовых и лимоновых в качестве образца. У нас в России таких прозаиков на каждое литобъединение по десятку. Господину Кайзеру прежде, чем судить о нашей литературе, следует научиться хотя бы сносной журналистике. Его – беднягу и «В. П»-то держит из-за связей и денег богатого папы, а он, видите ли, о русской литературе берется судить.

Перечитав свое предыдущее письмо, не нашел в нем ничего для тебя обидного. По отношению лично к тебе оно корректно и уважительно в высшей степени. Что же касается устроителей, то сказанное мною лишь робкое отражение того, что я о них на самом деле думаю. По всему чувствую, что там не без участия также и госпожи Карлайл, давно претендующей на монополию по составлению списков современной русской литературы. Только не по чину. Недаром ей и А. Миллер после ее пакостной книжонки о Солженицыне указал на дверь.

Снова всплывают Лимонов, Соколов, появляются новые недоброжелатели состоявшегося нобелевского лауреата. Таинственные «американские знатоки» так и не атрибутированы, в чем состоит их дьявольский план – умалчивается.

Баталии перед началом конференции шли не только по всему литературному фронту. И во вторых его линиях можно наблюдать не менее жаркие столкновения. Довлатов не боялся публиковать в газете материалы «полемического характера». Он считал, что публика оценит по достоинству желание газеты следить и отражать перипетии литературных конфликтов. Печатался в «Новом американце» и не раз упомянутый выше недобрым словом Александр Янов. В частности, в № 52 вышла его статья «Конформизм и эмиграция». Тон публикации заставил сопроводить текст врезкой «От редакции»:

Следуя традициям демократической прессы, мы считаем возможным печатать полемически заостренные материалы в порядке дискуссии. Однако напоминаем, что факт публикации статьи не означает, что она обязательно отражает редакционное мнение. Особенно следует отметить, что, призывая к корректности в дискуссии, А. Янов сам преступает грань, отделяющую полемику от грубости.

Грубость заметили многие, включая тех, кто жил за океаном. Второго марта Некрасов пишет письмо Довлатову. В нем он хвалит Довлатова за только что вышедший «Компромисс», традиционно высоко отзывается о газете. Но все хвалебные слова – преамбула к главному:

И вообще я Ваш поклонник. И газета нравится. Нашли свое лицо, почерк, тон. Читаю почти от корки до корки. И задиристость мне нравится. Но это – учтите – мне… А прочие мнения есть и другие. Вы это увидели и ощутили на себе.

Среди других, увы, оказался и В. Максимов. Страшно его задела статья Янова. А он – немыслимо ранимый – не то что раны, а жалкие царапины расчесывает и превращает в гнойники.

Я все это перерос и на все плюю. А он – нет…

Вообще, диапазон Вашей автуры, пожалуй, слишком широк. Ну их, всех этих Клепиков, ей-богу…

Не поучаю, упаси бог, – но то, что переругались все, настроения не улучшает.

Пытаюсь мирить – ничего не получается. Все – борцы! И все – за идею! И все знают, что это такое. И что только он ей верен, каждый из борцов знает точно…

Тошнит от всего этого. Максимов тоже борец. И, скажем прямо, грубоватый, хамоватый. Но я все же за него – что бывает очень трудно, иногда все висит на волоске, – но он делает дело. И в общем-то один. И сердце у него доброе (хотя ум иной раз и злой…).

Очень меня огорчает, что пробежала между вами – или еще бежит – кошка…

Черкните ему что-нибудь – хуже не будет…

Голубь мира, малость уже общипанный, жмет Вашу руку.

Вслед за этим посланием Некрасов пишет новое письмо Довлатову уже на следующий день. От лица себя и читателей «Нового американца»:

Да, дорогой Серёжа,

Я – старый ощипанный голубь мира. А птиц я вообще не люблю, даже соловьев, слишком уж внешне неказистые… Но…

На х<..> мне, нам эта ссора? На х<..>? Будет во много раз хуже! Поверь мне.

Озлобитесь друг на друга – и тогда всему конец!

Найди любую форму (а ты мастер душевного юмора) и дезавуируй на страницах своей хорошей (да!) газеты всю эту яновско-клепиковскую х<..>ню. Сделай это для меня – а значит – как вы любите говорить – и для тебя, читатель.

Настоятельно прошу!

Не пожалеешь!

Обнимаю

В. Некрасов

Прости за неожиданное «ты» – это от полноты чувств.

Источник безоглядной искренности, сердечной открытости и даже некоторой слезливости Некрасова объясняется в письме к нему Довлатова от 28 марта 1981 года. Из него становится понятным, что Некрасов не только писал, но и звонил строптивому редактору «Нового американца»:

Дорогой Виктор Платонович!

Спасибо, что позвонили. Алкогольный звонок – исключительно близкая мне когда-то форма общения. Сейчас я, увы, не пью. Но люблю саму идею по-прежнему.

Максимову я написал. Возможно, не то, что следовало. Извиняться и каяться нет причины. Уважение и любовь к Максимову – безусловны.

Далее идет просьба. И к Вам, и к Максимову (я изложил ее в письме к нему), и ко всем остальным знаменитым снисходительным людям. У нас возникло чрезвычайное затруднение. Мы перепечатали книгу Владимирова «Советский космический блеф». Мы перепечатали ее без разрешения. Это свинство, но это делается на каждом шагу. Вот и мы поленились согласовать. Владимиров через адвокатов требует 10.000 долларов. У нас нет и десятой части этой суммы. Мы все еще работаем бесплатно. И так далее. Не хочу плакаться.

Виктор Платонович, может быть, Вы знакомы с Владимировым? Не могли бы посодействовать? Денег у нас все равно нет. Получить их с нас – невозможно. Можно только закрыть газету. А это – жаль.

Клянусь, больше так поступать не будем.

Если Вы не знакомы с Владимировым или просьба кажется

Вам хамской – забудьте.

Скажем несколько слов по поводу яновско-клепиковских недостаточно хороших текстов, вызвавших такое возбуждение по ту сторону океана. В них, как полагал Максимов и его окружение, оклеветали самого Солженицына. Вот статья Елены Клепиковой и Владимира Соловьёва «Солженицын: выпускник Гулага», напечатанная в рубрике «Полемика». Вышла она в № 32 «Нового американца». Она представляет собой в первую очередь не политический и даже не литературный портрет нобелевского лауреата. Прежде всего это попытка передать, поймать экзистенциальную природу феномена Солженицына:

Солженицын одинок, как волк, отбившийся от стаи и не признающий ее круговых законов. Он знает, что любая идеологическая стая, даже оппозиционная, даже жертвенная, неизбежно превращается в мафию: с диссидентами он разорвал в том числе по психологическим причинам – как с мафией отщепенцев. Даже его разрыв с «Новым миром», и в самом деле, его alma mater, был не только идеологическим, но еще из писательского и политического инстинкта самосохранения.

Отказ Солженицына от письма в поддержку «Нового мира» в период гонений на журнал объясняется именно «волчьей» натурой писателя. И только во втором ряду возникает политическое объяснение его действий:

Делал ставку именно на русскую реакцию, на великодержавный шовинизм, на правую, консервативную оппозицию, чьи надежды на будущее политическое и идеологическое лидерство в России все более близки к осуществлению.

Авторы отмечают, что в «Письме к вождям Советского Союза» содержится призыв к идеологической и политической автаркии, отражающей особое самоощущение Солженицына:

Он пишет о тупике цивилизации, причем, подчеркивает, что на Западе хуже, чем у нас, и призывает советских руководителей «не погубить Россию в кризисе Западной цивилизации», но отказаться от идеологического, научного, торгового сотрудничества с Западом и замкнуться в здоровом изоляционизме с идейным упором на патриотизм. Западной демократии он противопоставляет государственную устойчивость и авторитарный порядок.

Клепикова с Соловьёвым, связывая крайний индивидуализм писателя с идеей государственного изоляционизма, видят в них общий корень:

Он вышел из страшной школы Архипелага ГУЛаг. Ее выпускники выносят не только ненависть к ней, но одновременно усваивают ее традиции, идеи, приемы, сам стиль мышления. Тем более такие страстные ученики, как Солженицын. Жертва учится у палача – невольно, но по необходимости, чтобы выжить. А привычка становится характером и умирает вместе с человеком.

Безусловно, статья – попытка «наброса», заточенная, жаждущая острой читательской реакции. Довлатов ценил подобные тексты, видя в них средство привлечения внимания аудитории. Вместе с тем статья концептуальная и требует полемического ответа у противной стороны. Желание сторонников Солженицына дать ответ, надавив лично на главного редактора, который посмел опубликовать неправильный текст, свидетельствовала о неумении использовать конвенциональное журналистское оружие. Непонятно, каким образом Довлатов, используя, по словам Некрасова, «душевный юмор», мог лично ответить клеветникам? И к чему мог привести подобный прогиб в будущем?

В любом случае попытка примирить враждующие стороны несколько запоздала. Довлатов за три месяца до переписки с Некрасовым уже «черкнул» Максимову. В письме от 24 января формально речь шла о судьбе статьи Вайля и Гениса в «Континенте» о новой прозе Аксёнова:

Дорогой Володя! (Когда-то Вы разрешили мне пренебречь Вашим отчеством. Хочу использовать это разрешение в удобной для меня ситуации.)

Дорогой Володя! Вы завернули Вайлю и Генису статью об Аксёнове. Резоны, изложенные Вами, удивляют своей мелочностью.

Я не буду говорить о демократии. О свободе печати. О злополучном плюрализме. Об автократии и толерантности.

Я хочу спросить – знаком ли Вам механизм газетной работы? Письмо Дина Каминская написала – мне. Готовил его к печати – я. Редакционную вводку написал я (убедившись в том, что Вы, действительно, пользовались советскими источниками).

Вайль и Генис – литературные критики и очеркисты. По совместительству – выполняют техническую работу. Не скажу, чтобы они бешено возражали против материала Каминской. Он их просто не заинтересовал. Показался невнятным, частным и малоинтересным.

Что они должны были сделать? Уволиться в знак протеста с работы? Выкрасть и уничтожить статью Каминской? Что?

За что Вы лишаете их готовой и долгожданной публикации? Ради чего лишаете Аксёнова первой глубокой статьи о нем, «Континент» – замечательных сотрудников, публику – несомненного эстетического удовольствия?!

Я думаю, чувства, которые Вами завладели – мелкие. Это идет вразрез со всем, что мы о Вас знаем и думаем.

Попробуйте следовать Вашей же логике. Получится – абсурд. Например, можно ли печатать в «Континенте» автора, сотрудничавшего в «Октябре»? Ведь «Октябрь» похуже «Нового американца». Или – нет?

Неизменно благодарный Вам и любящий Вас.

Замечание Довлатова по поводу «Октября» следует расшифровать для читателя. В советском литературном мире журнал «Октябрь», главным редактором которого с 1961 года был хорошо нам знакомый по книге «Союз и Довлатов» Всеволод Анисимович Кочетов, имел специфическую репутацию. Журнал под руководством автора «Журбиных» превратился в неофициальный штаб идейных консерваторов. Сам Кочетов не скрывал симпатий к Сталину, видя в хрущевской оттепели опасный ревизионистский эксперимент. В качестве основного идейного противника Кочетов выбрал «Новый мир». Понятно, что вся прогрессивная литературная общественность была на стороне журнала Твардовского. Максимов в литературу пришел с повестью «Мы обживаем землю». Ее напечатали в знаменитом альманахе «Тарусские страницы» также в 1961 году. Издание прославилось тем, что на его страницах появились 42 стихотворения Марины Цветаевой. Кроме того, в поэтической части значились имена Коржавина, Слуцкого, Заболоцкого. В разделе проза, помимо Максимова, повесть Бориса Балтера «Трое из одного города» (первоначальный вариант «До свидания, мальчики»), «Будь здоров, школяр» Окуджавы. Но, несмотря на рукопожатный дебют, последующие вещи («Жив человек», «Баллада о Савве») Максимова неожиданно печатаются в кочетовском «Октябре». Журнал знакомит читателей не только с повестями своего нового автора, но и предоставляет площадку для его опытов в публицистике. Так, в 1963 году выходит статья с хорошим названием «Эстафета века», с «критикой» в адрес формализма:

С самого начала нашего столетия передовой отряд рабочего класса начал величайшую битву за переустройство мира как в сфере материальной, так и духовной. И с первых же своих шагов огромное внимание партия уделяет становлению социалистической литературы…

После справедливой и принципиальной критики в адрес формализма, прозвучавшей на встречах руководителей партии и правительства с деятелями литературы и искусства, кое-где подняла голову воинствующая серость, прикрывающая псевдоидейностью свою полнейшую профессиональную несостоятельность.

Оценив профессиональную состоятельность Максимова, главный редактор вводит его в 1967 году в состав редколлегии. Правда, в этой должности писатель пробыл всего лишь восемь месяцев. Но тем не менее никто ничего не забыл.

Безусловно, «немыслимо ранимому» главному редактору «Континента» довлатовское письмо с неприятными намеками причинило немало боли. Усовестить мучителя попытался его старый ленинградский приятель – Владимир Марамзин. Парадоксально, но литературный экспериментатор и борец с официозом в развернувшейся борьбе принял сторону Максимова. В письме от 2 апреля Марамзин пишет Довлатову:

Я вижу, что ты вообще на всех нас поставил крест как на друзьях и союзниках, да и газету-то присылать перестал. Думаю, что причина в том, что тебе ее мне стало присылать – ну, не то что стыдно, а несколько неудобно. <…>

Ты много говоришь о свободе. На самом деле твоя газета, которой мы все так радовались и помогали бы всеми силами и способами, постепенно и очень четко заангажировалась.

В ответном письме от 8 апреля Довлатов, помимо ответа на конкретные претензии Марамзина, излагает и свое понимание журналистики в «свободном мире»:

Я работаю в независимой демократической газете и буду делать ее так, как считаю нужным, с учетом всех доброжелательных и разумных советов.

В твоем письме часто встречаются формулировки: «Ты напечатал… Ты не захотел опубликовать…» Это неточность. И очень показательная неточность. Ты исходишь из наличия в газете – диктатора, вождя, начальника. Возможно, ты даже представления не имеешь, что такое демократическая форма руководства. Так знай, что моя злополучная должность является выборной, я не стал редактором и не был назначен редактором, а был – выбран редактором <…>. Не буду затевать отвлеченный разговор о демократии. Я, как мог, высказался на общие темы – в газете.

Отвечаю тебе конкретно по пунктам:

1. Я на тебе креста не поставил… Напротив – очень ценю тебя как писателя, и редкий номер газеты выходит без упоминания твоего имени в самом положительном смысле.

2. Понятие «союзники» для меня неприемлемо, ибо я ни с кем не воюю, ни к каким партиям не принадлежу и ни в какие союзы не вступаю.

3. Газеты высылать я не перестал. Последние два комплекта отосланы не авиа, а морем, потому что здесь жутко дорожает почта <…>.

То есть оба стремимся к миру. Но ты понимаешь мир как торжество одной точки зрения, а я – как сосуществование и противоборство многих…

Довлатов прекрасно понимает предложенное ему место в разгоревшейся литературной войне:

Это письмо одного политического деятеля другому, или одного военного другому военному, скажем, полковника – майору, нарушившему порядок военных действий в разгар боев. Я не политический деятель, не майор, в боях не участвую, и потому окрики из ставки Верховного главнокомандующего кажутся мне оскорбительными.

Очень важно довлатовское нежелание «быть майором», пушечным мясом в войне, которую он не считал своей. Слишком хорошо он помнил свое звание в «ленинградских писательских войсках». Проходив двенадцать лет «младшим лейтенантом», Довлатов принял решение о демобилизации. Приглашение определиться означало встать в строй с равнением на знамя, которому он не присягал. Отказавшись от участия в войне, Довлатов разделял «личное» и «общественное», справедливо полагая, что война закончится, а отношения могут пострадать раз и навсегда. Тем не менее раздражение прорывается. Из письма Ефимову от 14 марта:

В. Некрасов (двойник Успенского, только менее обаятельный) пишет, что «Емельяныч» обижен. Что он – раним. А также, что я должен извиниться. Нечто фантастическое.

Проходит месяц, обстановка только накаляется, раздражение сменяется бешенством. Довлатов в новом письме Ефимову 11 апреля:

Посылаю Вам несколько копий, чтобы Вы знали, как я живу, как меня терзают сумасшедшие люди из Франции и т. д. Мне необходимо, чтобы какой-нибудь умный и приличный человек был в курсе. Следующее письмо Марамзину, если он не оставит меня в покое, я начну так: «Володя, ты кретин, садист и жалкий максимовский подпевала!» А Некрасову так: «Прекрати терзать меня, безграмотный офицер!» Потому что мне надоело.

Из письма Довлатова Игорю Смирнову от 20 августа 1981 года:

Марамзин зачем-то втесался в Максимовскую клику, участвует в политике, сражается за Солженицына (который их всех все равно не замечает), но в литературных делах Володя по-прежнему действует хорошо.

Главная проблема замирения сторон этой странной войны лежала за пределами литературы. Если искать истоки конфликта, то можно его вывести из конфликта между Максимовым и Синявским. В момент создания «Континента» предполагалось, что у журнала будут два соредактора – Максимов и Синявский. Абраму Терцу предложенная конфигурация понравилась, но он решил дополнить ее небольшой, но приятной для него деталью – предложил ввести в состав редколлегии Марию Розанову, жену Синявского. Розанова в редколлегию не вошла, Синявский не стал соредактором «Континента», но зато возник новый журнал – «Синтаксис». Я не зря говорил, что русские издания зачастую рождаются в результате процесса сложной внутриродовой борьбы. То, что появился новый журнал – хорошо для русской литературы. Но над всем реяло ощущение неблагополучия, узости мира. Появление нового журнала не привело к расширению жизненного пространства. Эффект, увы, оказался обратным. Новый журнал не мог привести к появлению нового читателя. Читателя можно было только украсть, переманить из конкурирующего издания. Борьба шла за души и кошельки нескольких тысяч русскоязычных эмигрантов.

С «кошельками» дела также обстояли не слишком хорошо. Большинство из эмигрантов третьей волны стремились, прежде всего, адаптироваться, а значит, в итоге ассимилироваться в новой среде. Проблемы русской литературы их интересовали в последнюю очередь. Те же, кто продолжал читать/ думать/обсуждать, могли предаваться этому занятию по причине своей невключенности в европейскую или американскую жизнь. Иначе говоря, они относились к тем, кто не сумел найти свое место. В данном случае читательский энтузиазм уравновешивался финансовой несостоятельностью. Если же человек был относительно нормально устроен и обладал какими-то «духовными запросами», то очень часто он относился к тем, кто собственно создавал «культурный продукт». Ситуация приобретала печальный характер с инцестуальным оттенком.

Кроме того, не будем забывать о зацикленности русских изданий на России и русских вопросах. Уехав на Запад, они изменили лишь географические координаты, продолжая споры и дискуссии, начатые на родине. И здесь разница между «почвенниками» и «либералами» практически отсутствовала. Показательный эпизод мы находим в мемуарах Вадима Белоцерковского «Путешествие в будущее и обратно». В 1974 году он, будучи корреспондентом «Свободы», посетил Мюнхенскую книжную ярмарку. Именно там прошла презентация первого номера «Континента».

Белоцерковский взял интервью у Максимова и Галича – члена редколлегии журнала. В то время Максимов еще не воевал с четой Синявских. Более того, они вместе дружно нападали на Генриха Бёлля и Гюнтера Грасса. Немецкие писатели упрекнули новое издание за слишком тесные связи с концерном Шпрингера. Как известно, Аксель Шпрингер придерживался правых взглядов, озвучивая их на страницах принадлежащих ему газет и журналов. Этим и объясняется его спонсорская помощь «Континенту». Бёлль и Грасс писали о том, что, сосредоточившись на тотальной критике Советского Союза, «Континент» не замечает острых политических проблем в других частях света. Ранимый Максимов не выдерживает и здесь:

Комментируя эту полемику, Максимов «номенклатурным», не допускающим возражений тоном стал изрекать обвинения в адрес Бёлля: «Шесть часов говорил я с этим мудаком. Я ему про ГУЛАГ, про Россию, а он мне про черножопых в Африке». Эту фразу я запомнил дословно. Галич поддакивал шефу.

Конечно, в свете нынешней во всех смыслах зубодробительной войны за терпимость и толерантность реплика Максимова требует осуждения. Может быть, не только общественного. Но, с другой стороны, в его словах есть запальчивая честность, вызывающая уважение. Одна из реальных проблем, которую следовало обсудить на конференции, – вопрос о вариантах стратегии русского писателя в «свободном мире».

Глава пятая

Довлатова пригласили в Лос-Анджелес как представителя самой многочисленной литературной группы русского зарубежья, «крупного писателя второго ряда». Что у него в активе к тому времени? Перечислю по степени значимости для приглашения. Первое: главный редактор еженедельника «Новый американец». В феврале 1981 года газета широко отметила свой первый юбилей. Для его празднования сняли зал в ресторане «Сокол», который располагался на Брайтон-Бич. Зал, рассчитанный на 700–800 человек, был переполнен. Стоимость входного билета составляла 25 долларов – немаленькая сумма по меркам тех лет. Праздник состоялся 14 февраля. На сцене присутствовала почти вся редакция. Семья Довлатовых представлена тремя персонами. К родителям присоединилась дочь Катя. И это не свидетельство семейственности. Екатерина Довлатова также работала в газете. Она составляла на русском языке обзоры американских телепередач. На фотографиях Довлатов в пиджаке и галстуке. Поздравления сопровождались подарками. В частности, преподнесли большую картину Эрнста Неизвестного. Довлатов, держа увесистый щедрый дар, серьезно, но с некоторым скепсисом и даже укором смотрит на дарителя – Иосифа Тахидзе. Глядеть на саму картину бессмысленно. Она отражает сложный взгляд художника на мир. Подготовка и проведение праздника вымотали серьезно. Из письма Ефимову от 21 февраля:

Годовщина наша в «Соколе» прошла бурно, многолюдно, с корреспондентами, телевидением и пр. В «Daily news» появились наши огромные фотографии. Говорят, это все полезно. Я пока что умираю от переутомления. Лена – абсолютно зеленая.

Второе: опубликованный рассказ в «Нью-Йоркере». Готовится к печати следующий текст. Это можно расценивать как похвальбу, не отменяющую факта появления «Юбилейного мальчика» на страницах самого престижного журнала Америки. Третье: книги. К «Невидимой книге» и «Соло на ундервуде» прибавляется новая. Ею становится «Компромисс», который можно назвать первой по-настоящему авторской книгой Довлатова. Она относится к безусловным удачам писателя. Символично, что она рассказывает о нелегких буднях советского журналиста в Эстонии. Традиционно для писателя она разбивалась на отдельные главы, каждая из которых формально отдельный рассказ. При всей сюжетной законченности глав они образуют единство. Удивительный эффект: читаемые как повесть, рассказы приобретают какое-то дополнительное измерение. Как содержательное, так и стилистическое.

Книга вышла в самом начале 1981 года в издательстве «Серебряный век». Главой издательства был Григорий Поляк. Он же являлся главным редактором. Кроме того, выступал в роли рекламного менеджера. В общем, издательство «Серебряный век» полностью состояло из него одного. При этом оно было реальным, настоящим издательством. Поляк родился в 1943 году, получил техническое образование. Но единственная его страсть – русская литература. В 1973 году Поляк эмигрирует в Израиль. Инженеры в Израиле по-настоящему востребованы. Специалисты по русской литературе – не очень. Следует переезд в США. И здесь в 1978 году рождается издательство «Серебряный век» (Silver Age Publishing). Показателен выбор первой книги – «Козлиная песнь» Константина Вагинова. Следом пошла «Кукха» Алексея Ремизова, представляющая переписку создателя Обезьяньей Палаты с Розановым. Уже из этого ясно, что Поляк не ориентировался на широкую публику. Он последовательно закрывал лакуны любимой и заново открывал забытых авторов того времени. Довлатов уже сотрудничал с ним ранее. В 1980 году «Серебряный век» выпустил альманах «Части речи», который задумывался и составлялся при активном участии Довлатова. Он же привлек к изданию Дмитрия Бобышева, перебравшегося в Америку в 1979 году. Поэт эмигрировал после женитьбы на настоящей американке. Довлатов с удовольствием отметил гипотетическую взаимосвязь этих событий. Из письма Ефимову от 10 февраля 1980 года:

Приехал Бобышев с малознакомой (ему) женой. Очень недобрый.

Увы, сотрудничество Бобышева с изданием быстро сошло на нет. И виноват в этом снова Бродский. Из интервью Бобышева на «Радио Свобода» в 2015 году:

Я вывез довольно много самиздатского материала, мне надавали в Ленинграде поэты, прозаики неофициальные, я их хотел куда-то пристроить и сам печататься тоже, конечно. Вот этот альманах создавался не то, что со мною, но при мне, я присутствовал на некотором отдалении. Гриша Поляк советовался со мной, какое бы название дать этому, пришли к выводу, что подходит «Шум времени» по названию из книги Мандельштама. Я сказал: «Прекрасно, Мандельштам объединит всех». Этот альманах вышел, но под названием «Часть речи», взятом не из Мандельштама, а из Бродского. Он посчитал, что Бродский объединит больше, чем Мандельштам. Но, к сожалению, я не мог с этим объединиться. К тому же они начали славословить Бродского еще с тех времен, с его 40-летия. 40-летие Бродского славили в юбилейном духе, а потом каждый год, а после его смерти дважды. Я нашел другой источник, мне показалось неприличным при наших неприязненных отношениях с Бродским или конфликте печататься в номере, где он юбиляр.

Так что альманах стихи Бобышева не украсили. Зато в нем напечатан рассказ Довлатова «Чья-то смерть» из состава грядущего «Компромисса». В № 39 «Нового американца» опубликовано интервью Довлатова с Поляком под названием «Литературой покорен». В этом интервью Довлатов рисует портрет типичного героя своей прозы:

Глава издательства «Серебряный век» родился абсолютным бессребреником. В этом заключается несомненный парадокс и железная логика. Что в свою очередь – парадоксально.

Известны различные формы благородного, неопасного сумасшествия. Есть музыкальные фанатики. Хоккейные маньяки. Люди, одержимые филателией.

Григорий Поляк относится к числу литературных безумцев. С юности все деньги он тратил на книги. Друзья-инженеры благоустраивали кооперативные жилища. Григорий Поляк умножал свою библиотеку.

Как инженер-строитель он призван был возводить многоквартирные дома. А возводил, главным образом, – стеллажи.

Книги он любил – физически. Восхищался фактурой старинных тисненых обложек. Шершавой плотностью сатинированной бумаги. Каллиграфией мейеровских шрифтов. В стране тотального дефицита быть книголюбом – затруднительно.

Читать запрещено. Писать запрещено. И думать – не рекомендуется…

Григорий Поляк водился с чернокнижниками. Прятал у себя нелегальную литературу. Выискивал и находил доступ к множительным устройствам.

– Хорошую книгу в Москве раздобыть нелегко. Мандельштам котируется на уровне джинсов. Булгаков – между растворимым кофе и пыжиковой шапкой. «Архипелаг» приближается к замшевым изделиям.

Есть некоторые обоснованные подозрения, что, по крайней мере, часть прямой речи Поляка в интервью – прошла литературную обработку. Приметы довлатовского стиля находятся без особого труда. На вопрос об аполитичности «Части речи» следует ответ:

Мы делаем литературный альманах. Политика – очень важное и серьезное дело. Просто у нас другие задачи. Можно ли упрекать Барышникова за то, что он не поет. По-моему, его надо благодарить за это…

Просьба прокомментировать, насколько хорошо расходится «Кукха», рождает афоризм:

– Хорошо. Но медленно…

На что это похоже? Да это из «Соло на ундервуде»:

– Напечатали рассказ?

– Напечатали.

– Деньги получил?

– Получил.

– Хорошие?

– Хорошие. Но мало.

Ну и чтобы сомнения развеялись окончательно:

– Кто, с вашей точки зрения, наиболее перспективный русский литератор?

– Наверное, Аксёнов. Он – писатель меняющийся, а значит, – твердый. Один музыкальный теоретик говорил: «В неустойчивости – движение…» Сейчас выходит большой роман Аксёнова. Еще один имеется в рукописи. Я многого жду от этих публикаций.

Про «неустойчивость…» – прямая цитата из «Компромисса».

Интервью еще и способ передать привет Лимонову, который, как помните, жаловался на невзятое у него интервью. Поляк рассуждает, кого ему интересно издавать:

В частных архивах находится множество замечательных рукописей. Более того, книги, изданные на Западе, порою становятся дефицитными. Например, «Тропик Рака» Генри Миллера. Его когда-то выпустило по-русски местное издательство. Это – прекрасная книга, глубокая и трагическая. В какой-то степени традиции Миллера продолжает Лимонов. Однако Генри Миллер несравнимо выше. Его книга порождает страх за человека и за цивилизацию. А роман Лимонова вызывает чувство стыда. И не в последней степени – за автора…

Поляк был не только издателем Довлатова, но и близким другом его семьи. Дружбе не помешало даже то, что они жили по соседству. В случае с Довлатовым это тем более важно, что он сохранял дружеские отношения, как правило, на дистанции. Близкое общение могло их разрушить. С Поляком этого не случилось. В периоды алкогольных срывов к владельцу «Серебряного века» вселялись близкие Довлатова, переживая это трудное время.

Подготовительная работа к публикации «Компромисса» шла с помощью Ефимова. Аккуратный и дотошный Довлатов контролировал все этапы. Из письма Ефимову от 22 октября 1980 года:

У Гриши есть набор, эти рассказы опубликованы. Нужно лишь сделать изменения и вставки. Я нашел у вас шрифт, полностью адекватный тому, что во «Время и мы». Вы его называете «Юниверсал-10». Прямой, светлый. Здесь такой шрифт называется – готик, рубленый, прямой, светлый. Ширина набора и расстояние между строк – как у Перельмана. Возьмите любой журнал «Время и мы». Посмотрите – как там. Обычная перельмановская страница.

Работа состоит из:

1. Пять небольших отдельных вставок. Отмечены зеленым крестиком. Между ними следует делать интервалы. Чтобы я мог разобраться и отделить.

2. Один большой кусок. От слов: «В Тарту мы приехали…» До: «…и пытался сжечь его труп. А ты?». Отмечено красным.

3. Несколько отдельных слов и фамилий. Это я буду вклеивать. Заглавные буквы отмечены снизу: ==. Отмечено черным крестиком.

Простите за занудство.

Неустойчивое финансовое положение «Серебряного века» (из интервью с его хозяином: «О процветании говорить рановато. Хотя мои долги несколько уменьшились») вынудили Довлатова разделить с Поляком издательские расходы. С другой стороны, он получал явное удовольствие от работы над своей книгой. Писатель придумал рисунок для обложки: большое стилизованное перо. Объем книги – 128 страниц. На задней обложке фотография Довлатова возле пишущей машинки и реклама – отрывок из статьи Вайля и Гениса «Литературные мечтания», напечатанной в знакомом нам альманахе «Часть речи». Там сказаны важные слова о довлатовской прозе:

Это не точность фотографа, который схватывает, останавливает кусок жизни, это точность живописца – так никогда самая совершенная фототехника не передаст цветок первоцвета точнее Дюрера, и никогда объектив виртуоза не угонится за кистью творца. Тут речь идет не о, скажем, психологическом портрете – это тоже все выдумки и додумывание. Человек и мир таковы, какие они есть, но – в протяжении, но – в движении. В соответствии со всеобщим ритмом. Встаньте рядом с собственной фотографией – похоже? Довлатов это однажды понял – и вот, пожалуйста…

«Компромисс» принадлежит к лучшим образцам русской прозы. Но, естественно, что к моменту выбора участников конференции книгу еще не прочитали. Хотя Довлатов приложил к этому немало сил. Говоря о «приложил», я имею в виду непосредственное участие писателя в распространении книги. Интересно, что в переписке успешность «Компромисса» оценивается по-разному. В письме Ефимову от 7 февраля 1981 года:

Дорогой Игорь!

За книжку – огромное спасибо. Изъянов в ней достаточно, и все – по моей части. Есть дважды повторяющийся абзац. Есть в двух рассказах – одинаковая шутка. Заказов приходит довольно мало. Хотя на выступлениях покупают много. Гриша – тюфяк и засранец. Да еще развелся с женой.

В следующем письме тому же адресату от 12 февраля:

Гришу обеспокоили зажатые Вами копии. Что значит – несколько, пять или сорок? Гришу смущает засорение библиотечно-университетского рынка. Меня не смущает, я торгую исключительно с публикой. И с частными заказчиками. Причем, весьма безуспешно. Продал экземпляров тридцать, раздарил и того больше.

Совместив два письма, можно прийти к нехитрому заключению: заказов поступило сильно меньше тридцати. Рассчитывать на широкий отклик при таких «объемах» не приходилось. Поэтому приглашение Довлатова прежде всего следует расценивать как жест в сторону главного редактора «Нового американца», рассказ которого напечатал «Нью-Йоркер». Конференцию Довлатов много и охотно описывает в прозе и письмах. Прежде всего, это повесть «Филиал», написанная в 1988 году. Отдельные эпизоды из повести мы находим в большом эссе Довлатова «Литература продолжается», опубликованное в журнале «Синтаксис» в № 10 за 1982 год. В нем писатель рассказывает о случайности своего участия в конференции.

На конференции я оказался случайно. Меня пригласил юморист Эмиль Дрейцер. Показательно, что сам Дрейцер участником конференции не был. А я по его настоянию был. То есть имела место неизбежная в русской литературе доля абсурда.

Это приглаженный литературный вариант. Подробнее история приглашения раскрывается в письме к Ефимову от 14 января 1981 года:

Знаете, как я попал в приглашенные? Здесь был ничтожный юморист – Д […] Попросил дать ему бесплатно рекламу. И сказал: «Я могу устроить, чтобы Вас (то есть меня, Довлатова) пригласили в Калифорнию». Я сказал: «У меня нет времени». Но рекламу ему дал. Не ради Калифорнии, а из жалости. Печатать его мы все равно не будем, он – пошлый. И вдруг приходят документы. Так что, это делается, как в Союзе. Кто-то кому-то позвонил и все.

Довлатов в очередной раз прибегает к снижению, объясняя свое приглашение следствием мелких гешефтов, натурального обмена. То, что он будет находиться три дня среди «настоящих писателей» – недоразумение, игра случая. Еще раньше, обсуждая с тем же Ефимовым возможную поездку, Довлатов делает упор на возможность отрекламировать газету и встретиться очно со своим адресатом. Из письма за 23 декабря 1980 года:

В Калифорнию я, наверное, поеду. Там будет возможность рассказать о газете. И еще какое-то мое сообщение. Что-то насчет западного рынка. Хорошо бы, вы (Вы) приехали. Можно будет прогулять какое-нибудь заседание.

Важным побудительным мотивом участия в конференции следует считать то самое кипение взрыва эмоций, столкновения амбиций, свидетелями которых мы были. Утомительные и неприятные разборки в письмах и телефонных разговорах. Исторически точно в эссе передается атмосфера, предшествующая высокому собранию:

Сначала ехать не хотелось. Я вообще передвигаюсь неохотно. Летаю – тем более… Потом начались загадочные разговоры:

– Ты едешь в Калифорнию? Не едешь? Зря… Ожидается грандиозный скандал. Возможно, будут жертвы…

– Скандал? – говорю.

– Конечно! Янов выступает против Солженицына. Цветков против Максимова. Лимонов против мировой цивилизации…

В общем, закипели страсти. В обычном русском духе. Русский человек обыкновенный гвоздь вколачивает, и то с надрывом…

Кого-то пригласили. Кого-то не пригласили. Кто-то изъявил согласие. Кто-то наотрез отказался. Кто-то сначала безумно хотел, а затем передумал. И наоборот, кто-то сперва решительно отказался, а потом безумно захотел…

Все шло нормально. Поговаривали, что конференция инспирирована Москвой. Или наоборот – Пентагоном.

По поводу «Пентагона» замечание Довлатова можно назвать провидческим. Как и положено русскому классику.

Решение ехать в Лос-Анджелес Довлатов объясняет эстетически:

Я решил – поеду. Из чистого снобизма. Посмотреть на живого Лимонова.

Эстетика вступает в непримирмый конфликт с суровой правдой жизни. Довлатов познакомился с Лимоновым еще в первые месяцы своего пребывания в Нью-Йорке. Автор «Эдички» был ему интересен как человек и писатель. Легкая паника Довлатова при знакомстве с Америкой, сомнение в возможности сохранения семьи лечились от обратного: тотальным нигилизмом лимоновского героя, на фоне которого проблемы Довлатова казались рядовыми неурядицами и временными неудобствами.

Интересный портрет писателя того времени оставил Лимонов. Его мы находим в «Книге мертвых – 2». Число в названии не случайно. В начале нулевых Лимонов находит еще один жанр, адекватный его литературной сверхзадаче, – сохранению себя с помощью слова. Некоторые из написанных им слов он вынужденно тратил на тех, кого не звали Эдуардом Вениаминовичем. Лимонова это всегда раздражало. Определенным снятием дискомфорта стал выбор героев его текстов. В 2001-м выходит первая «Книга мертвых», положившая начало целой серии. Как нетрудно догадаться, автор пишет об ушедших людях, как-то связанных с жизнью Лимонова. Среди них попадаются те, кто был лично неприятен мемуаристу. Но тот факт, что описываемый человек утратил свою физическую природу, превратился в беззащитного перед лицом авторского произвола героя, явственно утешает и бодрит Лимонова. Довлатов относится именно к этой категории. Очерк о нем носит название в духе сочинений советских критиков «Без градусов души».

Намерения мемуариста раскрываются сразу:

Так называемые писатели вообще-то жалкие существа. Иоганнов Вольфгангов Гёте среди них мало. В основном это мятые, нерасторопные люди с ярко выраженной дисгармонией и в одежде, и в лице, и в фигуре. И в деталях лица, и в деталях фигуры. Такое впечатление, что дисгармония – их отличительный признак. Знаменитый поэт Байрон весил около девяноста кг, будучи совсем небольшого роста. Романтик толстяк, толстяк романтик.

Понятно, если даже Байрон подкачал, видимо, потому, что не качался, то и Довлатову счет будет предъявлен по полной: «Довлатова помню, как такое сырое бревно человека. Его формат – почти под два метра в высоту, неширокие плечи, отсутствие какой бы то ни было талии – сообщал его фигуре именно статус неотделанного ствола». Бревно обтесывают, одевают, и оно приобретает антропоморфные черты: «Он обычно носил вельветовые заношенные джинсы, ремешок обязательно свисал соплею в сторону и вниз. Красноватое лицо с бульбой носа, неармянского (он говорил, что он наполовину армянин), но бульбой, вокруг черепа – бесформенный ореол коротких неаккуратных волос».

Литературно выполнено хорошо. Такая деталь, как «обвисший в сторону и вниз ремешок», сама по себе создает цельный портрет. И тут уже не важно: насколько изображение далеко от оригинала. Лимонов со вкусом описывает летние посиделки под вино в Центральном парке Нью-Йорка в компании с Довлатовым и Вайлем. Это, безусловно, было. Через Елену писатель познакомился с Генисом и Вайлем. Последние признали и полюбили Довлатова. Хотя и не без критической строгости – профессия обязывает. Из «Обратного адреса» Гениса:

Чтобы придать нашей эстетике стройность и наглядность, мы изготовили писательскую колоду. В ней каждой масти соответствовало литературное направление, каждой карте – свой автор. Солженицын у нас считался тузом отведенных реализму бубен. Бродский тоже был тузом, но пик, которым в нашем раскладе соответствовал высокий модернизм. Трефа досталась питерским. Королем мы назначили Валерия Попова, дамой – Довлатова, и даже он не роптал, когда чуть позже мы этими картами играли с ним в подкидного дурака.

Вернемся к мемуарам Лимонова. Говоря же о жизни Довлатова, автор избегает соблазна хоть как-то сверить сказанное с действительностью. Зачем-то он отправляет его жить в Париж, затем поручает редактировать газету «Русский американец». С мифической редакторской должностью связывается последовавший за ней литературный успех:

Довлатов управлялся со своим новым местом очень неплохо, много врагов не нажил, всех старался ублажить, и все более-менее были им довольны в Нью-Йорке. У него оказался талант к налаживанию существования.

Забавно, что характеристика Лимонова почти дословно совпадает с рассуждениями Валерия Попова – профессионального «друга Довлатова».

В первом жезээловском труде Валерия Георгиевича, который неоднократно упоминался в первом томе, читаем:

Здесь Довлатова интересовали друзья только полезные, а бесполезные, ставшие героями его книг, слава богу, остались за кордоном.

Ну и еще:

Довлатов оказался гениальным мастером пиара, хотя тогда это слово было нам незнакомо (да и в Америке только обретало права). Как красиво он, например, подает свое знакомство с переводчицей: «Очаровательная Анн Фридман повергла меня в любовь и запой». Даже запой пригодился для создания неповторимого образа!

Интересно, что книги Лимонова и Попова вышли в одном 2010 году. По содержанию трудно отличить друга и биографа от явного недоброжелателя. Лимонов честно указывает на одну из причин антипатии к Довлатову:

Он, возможно, и был дружелюбен, но напечатать в своей газете интервью со мной он так и не смог. Или не захотел. Вероятнее всего, не захотел, чтобы не подвергать себя ненужному давлению. У меня уже была репутация опасного революционера и troublemaker(а). Я на Довлатова не обижался, мне было не до него.

Заканчивается очерк клятвой «опасного революционера и troublemaker(а)»:

Хотел бы я хоть чуть-чуть походить на Довлатова, и чтоб моя биография хоть чуть-чуть напоминала бы биографию этого сырого мужика с бульбой носа? Решительно не хотел бы – если бы увидел в себе черты «довлатовщины», то есть ординарности, то я растоптал бы такие черты.

При всем размахе и небрежности суждений Лимонов иногда удивительно точно и словесно экономно попадает в цель. Есть это попадание и в очерке, после замечаний о «красноте лица» и «бульбе носа»: «Он умудрялся всегда быть с краю поля зрения».

Неприятие Лимонова к «сырому бревну», помимо ненапечатанного интервью, объясняется и другими фактами. В густонаселенном довлатовском «Соло на IBM» Лимонов упоминается не так часто, но достаточно для обиды:

Бахчанян сообщил мне новость:

– Лимонов перерезал себе вены электрической бритвой!

Ко времени выхода второй «Книги мертвых» была опубликована значительная часть переписки Довлатова. В ней также фигурирует и автор «Эдички». Вспомним хотя бы письма Довлатова к Ефимову. Письмо от 29 апреля 1979 года:

Лимонов оказался жалким, тихим и совершенно ничтожным человеком. Его тут обижают…

Послание от 4 мая того же года:

Снова о Лимонове. Он действительно забитый и несчастный человек. Бледный, трезвый, худенький, в мятом галстучке. Фигура комическая. Говорят, что его издал Проффер. И правильно. Гладилин пишет еще хуже.

Довлатов неоднократно уничижительно именует революционера Лимошкой. За такое можно и «бульбу», и «соплю» вместе с «бревном».

Через шесть лет после выхода книги Лимонов дает интервью «Московскому комсомольцу». В нем он несколько смягчил отношение к Довлатову:

Он был такой приспособленец очаровательный, такая здоровая дубина, полуармянин, полуеврей, и производил впечатление вечно сырого человека.

«Сырое бревно человека» заменяется на «здоровую дубину» с сохранением эпитета «сырой». Поясню, что «сырой» в разговорной речи обозначает толстого, вялого человека. Весом Довлатова, как и Байрона, корить можно, но вялым он явно не был. Кроме того, Лимонов второй раз вспомнил то, что его вообще не волновало:

Довлатов очень хотел опубликовать там интервью со мной. Сергей был добрый человек и хотел это сделать, но ему давали деньги определенные круги, которые не желали, чтобы я появился в этой газете.

Тем не менее Довлатов теперь и очаровательный, и добрый.

Избавившись от сырости, что мы имеем в сухом остатке? Довлатову-приспособленцу безразличны сложившиеся эмигрантские расклады. Он спокойно общается с Лимоновым, который статьями и первым романом заслужил недобрую славу «левого». Русскоязычные выходцы из СССР в Америке традиционно примыкали к правым, агитируя и голосуя, после получения гражданства, за республиканцев. По поводу несостоявшегося интервью в «Русском американце» отметим, что первый номер «Нового американца» вышел из печати в феврале 1980 года. Знакомство со скандальным автором «Эдички» состоялось до фактического создания газеты в томительную пору ожиданий, надежд, разочарований, связанных с запуском издания. В тот момент Лимонов все больше времени проводит во Франции, куда в итоге и перебирается на постоянное жительство. В доинтернетовскую эпоху переезд на другой континент мог выступить в качестве препятствия непреодолимой силы для газетного интервью. Скорее всего, Довлатов в ожидании выхода газеты раздавал широкие «на перспективу» обещания друзьям и знакомым. В любом случае на конференцию Довлатов и Лимонов приехали людьми, неплохо знавшими друг друга.

Общение с другими неамериканскими участниками конференции также произошло еще до ее открытия. В апреле 1981 года в США прилетел Владимир Войнович. Его пригласили американские издательства для участия в рекламном писательском туре. Автор «Чонкина» прилетел вместе с семьей. Щедрые издатели обещали компенсировать и эти расходы. Читатель помнит, как сотрудники «Нового американца» встретили Аксёнова. С подобным же размахом приветствовали и Войновича. Из воспоминаний писателя:

И вот, наконец, Нью-Йорк. В аэропорту «Ла Гвардия» Ира, Оля и я шли по узкому коридору на выход, и вдруг на нас напала целая банда фоторепортеров. Один за другим щелкали затворы аппаратов. Блицы слепили. Можно было подумать, что сюда сбежались все нью-йоркские папарацци. Я такое видел только в кино, когда изображалась жизнь какого-то политика или суперкинозвезды. Мы шли, ослепляемые вспышками, и сначала ничего не могли понять. Оказалось, что это организовала газета «Новый американец» во главе с Сергеем Довлатовым. Меня встречала вся их компания – сам Довлатов, Александр Генис, Петр Вайль, Нина Алловерт, Алик Батчан, Наташа Шарымова. Дело в том, что они только что создали газету и конкурировали с «Новым русским словом», газетой, которую редактировал Андрей Седых, он же Яков Моисеевич Цвибак, эмигрант еще первой волны.

Из аэропорта Войновича везут домой к главному редактору. Но общение не заладилось:

Приехали к Довлатову, сидели у него на кухне. Как написали потом Вайль и Генис, они все ждали, что я скажу какую-нибудь шутку, а я шутку не говорил, а просто тихо закусывал. Это правда, но и от них я шуток никаких не услышал. Довлатов еще в Штокдорф присылал мне свои рассказы. Он утверждал, что пишет как я, то, что видит, и рассказы его по существу документальны. А я, за редкими исключениями вроде «Иванькиады», писал не то, что конкретно видел, а шел туда, куда вели меня воображение и логика сюжета, поэтому я поначалу недооценил Довлатова. Этой недооценке способствовал и его отец Донат Мечик, присылавший мне свои малоинтересные театральные байки.

Тут вопрос: каким образом Довлатов отвечал за неудачные театральные анекдоты своего родителя? Откуда биологическая предопределенность, механическая передача гена бездарности от отца к сыну? Складывается впечатление, что Войнович воспринимал Довлатова также в качестве автора немудреных анекдотов, подсмотренных в жизни. Интересно, что в отличие от Довлатова отношения с западными издателями Войнович выстраивал жестко, не шутил и тут, как заметили Вайль с Генисом. Вот Роберт Страус ведет писателя в ресторан с «литературной историей». В нем Хемингуэй пил кальвадос. Подозреваю, что таких легендарных мест как в Америке, так и в других частях света немало. Войнович оценил, но:

Я был польщен таким историческим как бы соседством, но не забыл напомнить Страусу о деньгах. Он поднял брови, как бы не понимая, о чем речь. Я напомнил, что речь о том, что в приглашении, присланном мне дважды, было четко обещано, что мой приезд с дочерью и женой и поездки по Америке будут полностью оплачены.

– А, вы об этом предложении, – вспомнил Страус, – так оно вообще было фиктивное. Мы посылали его в Советский Союз просто для того, чтобы вас выпустили.

– Да, но вы мне то же самое прислали в Мюнхен.

Он смутился.

– Правда? Ну хорошо, я вам заплачу эти деньги. Сколько дней вы еще в Нью-Йорке? До воскресенья? В пятницу вы получите чек.

Перед обедом Роджер подарил Оле большого игрушечного страуса на ниточке. Оле подарок так понравился, что она решила выступить в роли посредника и попросила:

– Папа, прости ему все.

– Нет, Олечка, – сказал я ей, – нам этого страуса не хватит.

Войнович продолжал давить на издателя, как в Америке, так и после возвращения в Европу:

Я ему звонил отовсюду и требовал, чтобы он мне заплатил деньги, но при этом продолжал выступать. Не дождавшись от Страуса обещанных денег, я поехал в Вашингтон, он обещал прислать мне деньги туда. Потом обещал, что получу деньги в Сан-Франциско. Потом в Лос-Анджелесе. Затем в Сиэтле и опять в Нью-Йорке. Вернувшись в Мюнхен, я написал Страусу, что если он не пришлет мне 3000 долларов, я порву с ним всякие отношения. В ответ получил письмо, вскоре подтвержденное чеком, что он выслал мне 2500 долларов и, если я буду настаивать, пришлет еще пятьсот.

Подобная цепкость, умение выбить свое вызывает уважение. Единственный момент: никто сегодня не водит авторов в ресторан, чтобы показать место, где Владимир Войнович выдавливал деньги из жадного издателя.

Вернемся к поездке на конференцию Довлатова. И снова «Литература продолжается». Следующий эпизод не менее яркий, что и вызывает не меньшие подозрения. Автор говорит, что в аэропорту случайно встретил главного редактора «Времени и мы» и без особого напряжения завел с ним разговор:

Перельман – человек загадочный. И журнал у него загадочный. Сами посудите. Проза ужасная. Стихи чудовищные. Литературная критика отсутствует вообще. А журнал все-таки лучший. Загадка…

Я спросил Перельмана:

– Как у вас с языком?

– Неплохо, – отчеканил Перельман и развернул американскую газету.

А я сел читать журнал «Время и мы»…

Мы помним инцидент с открытым письмом, позволяющий понять повышенный интерес Перельмана к американской прессе. Для Довлатова газета – чеховская пепельница, позволяющая закрутить сюжет:

В Лос-Анджелесе нас поджидал молодой человек. Предложил сесть в машину.

Сели, поехали. Сначала ехали молча. Я молчал, потому что не знаю языка. Молчал и завидовал Перельману. А Перельман между тем затеял с юношей интеллектуальную беседу. Перельман небрежно спрашивал:

– Лос-Анджелес из э биг сити?

– Ес, сэр, – находчиво реагировал молодой человек.

Во дает! – завидовал я Перельману.

Когда молчание становилось неловким, Перельман задавал очередной вопрос:

– Калифорния из э биг стейт?

– Ес, сэр, – не терялся юноша.

Я удивлялся компетентности Перельмана и его безупречному оксфордскому выговору.

Так мы ехали до самого отеля. Юноша затормозил, вылез из машины, распахнул дверцу.

Перед расставанием ему был задан наиболее дискуссионный вопрос:

– Америка из э биг кантри? – спросил Перельман.

– Ес, сэр, – ответил юноша.

Затем окинул Перельмана тяжелым взглядом и уехал.

Как и опасался Максимов, конференция с самого начала продемонстрировала политическую ангажированность, открывшись докладом Синявского «Две литературы или одна»:

Я не собираюсь делать основополагающий доклад, потому что и нет у меня никаких основополагающих идей, и не уверен я, что подобные основополагающие идеи нам нужны. Скорее, поскольку мне дали первому слово, это будет что-то вроде «приглашения к танцу». Какая-то, что ли, завязка общего разговора, и поэтому то, что я намерен говорить, будет довольно субъективно, во многом сомнительно, может быть, не слишком достоверно.

От публично высказанного сомнения в своей правоте докладчик очень быстро переходит к тому, что не может быть предметом спора. По крайней мере, для него самого:

Просто я выскажу какие-то свои взгляды, причем чаще всего это будут горькие и неприятные вещи. Я в основном хочу коснуться литературной критики, но не в целом, а в плане соотношения, отчасти взаимодействия двух литератур: литературы советской и, условно говоря, диссидентско-эмигрантской, причем с упором именно на наши эмигрантские беды и болезни. Заранее хочу оговориться, что, как и многие другие, я придерживаюсь точки зрения, что, при всех исторических разрывах и разобщениях, русская литература едина, а понятием двух литератур я пользуюсь скорее ради схематического и терминологического удобства.

Высказав свое кредо – русская литература едина независимо от того, где живет писатель, Синявский тем самым вступает в полемику со статьей Юрия Мальцева «Промежуточная литература и критерий подлинности», которая была напечатана в № 25 «Континента». Имя этого критика нам знакомо по первой книге. Юрий Владимирович Мальцев автор книги «Вольная русская литература 1955–1975», вышедшей в 1976 году в издательстве «Посев». В ней упомянут Довлатов как автор, пишущий на стыке «черной прозы» и детектива. Новая объемная статья – почти сорок страниц журнального текста – посвящена вопросу, на который и пытался ответить Синявский: можно ли рассматривать советскую и эмигрантскую литературу в качестве единого процесса? Мальцев сразу и быстро говорит:

Спор беспредметный, спор о словах, ибо как это ни назови – двумя ли разными литературами или двумя направлениями внутри одной литературы, а бесспорным остается факт органической взаимной несовместимости Солженицына и Софронова.

Да, среди советских писателей есть ряд авторов, не опускающихся до восхваления существующего строя:

Эти промежуточные писатели (Ю. Трифонов, Ф. Абрамов, В. Белов, В. Астафьев, Б. Можаев, В. Шукшин, В. Распутин, В. Тендряков и др., список варьируется в зависимости от вкусов критика).

Критик признает, что на фоне кондовой советской литературы знакомство с «промежуточными писателями» вызывает некоторую оторопь. В их текстах прорывается правда, которую невозможно найти у Грибачёва или Кочетова:

У Бориса Можаева мы находим такие описания нищеты, что по сравнению с ними блекнут даже знаменитые радищевские (да ведь еще та нищета тенденциозно преувеличена, если верить Пушкину). Мы читаем также у него о сибирских рабочих, живущих в скотских условиях (мужчины и женщины вповалку в одном бараке, без бани, без магазина, работают по 12 часов в день, то и дело несчастные случаи на производстве). А в форме легкого фарса («История села Брехово, написанная Петром Афанасьевичем Булкиным») ему удалось протащить в советскую печать такое изображение коррупции в колхозах, начальственного самодурства, головотяпства, бесчестности, лжи и крестьянской задавленности, бесправия, нищеты, какие можно встретить только в самиздате у Войновича или Лобаса. Василий Шукшин рисует нам яркие жанровые сценки, довольно четко вырисовывается неприглядность и скука советских будней. Герои его, «типичные» советские люди, томятся чувством душевной неприкаянности и пустоты. Жизненная программа большинства выражается так: «Если немного смекалки, хитрости и если особенно не залупаться, то и не обязательно эти котлованы рыть, можно прожить легче». Но и без дела вовсе еще тяжелее: «По воскресеньям наваливалась особенная тоска. Какая-то нутряная, едкая…». Высшая жизненная удача – это когда «и в тюрьме не сидел, и в войну не укокошили». При попытках искать правды и справедливости натыкаешься на «стенку из людей». Высшая мудрость: «Лишь бы день урвать, а там хоть трава не расти».

Особую симпатию Мальцев испытывает к прозе Распутина:

Валентин Распутин поражает оригинальностью таланта, четко выраженной писательской индивидуальностью, столь редкой сегодня не только в советской, но также и в промежуточной литературе, где доминирует описательство и все авторы, пишущие на сходную тему, похожи один на другого, как газетные репортеры. Его поэтический мир исполнен глубокого трагизма, и, если бы не частые композиционные просчеты, сбивающие напряжение, расслабляющие эту трагическую атмосферу, и не неровности, его, пожалуй, можно было бы смело назвать крупнейшим талантом во всей нынешней подцензурной русской литературе.

Но тут же слова одобрения сменяются тем, что можно назвать системным неприятием. Мальцев говорит, что относительная правда в чем-то хуже полной лжи, та с неизбежностью приводит к конформизму. Относительная правда – путь к признанию «отдельных ошибок», «серьезных проблем», которые тем не менее лишь подчеркивают общую нормальность советской жизни:

При всей их кажущейся самостоятельности и при всем их фрондерстве эти писатели – вероятно, помимо воли – именно своей правдивостью, как это ни парадоксально, участвуют в сегодняшней культурной политике партии, которая всегда была и остается политикой лжи.

Доклад Синявского построен как разбор статьи Мальцева пункт за пунктом. Конечно, выводы писателя трудно назвать неожиданными, они запрограммированы его вступлением:

Пути искусства неисповедимы, и каждый решает сам, как ему писать лучше. Требовать от писателя, живущего в Советском Союзе, чтобы он непременно вмешивался в политику, причем открыто выступая против государства, – на мой взгляд, просто безнравственно. Это все равно что заставлять человека идти в тюрьму или эмигрировать. Ни запрещать эмиграцию, ни требовать, чтобы там все настоящие честные писатели шли в тюрьму или покинули бы Россию – нельзя, это не сулит ничего доброго русской литературе.

Вообще, наверно, нам пора уже отказаться от руководящих указаний на тему, каким должен быть писатель, куда, по какому магистральному направлению ему следует двигаться и куда должна развиваться литература. Пускай она сама развивается.

Почему я столько времени и места отвожу докладу Синявского, его дискуссии со статьей Юрия Мальцева? Известно, что Довлатов не любил отвлеченных споров, приправленных абстрактными категориями и ссылками на Гегеля. Из воспоминаний Гениса:

Больше всего Сергей ненавидел слово «ипостась», но и из-за «метафизики» мог выйти из-за стола.

Но нелюбовь к теоретическим конструкциям не означала отсутствие интереса к вопросу. Из сегодняшнего дня позиция Мальцева, Максимова и других «непримиримых» объясняется целостней и правильней благодаря как раз временной дистанции. Уехав из страны, они «обрели свободу», категорию трудноуловимую. Потеряли при этом все остальное – возможность обратиться к читательской публике, количество которой превышает несколько сотен человек, среду обитания и общения – эмиграция не давала возможности выбора. Даже преследование со стороны государства, реальное или мнимое, позволяло чувствовать себя значимым и настоящим. Отказ от приема на работу в многотиражку давал возможность почувствовать себя протопопом Аввакумом. Единственное ощущение, дающее право на самоуважение, формулировалось ясно и просто. Мы потеряли все это, но имеем возможность говорить правду. Соединим Мальцева с Синявским. Если бы Шукшин или Астафьев были по-настоящему смелыми, то они должны сидеть в тюрьме. Знаменитый когда-то девиз Солженицына «Жить не по лжи» можно понять, сняв отрицание, именно в таком варианте: «Ты должен говорить правду». Здесь уходит красота фразы, вызов, мысль приобретает глубину плаката над входом в школьную столовую. Зато возникает невыдуманная проблема. Насколько твоя правда является правдой другого человека? Насколько она полна?

Довлатов как человек переживал и осознавал собственное несовершенство. Это и определило его писательскую судьбу. Он отказался от борьбы с тоталитарной системой, предпочитая разоблачать в своих книгах самого себя. И это не снимает тему авторитаризма, тоталитаризма и других слов, оканчивающихся на «изм». Они не исчезают, отступая на второй план. Возникают необычные предположения. Традиционно считается, что система подавляет гордых, смелых, цельных людей. А может быть, несовершенные персонажи Довлатова настолько заняты переживанием своей неправильности, что и не замечают внешнего нечеловеческого давления режима? Тогда можно ли назвать советскую власть по-настоящему тоталитарной? В следующем предложении я хотел сказать о незримой метафизической ипостаси довлатовской прозы, но что-то меня остановило.

Вернемся к двум майским дням 1981 года. Значимость писательского собрания удалось поднять еще выше с помощью американского правительства. Приехавшего из Канады Сашу Соколова посетили компетентные органы. Из воспоминаний Ольги Матич:

Во время конференции подтвердилась его «шпионская» репутация: ко мне подошел «сыщик» из ФБР, предъявил документы, попросил показать ему Соколова и увел его на допрос. Потом Саша объяснял, что «органы» путают его с тезкой, Александром Соколовым, который считается шпионом, и регулярно допрашивают. Еще может быть, что за ним стали следить после того, как он получил канадское гражданство – в память об участии его отца в «деле Гузенко».

Тут, конечно, просится избитая метафора: писатель как шпион. Не будем на этом останавливаться, отметив красоту эпизода. После доклада Синявского писатели перешли к дискуссии «Две литературы или одна: писатели за круглым столом». Вел ее Карл Проффер. Первым выступил Василий Аксёнов. Он также не обошел вниманием статью Мальцева, вспомнив и его книгу:

Я сам в свое время был жертвой такого разделения и, между прочим, жертвой того же самого автора, именно Мальцева. Как-то в Москве я получил от кого-то книгу, изданную, кажется, в Мюнхене, книгу Мальцева под названием «Вольная русская литература». Там я обнаружил свое имя с маленькой буквы, между прочим, написанное. Там было сказано так: «Что касается фальшивой литературы аксёновых и бондаревых, то ни один мыслящий советский интеллигент не придает такой литературе ни малейшего значения». Я был несколько задет этим хотя бы потому, что ставить в один ряд меня и Бондарева – по крайней мере, странно: я был уже наполовину непечатаемый писатель, а Бондарев увенчан всеми премиями и орденами, секретарь и т. д.

Статус жертвы вызывает уважение, что не мешает спросить, что такое «наполовину непечатаемый автор». Тут, как и с беременностью, все сводится к двум взаимоисключающим состояниям.

Дальше следуют несколько ритуальных пинков по рыхлому телу социалистического реализма:

Я полагаю, что советская литература социалистического реализма – это не литература вообще, это некий суррогат, заменитель. Литература социалистического реализма создана, в принципе, графоманами. Иногда думаешь, для чего эта литература партии? Пропагандистское ли значение она имеет? Вроде бы у власти и так достаточно средств для пропаганды: радио, телевидение, газеты, печать, огромная наглядная агитация, осквернившая наши города. Все, кто недавно прибыл, знают этот бешеный разгул, которого даже во времена Сталина не было.

Впрочем, в заключение Аксёнов высказывает трезвую и своевременную мысль:

Говоря о литературе социалистического реализма как о литературе графоманов, мы все-таки должны и вокруг себя оглянуться, как бы не возникло нечто противоположное, но похожее. Советская литература рождает антисоветскую литературу, которая иной раз выглядит как ее зеркальное отражение. Я бы сказал, что истинная единая русская литература – это и не советская и не антисоветская, но вне-советская литература.

Юз Алешковский, приняв «ритуальную эстафету» от Аксёнова, выдал несколько типовых проклятий в адрес тех, кто обрек его на изгнание, а потом неожиданно сказал несколько теплых слов о советской критике:

Как всегда в чужих краях, со мной случился маленький анекдот. Я обладаю «синдромом политбюро» и не могу читать без бумажки. Поэтому, когда я получил программу нашей трехдневной встречи, я подготовился и с некоторым пафосом написал пару страниц вот на эту самую животрепещущую тему: одна литература или две. Сейчас я забыл это выступление.

Когда я думаю о проблеме существования писателя в изгнании, я разлуку с родиной воспринимаю как садистически извращенную форму изгнания. При размышлении об искусстве, о существовании зарубежном есть моменты, которые настраивают меня на бодрый лад, потому что я чувствую возможность здесь, в нелегкой во многом атмосфере, соответствовать способностям, отпущенным Богом, духу и гению родного языка и чувству состояния мира, чувству реальности. Но вдруг на Западе у меня появилось ностальгическое размышление о критике. Потому что читатель наш действительно там, в России. Критика, существующая даже в советских условиях, бывает и интеллектуальна, и темпераментна, и эрудированна, т. е. критика бывает интересна.

Увы, зарубежная русская критика покушается на «лексику писателя». Если брать самого автора «Николая Николаевича», то не все оценили обсценную лексику его прозы. Хотя применительно к этой известнейшей повести Алешковского понятие «обсценная лексика» звучит несколько тавтологично. В финале выступления писатель с заметным косноязычием повторил мысль о необходимости «настоящей», «правильной» критики:

Я думаю, что эта проблема критики не случайно сегодня звучала в выступлении Андрея Синявского, и это больше, чем ностальгия, собственно, по критике, это ностальгия по путеводителю, путеводителю по нашим страницам, по нашим строениям. К строениям я отношу наши повести, рассказы, поэмы, стихи и т. д. Спасибо за внимание.

Наконец пришло время для выступления Довлатова. Начал он традиционно, сказав о несомненных признаках разделенности русской литературы. Более того, он выделил не два, а три уровня отечественной словесности:

Тема нашей беседы – две литературы или одна. Мне кажется, вопрос сформулирован недостаточно четко. Речь должна идти не о литературе, а о литературном процессе, о различных формах, уровнях и тенденциях литературного процесса. Литература – это то, о чем пишут в школьных учебниках. Мы же, собравшиеся здесь журналисты, беллетристы, критики, издатели, независимо от разряда дарования, являемся участниками литературного процесса. В этом процессе сосуществуют различные тенденции, их не одна и не две, как указано в программе, а, мне кажется, целых три, как в сказке. То есть официальная верноподданническая тенденция в Советском Союзе, либерально-демократическая там же, и зарубежная часть литературного процесса плюс самиздат, поскольку самиздат тяготеет к литературе в изгнании.

Разделение на три названных потока можно без труда увидеть и в истории литературы:

Оказывается, тройственный процесс существовал всегда. Имела место охранительная тенденция, например Лесков, либерально-обличительная – Щедрин, самиздатовская – Чернышевский, и литература в изгнании – Герцен. Издалека литература прошлого кажется ровной и спокойной, и в ней как будто царит относительный порядок, однако при ближайшем рассмотрении выясняется, что и ту литературу сотрясали невероятные катаклизмы. Пушкин добивался издания «Бориса Годунова», если не ошибаюсь, шесть лет, «Скупого рыцаря» – десять лет, а «Медный всадник» так и не был опубликован при жизни автора, его, кажется, дописал и издал Жуковский. Белинский и Добролюбов не видели своих книг при жизни, «Горе от ума» вышло через несколько десятилетий после гибели автора, «Философические письма» Чаадаева, по-моему, изданы в 1907 году.

Простим автору некоторую вольность в отношении фактической стороны. «Скупой рыцарь» напечатан через шесть лет после написания, «Медный всадник» пусть не полностью, но печатался при жизни поэта. Важно, что путь русских писателей всегда сопрягался с проблемами: большими или малыми, решенными при его участии или оставленными благодарным потомкам. Чтобы им было тоже интересно. Для создания «связи времен». А дальше Довлатов говорит вещи непривычные:

Помимо катаклизмов имели место также вопиющие несуразности. Неутомимый обличитель режима Салтыков-Щедрин был, как известно, губернатором. Это такая же дикость, как если бы «Чонкина» написал, например, Андропов. Главный самиздатовский автор – Грибоедов, был дипломатом вроде Добрынина. Революционер Герцен, призывавший к цареубийству, жил в Лондоне на доходы от собственного российского поместья. Вообразите, например, что сейчас в Москве переиздали «Звездный билет» Аксёнова и уплатили Аксёнову законный большой гонорар. Вот какие вещи происходили. Кто сейчас задумывается об этих вещах, об этих несуразностях и катаклизмах? Время сглаживает политические разногласия, заглушает социальные мотивы и в конечном счете наводит порядок. Взаимоисключающие тенденции образуют единый поток. Белинского и Гоголя мы сейчас легко упоминаем через запятую, а ведь разногласия между ними достигали такой степени, что за одно лишь цитирование письма Белинского – Гоголю Достоевского чуть не расстреляли…

Наше желание поделить реку вдоль по ее течению смешно и нелепо. Все теории разбиваются временем. Вчерашние реакционеры могут оказаться классиками. Авторы «прогрессивных», «передовых» сочинений почему-то забываются навсегда. Актуальность и злободневность – этикетки, которые наклеиваются на самые скоропортящиеся литературные продукты. Этика и политическая правильность отступают перед эстетикой и простым выбором времени:

Время перемещает какие-то акценты, ретуширует контуры, отодвигает на задний план минутные исторические реалии. Достоевский написал «Бесы» как идеологический памфлет, а сейчас мы читаем «Бесы» как изумительный роман. Дело Нечаева забыто, оно интересует специалистов, историков, а фигура Степана Трофимовича Верховенского, например, преисполнена жизни. Герцен создавал «Былое и думы» как политические мемуары, отображая многообразные социальные коллизии и прибегая к тончайшей идеологической нюансировке, мы же читаем «Былое и думы» как великолепную прозу. Если перечитать через двести лет солженицынского «Теленка», мне кажется, никого уже не будет интересовать личность Тевекеляна или подробности взаимоотношений Литфонда с Оргкомитетом ЦК, останется великолепная, замечательная проза. Через двести лет «Иванькиада» останется как замечательная трагикомедия, а Куперштока, скажем, не будет, и он перестанет кого бы то ни было интересовать. Сто лет назад было все: были правоверные, были либералы, был самиздат, были диссиденты. Особняком, скажем, возвышался Лев Толстой с нравственными и духовными поисками, сейчас эту территорию занимает, допустим, Битов или покойный Трифонов. Я говорю только лишь о пропорциях. Многие из нас восхищаются деревенской прозой Белова, Распутина, Лихоносова. И эта тенденция жила сто лет назад. Можно назвать имена Слепцова, Решетникова, Успенского. Все было, и всякое бывало. Мне кажется, что любой из присутствующих сможет обнаружить в истории литературы своего двойника. Вот так я хотел бы ответить на заданный вопрос. Литературный процесс разнороден, литература же едина. Так было раньше, и так, мне кажется, будет всегда.

Некоторые из выступавших следом уловили опасный поворот. Владимир Войнович ответил:

Довлатов тут говорил о литературном процессе. Литературный процесс – это все, что сегодня пишется, хорошее или плохое, а литература – это то, что выходит за рамки этого процесса. Так вот, в пределах советской официальной литературы уже и процесса никакого нет.

Выступления других участников конференции особо не впечатляют. Часто поминается Мальцев, делается глубокое заключение о том, что «есть две литературы: есть литература хорошая, и есть литература плохая». Сентенция принадлежит Гладилину. Ради того, конечно, стоило прилетать из Парижа.

Среди участников конференции, разных по темпераменту и глубине ощущения своей исторической правоты, особо выделился один представитель старшего поколения. Его появление на конференции изначально не планировалось. Обратимся к «Филиалу». Участники в начале работы решают организационные вопросы:

Мистер Хиггинс оглядел собравшихся:

– Вопросов больше нет?

Тут поднял руку чешский диссидент Леон Матейка:

– Почему я не вижу Рувима Ковригина?

Все зашумели:

– Ковригин, Ковригин!

Бывший прокурор Гуляев воскликнул:

– Господа! Без Ковригина симпозиум теряет репрезентативность!

Мистер Хиггинс пояснил:

– Все мы уважаем поэта Ковригина. Он был гостем всех предыдущих симпозиумов и конференций. Наконец, он мой друг. И все-таки мы его не пригласили. Дело в том, что наши средства ограничены. А значит, ограничено число наших дорогих гостей. За каждый номер в отеле мы платим больше ста долларов.

– Идея! – закричал чешский диссидент Матейка. – Слушайте. Я перебираюсь к соседу. В освободившемся номере поселяется Ковригин.

Все зашумели:

– Правильно! Правильно! Матейка перебирается к Далматову. Рувимчик занимает комнату Матейки.

Матейка сказал:

– Я готов принести эту жертву. Я согласен переехать к Далматову.

……………………………

О том, чтобы заручиться моим согласием, не было и речи. Мистер Хиггинс сказал:

– Решено. Я немедленно позвоню Рувиму Ковригину. Кстати, где он сейчас? В Чикаго? В Нью-Йорке? Или, может быть, на вилле Ростроповича?

– Я здесь, – сказал Рувим Ковригин, нехотя поднимаясь.

Все опять зашумели:

– Ковригин! Ковригин!

– Я тут проездом, – сказал Ковригин, – живу у одного знакомого. Гостиница мне ни к чему.

Матейка воскликнул:

– Ура! Мне не придется жить с Далматовым!

Я тоже вздохнул с облегчением.

Ковригин неожиданно возвысил голос:

– Плевать я хотел на ваш симпозиум. Все собравшиеся здесь – банкроты. Западное общество морально разложилось. Эмиграция – тем более. Значительные события могут произойти только в России.

Понятно, что под прозрачным псевдонимом «Рувим Ковригин» выведен Наум Коржавин. Довлатов эстетизирует появление правдоруба Ковригина, придавая этому событию театральный эффект. В действительности все произошло достаточно рутинно. Мы уже рассказывали о попытках приглашенных участников «симпозиума» помочь организаторам в правильном выборе других авторов. Снова мемуары Владимира Войновича. По прилете в Америку он встретился со своим старым другом, который жил в Бостоне:

В Бостонском аэропорту нас ждал Наум Коржавин, которого мы, его друзья, звали Эммой, Эмкой, Эммочкой Манделем. Мы, перенеся следующий полет на два дня, остановились у него. Было много разговоров об общих знакомых, но больше всего Манделя волновали судьбы мира и деревенщиков. Мир идет к катастрофе, а деревенщики пишут хорошо и смело, но советская власть ничего с ними поделать не может, потому что они слишком талантливы.

Эммочку на конференцию не пригласили. Под влиянием нахлынувших дружеских чувств Войнович совершает поступок, в котором очень скоро серьезно раскаялся:

Коржавина на нее не пригласили, что, как я понимал, должно было его очень обидеть. Я позвонил устроительнице Ольге Матич и предложил, чтобы приезд Эммы оплатили они, а я приеду за свой счет. Я надеялся, что она скажет: ладно, заплатим и ему, и вам. Не тут-то было. Он приехал за их счет, я за свой.

Такое не забывается. Но поэт успел, как понимаю, обидеться заранее, и присутствующие хорошо это почувствовали. Эпизод с неожиданным появлением Коржавина Довлатов не выдумал, он «дожал» эпизод, который имел место в действительности. Итак, Карл Проффер ведет круглый стол «Две литературы или одна…», оглашая имена докладчиков и строго следя за соблюдением регламента. Наконец добрались до буквы «К». Обратимся к третьей книге воспоминаний Дмитрия Бобышева:

Карл Проффер, дойдя до соответствующей буквы, произнес:

– Наум Коржавин. Но он, кажется, не приехал.

– Нет, я здесь, – отозвался из зала Коржавин. – Я просто не сразу нашел это здание.

И неудивительно: он был почти слеп. На носу сидели сильнейшие диоптрии со шнуром, чтоб их не потерять; лысину покрывал джинсовый картуз. Все радостно оживились.

– В президиум, в президиум, Эммочка! – загалдели писатели.

Эммочка вышел на подиум, но за стол не сел и вступил тут же в спор со всеми, невзирая на регламент, на одергивания Карла: против Мальцева и Синявского, против толерантности и даже против художественности. Но – за живую правду! И сел обратно в зал.

Как видите, Коржавин действительно на какое-то время «потерялся». Довлатов сплавил два эпизода: драматическую историю с приглашением Коржавина на конференцию и проблемы поэта с ориентированием на незнакомой местности. Впрочем, для Коржавина это нормально, поэт предпочитал решать вопросы гораздо большего масштаба, что вскоре и подтвердилось. Свое выступление Коржавин начал бодро и интригующе, заявив о личной оппозиции по отношению ко всем участникам собрания:

Поговорим о литературе, хотя за пять минут, которые мне даны, я, будучи оппонентом почти всех выступавших, а может быть, и тех, кто еще будет выступать, вряд ли смогу связно высказать свои взгляды. Придется только слегка наметить то, что я хотел бы сказать.

Далее он «намечает»:

Я не понимаю, как, не признавая, что есть столбовая дорога, сетовать при этом на отсутствие критики. Критика как раз то, что пытается нащупать эту столбовую дорогу, правильное движение культуры. Конечно, никому наперед не известно, что правильно, а что нет – вот критика и нащупывает эту правильность. А если этой дороги, этих общих вообще ценностей нет, то критике и разговаривать не о чем. И не для чего существовать.

Трудно понять, что «хотел сказать автор». Но туман сгущается в последующем пассаже, претендующем на статус рассуждения:

Есть такой «толерантный» взгляд на искусство: дескать, у каждого свое искусство. Одна милая американка так и сказала мне, что у каждого свой вкус, а, так сказать, «вкус вообще» – это русские выдумали. К сожалению, должен ее заверить, что русские вкуса не выдумывали. Я бы очень гордился, если б это сделали русские, но сделали это французы, в XVIII веке. Именно они тогда открыли, что есть законы вкуса, и попытались их нащупать. Ни у кого нет окончательного ответа на вопрос, что это такое, но то, что общий вкус и общее понимание есть и должны быть, по-видимому, признают все, раз за это идет борьба. Литературная борьба, когда есть литературный процесс.

На замечание о превышении регламента поэт гордо заявил, что «может кончить в любой момент». При корректуре книги Коржавин вычеркнул этот неудачный и двусмысленный оборот. Хотя чувство прекрасного требует удаления всего выступления.

От неловкой реплики Коржавина отталкивается следующий докладчик – Лимонов:

В отличие от предыдущего оратора я не могу кончить в любой момент, и мне несколько трудно после такого эмоционального выступления завладеть вашим вниманием… Я вообще собирался говорить по-английски, но мой сосед Алёша Цветков сказал мне: «Не выпендривайся, будь как все». Я постараюсь.

О трудности выполнения обещания «не выпендриваться» совсем скоро. Теперь несколько слов о том, как обыгрывает этот микроэпизод Довлатов. Вот как разворачивается мимолетный обмен репликами в «Филиале»:

Потом состоялась дискуссия. Каждому участнику было предоставлено семь минут. Наступила очередь Ковригина. Свою речь он посвятил творчеству Эдуарда Лимонова. Семь минут Ковригин обвинял Лимонова в хулиганстве, порнографии и забвении русских гуманистических традиций. Наконец ему сказали:

– Время истекло.

– Я еще не закончил.

Тут вмешался аморальный Лимонов:

– В постели можете долго не кончать, Рувим Исаевич. А тут извольте следовать регламенту.

Все закричали:

– Не обижайте Ковригина! Он такой ранимый!

– Время истекло, – повторил модератор.

Ковригин не уходил.

Тогда Лимонов обратился к модератору:

– Мне тоже полагается время?

– Естественно. Семь минут.

– Могу я предоставить это время Рувиму Ковригину?

– Это ваше право.

И Ковригин еще семь минут проклинал Лимонова. Причем теперь уже за его счет.

Эпизод разворачивается, уплотняется, приобретает символичность. Лимонов, представляющий новое поколение писателей, наслаждается вниманием со стороны старшего поколения. Град проклятий со стороны Ковригина-Коржавина не пугает, а забавляет его. «Забвение русских гуманистических традиций» – обветшавший штамп, вроде значимый только для увлеченного оратора. Но если присмотреться, то «отступник» прекрасно осознает себя как «нарушителя границ». И это означает одно – наличие их в собственном сознании. Те, кто забыл «по-настоящему», не знают, что они что-то нарушили. Лимонов в дальнейшем выступлении поднимает планку «святотатства» еще выше, заявив:

Мне вообще кажется, что я не русский писатель. Может быть, мне это только кажется, я не уверен. Это опять же дело литературоведов, они решат. Я признаюсь, что я почти не читаю русских книг. Они очень все скучные, за несколькими исключениями. Честное слово, если бы было по-другому, я бы признался. Я не тот человек, который читает только самого себя. Но, к сожалению, читать нечего. Есть вещи, написанные о событиях тридцатилетней давности, о том, как жили русские во времена Сталина, как нужно было спасаться. Мне надоели лагеря, надоели жертвы, надоело читать о лагерниках в книгах… Мы все имеем guilty conscience, мы почему-то считаем себя ответственными за то, что было пятьдесят лет назад. Но мы прозеваем таким образом сегодняшнюю жизнь, я думаю. Я стараюсь что-то писать, чтобы мне было интересно как читателю. Я ждал своих книг от других писателей, не дождавшись, написал их сам. Вот все, я сказал все.

Дерзкому заявлению «бывшего русского писателя» отводится целая главка в довлатовском эссе. Называется она «Дезертир Лимонов». Начинается она с исторического анекдота с внятным моральным посылом:

Вспоминается такой исторический случай. Приближался день рождения Сталина. Если не ошибаюсь, семидесятилетний юбилей. Были приглашены наиболее видные советские граждане. Писатели, ученые, артисты. В том числе – и академик Капица.

И вот дерзкий академик Капица сказал одному близкому человеку:

– Я к Сталину не пойду!

Близкий человек оказался подлецом. Дерзость Капицы получила огласку. Возмутительную фразу процитировали Сталину. Все были уверены, что Капица приговорен.

А Сталин подумал, подумал и говорит:

– Да и черт с ним!..

И даже не расстреляли академика Капицу.

Следующие за этим слова уже самого Довлатова представляются мне очень важными:

В СССР около двух тысяч русских писателей. Есть среди них отчаянные проходимцы. Все они между третьей и четвертой рюмкой любят повторять:

– Я – русский писатель!

Грешным делом, и мне случалось выкрикивать нечто подобное. Между тринадцатой и четырнадцатой…

Я, например, хочу быть русским писателем. Я, собственно, только этого и добиваюсь. А Лимонов не хочет. Это, повторяю, его личное дело.

И все-таки Лимонов сказал глупость. Национальность писателя определяет язык. Язык, на котором он пишет. Иначе все страшно запутывается.

Бабель, например, какой писатель? Допустим, еврейский. Поскольку был евреем из Одессы.

Но Вениамин Каверин тоже еврей. Правда, из Харькова. И Даниил Гранин – еврей. И мерзавец Чаковский еврей… Допустим, в рассказах Бабеля фигурируют евреи. Но в рассказах Купера фигурируют индейцы. В рассказах Уэллса – марсиане. В рассказах Сетона-Томпсона – орлы, лисицы и бараны… Разве Уэллс – марсианский писатель?

Лимонов, конечно, русский писатель. Плохой или хороший – это уже другой вопрос. Хочет или не хочет Лимонов быть русским – малосущественно. И рассердились на Лимонова зря.

Биография Лимонова за пределами жизни Довлатова подтверждает правоту и точность сказанного. «Состоявшийся европейский писатель» вернулся в нелучшие для страны годы на родину. Русский писатель – это не человек, пишущий на русском языке. И даже не автор, пишущий на русском языке о русских. Русский писатель – сплав языка и судьбы. Знаю, это звучит банально. Но к двум названным категориям прибавляется третья, трудно вербализуемая часть, которую тем не менее нужно попытаться проговорить. Русская литература обладает странной притягательностью. Пишущий на русском языке внезапно понимает свою связь с теми, кто писал до тебя. Эта включенность, «осознание себя в ряду» открывает целый мир, в котором можно провести всю свою жизнь. Но это не стерильные музейные залы, по которым ходят в войлочных тапках, не благоговейное чтение и почитание. Многие слышали о Николае Павловиче Анциферове, авторе «Души Петербурга». Он пережил Гражданскую войну, смерть ребенка, заключение на Соловках, ссылку, новый срок в 1937-м. Умер литератор, когда документально подтвердился факт измены жены Герцена. Современник Довлатова и Лимонова, филолог Валентин Семенович Непомнящий активно участвовал в диссидентском движении, подписывал протестные письма. Но постепенно он отошел от политической деятельности. И дело тут не в конформизме или даже внутреннем признании правоты марксизма. По роду своих занятий Непомнящий пушкинист. Александр Сергеевич едет свататься к Наталье Николаевне, и вопрос, что скажут родители (жених немолод, небогат, известен страстью к картежной игре), почему-то важнее и насущнее, чем громкие права «оспоривать налоги или мешать царям друг с другом воевать». Довлатов прекрасно понимал это. Слова «Самое большое мое несчастье – гибель Анны Карениной!» завершают «Невидимую книгу». В невеселой жизни Довлатова те годы – вторая половина 1970-х – самое печальное время. Рассыпается таллинская книга, семейная жизнь рушится после решения жены эмигрировать, алкоголь начинает заменять собой творчество и общение. Но его поддерживало, спасало ощущение своей живой связи с чем-то большим по сравнению с собственной жизнью. Из письма Довлатова Израилю Меттеру от 20 октября 1989 года:

Я, например, персонально, гением себя не считал, но мне казалось, что я частица какого-то гениального подземного движения, представитель какой-то могучей в целом волны. Еще бы – Вахтин, Марамзин, Володя Губин, и я где-то сбоку.

Переходим к 15 мая, второму дню работы конференции. Он открывается выступлениями и докладами на тему «Политика и литература», в рамках которого авторы рассказывали о себе и своих отношениях с советской властью. Из присутствующих только трое рассказали о своих непростых отношениях с тоталитарной системой: Синявский, Аксёнов, Войнович. Видимо, прочих участников конференции скопом причислили к хорошо знакомой нам категории: «безымянный узник ГУЛАГа». Параллельно выступлению трех авторов читались доклады на английском языке, посвященные их творчеству. Например, Эллендея Проффер назвала свое выступление «Пражская зима: два романа Аксёнова». Понятно, что речь пойдет об «Ожоге» и «Острове Крым». Это объясняется просто. Оба романа изданы «Ардисом». «Ожог» в 1980 году, а на следующий год и «Остров Крым» обрел свою печатную форму. Что касается речи их автора, то следует отметить проблемы со вкусом и стилем:

Когда я писал «Ожог», я часто разговаривал со своей рукой, наподобие старика из романа Хемингуэя «Старик и море». Я говорил все время своей руке: «Ты, рука, принадлежишь свободному человеку. Ты, рука, не должна останавливаться там, где тебе приказывают остановиться советские табу. Ты, рука, должна доказать им…» И вот тут я сам себя хватал за руку. «Остановись, – говорил я себе, – ты ничего не должен доказывать этой швали».

Тут, конечно, просится продолжение: диалоги с ногой, желудком и прочими частями тела и внутренними органами Василия Павловича. Заметим и ненавязчивую рекламу романа. Рождается слоган: «Роман, написанный свободной рукой». Не оставляет писатель и надежд на успех у американского читателя. Об этом говорится витиевато, не совсем грамотно, но вполне определенно:

Смешно притворяться снова молодым, я не хочу новой литературной жизни, но я надеюсь, что моя старая литературная жизнь, оставаясь по-прежнему в библиотеке России, вольется и в культуру этой новой, все еще щедрой и гостеприимной страны.

После выступления писатель ответил на вопросы из зала. Первый вопрос несколько неожиданный по содержанию:

В вашем творчестве было по крайней мере одно изменение. От ваших хрустально-чистых рассказов вначале вы, как мне кажется, хотя я не специалист, перешли к чему-то близкому к символизму. Чем вы объясняете это? Тем ли, что большой мир изменился вокруг вас, или, может быть, маленький мир, вас окружающий, изменился, или что-то внутри вас произошло, что привело к этому изменению?

Странный вопрос. Запомним его. Аксёнов отвечает осторожно:

Не очень понимаю, что вы имеете в виду, говоря о хрустально-чистых рассказах. По-моему, нет такого греха за мной, никогда такого не писал. Но этот момент, перелом, действительно был. Я бы сказал, что в общем-то повлияла развивающаяся действительность вокруг, конечно, и когда я пришел к сатире, то я подумал, что лучший способ как-то сатирически отражать действительность.

Следующей отсечкой работы конференции выступает дискуссия на тему «Эмигрантская пресса». Ее ведущим назначили Аксёнова. По форме это представляло, говоря современным языком, презентацию того или иного издания с последующим обсуждением. С израильским журналом «22» познакомил присутствующих Илья Левин. Он рассказал о публикациях на его страницах статей Янова, тюремных дневников Эдуарда Кузнецова. Но главной удачей нового журнала названо художественное произведение. Рекламируется оно несколько неожиданно для израильского издания:

В частности, уже в третьем номере была напечатана повесть Юрия Милославского «Собирайтесь и идите». Это повесть, которая вызвала большие споры и в русскоязычной печати Израиля, и в эмигрантской печати Европы и Америки. Одни писали, что Милославский антисемит, другие писали, что он – русофоб, третьи писали, что Милославский связан с пропагандистским отделом ПЛО. Кроме того, повесть «Собирайтесь и идите» обвиняли в порнографии.

Виктор Некрасов, который, напомню, являлся заместителем главного редактора «Континента», также сумел удивить присутствующих. Он отказался говорить о журнале, который представлял:

Вы знаете, о чем я подумал, когда посмотрел на всех вас, сидящих здесь сегодня? Тридцать лет я был членом Коммунистической партии Советского Союза. И одним из любимых мероприятий партбюро было собирать всех нас и выслушивать наши творческие отчеты. Над чем ты работаешь, что пишешь, что задумал и т. д. Так вот, сегодняшнее немного напоминает мне наши заседания партбюро, с той только разницей, что там регламента не было, ты мог хоть три часа говорить, а здесь я должен уложиться в десять минут. И второе, о чем я думал, когда летел через океан, через всю Америку – неужели я пересекаю весь земной шар только для того, чтобы сказать, что есть, мол, такой журнал «Континент», который выпустил уже 27 номеров, что его читают, одни ругают, другие хвалят. Неужели я для этого лечу? А ведь мне хочется сказать вам много, по-моему, очень серьезного и важного, пожалуй, даже более важного, чем то, что существует журнал «Континент», к которому я имею определенное отношение. Поэтому разрешите мне немножко нарушить регламент. Журнал «Континент» есть, есть его редактор, душа и вдохновитель, Максимов, я его заместитель, который больше летает по земному шару, чем помогает ему, есть Горбаневская, которая действительно помогает, и есть еще двое человек, которые тоже не сидят сложа руки. И выходит он уже пять лет. Думаю, что срок этот кое о чем уже говорит…

Есть другие, более важные вещи:

И как-то никто, за исключением одного человека, не сказал о той боли (об этом говорил Володя Войнович), о той боли, которую испытывает сейчас русский писатель, не может не испытывать, не может о ней не писать. Вот об этой-то боли мне и хочется сказать несколько слов. Я живу в Париже уже шесть лет. Живу, пишу о том, что вижу, а мысли мои в Афганистане, в Польше.

Здесь я отвлекусь и скажу несколько слов о Викторе Некрасове. Конечно, его речь спонтанная, искренняя. Но он заблуждается в одном важном моменте, когда называет себя «русским писателем». Некрасов честно и отважно воевал. Вернувшись с фронта, написал хорошую, честную повесть. Она создавалась в атмосфере особого послевоенного подъема, захлестнувшего чувства торжества жизни над ужасами войны. Повесть «В окопах Сталинграда» получила заслуженное признание: официальное и читательское. Такое бывало не так часто. Неожиданно киевский архитектор и полупрофессиональный актер превратился в признанного писателя. Важно, что отсутствовал переход: годы ученичества и борьбы за публикации, периоды сомнения в своем предназначении и таланте.

Некрасов поступил интуитивно правильно, оставшись в Киеве. В столице он рисковал затеряться среди «талантливых советских писателей». В столице УССР, где избытка лауреатов Сталинской премии не наблюдалось и его статус «живого классика» был непререкаемым, Некрасову нравилось жить. Он писал какие-то новые вещи, они выходили в журналах и в виде книжных изданий. Эффекта первой повести повторить не удалось. Автор не слишком по этому поводу переживал. Он любил жить: гулять, пить, общаться с друзьями. У него сложились гармонические отношения со спиртным. В случавшиеся запои он входил легко и без особого напряжения выходил из них. В отличие от мрачного, тяжелого алкоголизма Довлатова – болезненного во всех смыслах – Некрасова можно причислить к веселым пьяницам. Ему нравилось пить, его не терзало раскаяние, чувство падения, того, что он «губит дарование». Виктор Кондырев вспоминает:

Будучи год назад в Нью-Йорке, Вика зашел к Довлатову домой, когда Сергей только что выскользнул из недельного запоя.

– Сидит на кровати, а вокруг пустых бутылок столько, что я охренел. Полсотни бутылок виски! Другого, говорит, не пьет. И это за неделю! Даже я слегка испугался.

В диссиденты он попал, будучи честным человеком, подписывал письма, выступал с заявлениями, но и в этом ощущался легкий оттенок фанфаронства, рисовки. Вот запись из дневника Давида Самойлова от 10 апреля 1965 года:

Пьяный Виктор Некрасов в ЦДЛ. Громко хулит власть, постановку Любимова по Джону Риду и «Новый мир». – Он (Твардовский) – хам. А я – дворянин.

В эмиграции Некрасов также правильно выбрал «место изгнания». Париж соответствовал его «французскому» характеру. Не меньшей удачей нужно считать работу заместителем главного редактора «Континента». Представительские функции не слишком загружали. Каких-то тайных рукописей из Союза Некрасов не вывез. Через два года после конференции Некрасов издает «Саперлипопет, или Если бы да кабы, да во рту росли грибы». Книга мемуарная, с фантастическими вставками. Вот писатель описывает свою как бы встречу со Сталиным после присуждения премии:

Сталин походил, походил, сел, разлил вино.

– По последней, завтра рано вставать, – и опять крикнул: – Эй!

Вырос полковник. Сталин отдал распоряжение о самолете и чтоб разбудили не позже семи. Вздохнул.

– Плохо с писателями, плохо. Хороших пересажал, а новые – куда им до тех. Ну зачем, спрашивается, Бабеля сгноили? В угоду этой самой дубине усатой, Будённому? Обиделся, понимаешь, за свою Первую Конную. Оболгали, мол… А вот и не оболгали! – И вдруг без всякого перехода: – А может, подкрутить все же писателей? Дать команду Жданову… А?

Он посмотрел на меня долгим, испытующим взглядом, потом махнул рукой:

– Ладно, утро вечера мудренее. Отбой.

Неторопливо, вразвалочку, направился к дверям. Взявшись за ручку, обернулся и сказал на прощание:

– А писатели наши – дерьмо! Не обижайся, но дерьмо…

И вышел.

Кроме того, вождь жалуется на боли в заднице, так как ее все лижут. Как понимаете, главное достоинство книги – автор ее написал. Еще через три года – «Маленькая печальная повесть». Но книги не самое главное в судьбе писателя Некрасова. Я уже приводил его интервью Довлатову в «Новом американце». Вот его финал:

– Мне кажется, вы счастливый человек.

– Более или менее. Я свободен, и я живу. То есть путешествую, читаю. Ну и пишу, конечно…

Перейдем к представлению другого печатного органа русской эмиграции. Довлатов свою речь о «Новом американце» начинает деловито: с чисел, городов, адресов:

Я бы хотел заинтересовать вас одним из удивительных парадоксов нашей культурной жизни. Самая большая по объему газета в мире на русском языке выходит не в Москве, не в Ленинграде, не в волжских степях, а на углу 35-й стрит и 8-й авеню в Нью-Йорке. Эта газета – «Новый американец», вот она. В ней 48 страниц так называемого таблоидного размера, она выходит каждый вторник, существует четырнадцать месяцев.

После этого он переходит к тому, что нам уже знакомо – к истории «Нового американца»:

Три года назад в Америку прилетел ленинградский журналист Борис Меттер, быстро и трезво оценил свои незавидные перспективы. Несколько месяцев он вяло топтался у подножия социальной лестницы, в буквальном и переносном смысле, а именно – был лифтером. Работа его не удовлетворяла, и он назойливо заговаривал с пассажирами в лифте, делился планами создания новой еженедельной газеты. Кому-то идея нравилась, кому-то представлялась нерентабельной и даже вздорной, но важно другое. Собеседники Бориса Меттера не удивлялись, всем казалось нормальным, что лифтер собирается издавать газету. Вот что такое Америка! У Меттера появились единомышленники, такие же беспросветные неудачники, как и он. Мы получили банковскую ссуду, двенадцать тысяч долларов, что явилось предметом немыслимых слухов и домыслов…

Газета стала реальностью. Ощущение чуда сменилось повседневными заботами. Мы не имели делового опыта, ломились в открытые двери, изобретали бесчисленные велосипеды, безбожно коверкали английский язык. Президент корпорации Меттер начинал деловые телефонные разговоры следующим образам: «This is speak I – Борис Меттер». Мы углубились в джунгли американского бизнеса, одновременно вырабатывалась нравственная позиция газеты. Мы провозгласили: «„Новый американец“ является демократической свободной трибуной. Он выражает различные, иногда диаметрально противоположные, точки зрения. Выводы читатель делает сам».

Касается Довлатов и «этнического лица» газеты:

Мы называем себя еврейской газетой. Честно говоря, я был против такой формулировки, она мне кажется лишней. Я считаю газету еврейской лишь настолько, насколько можно считать еврейской третью эмиграцию. Мы говорим и пишем на русском языке, наше духовное отечество – великая русская культура, и потому мы – русская газета. Мы живем в Америке, благодарны этой стране, чтим ее законы и, если понадобится, будем воевать за американскую демократию, и потому мы – американская газета. Мы – третья эмиграция, и читает нас третья эмиграция, нам близки ее проблемы, понятны ее настроения, доступны ее интересы, и потому мы – еврейская газета.

Об отношении Довлатова к «еврейскому вопросу» разговор еще будет. А пока ответ Довлатова на выступление Некрасова. Он очень необычный:

Больше года выходит наша газета, и больше года я слышу: чего вы смеетесь, над чем потешаетесь? В Афганистане трагедия, академик Сахаров томится в Горьком, и вообще мир на грани катастрофы. Да, мир на грани катастрофы, и привели его к этой грани именно угрюмые люди. Угрюмые люди бесчинствуют в Афганистане, угрюмые люди хватают заложников, и гордость России, академика Сахарова, мучают тоже угрюмые люди. И потому мы будем смеяться над русофобами и антисемитами, над воинствующими атеистами и религиозными кликушами, над мягкотелыми голубями и твердолобыми ястребами, а главное, заметьте, над собой. И хочется думать, пока мы способны шутить, мы останемся великим народом. Я говорю как о русских, так и о евреях.

В чем необычность этих слов? А в том, что Довлатов предугадал «глубокую озабоченность» автора «В окопах Сталинграда» задолго до конференции. Неожиданно в финале выступления Довлатов раскрывает особенность механики текста:

А теперь я хотел бы раскрыть один маленький секрет. Все, что я сейчас говорил, опубликовано. Опубликовано в газете «Новый американец», все до единого слова. Мое выступление составлено из 26 цитат с использованием восемнадцати номеров газеты, что свидетельствует о нашем довольно-таки последовательном отношении к затронутым вопросам. Спасибо за внимание.

Присутствующие в полной мере оценили задумку Довлатова. Вслед за ним журнал «Синтаксис» представляла Мария Розанова, та, благодаря которой, напомню, он и появился на свет:

Мне будет довольно трудно выступать после Довлатова, потому что, во-первых, я всего-навсего слабая женщина, и где мне тягаться с таким зубром. А во-вторых, у нас выступления немножко в разных жанрах, и его жанр более выигрышный. Его жанр я бы определила словами вальс с чертовщинкой, а мое выступление скорее вальс со слезой. И сами понимаете, что печальные рассуждения всегда проигрывают.

По словам же Марии Васильевны, «Синтаксис» – «бедный маленький журнал» – возник, потому что Синявскому было негде печататься. Одни его считали русофобом, другие – порнографом, третьих не устраивала стилистика Абрама Терца. Наиболее прозорливые и политически подкованные называли писателя агентом Москвы. Мне кажется, что Розанова несколько кокетничает, говоря о бедственном положении своего журнала:

Более того, время от времени мы думали о том, как долго мы сможем тянуть этот журнал. Поэтому я с большой завистью услышала сегодня, что Довлатов на свою газету получил поддержку.

Банковский заем трудно назвать «поддержкой» в чистом виде. Для самой же Розановой наличие собственного «бедного маленького журнала» в первую очередь возможность влиять и запугивать непокорных и глуповатых авторов из иных изданий. То есть тех, кто не признает гениальность Синявского и ее самой. О роли газет и журналов в русской эмиграции я уже говорил.

Довлатов внимательно слушает выступления. Вот яркий пример того. Отрывок из «Филиала». На конференции выступает Аркадий Фогельсон, редактор журнала «Наши дни»:

Неожиданно из зала раздался отчетливый и громкий выкрик:

– Аркаша, хрен моржовый, узнаешь?

При этом из задних рядов направился к трибуне худой огромный человек с безумным взглядом.

На лице Фогельсона выразилось чувство тревоги.

Он едва заметно рванулся в сторону, как будто хотел убежать. Но остался. Затем почти неслышным от испуга голосом воскликнул:

– А, Борис Петрович! Как же… Как же…

– Борух Пинхусович, – исправил человек, шагающий к трибуне, – ясно? Нет Бориса Петровича Лисицына. Есть Борух Пинхусович Фукс.

Человек с минуту подержал Фогельсона в объятиях. Потом, обращаясь к собравшимся, заговорил:

– Тридцать лет назад я стал рабкором. Мистер Фогель-сон служил тогда в газете «Нарымский первопроходец». Я посылал ему свои заметки о людях труда. Все они были отвергнуты. Я спрашивал – где печататься рабочему человеку? В ответ ни звука.

Затем мистер Фогельсон перешел в областную газету «Уралец». Я развелся с женой и переехал в Кемерово. Я регулярно посылал мистеру Фогельсону свои заметки. Мистер Фогельсон их неизменно отвергал. Я спрашивал – где же печататься рабочему человеку? Никакой реакции.

Затем мистера Фогельсона назначили редактором журнала «Советские профсоюзы». Я развелся с новой женой и переехал в Москву. Я, как и прежде, отправлял мистеру Фогельсону свои заметки. Мистер Фогельсон, как вы догадываетесь, их отвергал. Я спрашивал – так где же печататься рабочему человеку? Ответа не было.

Затем я узнал, что мистер Фогельсон эмигрировал в Израиль. Стал издавать «Наши дни». Я развелся с третьей женой и подал документы на выезд. Через год я поселился в Хайфе. И вновь стал посылать мистеру Фогельсону заметки о людях труда. И вновь мистер Фогельсон их отвергал. Я спрашивал – так где же наконец печататься рабочему человеку? В ответ – гробовое молчание.

Теперь мистер Фогельсон перебрался в Америку. Я развелся с четвертой женой и приехал в Лос-Анджелес. И я хочу еще раз спросить – где же все-таки печататься рабочему человеку? Где, я вас спрашиваю, печататься рабочему человеку?! До этой секунды Фогельсон безмолвствовал. Неожиданно он побелел, качнулся, сделал грациозное танцевальное движение и рухнул.

Автора можно упрекнуть в некоторой грубоватой эксцентричности. Буффонада слишком нарочитая даже на фоне бушующих писательских страстей. Мы не верим этому «человеку из Кемерово». Но вот очередь для представления своего журнала добралась до любителя американской прессы и тонкого знатока английского языка – Виктора Борисовича Перельмана. Естественно, что он представляет «Время и мы». Акцент в его выступлении делается на борьбу с графоманами, которую главный редактор начал еще в Советском Союзе:

В годы молодости мне случилось несколько лет проработать в одном замечательном журнале, именуемом «Советские профсоюзы». Он был замечателен прежде всего тем, что, выходя тиражом в восемьсот тысяч экземпляров, никогда и никем не читался. Но, как вы догадываетесь, отсутствие читателей отнюдь не означало отсутствие авторов. А раз были авторы, то, естественно, были и графоманы. Вы можете себе представить, каков был литературный уровень графоманов журнала «Советские профсоюзы»! Но надо сказать, что по своей плодовитости они ничуть не уступали «интеллектуалам» из «Нового мира».

Так вот, один из них, человек по имени Николай Борисов, слесарь Харьковского машиностроительного завода, бригадир коммунистического труда – вы, конечно, помните это изумительное явление советской действительности – взялся присылать нам изо дня в день свои «Заметки новатора», этакие литературные шедевры о ходе социалистического соревнования. По наивности мы вначале пытались отбиться. Но советские графоманы, в отличие от западных, лишенных возможности пробиться в литературу, обладают особой убойной силой, ибо в нужный момент могут обратиться за поддержкой к общественности. Вот и наш автор после второго или третьего отказа решил написать на нас жалобу тогдашнему председателю ВЦСПС Виктору Васильевичу Гришину. Не прошло и недели, как из канцелярии Гришина спустилась в редакцию резолюция: «С каких это пор в нашем профсоюзном журнале не может напечататься рабочий человек?» Нужно ли говорить, что, начиная с этого дня, шедевры нашего харьковского рабкора беспрепятственно наводняли страницы журнала «Советские профсоюзы», впрочем, ни с какой стороны не повлияв на его читабельность. Но все это предыстория, на которой я бы даже не стал останавливаться, если бы она не имела уже совершенно сюрреалистического продолжения. Перейдя из «Советских профсоюзов» в «Литературную газету», я, разумеется, забыл о существовании Николая Борисова и столкнулся с ним, точнее, с одним из его новых произведений, живя уже в Израиле и будучи редактором журнала «Время и мы». Однажды, сидя в редакции на улице Нахмани, в Тель-Авиве и просматривая утреннюю почту, я наткнулся на толстый конверт. Крупный каллиграфический почерк, которым был написан и наш тель-авивский, и обратный венский адрес, не вызвал у меня ни малейшего подозрения. Но машинально вскрыв его, я обнаружил нечто такое, до чего не могла додуматься никакая фантазия. Да, это был он, наш бронебойный автор Николай Борисов: «Дорогой Виктор Борисович! Наконец-то я Вас разыскал, пишу Вам из Вены…» И далее шла уже совершенная фантасмагория: прославленный харьковский новатор и рабкор Николай Борисов на самом деле оказался не Борисовым, а Лифшицем, отсидевшим что-то лет десять за свои троцкистские шатания в тридцатые годы, подавшийся после лагеря на завод, дабы ударным трудом искупить прошлое. Но, видимо, его троцкистская натура рано или поздно не могла не сказаться, и при первой возможности наш рабкор эмигрировал, а эмигрировав, решил вернуть себе свою добрую еврейскую фамилию Лифшиц. И вместо скромных «Заметок новатора» прислал на этот раз килограмма в два весом «Заметки бывшего троцкиста».

Перед нами тот редкий случай, когда Довлатов достаточно линейно воспроизвел канву чужого рассказа. И в этом его можно понять: подобную историю практически невозможно «дожать» или стилистически обыграть.

Выступления представителей журнала заканчиваются, начинаются вопросы. Самым неугомонным показал себя Коржавин. Ему явно хочется сделать прозрачными для присутствующих взаимоотношения между «Континентом» и Синявским, оставить за скобками досадные недоговорки и нелепые умолчания. Другими словами, поэт жаждал публичного скандала:

Первый вопрос у меня к Некрасову. Как члену редколлегии «Континента» (хоть и больше формальному), мне хотелось бы уточнить один факт из выступления Марии Розановой. Это никак не атака на «Синтаксис». Я рад, что этот объявляющий своим принципом терпимость (каковых требований я к нему не предъявляю), но резко-направленческий журнал – выходит. Это единственный вид терпимости, который я признаю: чтобы каждый говорил, что хочет, но в своем журнале и от своего имени. Вопрос же мой более мелкого порядка. Действительно ли Максимов отказывался печатать Синявского. Насколько мне известно, Максимов всегда, в отличие от меня, высоко ценил Синявского. Как же так?

Обратим внимание на явное приглашение к «выяснению отношений» («в отличие от меня»). Стороны ответили сдержанно и примирительно:

Некрасов. Я попал в «Континент», когда, увы, произошла там ссора между Максимовым – Синявским и Розановой. Печальный факт, но факт. И присутствовал при последнем разговоре, когда Максимов сказал: «Какая бы между нами вражда ни была, Андрей Донатович, любое ваше произведение, не читая, будет опубликовано».

Розанова. Дело в том, что рядом со мной сидит редактор журнала «Время и мы» Перельман, который оказал нам в свое время очень большую, так сказать, честь и напечатал те две статьи Синявского, которые отверг Максимов. Аксёнов. Ну, все в прошлом. Сейчас, после этой конференции будет всеобщий мир и согласие, я думаю.

Поэту скучно. Следует новый наезд:

Второй мой вопрос – Довлатову. Опять в связи с терпимостью. Что он под ней понимает? Когда-то, после очередного покушения, петербургский генерал-губернатор стал вызывать к себе по одному редакторов всех столичных газет и справляться у них о направлении их изданий. Вызван был и редактор «Газеты-копейки». Последний на вопрос губернатора: «Каково направление Вашей газеты?» ответил: «Кормимся, Ваше превосходительство!», с чем и был отпущен. Можно ведь и этот ответ истолковать как проявление терпимости. Узости взгляда, во всяком случае, или какой-либо оголтелости в нем нет. Вот на эти два вопроса я бы хотел получить ответ.

Довлатов отвечает. Без особой почтительности:

Дело в том, что Наум Моисеевич не задал вопрос, а сделал утверждение. Я мог бы просто не отвечать, потому что Коржавин сделал утверждение в том смысле, что наша беспринципная газета охвачена стяжательскими какими-то настроениями. Я сейчас не буду говорить о направлении газеты, я такое количество страниц исписал на эту тему, что просто бессмысленно что-то пытаться объяснить тому, кто ее не читает, тем более, что я на эту тему уже говорил.

Теперь, что касается меркантильной стороны дела. В нашей газете шестнадцать русских эмигрантов третьей волны не умирают с голоду. И я с огромной гордостью сообщаю вам, что в газете, редактором которой я являюсь, шестнадцать филологов, литераторов и журналистов получили возможность, не таская мешки и не становясь программистами, что еще страшнее, не умирать с голоду и продолжать свою профессиональную деятельность.

Эпизод наезда отражен в эссе «Литература продолжается» с продолжением, оставшимся за пределами стенограммы:

Нам тоже досталось. Коржавин произнес следующее:

– Была в старину такая газета – «Копейка». Однажды ее редактора Пастухова спросили: «Какого направления придерживается ваша газета?» Пастухов ответил: «Кормимся, батюшка, кормимся…»

Действительно, была такая история. И рассказал ее Коржавин с подвохом. То есть наша газета, обуреваемая корыстью, преследует исключительно материальные цели… Вот что он хотел сказать.

Хорошо, Войнович заступился. Войнович сказал:

– Пусть Нема извинится. Пусть извинится как следует. А то я знаю Нему. Нема извиняется так: «Ты, конечно, извини. Но все же ты – говно!»

Коржавин минуту безмолвствовал. Затем нахмурился и выговорил:

– Пусть Довлатов меня извинит. Хоть он меня и разочаровал.

В «Филиале» сцена обретает предысторию. Герою заранее внушают необходимость почтительного отношения к Ковригину:

Еще в дверях меня предупредили:

– Главное – не обижайте Ковригина.

– Почему же я должен его обижать?

– Вы можете разгорячиться и обидеть Ковригина. Не делайте этого.

– Почему же я должен разгорячиться?

– Потому что Ковригин сам вас обидит. А вы, не дай Господь, разгорячитесь и обидите его. Так вот, не делайте этого.

– Почему же Ковригин должен меня обидеть?

– Потому что Ковригин всех обижает. Вы не исключение. В общем, не реагируйте, Ковригин страшно ранимый и болезненно чуткий.

– Может, я тоже страшно ранимый?

– Ковригин – особенно. Не обижайте его. Даже если Ковригин покроет вас матом. Это у него от застенчивости.

Душевно тонкий Ковригин не преминул использовать положение застенчивого правдоруба:

Началось заседание. Слово взял Ковригин. И сразу же оскорбил всех западных славистов. Он сказал:

– Я пишу не для славистов. Я пишу для нормальных людей…

Затем Ковригин оскорбил целый город. Он сказал:

– Иосиф Бродский хоть и ленинградец, но талантливый поэт…

И наконец Ковригин оскорбил меня. Он сказал:

– Среди нас присутствуют беспринципные журналисты. Кто там поближе, выведите этого господина. Иначе я сам за него возьмусь!

Я сказал в ответ:

– Рискни.

На меня замахали руками:

– Не реагируйте! Не обижайте Ковригина! Сидите тихо! А еще лучше – выйдите из зала.

Один Панаев заступился:

– Рувим должен принести извинения. Только пусть извинится как следует. А то я знаю Руню. Руня извиняется следующим образом: «Прости, мой дорогой, но все же ты – говно!»

Как видим, Довлатов использует «документальную основу» своего эссе. Замена Войновича на Панаева-Некрасова несущественна, сцена сохраняет изначальный смысл. Зато выступление Ковригина-Коржавина приобрело художественную цельность и завершенность. Эпизод показал характер поэта в движении. Коржавин заводит себя, взвинчивает, переходя от снобистских, кокетливых заявлений по поводу славистов и Бродского к угрозе применения физической силы к «продажному журналисту». Ощутив себя защитником высоких моральных принципов русской литературы, трибун явно переоценивает силу праведного гнева, которая, увы, не могла компенсировать разницу в физических кондициях. Картина, в которой неспортивный, низкорослый Коржавин выводит из зала Довлатова, доступна далеко не каждому воображению. Неприязнь писателя к пафосу и декларативной нравственности привела к окарикатуриванию Коржавина. Впрочем, сам поэт охотно помогал этому. Некоторые эпизоды остались для Довлатова неизвестными. Из воспоминаний Ольги Матич:

Из смешного: практически все русские участники курили на сцене или в зале, нарушая закон, согласно которому курение в большой аудитории Анненбергской школы средств связи и журналистики, где мы заседали, воспрещалось – притом что времена безжалостной борьбы с курением тогда еще не настали. Кто-то из «дисциплинарного» персонала регулярно подходил к курящим и просил их затушить сигарету. Суровые меры принимала и я, следя за соблюдением регламента. Козлом отпущения снова стал словообильный Коржавин; обидевшись на то, что его речи прерывают, он сообщил мне, что не для того приехал в Лос-Анджелес, чтобы вернуться в сталинскую эпоху.

Думаю, что Довлатов нашел бы достойное применение для прекрасной свободолюбивой реплики Коржавина. Чудили писатели и в типичном для русского человека стиле. Проблема курения временами отходила на второй план. И снова воспоминания организатора конференции:

В один из вечеров милейший Виктор Платонович Некрасов порядочно выпил; когда он вернулся в университетскую гостиницу «Хилтон», я попыталась сделать так, чтобы он пошел не в бар, а в свой номер; он возмутился и даже толкнул меня; вмешались друзья; в результате он выбежал из отеля в темную ночь. Университет Южной Калифорнии находился не в самом спокойном районе, так что я попросила кого-то догнать его и вернуть. Как американка русского розлива, любящая посиделки, но на конференции вынужденная следить за порядком, я металась между своими идентичностями.

Идентичностям можно только посочувствовать. Их явно лихорадило.

В последний день работы, 16 мая, Довлатов выступил с чтением эссе «Как издаваться на Западе». Его текст содержит в себе следы других работ писателя. Например, знакомое нам эссе об «Ардисе». Но при чтении не возникает ощущение инородности, механической компоновки. Писатель отчитывается об успехах. Естественно, что у Довлатова это всегда с оговорками, которые не просто дань скромности:

«Ардис» выпустил мою «Невидимую книгу» по-русски и по-английски. Рецензии были хорошие. Но мало.

Самая большая рецензия появилась в газете «Миннесота дэйли». Мне говорили, что в этом штате преобладают олени. И все же я низко кланяюсь штату Миннесота…

Естественно, что не обошел вниманием писатель публикацию «Юбилейного мальчика» в «Нью-Йоркере», упомянув также о том, что журнал купил еще три его рассказа.

Слова писателя – не отчет о свершениях, а повод для серьезного разговора о возможности эмигрантских авторов найти своего «нерусского читателя». Как ни странно, главным фактором, затрудняющим поиск, выступает величие русской литературы:

Действительно, русская литература зачастую узурпирует функции церкви и государства. И рассчитывает на соответствующее отношение.

Я не хочу сказать, что это плохо. Это замечательно. Для этого есть исторические причины. Церковь в России была довольно слабой и не пользовалась уважением. Литература же пользовалась огромным, непомерным, может быть – излишним авторитетом.

Отсюда – категорическая российская установка на гениальность, шедевр и величие духа. Писать хуже Достоевского считается верхом неприличия. Но Достоевский – один. Толстой – один. А людей с претензиями – тысячи.

Довлатов хочет быть русским писателем без претензий:

Мне кажется, надо временно забыть о Достоевском. Заняться литературной техникой. Подумать о композиции. Поучиться лаконизму…

Кроме того, в сочинениях русских авторов преобладают мрачноватые гаммы. Это естественно. Мы прибыли из довольно серьезного государства. Однако смешное там попадалось не реже, чем кошмарное.

Трудно забыть, как сержант Гавриленко орал на меня.

– Я сгнию тебя, падла! Вот увидишь, сгнию!

Грустить мне или смеяться, вспоминая об этом. Хотелось бы не путать дурное настроение с моральным величием.

Уныние лишь издалека напоминает порядочность…

Если задуматься, то осознанный отказ Довлатова соответствовать учительскому характеру русской литературы также можно считать формой претензии. И достаточно дерзкой. Писатель заходит на территорию, карта которой по большей части пуста. Одинокая вершина на ее поверхности – Чехов. Уйдя от «озвучивания мировых проблем и решения мучительных вопросов истории», классик открывает не меньшую глубину в привычном и обыденном:

Раскачивание маятника супружеской жизни от идиллии к драме.

В завершение выступления Довлатов говорит достаточно двусмысленные вещи, игнорируя события в Афганистане и Польше:

Мне кажется, у литераторов третьей волны проявляется еще одна не совсем разумная установка. Мы охвачены стремлением любой ценой дезавуировать тоталитарный режим. Рассказать о нем всю правду. Не упустить мельчайших подробностей. Затронуть все государственные и житейские сферы. Стремление, конечно, похвальное. И черная краска тут совершенно уместна. И все-таки задача кажется мне ложной для писателя. Особенно если превращается хоть и в благородную, но самоцель.

Об ужасах советской действительности расскажут публицисты. Историки. Социологи.

Задача художника выше и одновременно – скромнее. И задача эта остается неизменной. Подлинный художник глубоко, безбоязненно и непредвзято воссоздает историю человеческого сердца…

И вот мы добрались до последнего мероприятия конференции – дискуссии «Будущее русской литературы: писатели за круглым столом». Его ведущей была Ольга Матич. По выступлениям чувствовалось, что писатели изрядно выдохлись. Начались повторы, накал дискуссии ощутимо снизился. Единственный всплеск эмоций – реакция на доклад Алексея Цветкова «По эту сторону Солженицына (Современная русская литература и западное литературоведение)». Цветков осознанно шел на конфликт, заявив, что в глазах русистов ценность того или иного писателя измеряется парадоксальным сочетанием двух формально взаимоисключающих обстоятельств. Принимается во внимание «писательский вес» автора в Союзе (членство в СП, выход официальных книг, премии и т. д.) и заслуги в диссидентском движении (подписывал письма, участвовал в самиздате и высшая ценность – отсидка). Эстетические категории остаются вне зоны интереса. Это приводит к странным последствиям:

Между тем в глазах незадачливых экспертов именно представители этих категорий символизируют передний край современной русской литературы. Результатом является довольно противоестественное положение, при котором второразрядная литературная продукция А. Амальрика или Н. Коржавина украшает собой каталоги и стеллажи любой университетской библиотеки Соединенных Штатов, а имена Ю. Милославского и Е. Рейна вызывают лишь недоуменное вскидывание бровей.

Понятно, что на провокацию нужно было ответить. «Возмутителю спокойствия» многословно и вяло ответил Войнович – первый из выступавших:

Я начну с возражения Алексею Цветкову, критиковавшему здесь Наума Коржавина.

О стихах Коржавина я услышал впервые двадцать лет назад, когда из провинции приехал в Москву. Тогда я узнал много литературных имен, но имя Коржавина было среди самых громких. Его стихи не печатали, а они были широко известны. Многие люди перепечатывали его стихи на машинке, переписывали от руки и выучивали наизусть. Это была настоящая и самая достойная поэта слава. Слово «самиздат» придумал Николай Глазков, но я не помню в то время ни одной рукописи, которая ходила бы в самиздате так же широко, как стихи Коржавина. Стихи Коржавина для целого поколения были огромным событием…

Там еще много о вкладе Наума Моисеевича в русскую поэзию, вплоть до «сидел в тюрьме», что можно и нужно пропустить. Интересно, что в мемуарах Войнович предлагает несколько иную версию своего выступления:

Мандель понес всех: и устроителей, и участников, и подверг сомнению вообще полезность таких конференций. Мне стало жалко денег, которые я ему пожертвовал, и было неудобно перед устроителями, которых я упрашивал пригласить его. Я даже выступил как-то, его пожурил.

Как видим, трудно назвать это «пожурил», даже «как-то».

Беда в том, что «вскинул брови» и сам Коржавин в стиле Рувима Ковригина:

А теперь… Теперь я должен заявить, что я требую себе больше времени, потому что мне достаточно времени не давали, а меня атакуют. Я вообще единственный поэт, которого здесь касаются. В принципе, здесь идет дипломатия, и только в отношении меня она нарушена. Я бы хотел говорить о недостатках данного совещания, ибо это недостатки американской русистики вообще. Вот тут Цветков сильно жалуется, что мое имя помещено в каких-то каталогах.

Снова пропускаем пространные рассуждения, понятные только самому оратору. Ну и ответка за «второразрядную продукцию»:

Я говорю сейчас резко, но я не отношусь к Цветкову так плохо, как может показаться. Когда он появился, я к нему отнесся как к способному мальчику, у которого, повторяю, стихи пока не выходят.

Достойно.

Нескрываемая борьба амбиций свойственна сообществу любых творческих людей. Русские писатели не исключение из правил. Напротив, они остро и глубоко переживают свою избранность и уникальность. Войнович не без удовольствия вспоминает:

Особых симпатий друг к другу участники конференции не испытывали. Алешковский, напав на Лимонова, сказал, что его книги достойны только того, чтобы ими подтираться.

Резкие слова автора «Николая Николаевича» в адрес создателя «Эдички» объясняются достаточно рационально. Оба писателя пытались привлечь внимание немногочисленной читающей публики «шоковой стратегией». Но Лимонов сумел поднять планку «оскорбление общественной морали» намного выше уровня книг Алешковского. При этом и в художественном отношении Лимонов оказался интереснее. На фоне «Эдички» монотонно матерящиеся персонажи Алешковского выглядят несколько провинциально и скучновато.

Не забывает Войнович, конечно, и себя. Советский Союз он покинул в конце 1980 года и еще испытывал некоторые иллюзии относительно своего писательского положения в западном мире. Напомню, что в США он прибыл для участия в писательском туре, устроенном настоящим американским издательством. С явным самодовольством он пишет:

Никаких симпатий участники друг к другу не испытывали. Юз Алешковский, Юрий Милославский и Саша Соколов не могли пережить того факта, что публика меня знала больше, чем их. Прямо в лицо мне сказать не решались, но за спиной брюзжали, что то, что я пишу, вообще не литература, а внимание к себе я ловко привлек исключительно своим расчетливым диссидентством.

Тогда он еще не понимал, что эффект новизны быстро проходит. Эмигрантская публика количественно ограничена. Для западного читателя русский писатель должен быть диссидентом и «жертвой ГУЛАГа». Эстетически, в чисто писательском отношении он никому не нужен. Исключение – слависты, для которых русский писатель – рабочий материал строительства академической карьеры. Кстати, конференция в Лос-Анджелесе оказалась плодотворной во всех смыслах именно для них. С американской стороны в работе участвовал Джон Глэд, получивший докторскую степень за диссертацию «Русская советская научная фантастика и связанная с ней критическая деятельность». Войнович еще в Москве познакомился с американской аспиранткой Кэрол Пирс. У нее в доме в Сиэтле бережливый писатель прожил полторы недели. Там выяснилось, что Кэрол – лесбиянка. Войнович высказал живой писательский интерес к ее сексуальной жизни:

Гомосексуалистов обоего пола мне приходилось встречать и раньше, но раньше они о своих наклонностях и конкретных связях не распространялись. Стеснялись, боялись молвы и закона. На Западе такие связи постепенно входили в моду и даже афишировались. Несмотря на свое лесбиянство, обе женщины за мной охотно ухаживали, стирали и гладили мое белье и носки. Я расспрашивал Кэрол, кто из них мужчина, кто женщина. Она сказала, что такого разделения нет, они обе и пассивные, и активные.

По окончании конференции выяснилось, что Пирс беременна. Всестороннее научное расследование феномена выявило, что к событию имеет непосредственное отношение специалист по советской фантастике:

Кажется, она сама еще не знала, что беременна от Джона Глэда, с которым переспала во время конференции. Через естественное время она родила мальчика, назвала его Ароном и поздравила Джона с отцовством. Джон не поверил в свою причастность к этому событию, подозревал в этом виновным меня, но согласился на генетическую экспертизу. Экспертиза подтвердила, что Кэрол не врет. Джон от ответственности не уклонился, помогал Кэрол материально, а Арончик часть времени проводил у него.

Возвращаемся к не менее плодотворным дискуссиям русских писателей. Очередь дошла до Довлатова. Он повторяет уже известные нам положения, подкрепляя их новыми примерами:

Я еще раз хочу сказать, что, оглядываясь на прошлое, мы исследуем таким образом будущее и убеждаемся, что время сглаживает какие-то политические нюансы, и территориально-гражданские признаки литературы становятся менее существенны, чем кажутся в настоящий момент, что будущее литературного процесса определит мера таланта людей, участвующих в этом процессе… Существует разница между Фетом и Огарёвым (если кто-то перечитывал когда-нибудь Огарёва)? Конечно, существует, но не в плане мировоззрения, а в уровне дарования. Как известно, Фет был крепостником, но писал значительно лучше. Скажем, Аполлон Григорьев был почти что люмпеном, а Тютчев был камергером, и сейчас это не имеет никакого значения. Внуки будут оценивать наши достижения по эстетической шкале, останется единственное мерило, как в производстве – качество, будь то качество пластическое, духовное, качество юмора или качество интеллекта.

С аполитической позицией Довлатова не соглашается Алешковский, поклявшийся бороться с проклятым тоталитаризмом:

Если говорить исключительно о нравственной задаче, моей, скажем, собственной, – не сводя к ней, как это часто, навязчиво и неэстетично делает мой друг Коржавин, всех целей и всего содержания искусства – то я вижу ее в бесстрашном воспроизведении абсурдной советской действительности: этого нового монструального мира. Я говорю исключительно о себе. Я намеренно избегаю разговора о том, что всегда составляет счастье существования даже в условиях тоталитарного общества: о птичках, девушках, милых семейных отношениях, удачах, т. е. о том, с чем любая власть справиться не может. У советских писателей, даже самых талантливых, нет полноты такой возможности.

Усталость к концу конференции объясняется не только интенсивной интеллектуальной работой. Не менее насыщенным оказалось и общение за пределами академической программы. Из воспоминаний Ольги Матич:

Разумеется, для писателей встречи со старыми друзьями и общение друг с другом были не менее важны, чем собственно конференция, и всем были по душе вечеринки, на которые мы ездили на арендованных автобусах. Денег на них оставалось немало, поэтому устраивались они в дорогих ресторанах; в «Кафе Монэ» даже были танцы: писатели плясали с местными прекрасными дамами; для прощального приема мы арендовали роскошный особняк Грейстоун в Беверли-Хиллз, построенный в 1920-е годы известным нефтяным магнатом и меценатом Эдвардом Дохини на холмах над Лос-Анджелесом.

Когда читаешь о плясках мастеров слова с местными чаровницами, в сознании всплывают массолитовские сцены в романе Булгакова. Атмосфера всеобщего праздника обошла лишь Довлатова…

Читавшие «Филиал», конечно, помнят эпизод в гостинице. Далматов пьет чай и думает о том, чем можно заняться вечером:

Перспективы были неопределенные. Панаев звал к своим однополчанам в Глемп. Официально всех нас пригласили к заместительнице мэра. Были даже разговоры о поездке в Голливуд.

Можно было отправиться в ресторан с тем же Лимоновым. А еще лучше – одному. В расчете на какое-то сентиментальное происшествие. На какую-то романтическую случайность.

Судьба предложила другой вариант. Не самый лучший:

И тут в дверь постучали.

– Войдите, – говорю, – кам ин!

…В общем, я ждал, что произойдет какая-то неожиданность. Недаром я испытывал чувство страха. Недаром у меня было ощущение тревоги. Не случайно я остался в гостинице. Явно чего-то ждал. И вот дождался…

На пороге стояла моя жена. Вернее, бывшая жена. И даже не жена, а – как бы лучше выразиться – первая любовь.

Короче, я увидел Таську в невообразимом желтом одеянии.

Тася легко идентифицируется как Ася Пекуровская, первая жена писателя. Как изящно писали раньше: «Прошлое настигает героя и не отпускает его». Далматов с мельчайшими подробностями вспоминает историю своей несчастной любви. Характерно, что писатель подчеркивает, что Тася «не жена», хотя Довлатов и Пекуровская состояли в браке с 1962 по 1968 год. Эти даты весьма условны, вспомним, что в 1966 году рождается Катя, старшая дочь писателя, когда Довлатов состоял в фактических семейных отношениях с Еленой Ритман. Звучит это как выписка из акта о гражданском состоянии, но за этим скрываются драматические повороты биографии писателя. Брак с Пекуровской закончился отчислением из университета и уходом в армию. Герой повести получает недельный отпуск и приезжает в Ленинград. Бывшие однокурсники стесняются с ним общаться, он выходец из мира, который им чужой. Нужно выразить сочувствие по поводу несправедливости жизни, но как это сделать, никто не знает. Общение складывается из чувства неловкости и пауз. Но для армейского отпускника самое главное, ради чего он приехал, впереди:

Я зашел в кондитерскую, чтобы позвонить Тасе из автомата. Я знал, что рано или поздно это сделаю.

К телефону подошла домработница, которая меня не узнала. Через минуту я услышал стук высоких каблуков и говорю:

– На тебе коричневые туфли с пряжками. Те, что мы купили в Гостином дворе.

Тася закричала:

– Где ты?

– Хочешь меня видеть?

Наступила пауза. Может, она думала, что я звоню с Камчатки?..

– Милый, я сегодня занята… Ведь ты надолго?

– Нет… Веселись, развлекайся… Я жалею, что позвонил.

– Я же не знала… Ну, хочешь, поедем со мной? Только это не совсем удобно. Поедем?

– Нет.

– Ты милый, родной. Ты мой самый любимый. И мы еще увидимся. Но сегодня я занята.

Писатель не разоблачает Тасю, обвиняя ее в бессердечии и эгоизме. Но диалог хороший. Продолжился он через много лет в отеле «Хилтон»:

– Ты – моя единственная надежда. Жизнь кончена. Иван женился. У меня нет денег. И к тому же я беременна… Могу я наконец зайти!

Через минуту из уборной доносилось:

– Я приехала к Ваньке Самсонову. Но Ванька, понимаешь ли, женился. На этой… как ее?..

…………………………………………

Я спросил:

– Откуда?

– Что – откуда?

– Откуда ты приехала?

– Из Кливленда. Вернее, из Милуоки. Я там читала курс по Достоевскому. Услышала про ваш дурацкий форум. И вот приехала к Самсонову. И выясняется, что он женился. А я, представь себе, беременна.

– От Ваньки?

– Почему от Ваньки? Я беременна от Левы. Ты знаешь Леву?

– Леву? Знаю… Как минимум троих.

– Неважно. Все – один другого стоят… Короче, я обожаю Ваньку. Ванька сказал, что устроит меня на работу. Он женился. Кстати, ты знаком с этой бабой? Ей, говорят, лет двести.

– Рашель, извини, на два года моложе тебя.

– Ну, значит, сто. Какая разница?.. Мне Лева говорит – рожай. Его жене недавно вырезали почку. Деньги кончились. Контракт со мной не продлевают. Ванька обещал работу. Ты моя последняя надежда.

Довлатов, как я говорил в начале книги, очень часто и с нескрываемым удовольствием рассказывал в художественных текстах и письмах о невозмутимости/равнодушии своей жены Елены. Он сравнивал ее с парижским метром, мог пройтись по манере одеваться. Из письма Игорю Смирнову от 15 мая 1985 года:

В частности, свою жену Лену я уважаю за то, что она одета здесь так же посредственно, как и дома.

В письме к Тамаре Зибуновой от 27 декабря 1982 года:

Лена не меняется, она сдержанная, равнодушная, очень добросовестная.

Предположу, что писатель кокетничает, соединяя запятыми совсем разные определения. Равнодушие и сдержанность – все же разнородные, несовпадающие явления. И здесь с «равно» более подходит иное слово и состояние – равновесие. В психологическом плане Довлатову было комфортно с женой. Ее равнодушие оттеняло мятущуюся натуру первой жены писателя. Изматывающее непостоянство Таси – одна, пусть и не главная из причин человеческой неуверенности Довлатова. Ее появление, точнее, вторжение в номер героя – напоминание судьбы о хаосе и боли прошлой жизни, следы от которой так до конца и не стерлись. Быть может, служба в лагерной охране в какой-то степени сгладила боль, после крушения семьи одновременно став предметом первого настоящего писательского опыта.

Итак, Далматов спускается в холл гостиницы, чтобы купить Тасе зубную щетку. Видит там знаменитого писателя Самсонова с женой. Наверное, настало время выяснить, зачем Довлатову понадобилось придумывать приезд Таси, чтобы рассказать печальную историю своей молодости. Откуда и вынырнул писатель Самсонов со своей немолодой, но симпатичной женой Рашелью. Довлатов ничего не сочинял. Из письма Игорю Смирнову от 20 августа 1981 года:

Ася Пекуровская не меняется. Я ее видел в Лос-Анджелесе. Выглядит очень хорошо. Живет в Орегоне. Занимается этим вашим структурализмом, что весьма странно характеризует американскую науку. Ее дела не слишком хороши. Из калледжа вроде бы увольняют. Расчет на Васю Аксёнова не оправдался. Вася наконец развелся с женой, побывав в Америке, обнадежил Асю, затем вернулся в Москву и женился на другой женщине, к которой очень привязан.

Вася стал Ваней, все остальное весьма печально близко к тексту. Тася настолько равнодушна к Далматову, что спокойно приходит к нему с рассказом о своих сердечных несчастьях. Непонятно, что и зачем Аксёнов обещал Пекуровской. У него был долгий роман с женой известного советского кинодокументалиста – Майей Кармен. Роман Кармен принадлежал к советской элите. Трижды лауреат Сталинской премии, лауреат Государственной премии, Герой Социалистического Труда, Кармен много работал и умел хорошо и со вкусом жить. Его ученик режиссер Николай Хоменко вспоминает:

И еще совершенно ослепительное искусство красиво одеваться! Невозможно было не изумляться его моднейшим (и, конечно, заграничным) пиджакам, свитерам, сорочкам, полушубкам (и полушубок-то у него был в тон светло-кремовой «Волге»).

«В тон» одежде и автомобилю пришлась и красавица Майя. Сам Аксёнов ездил на зеленой «Волге», хотя, как помним, отдал свое сердце автопрому «свободного мира». Возлюбленная не уходила от старого мужа, Кармен был ее старше на четверть века. Разницу в возрасте скрашивала огромная квартира на Котельнической набережной и дача в писательском поселке Красная Пахра. В апреле 1978 года Кармен умирает. Влюбленные наконец съезжаются и соединяют судьбы. В то время, как я рассказывал, Аксёнов занимался «нелегальной» передачей «Ожога» за границу, а потом связался с не менее подрывным «Метрополем». И здесь Майя могла дать мужу несколько дельных советов. Дело в том, что ее отец Афанасий Андреевич Змеул занимал видное место в советской номенклатуре. Он возглавлял Всесоюзную академию внешней торговли. В 1950-е переходит на «культурную работу», становится председателем Всесоюзного объединения «Международная книга». В его качестве Змеул пытался помешать заграничной публикации «Доктора Живаго». Безусловно, приятные нобелевские параллели бодрили писателя-бунтаря.

Следует сказать несколько слов в защиту коварного «Ваньки», который не только не устроил «Тасю» на работу, но и приехал на конференцию с молодой, пусть и старой женой. «Марш-бросок на Стокгольм» не удался. Ресурсы Аксёнова оказались ограниченными. Ему пришлось довольствоваться ожиданием публикаций романов в «Ардисе». Интерес к нему со стороны западных изданий резко снизился. Хотя какие-то действия, формально правильные, Аксёнов предпринял еще до эмиграции. И тут снова наслоения пластов, зримое торжество постмодернизма. В предыдущем абзаце упомянут пастернаковский «Доктор Живаго» в связи с семейством Аксёнова. Писатель решил косплеить переделкинского небожителя. И здесь снова семейный поворот, но связанный уже с другой кровной линией. Известность к Евгении Гинзбург, матери Аксёнова, пришла с публикацией первого тома ее мемуаров «Крутой маршрут». Книгу издали в 1967 году, так сказать, к полувековому юбилею революции в Италии. В миланском издательстве Mondadori. Благодарный сын отправил «Ожог» по семейному маршруту. В 1980 году, еще до эмиграции Аксёнова, роман вышел в Mondadori. По-моему, Нобелевский комитет просто был обязан почувствовать параллели и принять единственно правильное решение. Но что-то пошло не так. Несмотря на попытки добавить интригу. Не зря же Аксёнов написал, пусть и в соавторстве, шпионский роман. Из мемуаров Анатолия Гладилина:

При Брежневе игры стали жестче и изощреннее. Звонит мне в Париж (а я уже отщепенец, клеветник и работаю на вражеской радиостанции) знакомый итальянский переводчик в полной панике. Он перевел аксёновский «Ожог» на итальянский. Книга готова, тираж отпечатан, а тут приехала дама из Москвы, утверждает, что она лучшая подружка Аксёнова, и от его имени требует пустить тираж под нож или задержать выход «Ожога» хотя бы на год. Знаешь ли ты эту даму? Я отвечаю – мол, знаю, при мне еще был их бурный роман, тут она не врет. Но мы с Аксёновым, когда он последний раз был в Париже, рассматривали все варианты, и такой тоже. Поэтому последнее слово за мной. И я говорю: «Немедленно пустить „Ожог“ в продажу. Итальянское издание романа и пресса вокруг него – залог безопасности советского автора».

Аксёнова выталкивают в эмиграцию. В парижском аэропорту автора прогремевшего «Ожога» встречают пресса, кино и телевидение. Я везу аксёновское семейство на их временную парижскую квартиру и тихонько осведомляюсь у Васи, в курсе ли он «итальянского инцидента». Не в курсе. Тогда я рассказываю, добавляя от себя комментарии, типа – как же так, Вася, ведь такая у вас любовь была, а она продала тебя с потрохами! «Ну что ты хочешь, – философски замечает Аксёнов, – видимо, ГБ ее поймало на чем-то и завербовало. Слабая женщина. И не таких ГБ ловило и ломало».

Нужно было как-то устраивать собственную судьбу. Но Тася не только жалуется, она пытается и действовать. Из воспоминаний Дмитрия Бобышева. Аксёнов закончил рассказывать о себе. Ведущий предлагает задать вопросы писателю:

Из задних рядов поднимается темноокая стройная дама в просторных колеблющихся одеждах. Она и сама заметно трепещет, голос ее прерывается. Боже мой, да это же Ася Пекуровская, красавица ленинградского филфака, с которой еще в давние времена меня познакомил Бродский, а она потом привела ко мне Довлатова, ее тогда будущего, а теперь уже бывшего мужа. Но совсем не Довлатов ее сейчас интересует:

– Василий Павлович, в вашем творчестве было по крайней мере одно изменение. От хрустально-чистых рассказов вы перешли к чему-то близкому к символизму. Чем вы объясняете это?

Говорит она путано, долго… И уж совсем непонятно, в чем смысл вопроса? Аксёнов и хрустальная чистота? Нет, что угодно, но не это. Аксёнов и символизм? Нет, что-то и тут не так, намеки ее о другом… Озадаченный докладчик пытается найти вежливую форму ответа. Ася, волнуясь одеждами, выходит из зала. Мне ее жалко. Работу потеряла и теперь ищет, что ли? Или – дела сердечные?

Да, читатель, суховатая стенограмма выступлений таит в себе немало неожиданного. Как говорил Довлатов: «Колебание маятника семейной жизни от идиллии к драме»? В его случае речь о несколько иной амплитуде: от драмы к еще большей драме. Вся сцена происходила на его глазах. Что он чувствовал, можно себе представить. Ему пришлось все пережить заново. От звонка из кондитерской в Ленинграде до зала в Лос-Анджелесе расстояние оказалось коротким. Сутки спустя Бобышев – свидетель также не самой приятной сцены:

На следующее утро Ася подошла сама. Выглядела прекрасно, пригласила с собой на завтрак. Мы сели в кафетерии за столик, и тут же к нам подсел Довлатов. Враждебно косясь на меня и даже не поздоровавшись, он с места начал убеждать Асю в своей неизменной приверженности и даже требовал от нее тут же пойти к нему в номер. У меня горячий сэндвич с омлетом не лез в горло.

– Знаете что, разбирайтесь тут сами, а я пошел, – отодвинул я тарелку.

– Нет, нет, пожалуйста, Дима, не уходите. Прошу вас, останьтесь.

Я все же ушел, – зачем это мне? Ясно, что прекрасная дама захотела использовать меня как заслон от назойливого Сергея.

Мне кажется, что слово «злорадство» достаточно точно характеризует мемуариста. В «Филиале» Тася вместе с героем отправляется на торжественный прием. В тот самый «роскошный особняк Грейстоун, о котором рассказывает Матич. Довлатов изображает его несколько сниженно:

Особняк Дохини Грейстоун напоминал российскую помещичью усадьбу. Клумба перед главным входом. Два симметричных флигеля по бокам. Тюлевые занавески на окнах. И даже живопись не менее безобразная, чем в провинциальных российских усадьбах.

Тася очень быстро заводит новых знакомых. Среди них есть даже гений – Роальд Маневич, автор книги «Я и бездна». Тася предлагает Далматову помочь молодому нервному дарованию:

Тася поднялась на галерею. Через минуту вернулась с объемистой рукописью. На картонной обложке было готическим шрифтом выведено:

«Я и бездна».

Тася сказала:

– Роальд предупреждает, что на шестьсот сорок восьмой странице есть опечатка.

– Это как раз не страшно, – говорю.

Прием подходит к концу. Следует удар, которого герой подсознательно ждал:

Пора было ехать в гостиницу. Автобус уже минут двадцать стоял перед входом. Вдруг Тася подошла ко мне и говорит:

– Прости, я ухожу с Роальдом.

– Не понял?

– Я ухожу с Роальдом Маневичем. Так надо.

– Это еще что за новости?

– Роальд такой несчастный. Я не могу его покинуть.

– Так, – говорю.

И затем:

– А теперь послушай. Мы с тобой расстались двадцать лет назад. Ты для меня совершенно посторонняя женщина. Но сюда мы пришли вместе. Нас видели мои знакомые. Существуют какие-то условности. Какие-то минимальные приличия. А значит, мы вместе уйдем отсюда.

– Нет, – сказала Тася, – извини. Я не могу его покинуть…

Если кому-то поворот кажется излишне мелодраматическим, то воспоминания Ольги Матич свидетельствуют о реальности эпизода:

Помню их в автобусе, который вез нас в особняк Грейстоун, а на обратном пути – угрюмого Довлатова; я безуспешно пыталась развлечь его разговорами.

Довлатов оценил доброту Матич, попытку отвлечь его от мрачных мыслей, ход которых понятен. Через некоторое время он пишет ей письмо:

Я абсолютно лишен способности быть непосредственным, живым и приятным собеседником. Я очень напряженно чувствую себя на людях. Поэтому иногда кажусь мрачным и даже самодовольным. Это не так. Я просто чудовищно застенчив.

Довлатов не наговаривал на себя, поддавшись объяснимо дурному настроению после встречи с Пекуровской. Его раскованность в «новоамериканский период» многие принимали за родовые черты писателя, видя в нем жизнерадостного, яркого человека, умеющего превращать жизнь в «праздник, который всегда с тобой». Но это не так. Он действительно чувствовал себя комфортно внутри своего небольшого газетного коллектива, но общительность и легкость в разговоре испарялись, как только он попадал в другую среду. Мицуёси Нумано, японский переводчик Довлатова, вспоминает о своем опыте общения с ним:

Судя по тому, что я читал из его книг, я как-то воображал, что он веселый человек, любитель пошутить. Кроме того, по собственному опыту я тогда уже знал, что большинство русских писателей в эмиграции обычно приходят в восторг, узнав, что их читают даже в Японии, несмотря на то что их имена не пользуются известностью на международном книжном рынке. А когда я поднес Довлатову «Невидимую книгу», на его лице не появилось даже подобия улыбки. С гримасой (или это только мне показалось?) и не произнеся ни единого слова, он просто сделал для меня такую надпись: «С благодарностью за любовь к русской литературе». У меня осталось только впечатление об очень угрюмо настроенном человеке гигантского роста.

К мрачности нужно приплюсовать зажатость, неуверенность в себе. Преследовавшие Довлатова с юности качества благополучно пережили эмиграцию, пустив корни на американской почве. Показательна в этом отношении история его общения с Ниной Берберовой. Довлатов пишет в апреле 1982 года первое письмо, в котором очень высоко отзывается о «Железной женщине». Берберова благосклонно принимает комплимент и предлагает встретиться в ответном письме от 12 апреля:

Как-то мне кажется ненормальным, что мы до сих пор не знакомы лично. Мне кажется, нам пора встретиться. Я даже в этом уверена. Мой телефон – 609–924–4751. Если будет у Вас охота и время, может быть, Вы приедете ко мне в Принстон? Или настроитесь на долгий разговор по телефону?

Довлатов в письме от 26 апреля с энтузиазмом откликается на приглашение:

Я был очень рад Вашему письму и Вашей готовности встретиться со мной. Это реально. Тут, говорят, бывает оказия в лице некоего моторизованного Тарасенкова. Я ему скоро позвоню и договорюсь – в принципе. Затем позвоню Вам и уточню время. Это будет, я думаю, сразу после 10-го мая, если Вы окажетесь свободны и расположены к встрече.

Он хочет рассказать о «Новом американце», конфликте с Седых. Встреча не состоялась. Бывает. Технические накладки и так далее. Переписка продолжается. Довлатов подтверждает делом свою симпатию к творчеству Нины Николаевны. Для «Радио Свобода» он создает скрипт, посвященный поэтической книге Берберовой «Возвращенная молодость». Текст он отправляет вместе с письмом от 29 декабря 1984 года. В письме снова высокие слова:

Я люблю и перечитываю Ваши книги и что более всего мне дорога в Вашем творчестве черта, которая редко встречается в русской литературе и никогда не встречается в литературе эмигрантской и которую я бы назвал – «драматический, выстраданный оптимизм». И еще, уже по-человечески, я восхищаюсь тем, что Вы, может быть единственная в эмиграции, не преодолеваете жизнь, а осваиваете ее.

Наконец встреча состоялась. Осенью 1984 года на конференции The American Association for the Advancement of Slavic Studies. Но Берберова в недоумении от формата общения и напористо требует объясниться. Из ее письма от 10 января 1985 года:

Я получила Ваше письмо и три Ваши книги. Но я не знаю, как Вам писать: в ноябре на АААСС Вы подошли, пожали руку и отошли. Через пять минут я догадалась, что это были Вы. Мы с Вами переписывались два года тому назад и собирались увидеться. Это что, новый код вежливости? Я, может быть, отстала от века?

Довлатов объясняет свое поведение в письме от 12 января:

Дорогая Нина Николаевна,

я действительно подошел к Вам на конференции, поздоровался. Вы были окружены людьми, я покрутился и исчез, чтобы не выглядеть назойливым.

«Дорогая Нина Николаевна», известная своей жесткостью и умением добиваться желаемого, вряд ли могла высоко оценить нерешительность Довлатова. Впрочем, различие между собой и «железной женщиной» писатель видел хорошо. Из письма Андрею Арьеву от 6 апреля 1989 года:

Что касается Берберовой, то я с ней, конечно, знаком и несколько лет находился в переписке, но затем она поняла, что я целиком состою из качеств, ей ненавистных – бесхарактерный, измученный комплексами человек. И переписка увяла. Я ее за многое уважаю, люблю две ее мемуарные книги (стихи и проза – дрянь, по-моему), но человек она совершенно рациональный, жестокий, холодный, способный выучить шведский язык перед туристской поездкой в Швецию, но также способный и оставить больного мужа, который уже ничего не мог ей дать.

Что касается довлатовской мрачности по дороге из Грейстоуна, то причины ее, вероятно, не только в «нахлынувшем прошлом». Это и ощущение в очередной раз неуверенности в своих силах, сомнение в писательском предназначении. В 2014 году Ася Пекуровская дала интервью изданию «Фонтанка»:

Я не могу себе представить, что Довлатов – большой писатель. Я этого не вижу.

Могу процитировать еще одно интервью Пекуровской, напечатанное в Metro в 2015 году:

– Вы читали книги своего бывшего мужа?

– Когда его только начали издавать в Америке, Сергей прислал мне несколько книг – похвастаться. Мне не хотелось читать, и я запечатанные бандероли положила на книжную полку. Спустя много лет, когда решила написать о Сергее, распечатала и прочла. Ничего особенного. Я не считаю его талантливым писателем.

Тася любила большого писателя Ивана Самсонова. Неплох был и непризнанный гений Роальд Маневич. Далматов тоже иногда оказывался нужным. Последние страницы «Филиала»:

Я направился к двери. Взялся за литую бронзовую ручку.

Вдруг слышу:

– Погоди!

Я медленно повернулся. Как будто, скрипя, затормозили мои жизненные дроги, полные обид, разочарований и надежд.

Повернулся и говорю:

– Ну что?

– Послушай.

– Ну?

Я опустил на ковер брезентовую сумку. Почти уронил тяжелый коричневый чемодан с допотопными металлическими набойками.

И тут она задает вопрос, не слишком оригинальный для меня:

– У тебя есть деньги?

Пауза. Мой нервный смех…

Затем я без чрезмерного энтузиазма спрашиваю:

– Сколько?

– Ну, в общем… Как тебе сказать?.. Что, если мне понадобятся наличные?

Я протянул ей какие-то деньги.

Тася говорит:

– Огромное спасибо…

И затем:

– Хоть это и меньше, чем я ожидала…

Еще через секунду:

– И уж конечно, вдвое меньше, чем требуется.

Были и другие писатели, сохранившие яркие воспоминания о завершении конференции. Для кого-то оно связано с почти состоявшимся триумфом. По крайней мере в авторском, субъективном изложении. Из мемуаров Дмитрия Бобышева:

В просторных залах, декорированных тропическими цветами, фланировала нарядная публика, официанты разносили шампанское. Откуда-то со стороны до моего слуха донеслась живая музыка. Я шагнул туда, и навстречу вышла – нет, может быть, и не электрическая женщина, даже не совсем «соименница зари», но в тот момент в нее внезапно воплотившаяся Эллендея Проффер, – по лучшим ирландским образцам и лекалам белозубая, пышноволосая, рослая и даже, кажется, чуть навеселе.

– А вот и Бобышев! Я давно хотела познакомиться, – сказала она по-русски.

И с этими словами она совсем не по-здешнему, а – сочно и вкусно – влепила мне поцелуй прямо в губы. Сопровождавшая ее дама, сухая и воблистая, в ужасе вытаращила глазки. Надо сказать, я тоже был удивлен: что бы все это значило? Издательница «Ардиса», которая долгое время игнорировала меня, и вдруг – такие милости? Да ничего это не значило, как и вся голливудская иллюзия.

– У вас было много возможностей раньше, Эллендея.

– Я знаю. Мы и сейчас не уделяем вам должного внимания, но этому мешает один человек. Вы понимаете, о ком я говорю?

– Думаю, что да.

– Он важен для нас. И пусть он не слишком нас любит, но мы его – очень.

Понятно, что в этом опереточном по стилистике рассказу речь идет о нехорошем Бродском, который мешал не только Василию Павловичу Аксёнову. Неоднозначным финал конференции оказался и для аксёновского семейства. Правда, в отличие от Довлатова, источник дискомфорта не относится к сфере морали. Из записей Майи Аксёновой за 21 мая:

Прошла конференция. Вчера уезжали Гладилин, Некрасов, Алешковский. Перед отъездом вечером хотели куда-нибудь зайти, но дико надрались дома. Приехали Андрон, Саша Половец, Эмиль, Илья и еще кто-то (Миша Суслов) и тихо, тихо почти без закуски накачались. Утром Толя уехал, забыв брюки и пиджак.

Конференция прошла довольно мирно. По-моему, все литераторы и американские слависты довольны. Были Синявский, Розанова, Лимонов, Боков, Бобышев, Алешковский, Гладилин, Войнович, Мандель (Коржавин), Цветков, Олби, Аксёнов, Некрасов.

В меру критиковали и хвалили друг друга.

Вся наша братия – Некрасов, Гладилин, Мандель, Алешковский были рады повидать друг друга и много времени проводили вместе. Толя Гладилин просто жил у нас.

Андрон, понятно, это Кончаловский, в то время безуспешно пытавшийся построить голливудскую карьеру. Тревожно за Гладилина, не хочется даже думать, в каком виде он вернулся во Францию. Показательно отсутствие Довлатова, хотя названы не самые известные и титулованные авторы – Цветков, Боков, Бобышев. Последних можно отнести, независимо от возраста, к талантливой дерзкой молодежи. «Братия» на порядок выше – состоявшиеся, признанные советские авторы – члены СП. Довлатов не относится ни к первым, ни ко вторым. Действительно получается, что он представлял не себя, а газету.

Но были и те, кто испытал моральные терзания, связанные с конференцией, вдали от самого события. В числе тех, кто должен был «критиковать и хвалить друг друга», присутствует один из главных персонажей первой книги. Я много раз цитировал довлатовские письма Игорю Ефимову. Пришло время рассказать о его жизни.

Глава шестая

Напомню один из доэмигрантских эпизодов. Ефимов сводит знакомство с Профферами и предлагает себя в качестве их домашнего узника:

Ах, как бы я мечтал работать в подвале вашего «Ардиса», кем угодно – редактором, наборщиком, корректором! Разумное и посильное дело, без постоянной необходимости врать и изворачиваться – больше мне ничего не нужно.

Экстравагантная просьба нашла понимание, Профферы пригласили Ефимова на работу в «Ардис». Ему положили жалованье – тысячу долларов в месяц. Более того, Профферы сняли квартиру для семьи своего нового сотрудника:

Встречали нас Карл Проффер со своим сотрудником, Фредом Моди. Огромный старомодный «линкольн» без труда заглотил все наше семейство вместе с чемоданами. Квартира нам была снята на окраине Энн-Арбора, в недорогом жилом комплексе, составленном из десятков трехэтажных квартир, прижатых друг к другу плечом к плечу. В нашей было три небольших спальни и ванная с туалетом на втором этаже, гостиная, столовая, кухня и туалет – на первом, плюс просторный подвал.

Следует похвалить нанимателей за чуткость. Жилье, как видите, с подвалом. Чтобы Ефимов, вернувшись из хозяйского подвала, мог с комфортом расслабиться и в домашней атмосфере. Русские писатели с причудами.

Говоря о «хозяйском подвале», я не утрировал. Издательство располагалось в подвале дома Профферов. До наборщика, корректора и редактора еще нужно было дорасти. Ефимов начал с упаковки посылок:

В мои обязанности входило взвесить упакованный ящик или пакет, свериться с таблицами, висящими на стене упаковочной (расценки неуклонно росли каждый год), и отпечатать ярлык-марку нужной стоимости. Дневную порцию упакованных и оплаченных посылок мы грузили в автомобиль, отвозили к задним дверям почтового отделения и оставляли там на грузовой платформе в специально заготовленных тележках. Никаких приемщиков, никаких расписок – все на полном доверии. Это восхищало меня.

Восторг длился недолго. Зоркий Ефимов заметил, что другая сотрудница, Таис, печатая накладные «на глаз», занижает стоимость пересылки:

Ведь пока книги не были упакованы, вес посылки – а следовательно, и стоимость отправки – можно было определить только на глаз. Я начал обращать внимание на то, что Таис регулярно занижала требуемую цифру. Допустим, она ставила два доллара за пакет, на который мне приходилось наклеивать ярлычок в три доллара с лишним. Если добавить еще стоимость упаковочных материалов и труд упаковщика, получалось, что на каждом пакете «Ардис» терял около двух долларов. Тысяча пакетов в месяц – две тысячи долларов на ветер.

Капитализм – это свобода и учет. Мемуарист не без самодовольства вспоминает о том, как довел женщину до слез, требуя от нее объяснения. Затем Ефимов отправляется к хозяину и стучит на Таис. К его негодованию, Карл Проффер легкомысленно отмахивается от информации. Хотя и запомнил рвение, рационально использовав его:

Параллельно с другими трудами на меня легла малоприятная задача: писать отказы русским авторам. Решение отказать принимал Карл, но я должен был придумывать мотивировки как бы от себя. Думаю, немало литературных врагов я нажил тогда этими письмами. «Кто такой этот Ефимов? – писал Карлу один возмущенный графоман. – Мы с вами уже вели разговор о тираже, об обложке, о гонораре за публикацию моего романа. И вдруг в наши обсуждения вмешивается какой-то никому не известный Ефимов. Как это понимать?»

Нужно ценить нового, но преданного сотрудника. Ефимовых одаривают хозяйскими обносками. Иначе тут не скажешь:

Покупая новую одежду, состоятельные американцы старую складывают в мешки, бесплатно сдают в магазины «Армии спасения». У Профферов теперь появилась возможность не обременять себя этой заботой: мы, не чинясь, принимали надоевшие им вещи для себя и для друзей-эмигрантов, а также для посылок в Россию. Карл начинал полнеть в последние годы, поэтому его старые пиджаки доставались мне почти неношенными.

Увы, размер ноги Проффера не дотягивает до ефимовского 45-го размера. Обувь приходится покупать самому. Ничего, пережить можно. Говоря о том времени, мемуарист не скрывает нежности:

Первый год нашей жизни в Энн-Арборе был окрашен – освещен – согрет неизменным доброжелательством Профферов. Они доверяли нам настолько, что попросили пожить в их доме неделю, оставив на наше попечение годовалую дочь Арабеллу и двух собак, когда им нужно было уехать куда-то по делам.

Нужно отдать должное желанию Профферов сэкономить. Параллельно с работой в «Ардисе» и выгуливанием собак благодетелей Ефимов пытался устроить свои писательские дела. В журнале Geo он с женой сочиняет тексты к фотографиям Ленинграда. В «Посеве» – органе НТС – публикует его очередную публицистическую книгу «Без буржуев». Начинается она знакомо:

Призрак, бродивший в прошлом веке по Европе, обрел плоть.

Как спрут, покрыл он уже почти половину земного шара и продолжает продвигать свои щупальца то там, то тут. Если в одном месте щупальце отрубают, в другом вырастает два новых.

Возможно, говорим мы теперь себе, если бы честные, разумные и совестливые люди из тех, кто готовил его приход, могли бы увидеть, к чему привели их усилия, они в ужасе отшатнулись бы. Они не могли бы не признать, что путь, избранный ими для служения человечеству, оказался ведущим к тупику, что на заложенном ими фундаменте вырос не хрустальный дворец, а небывалая по прочности и размерам тюрьма. Наверно, они хотели не этого, наверно, они искренне искали способа помочь людям, страдающим от сословного и материального неравенства, от бедности, тесноты, войн, болезней.

Тут тебе и Маркс, и Гоббс с Чернышевским. На этом интеллектуальная часть книги заканчивается. Ефимов переходит к пересказу советских центральных и провинциальных газет, в которых находит примеры нарушения трудовой дисциплины, халатного отношения к труду, приписок и обмана:

Канавщик 121-го цеха Ижорского завода в Ленинграде не вышел в ночную смену, ибо находился в медвытрезвителе (ЛП 8.1.77). Так как это был не первый случай, заводской комитет профсоюза дал согласие на увольнение. Однако уволенный алкаш подал в суд, и суд, найдя увольнение незаконным, постановил восстановить его на работе и выплатить 254 рубля компенсации. Оказывается, пребывание в медвытрезвителе можно считать уважительной причиной для неявки на работу.

Не все ладно и в ткацкой промышленности:

В августе 1975 года ткацкий цех Брянского камвольного комбината перешел на нормы выработки, принятые во всей текстильной промышленности (Изв. 19.6.76). Каким образом эти нормы принимались, на каких станках проводились пробные испытания – на новых или на устаревших, изношенных, – какая при этом бралась нить – ни о чем таком газета не пишет. И без того ясно, что единая для огромной страны норма без учета износа оборудования и качества сырья ставит одних ткачих в привилегированное положение, других – в неимоверно тяжелое.

Делается вывод, что советская власть убила чувство хозяина. Понятно, что труд создавался еще в СССР. Вооружившись ножницами, автор аккуратно вырезал из газет, классифицировал, раскладывал вырезки по папкам. И тут известный нам эпизод с Таис начинает играть новыми красками. Ефимов с горечью обнаружил, что бацилла социализма добралась и до профферовских подвалов. «Без буржуев» прочитали на «Свободе». Автор рассчитывал на нескромный успех своего труда. Реальность оказалась несколько иной:

Мне казалось, что западные советологи просто обязаны заинтересоваться ею. В мечтах мне уже виделось, что «Без буржуев» станет таким же незаменимым пособием для изучения экономики социализма, каким стало знаменитое «Земледелие» Катона для изучения сельского хозяйства Древнего Рима. Я ждал приглашений с лекциями в университеты, подбирал наиболее драматичные отрывки и темы. Карл устроил мне выступление на своей кафедре славистики, но оно прошло без большого успеха. Один профессор – специалист по истории советских профсоюзов – даже ушел, не дождавшись конца доклада.

Яркую хвалебную рецензию написал знакомый нам Поповский-Зарецкий. Ефимов не забывает об этом упомянуть в мемуарах, хотя умолчание этого факта, возможно, пошло бы на пользу труду и его автору.

Увы, повторить успех Катона не удалось. Впрочем, причину такого отношения к своей книге порядком растерянный автор обнаружил совсем скоро. Проблема в том, что академическую науку в Америке захватили леваки, поклонники Советского Союза. Ефимов посетил открытую лекцию канадского профессора Питера Соломона в Мичиганском университете на тему «Возрождение законности при Сталине». Ефимов с горьким сарказмом и привычным косноязычием пересказывает основные тезисы лекции:

Оказывается, что, несмотря на принятие в 1932 году закона, предусматривавшего смертную казнь за хищение социалистической собственности, на деле применялся он крайне редко. Что часто крестьян, укрывавших зерно, даже не приговаривали к тюрьме, а только к исправительным работам – correction labor. (По разъяснению профессора, это часто сводилось к дополнительной работе в колхозе или просто к штрафу.) Что и в Сибирь-то в процессе коллективизации было выслано не так уж много народу. Что за несправедливо раскулаченных часто вступались – вот, скажем, писатель Шолохов защищал кое-кого из своих станичников. Что, конечно, имел место террор и сталинские чистки, но, во-первых, террор осуществлялся не судебными органами, а НКВД, а во-вторых, пик террора длился всего лишь семь месяцев, и если арестованному выпадала удача дожить до лета 1938 года, то шансы на отмену приговора были очень велики.

Главное же, что все источники, то есть советские юридические книги и журналы тех лет, а также все интервью с советскими криминалистами и юристами, проведенные профессором Соломоном, явно показывают, что в 1930-е годы в правящих кругах существовала очень мощная тенденция к отведению большей роли Закону в управлении советским обществом. Проследить эту тенденцию можно в таких-то статьях Вышинского, в таких-то речах Сталина, в таких-то постановлениях ЦК, в улучшении качества юридического образования, в росте числа судей и следователей с институтскими дипломами, наконец, в принятии Конституции 1936 года.

Ефимов вступает в полемику с Соломоном по поводу «тенденции к отведению большей роли». Профессор увиливает от прямых ответов на острые вопросы, демонстрируя типичные для леваков демагогические приемы. Нужно сказать, что Ефимовым двигало не только зрелое гражданское чувство. Он не зря написал три книги: «Практическую метафизику», «Метаполитику» и «Без буржуев», выступал с докладами, участвовал в дискуссиях. Ефимов хотел получить место в хорошем университете, совместить писательство с академической карьерой. Сидеть безвылазно в подвале и клеить марки он не собирался. Но пробиться не получалось. Подвал воспринимался как начальный этап адаптации. Как то, о чем можно будет рассказывать годы спустя. Первый шаг к вершинам. Не отворачивался ни от какой работы (грузил, таскал коробки), веря в свое предназначение. К сожалению, подвальная жизнь затягивалась.

Одновременно с этим росло раздражение по отношению к Профферам. Подробно рассказывает об этом мемуарист в главе «Разлад». Она разбита на подглавки. Первая носит романтическое название «Первые тучки на горизонте». Начинается она лирически:

С чего началось охлаждение между нами и Профферами? В какой момент? Видимо, трещинки накапливались постепенно, незаметно проникали вглубь, сливались где-то там, в темноте души, и мост, соединявший нас, в конце концов не выдержал – рухнул.

Трескался мост по разным поводам:

Вспоминается эпизод: Карл и Эллендея пригласили меня и Аксёнова на «военный совет». «Что можно сделать с нью-йоркской „Руссикой“?» Это был магазин русской книги, который быстро начинал расширять и издательскую деятельность, готовился издать собрание сочинений Цветаевой. «Руссика» давно уже раздражала Профферов тем, что затягивала платежи за посланные им книги, но при этом требовала новых отправок. «Да-да, сегодня уже бросили чек в почтовый ящик. Пожалуйста, пришлите романы Набокова, по десять экземпляров каждого». Им верили, посылали, но чека все не было. («Ах-ах, наверное, почта проклятая потеряла!») И вот теперь они стали издателями, конкурентами на довольно тесном рынке. Нельзя ли как-нибудь задушить их? Например, организовать бойкот, чтобы и другие русские издатели перестали посылать свои книги в этот магазин.

Не совсем понятно, почему владельцы издательства должны радоваться по поводу появления конкурента, способного откусить кусок от достаточно скромного пирога. Иногда Карл весьма удачно троллил специалиста по экономике:

В другой раз я сам задел тот же больной нерв. В издательстве – я видел – быстро росли горы неплохих рукописей, присылаемых из России. За каждой из них стоял живой человек, который решился бросить вызов системе, поставить на карту свою судьбу, может быть, даже отправиться в места отдаленные вслед за Синявским, Даниэлем, Амальриком, Буковским. Но было очевидно, что при темпах работы «Ардиса» хорошо если одна десятая этих рукописей имела шанс быть опубликованной у нас.

– Карл, – сказал я в какой-то момент, – ведь вся эта гора прозы и стихов не имеет шансов выйти в «Ардисе». А люди там ждут, верят, надеются. Почему бы не отправить хотя бы часть в другие издательства и журналы?

Он посмотрел на меня как на сумасшедшего.

– Ты хочешь, чтобы я своими руками начал поддерживать наших конкурентов? Вот и видно, что ты, написав книгу про советскую экономику, до сих пор не понимаешь звериных законов экономики капитализма.

Есть и личные обиды. Дети Проффера от первого брака иногда спускались в подвал и болтали с сотрудниками отца. Ефимов обращается к ним, но они избегают общения с мемуаристом. Расстроенный Ефимов жалуется коллегам. Те, полагаю, растеряны от подобного повода для огорчения, но пытаются приободрить страдальца:

Фред Моди уговаривал меня не обижаться, объяснял, что для американских подростков мир взрослых часто не существует.

– С тобой же они здороваются и разговаривают, – грустно возражал я.

Тут трудно что-то сказать. Жестоко, и не заплатив за это, смеется Карл над творческой плодовитостью своего работника:

Однажды Карл попросил меня выступить перед его студентами. Конечно, в нерабочее время, конечно, бесплатно. Я с готовностью примчался в «Ардис» к восьми часам, лавируя в ночных сугробах. Представляя меня собравшимся, Карл перечислил названия некоторых моих книг, употребив при этом выражение: he is ridiculously prolific («он плодовит до смешного»). Я решил пропустить это мимо ушей. Может быть, он не хотел меня обидеть, может, думал, что я еще не выучил этих заковыристых слов. С другой стороны, если он так говорит обо мне при мне, какими эпитетами он может награждать меня за глаза.

Такое прощать нельзя. Плодовитый писатель Ефимов наносит ответный удар:

По ночам Карл работал на моем композере. Однажды он оставил на столе стопку книг и журналов. Убирая их на полки, я обнаружил странное издание: томик страниц в триста, на плотной глянцевой бумаге, без названия на обложке, без выходных данных внутри. Чтобы понять, на какую полку его поставить, я начал листать. Текст с картинками представлял собой подробный инструктаж: как осуществлять тайные убийства, которые выглядели бы смертью от естественных причин или несчастных случаев. Оглавление указывало разделы: отравления, удушения, электрический ток, утопления, поджоги и так далее.

Мне запомнился трюк с электрической лампочкой: вы осторожно вводите шприц в нее, заполняете пустоту бензином, ввинчиваете на место. Намеченная жертва входит в комнату, включает свет – ба-бах! – исчезает в клубе пламени. Еще один запомнившийся способ я впоследствии использовал в романе «Архивы Страшного суда»: под кровать кладут брус сухого льда, углекислый газ бесшумно заполняет помещение, и наутро человека находят в постели «умершим от естественных причин».

– Откуда у тебя эта книга? – спросил я Карла при встрече.

– Подарили друзья, – с загадочной улыбкой ответил он.

Наверное, это были те же самые друзья, которые помогали Профферам увозить из СССР рукописи поэтов и прозаиков, ввозить горы тамиздата, минуя таможню.

В общем, вы поняли. Карл Проффер – агент КГБ.

Ясно, что в те годы Ефимов молчал, храня тайну таинственной книжки без названия. Если в эмигрантских разборках обвинение в работе на КГБ – практически устоявшаяся этикетная формула общения, наряду с «добрый день», то бросаться подобными обвинениями в адрес настоящего американца было чревато. Писатель хранил секрет более тридцати лет, до выхода второй книги своих воспоминаний «Связь времен. В Новом Свете». Слова о писательской плодовитости своего сотрудника коварный, как и положено шпионам, пусть и по совместительству, издатель подтвердил выходом новой книги Ефимова. На этот раз писатель решил порадовать своих читателей художественной прозой. «Ардис» в 1981 году выпустил его роман «Как одна плоть». Реклама на последней странице книги обещала:

Любовные драмы в литературе обычно кончаются либо гибелью героев, либо разрывом, либо свадьбой. Любовная драма в новом романе ИГОРЯ ЕФИМОВА, не подчиняясь рамкам жизненных обстоятельств, разгорается по-настоящему именно в семейной жизни. Воспоминания о детстве и юности в послевоенной России вплетаются в нее, оттеняют и постепенно наполняют новым содержанием, превращая роман в историю души, искалеченной атмосферой насилия, лжи, демагогии, общей бездуховностью и убожеством окружающего, но пытающейся вернуться к жизни, к такой искренности и полноте чувств, на которую, быть может, у нее – у души – сил уже не осталось.

Обещание рассказать об «общей бездуховности» должно насторожить. И автор не подвел. Я уже писал в первой книге о склонности Ефимова к «углубленному психологизму». Как правило, это свидетельствует о невозможности создания полноценного писательского мира. Сосредоточенность на отдельных штрихах, «мельчайших движениях души» не признак словесного мастерства, а маркер, указывающий на творческую беспомощность. Штриха не существует самого по себе, он растворяется в картине, целостной и живой. На это накладывается особая, незаемная занудность ефимовского письма, которую при чрезмерной симпатии к автору можно назвать стилеобразующей. Вот начало романа:

Кажется, я совсем разучился переносить ее отмалчивания. Нет, она молчит не так, как тетя Ирина в детстве – казнила молчанием. Она не изображает обиду, не поджимает губ, она действительно не может выдавить из себя ни слова. «Да что случилось, в конце концов? – устало спрашиваю я. – Объяснишь ты или нет? Давай поговорим спокойно». Она мотает головой и показывает рукой на горло – «не могу, после». Но после она скажет «не надо, уже прошло», и я буду точно знать, что не прошло, а просто отложилось у нее внутри, добавилось к чему-то, пружина натянулась еще на один виток и когда-нибудь, наверное, сорвется.

Хорошо, я не сорвался, читаю дальше. Герой, завершив работу в лаборатории, идет по заводскому двору. Нет, не подходит. Перемещается? Ближе, но не то. Переставляется авторской рукой:

Весенние сугробы во дворе заметно осели за день, заострились черными пиками в одну сторону – в солнечную. Но сейчас уже темнеет, и надо внимательно всматриваться в лужи под ногами, выбирать, где помельче. Я иду не спеша (спешить мне теперь совсем некуда) и в который раз пытаюсь вспомнить, с чего оно началось, это ее последнее вчерашнее отмалчивание. Накануне собрались у приятелей, там все было нормально, даже весело – обычное субботнее застолье. Потом шли домой… Может, тогда? Или все же раньше, когда сидели за столом? Там что-то мелькнуло такое – чья-то очередная история, все смеялись, да и она тоже, потом вдруг сказала «а ведь подловато», громко сказала – на весь стол, так что возникла неловкая пауза, но я быстро замял, перевел на другое. Может быть, это – зачем замял? Она ведь и не про такой пустяк может сказать: предал. Ты меня предал. Но нет – потом на улице она и болтала по-прежнему, и передразнивала кого-то, смеялась. Так когда же?

Роман Гурбенко – главный герой, в поисках причины отчуждения начинает вспоминать детство. Также размеренно, скучно, с деталями. Эпопея Пруста на фоне ста двадцати страниц романа Ефимова читается как вестерн. Еще хуже, когда автор решает показать себя мастером интеллектуальной эротики:

Вскоре я тоже обучился нехитрой стратегии этой извечной войны, научился, пропуская мимо ушей все «нет-уйди-нельзя-не-хочу», терпеливо сдирать, как обертку с долгожданного подарка, свою и ее одежду, прорываться (так ли, этак ли) все ближе и ближе к тому моменту, когда блаженная боль, копившаяся во мне все это время, не вырвется из своего средоточия и не разлетится лучами и искрами до плеч, колен и локтей. Меня всегда поражало, что, почувствовав мое содрогание, бывшие непримиримые противницы тут же делались до смешного нежны, участливы и ласковы со мной, теперь обессиленным и безопасным. Эти их запоздалые порывы, которым я был бы так счастлив еще минуту назад, теперь оставляли меня совершенно равнодушным и лишь придавали уверенности, чтобы и в следующий раз, с другой, не верить ни ее «нет», ни отталкиванию моих рук, ни просьбам, ни шипящим угрозам.

Нет, уйду. Понятно, что Профферу роман Ефимова пришлось внести в графу «убытки» еще до его выхода.

Но и благотворительная публикация романа не смягчила Ефимова. Профферы начинают его явно раздражать. Предметом критики могли стать вполне невинные вещи, включая особенности рабочего графика хозяев «Ардиса»:

Как я уже говорил, обсудить какую-нибудь проблему с Профферами делалось все труднее. Они оба работали по ночам, просыпались часа в два дня, а к нам спускались и того позже. Часто мне приходилось оставлять Карлу записки с перечнем вопросов, требовавших срочного решения.

Зачем-то Ефимов сохраняет копии этих записок:

Звонил переводчик книги «Сестра моя жизнь!», хотел узнать твое мнение и твои намерения.

…Очень неловко с письмом Веры Набоковой. Там есть конкретные вопросы, просьба ответить. Писал ли ты ей? Если нет, я должен срочно ответить. Просмотри его еще раз, пометь, что написать ей.

…Где у тебя хранится вырезка из «Литературки», чтобы послать все снова Довлатову?

…У меня, сознаться честно, душа болит за российских авторов «Глагола» № 3. Не думаешь ли ты, что, несмотря на все наши трудности, пора отправить его в типографию? Ведь печать обойдется не дороже двух тысяч, а заказов на него уже полно.

Ефимов придумал для посланий драматическую подпись: «Игорь из подвала». Ему, судя по всему, виделось в ней нечто короленковское, хотя, на мой взгляд, выбранное имя больше подходит для героя детского мультсериала. Профферы, наверное, недоумевали: Игорь просил подвал – Игорь получил подвал. Книги, Набоков, нет большевиков – все как хотелось.

Недовольство вызывала и финансовая политика «Ардиса», начиная с покупки дорогих фотомонтажных машин. Помните несчастную Таис, которую мемуарист доводил до слез. После этого он перевербовал простоватую американку. И она исправно снабжала «Игоря из подвала» конфиденциальной информацией:

Ночами Эллендея вела задушевные разговоры с друзьями в Москве и Ленинграде. Таис показывала мне телефонные счета: семьсот-восемьсот долларов в месяц. После ночных телефонных оргий чувство вины за транжирство заставляло Эллендею поспешно искать путей экономии. Она шла вдоль наших рабочих мест, выключая все лишние – как ей казалось – лампы, приговаривая при этом: «Так мы не разбогатеем».

Возмущение вызвала и покупка Карлом «кадиллака» в подарок Эллендее. Тут, конечно, непонятно. На чем основаны претензии Ефимова? Он наемный работник, получивший место заранее, еще до эмиграции. Подавляющее большинство выехавших из Союза о таком не могли даже и мечтать. Профферы – хозяева «Ардиса», выстраивающие финансовую политику исходя из собственных представлений. Проблема в том, что Ефимов не ощущал себя в качестве рядового сотрудника. Он претендовал на нечто большее. Уехав из Советского Союза, он увез с собой представление о своей сверхзначимости. Минимум, на что он был согласен – роль консильери. Профферы должны обращаться к нему за советом, имеющим силу указания: кого печатать, а кого нет в «Ардисе». Он пробует их на слабину: закатывает истерический скандал по поводу романа Саши Соколова «Между собакой и волком». Писатель прислал роман в «Ардис». Проффер поручил Ефимову подготовить рукопись к изданию. Следует пространное рассуждение «Игоря из подвала» о видах небиологической, словесной аллергии у писателей: Бродский не любил Блока, Кундера не выносил Достоевского, Бунин называл нехорошими словами большинство своих пишущих современников:

Что-то подобное произошло и со мной, когда я начал читать рукопись книги «Между собакой и волком». Инстинктивное неприятие хаоса и абсурда жило во мне с детства, но я смирялся и мог даже залюбоваться хаосом, когда он вырывался в виде неудержимой стихийной силы. В книге же Соколова хаос и невнятица лепились тонким умелым перышком, всякий проблеск осмысленного повествования замутнялся искусно и неутомимо. Даже последовательность событий отбрасывалась, как балласт в свободном полете фантазии.

Кокетством пропитаны слова:

Я мучился ужасно. Две недели ходил больной. Марина в те недели еще не овладела новым композером, не могла сделать работу за меня. Не то чтобы я ставил владельцев в безвыходную ситуацию. Часть русского набора все равно отдавалась другой фирме, так что речь шла, в конечном итоге, о перераспределении работы. Но я понимал, что о таком не просят. Однако снова и снова всплывала горькая мысль: вот я уехал на пятом десятке из своей страны, где говорят, пишут и читают на моем родном языке, уехал только для того, чтобы не участвовать в том, что мне глубоко чуждо.

И оказался в ситуации, когда я должен принимать участие в том, что для меня эстетически мучительно. В конце концов я упал Профферам в ноги. Просил поручить набор другой фирме. Обещал искупить свою вину какими-нибудь сверхурочными трудами. Они помрачнели, как и следовало ожидать. Тут все сходилось: и то, что он себе такое позволяет, и то, что он смеет отвергать нашего любимого писателя и друга. Этому объяснения нет, прощения нет! Думаю, это был переломный момент, после которого отношение Карла ко мне резко изменилось.

Ефимов – «мастер психологической прозы» и «философ» не смог понять причину охлаждения Проффера. А вот «поверхностный» Довлатов очень точно сумел дешифровать американский психотип. Из письма Игорю Смирнову от 1 июня 1983 года:

Когда американца, даже умного – вроде Мейлера – спрашиваешь: «Вы любите русских?», он говорит: «Да, я люблю русских, потому что у меня был русский друг, и он был хороший человек». На вопрос: «Ты любишь сосиски?» американец отвечает: «Да, люблю, потому что их не надо чистить и нарезать». И т. д. Когда же русского спрашивают о чем угодно, он в ответ говорит, что на эту тему иначе не высказаться, как в 400-страничном трактате, причем он заранее предупреждает, что американцы в этом трактате ни хера не поймут…

Прибавь к этому – вечные джинсы, зловонные кожаные пиджаки, гнусный английский, сбивчивую и лихорадочную манеру речи, попытки всучить американскому издателю половину суммы, заплаченной им в ресторане по счету, хроническое сочетание приниженности и апломба – все это есть главное преступление, хуже которого не придумать, а именно – колыхание твоего внутреннего покоя, чего американцы не прощают. Люди здесь (при поверхностном общении) делятся не на хороших и плохих, а на отравляющих твой покой и не отравляющих твоего покоя.

Самонадеянный Ефимов решил, что он не просто наемный работник, а имеет право «колыхать внутренний покой» Профферов. В ответ на простое и ясное задание, связанное с рукописью Соколова, – перформанс «Игоря из подвала». Кундера может не любить Достоевского. Но Кундера не работает в издательстве, выпускающем «Идиота», Бродский не пишет предисловие к стихам Блока. Мрачность Профферов объясняется просто: они поняли, что с Ефимовыми будет сложно и непросто.

Параллельно выкидонам на работе Игорь Ефимов вел лихорадочный поиск места на русских кафедрах. Все безрезультатно:

Славистские журналы регулярно печатали объявления об открывающихся вакансиях на разных кафедрах, и я старательно посылал свои резюме по указанным адресам, хотя понимал уже, что без американской научной степени или хотя бы диплома мои шансы равны нулю. Больше того: по секрету опытные люди сообщили мне, что подобные объявления – пустая формальность, дань невыполнимым правилам equal opportunity employment («равноправия при найме на работу»), и они публикуются уже после того, как кандидат найден и вакансия заполнена.

Странно, что Ефимов не написал текст, разоблачающий коррупцию американской академической жизни, нарушающей принципы свободного рынка. Поняв бесперспективность поиска профессорского места, сотрудник «Ардиса» решает использовать навыки, полученные на новой работе. Ефимовы в рассрочку покупают композер – наборную машину с элементами компьютера. На нем можно набрать страницу текста, сам набор при этом в памяти не сохранялся. Текст распечатывался, и набивалась следующая страница.

Мы решили рискнуть. Подписали бумаги, наскребли требуемую тысячу, и через неделю бесценный аппарат занял почетное место на столе в нашем подвале, превращенном в рабочий кабинет. В первой половине дня, пока Наташа была в школе, на нем работала Марина, а я заступал в вечернюю смену, вернувшись из «Ардиса». Мы не брезговали никакими заказами. Кто-то хотел «издать» свои стихи в одном экземпляре. Кому-то приспичило обзавестись русской визитной карточкой для поездки в Москву. Кто-то хотел разослать русским друзьям красиво отпечатанное приглашение на свадьбу дочери. Но вскоре появились и солидные заказчики.

Ефимовы регистрируют компанию «Эрмитаж», занимающуюся предпечатными и редакционными работами. В письме к Довлатову от 15 июля 1980 года об этом говорится с некоторой осторожностью:

Еще посылаю рекламку новой фирмы, которая организовалась здесь под нашим с Мариной руководством. Покажите Грише и всем, кому это может быть интересно. В газете пока рекламировать не надо (хотите напечатать собственную книгу! сделаем в лучшем виде! улучшим стиль!), но потом, если дело пойдет, – попросим.

Показательно, что Ефимов обещает улучшить стиль неизвестным доверчивым жертвам. Уже 10 августа хозяин «Эрмитажа» отбрасывает колебания и отправляет Довлатову рекламное объявление для размещения в «Новом американце»:

ХОТИТЕ ИЗДАТЬ СОБСТВЕННЫЙ РОМАН?

ПОЭМУ? ПЬЕСУ? ИССЛЕДОВАНИЕ? МЕМУАРЫ?

В новой фирме ЭРМИТАЖ это обойдется вам не дороже 15 долларов за страницу.

И не позже чем через 4 месяца вы получите на дом ящики с полным тиражом ваших книг (500 экземпляров? 1000? 1500?) плюс список адресов 30 крупнейших магазинов, торгующих русскими книгами во всем мире, куда вы сможете рассылать свое издание для продажи по любой цене, какую сами найдете справедливой и приемлемой.

Обращаться: HERMITAGE, 2269 Shadowool Dr., Ann Arbor MI 48104 USA, tel (313) 971–2968.

Профферы не стали наступать на горло молодому дерзкому бизнесмену. Более того, они передали чете Ефимовых часть ардисовской работы. Из мемуаров Ефимова:

Для Марины главным заказчиком с самого начала оставался «Ардис». Вскоре и я стал увозить часть наборной работы домой. Проффера это устраивало, потому что мой композер в издательстве освобождался и на нем мог работать кто-то другой. Постепенно эта практика сделалась рутинной, и мы решили изменить характер наших деловых отношений. Моя рабочая неделя сокращалась с сорока часов до двадцати, и, соответственно, вдвое уменьшалась зарплата. «Ардис» давал заказы на наборную работу новорожденной фирме «Эрмитаж», а Ефимов приезжал в издательство исключительно для того, чтобы заниматься редактурой и корректорской вычиткой русских текстов. Уезжал я обычно в час дня, когда Профферы еще не появлялись.

В письме Довлатову от 5 февраля 1981 года Ефимов пишет, что его устраивает подобная ситуация:

Нашу публикацию в газете видели, остались довольны. Но объявление можно пока перестать печатать: во-первых, толку нет, а во-вторых, у нас заказов выше головы, ибо Ардис перевел меня на половинный рабочий день с тем, чтобы основную массу наборной работы делал ЭРМИТАЖ. Обе стороны довольны.

«Новый американец» неоднократно печатал рекламные объявления «Эрмитажа». На них давались скидки или помещались вообще бесплатно: в порядке взаимозачета, в обмен на тексты Ефимова, что газету совсем не украшало. Постепенно руководство «Эрмитажа» пришло к выводу, что наборные услуги сами по себе не привлекают потенциальных клиентов:

Печатала газета и рекламу созданной нами наборной фирмы «Эрмитаж». На нее начали откликаться потенциальные заказчики из Нью-Йорка и других городов. Увы, когда они понимали, что мы предлагаем только набор, а не полное изготовление-издание книги, деловые переговоры обрывались. Платить отдельно за набор, а потом искать где-то издателя – это казалось людям слишком громоздким и ненадежным.

Встал вопрос об оказании полного цикла издательских услуг: от редактуры рукописи до ее печати. Но идея возникла не сама по себе, в результате исследования рынка. Во многом она обязана той самой конференции в Лос-Анджелесе, о которой я так много говорил:

Вспоминаю, что именно в телефонных переговорах с Довлатовым мелькнуло впервые это сочетание слов: «Русская литература в эмиграции. Конференция, организованная Университетом Южной Калифорнии». Да, вот так. Нашлись в Америке люди, способные ценить русских писателей-эмигрантов. В рекламной брошюре сообщалось, что конференцию, намеченную на май 1981 года, финансировали Национальный гуманитарный фонд США, Фонд Рокфеллера, Фонд Форда, кафедры различных университетов. Карл – один из устроителей. Неужели он вам еще ничего не сказал? – удивлялся Довлатов. – Среди участников, я знаю, будет народ не только из Америки, но также из Европы, Израиля, Канады. Всем оплачивают дорогу и три дня пребывания там. Странно, что вам еще не сообщили.

Я постарался скрыть удивление и досаду. В конце концов, мы с Профферами встречались довольно редко, они могли и забыть. Но недели шли за неделями, мы встречались, обсуждали дела. О конференции – ни слова.

Ефимов ждет, что Проффер заведет с ним разговор о предстоящем событии. Карл молчит. Писатель в тягостном раздумье: чего добивается хозяин, почему он не спускается в подвал? Ждет униженных просьб? Наконец приходит письмо от хорошо знакомой нам Ольги Матич. Но, увы, в конверте не приглашение, а просьба назвать талантливых писателей, которые могут принять участие в работе конференции. При этом Матич ссылается на Проффера, отрекомендовавшего своего работника в качестве знатока современной литературы. Да, Ефимов знал того, кто мог бы украсить симпозиум русских писателей. Но как сказать это Матич?

Я сидел над этим письмом и пытался вообразить, какие чувства должны были играть в душе профессора Проффера, когда он сочинял этот хитрый кошачий ход над норкой маленькой эмигрантской мышки. Ждал ли он, что я унижусь и сам попрошу профессора Матич включить меня в список приглашенных? Или что приду к нему просить о том же? Рядом на столе лежал каталог издательства «Ардис» на 1980–1981 годы, разосланный уже на тысячи адресов. В нем фигурировали четыре книги Игоря Ефимова: уже изданные «Метаполитика» и «Практическая метафизика», запланированный роман «Как одна плоть» и включенная в раздел «Книги других издательств» – «Без буржуев». Обложку каталога украшали семейные фотографии Профферов и Ефимовых, гуляющих с детьми по улицам Энн-Арбора. Почему же профессор Проффер не включил своего сотрудника в число приглашенных? Ну, наверное, он не считает его достаточно талантливым, чтобы быть удостоенным такой чести.

Интересно, что мемуарист умалчивает, ответил ли он на письмо Матич. Скорее всего, нет, иначе фамилии рекомендованных были бы упомянуты. Рука не поднялась. Можно предположить, что о коварстве работодателей узнал весь ближайший круг писателя. Я уже цитировал письмо Довлатова от 14 января, в котором он рассказывает о своем особом бартерном пути на конференцию. Вот еще отрывок из письма, предваряющий историю с приглашением, выбитым Эмилем Дрейцером:

Игорь, мне кажется, Вы огорчились, что Вам не сообщили о конференции. Я хочу только сказать, что в механизме этого дела – сплошной хаос, произвол и бардак.

В словах Довлатова сочувствие, явная неловкость оттого, что он попал в список приглашенных, а маститый Игорь оказался не у дел. Ефимов принял решение не просить милостей у Карла и даже не упоминать о конференции. Но при этом он зачем-то написал письмо с претензиями. Но не отправил его. Но сохранил для истории и воспроизвел его в мемуарах:

Карл и Эллендея!.. Я понимаю, что можно получать удовольствие от причинения неприятным людям неприятных эмоций, понимаю, что, наверное, попал уже в эту категорию. Одно непонятно: какое удовольствие оскорблять человека, который вам так многим обязан, который зависит от вас до такой степени, что наверняка не сможет пикнуть в ответ? Но вот что мне пришло в голову: может быть, вы, из-за моей сдержанности, думаете, что все прежние обиды не достигали цели, и хотите пробить мою «толстокожесть»? Поверьте – они вполне достигали – я просто старался не показывать виду. И то, что мне не отвечали неделями на жизненно важные для меня вопросы, и то, что другие книги уходят в печать раньше моей – объявленной и обещанной, и то, что о конференции в Калифорнии я узнал на стороне, и много-много другого – все это вполне достигало цели и причиняло боль.

В списке обид все собрано в кучу: глумливое молчание Профферов по поводу «жизненно важных вопросов», затягивание с выходом книги и загадочное «многое-многое другое». Конечно, конференция пробила толстокожесть Ефимова. Вот этот момент нуждается в комментарии. В первой книге я писал о счастливом свойстве автора мемуаров. Он жил со спокойным, ясно осознаваемым чувством своего таланта. С неменьшей уверенностью Ефимов ждал того, что мир оценит и вознаградит его. И мир откликался. Невероятно раннее членство в СП, книги, журнальные публикации. Парадокс, но сильный удар по ощущению своей избранности нанесла не мерзкая советская власть, а прогрессивный издатель Проффер. Еще больнее оттого, что «отряд не заметил потери бойца». Никто не писал, не звонил Матич с просьбой пригласить Ефимова, оперативно исправить ошибку, ставящую под удар проведение конференции.

Ударом на удар:

В начале марта 1981 года я разослал письма знакомым писателям-эмигрантам, извещая их о своем намерении, приглашая присылать рукописи в новое издательство. Многие откликнулись, издательский портфель стал быстро наполняться. К маю мы смогли выпустить первый каталог, в котором объявляли о девяти запланированных книгах. Среди них были: сборник пьес Василия Аксёнова, роман Георгия Владимова «Три минуты молчания» (без цензурных изъятий, сделанных в советском издании), сборники рассказов Руфи Зерновой и Ильи Суслова. Список открывало имя Сергея Аверинцева – я давно мечтал издать под одной обложкой репринты его статей, печатавшихся в журнале «Вопросы литературы» в 1960-е годы. Он был единственным нашим автором, жившим в тот момент в России, но я полагал, что перепечатка на Западе материалов, одобренных советской цензурой, не может представлять никакой опасности для него.

Тут тоже все замечательно. Эмблемой издательства Ефимовы выбрали изображение парусного корабля со шпиля Адмиралтейства. Знаково и точно. Свою высококультурную работу издатель намерился начать с банального книжного пиратства. Мило, что Ефимов называет Аверинцева «нашим автором», сводя проблему к вопросу о безопасности обнесенного философа.

Также забавно, как мемуарист объясняет техническую подготовку к началу работы издательства:

Адреса главных магазинов русской книги были собраны мною еще в Вене, адреса главных американских библиотек мы без труда нашли в специальных справочниках. Наш каталог представлял собой просто рекламную листовку, без труда влезавшую в стандартный конверт, поэтому рассылка нескольких сотен экземпляров обошлась не очень дорого. И какое это было счастье – получить в конце апреля первые заказы.

Предположу, что на практике все получилось еще легче, если учесть место работы главы нового издательства. Кроме того, Ефимов мог спокойно отобрать для будущих публикаций отвергнутые «Ардисом» рукописи. И вот конференция началась:

Между тем в Лос-Анджелесе открылась конференция русских писателей в эмиграции. Профферы уехали на нее, «забыв» объяснить мне, куда они едут.

Непонятно, почему Профферы должны отчитываться о своих поездках наемному работнику? Коварный Карл после возвращения посетил подвалы и два часа развлекал Ефимова веселыми историями, передавал приветы от участников конференции. Стиснув зубы, «Игорь из подвала» внимал речам начальника. Он тоже приготовил для Профферов сюрприз. Уезжая в свой домашний подвал, он подбросил на стол Карла письмо, в котором находился каталог «Эрмитажа» и послание от четы Ефимовых:

5.16.81. Привет вам, Карл и Эллендея! Хотите верьте – хотите нет, но мы, начиная эту затею с собственной фирмой, действительно не предполагали, что жизнь так быстро станет подталкивать нас в сторону превращения в издательство. Но что было делать? Люди не хотели давать нам заказы, если мы не брали на себя и всю остальную работу по выпуску книги и дальнейшему ее распространению. Значит, пришлось разворачивать и печатание, и рекламно-торговую часть, и все остальное.

Мы очень надеемся, что вы нас не проклянете за это, не рассердитесь, не назовете «змеей, пригретой на груди». Ведь никакой серьезной конкуренции мы вам не составляем. Все лучшие рукописи, как и прежде, будут поступать сначала к вам – и благодаря авторитету «Ардиса», и благодаря тому, что вы можете финансировать их издание. Карл много раз выражал даже удовольствие, когда видел вещь, отвергнутую «Ардисом», напечатанной в другом месте. Он даже высказывал убеждение, что почти все русские книги – убыточны. Я с этим не согласен, думаю, что небольшой доход с них можно получать (достаточный для наших запросов), но, конечно, он несравним с тем, что приносят «Ардису» английские издания в твердых обложках.

Какой бы ни была ваша реакция (презрительной, возмущенной или снисходительно-одобрительной, как к неопытным щенкам), хотелось бы, чтобы она была выражена прямо, не растворена в тягостном затяжном молчании. Какой бы ни была ваша реакция, мы никогда не забудем, что именно благодаря вам мы были избавлены от тягостной неопределенности даже в первые месяцы эмигрантского пути, что это вы поддерживали нас и направляли наши первые шаги в Америке, что это у вас научились мы книгоизготовительному ремеслу.

Всего вам успешного, доброго и процветающего,

Игорь, Марина.

Замечательный привет, с подробными и невнятными объяснениями на грани оправдания и ехидными подмигиваниями: «Спасибо, что научили ремеслу». Через три дня пришел ответ:

Настоящим письмом Вы уведомляетесь, что с 1 июня 1981 года Вы освобождаетесь от обязанностей редактора в издательстве «Ардис».

Ефимов сокрушается, сетуя на жестокость Профферов, обрекающую его семейство на страдания. Весной к ним из Союза приехала мать Ефимова – Анна Васильевна – известный мастер мягкой игрушки. Замечу от себя. Вряд ли для владельцев «Ардиса» поступок Ефимова был неожиданным. Лихорадочная деятельность: рассылка писем к потенциальным авторам, составление каталога не могли происходить в абсолютной секретности. Проффер – поклонник Набокова – скорее всего, наслаждался атмосферой игры, подспудно бурлящих страстей. Странно представить, выдумать причину, по которой он должен сохранить за Ефимовым место.

Нельзя не согласиться со словами Николая Ускова:

Ефимов ни тогда, ни много лет спустя, когда писал свои воспоминания, так и не понял, сколь сомнительно выглядел его поступок: будучи сотрудником «Ардиса», он завел свое издательство, продолжая получать зарплату у Профферов, используя их контакты, симпатию к бренду и к нему лично – как доверенному лицу Карла.

Тридцатого мая Ефимов пишет письмо Довлатову. Обычно немногословный и деловитый, он в нем «расстегивается». От сдержанного, «благородного тона» послания Карлу и Эллендее ничего не остается:

Дорогой Серёжа!

Наша главная новость: Профферы не вынесли обиды и увольняют нас. Причина: оставаясь в Ардисе, мы будем красть производственные и торговые секреты и использовать их для Эрмитажа.

Марина ждала именно этого, но я все же был поражен. Хотя не стоило бы: ведь на моих глазах несколько месяцев назад они планировали здесь удушение РУССИКИ, подговаривали Аллоя не продавать тем свои книги, замышляли конкурирующий магазин в Нью-Йорке. Ментальность мелкого гангстера полностью восторжествовала. Я уже говорил Вам, что в них очень много советского (как-то получилось, что общение с русской литературой не добавило им ни широты взгляда, ни глубины души, а заразило чертами партийного чиновника): подозрительность, скрытность, планы, в три раза превосходящие возможности, штурмовщина, презрение к собственным обещаниям, презрение к загубленным надеждам людей, доверившихся им, и т. д. Теперь, для завершения картинки, добавилось последнее: шпиономания. (Среди их мечтаний: украсть список подписчиков «НРС»: то-то добавилось бы у Ардиса покупателей!)

Причину своего увольнения основатель «Эрмитажа» назвал верно. По поводу презрения к «загубленным надеждам» тоже все понятно. Как я и говорил, отвергнутые «Ардисом» авторы могли найти пристанище у сердобольного хозяина «Эрмитажа».

Довлатов в ответном письме от 4 июня выражает поддержку начинанию Ефимовых, но деликатно обходит вопрос о «мелких гангстерах»:

То, что вы расстались с Карлом, в практическом смысле, наверное, худо, а в метафизическом – естественно и нормально. Куда ни кинь, выходит «Практическая метафизика». Если уж «Эрмитажу» суждено развиваться, то это должно было произойти. Надеюсь, вы уцелеете.

В письме Игорю Смирнову от 20 августа 1981 года Довлатов также с симпатией пишет о рождении нового издательства:

Игорь Ефимов стал бизнесменом. До этого работал в «Ардисе» у Проффера. Сейчас открыл полиграфическое дело. Подобных русских начинаний масса, даже у меня есть крошечная типография, но простые Игоревы качества – честность и пунктуальность – создают ему на общем говенном фоне явные преимущества.

При всем злоязычии Довлатов помнил ту помощь и поддержку, которую получал в трудные моменты жизни. Это было не так уж и сложно. Моментов таких много, а помощи – гораздо меньше. Профферы, издав «Невидимую книгу», вселили в него уверенность, когда казалось, что выхода просто нет. Напомню, что «Невидимая книга» вышла после запрета на публикацию «Пяти углов» в Таллине, возвращения в Ленинград, рассыпающейся семейной жизни, прогрессирующего алкоголизма. Для Довлатова, самооценка которого всегда колебалась между отметками «низкая» и «очень низкая», публикацию первой его книги следует назвать без преувеличения спасением. Холодноватая симпатия Ефимова к «литературному неудачнику» также важна на фоне равнодушия к Довлатову со стороны профессиональных писателей.

Отмечу, что Ефимов крайне ревниво относился к контактам своих друзей и знакомых с Профферами. Обычно деловитый и лаконичный в переписке с Довлатовым, он мог заметно взбодриться, если речь заходила о его бывших работодателях. Показательно письмо Довлатову от 7 апреля 1982 года:

Не могу скрыть от Вас – меня огорчило замечание, оброненное Вами в разговоре по телефону. Конечно, я знал, что Проффер поливал и поливает меня за глаза (начал задолго до разрыва), так что практически у меня уже нет надежды когда-нибудь получить работу в американском университете. Конечно, я знал, что все его обвинения (против меня, против Лёши, против Вас и против десятка других) похожи на обвинения, выдвигавшиеся месье Пьером против Цинцинната Ц.: черствость, бездушие, необязательность, неблагодарность. Но у меня была иллюзия, что где-то, время от времени эта волна клеветы должна наталкиваться на моих друзей и встречать хоть какое-то (пусть слабое и безнадежное) сопротивление. Что друзья могут по крайней мере сказать, что Ефимова даже враги не могут поймать на вранье, а Проффер лжет всегда, если только у него есть надежда не быть пойманным с поличным.

Судя по всему, ничего такого Вы не сказали (с кем был разговор? с Полем Дебрецени?).

Больше того: через неделю я узнаю из газеты, что у Вас нет среди американцев лучшего друга, чем мистер Проффер. Плохи тогда Ваши дела в Америке. Не от этого ли «друга» Вы бегали, когда он пытался встретиться с Вами в Нью-Йорке? Не он ли так и не смог вытянуть Вас на разговор во время конференции на Западном побережье? А может, Вы просто почувствовали после визита в Северную Каролину, как страшно иметь его в «не друзьях»?

Я не сержусь, но все это мне горько. Похоже, что я и перед друзьями скоро должен буду оправдываться: зачем так обидел доброго и доверчивого профессора.

Ну, хватит об этом.

Надеюсь, увидимся в конце мая. Жму руку,

Ваш Игорь Ефимов.

Обещание не сердиться и большевистское «жму руку» не могли скрыть раздражение старшего товарища. И Довлатов отреагировал точно так, как рассчитывал Ефимов. Он написал ответное письмо 12 апреля. По объему оно превышает послание Ефимова в шесть раз. Довлатов оправдывался, каялся, признавал вину: частично, полностью, потом снова частично:

Дорогой Игорь!

Как это ни странно, Ваше письмо обрадовало меня, поскольку в нем звучит человеческая нота, а именно – нота досады по отношению ко мне, что возможно лишь при общем дружеском, заинтересованном чувстве. Я же этого чувства добивался многие годы, дорожу и горжусь им чрезвычайно и потому едва ли не в торжествующем настроении приступаю к оправданиям.

Нет ни одного человека в мире, в глазах которого менее, чем в Ваших глазах, я хотел бы выглядеть мелким, ловким и трусливым человеком. (Если окинете взглядом мои знакомства, то убедитесь, что я не преувеличиваю.) Что и говорить, я многое делаю бездумно, небрежно и претенциозно, что-то пишу и затем сожалею об этом, и так далее. Но в какой-то части своего поведения я могу оправдаться перед Вами. Я бы только просил, чтобы это письмо прочитала также и Марина, поскольку высоко ценю женскую чуткость, а на Марину рассчитываю особенно, и даже вроде бы и раньше прибегал к ее душевному посредничеству.

Как видим, Довлатов пытается надавить на «женскую чуткость» жены строгого Ефимова. Чтобы та заступилась, предложила принципиальному супругу простить отступника:

Клянусь Вам, я не помню, кто именно, но кто-то в общем потоке разговоров сказал примерно следующее:

«Конечно, Проффер – гад, что сначала эксплуатировал, а затем уволил Игоря с его женщинами, но и Проффера следует понять, его доводы надо выслушать – как-никак Ефимов создал рядом с Карлом свое издательство, и чувства Проффера понятны…» Я, честное слово, не помню, кто это говорил, но не Дебрецени, и вообще – не американец, а русский, может быть, какой-нибудь Юз, или Люда, или Майя Аксёнова, я не помню – кто, но хорошо помню, что это был русский язык, и что говорилось это не с осуждением в Ваш адрес, а с призывом к объективности.

Если бы я почему-либо счел возможным занять в этом вопросе объективную позицию арбитра, то, наверное, согласился бы, что надо выслушать Вас, Проффера, выверить всяческие подоплеки и контексты, и тогда уже что-то решать. Но я такой позиции не занимаю, не хочу и не имею права занимать. Проффер мне не близкий, чужой человек, отношение же к Вам вполне однозначное и простое: я Вас люблю и уважаю как писателя и человека за талант, ум и порядочность. Сделав минимальное усилие (до чего Вы никогда не унизитесь), Вы бы тотчас убедились, что это отношение выражалось мной неизменно в беседах со всеми людьми, с которыми я считал нужным или возможным обсуждать Вашу личность. Я не помню, чтобы я проделывал это горячо, или, тем более – размахивая кулаками, но никакого другого чувства я никогда не питал и не выражал. Что не мешало мне подшучивать (как мне казалось, совершенно дружески) над какими-то Вашими чертами.

Писатель уверяет, что не мог «оклеветать» Ефимова чисто по техническим причинам – Профферы избегали говорить с ним о своем бывшем служащем:

Никогда после Вашего разрыва с Карлом ни он, ни Эллендея ни единым словом в моем присутствии не обмолвились о Вас. Если бы такой разговор произошел – неважно, в каком духе и тоне – то можете быть совершенно уверены, что, дождавшись первой же паузы, я бы выразил свое отношение к Вам, однозначное и уже упомянутое в этом письме. И мне бы совсем не потребовалось говорить, что «даже враги не могут поймать Ефимова на вранье», потому что такое заявление унижало бы Вас, Вы не школьник и Ваши достоинства неизмеримо выше элементарной правдивости, и так далее.

Я даже предполагаю, что Карл и Эллендея не случайно исключили в разговорах тему отношений с Вами, будучи уверены, что я не только не поддержу подобного разговора, но и выскажусь безусловно противоположным образом. Изо всех сил напрягая свою память, зная свою неуемную болтливость, я, тем не менее, не могу вспомнить ни единого случая, когда бы я, под влиянием словесной расслабленности или какого бы то ни было случайного чувства, допустил в Ваш адрес высказывания, которые можно было бы истолковать иначе, чем абсолютно дружеские и уважительные.

Я так подробно цитирую письмо Довлатова не столько из-за его информативности, сколько по причине его особенности. Ироничный, всегда придумывающий оригинальные ходы, словесно точный до отточенности писатель здесь превращается в ребенка, оправдывающегося перед взрослым. Поток слов подчеркивает растерянность. Чем больше Довлатов «объясняется», тем он выглядит неуверенней. Оказалось, что выход книг, руководство газетой, публикации в «Нью-Йоркере» не изменили внутреннего состояния ленинградского литературного неудачника. Профилактическая выволочка, устроенная Ефимовым, напомнила о том, что Довлатов не забывал. Даже если бы он этого захотел.

Глава седьмая

Драматические события не обошли и «Нового американца». Еженедельник вел борьбу не только за умы и кошельки подписчиков. К середине 1981 года число последних составляло более 3200 человек. Полемика нередко перерастала в открытую газетную войну. Первой и самой легкой ее жертвой стала «Новая газета», которую, как мы помним, открыл Евгений Рубин после своего ухода с поста главного редактора «Нового американца». Нельзя сказать, что его газета процветала, она просто была. Внешне представлялось, что богатство кадров – бывших советских журналистов, писателей, ученых-гуманитариев, экономистов – при наличии финансовых возможностей позволит запустить любой издательский проект. На практике дело обстояло несколько иначе.

В свою команду главный редактор «Новой газеты» пригласил Павла Дембо, из-за которого и произошел конфликт между Рубиным и остальными сотрудниками «Нового американца». Павел пришел и быстро ушел:

Меня покинул единственный наемный служащий Паша Дембо. Он устал гоняться за Синей птицей в виде работы по специальности и существовать на 130 долларов в неделю, он поступил на курсы программистов.

Потянулись на выход и прочие причастные к изданию:

Приданный «Энифототайпом» мне в замы Юра Штейн ушел так же, как и пришел, – вместе с парнями из Черновцов.

Счастливый случай свел Рубина с Павлом Давыдовичем Палеем, человеком трудной, интересной судьбы. Кавалер ордена Красного Знамени за подвиги в финской войне. Лагерный сиделец за антисоветский анекдот. Жертва омерзительных издевательств со стороны кровавых сталинских палачей, не утративший мужества и стойкости:

Однажды Палея по приказу следователя привязали голым к дереву рядом с болотом. Над ним вились тучи комаров, которых он не мог отогнать. Комары пили из него кровь. Издевательства изувера-следователя привели к тому, что Павел откусил ему нос.

Оттрубив семнадцатилетний срок, Палей устраивается на работу в легендарную золотодобывающую артель Вадима Туманова. Ну и самое главное. То, ради чего орденоносец познакомился с редактором «Новой газеты». Палей – один из ближайших друзей Владимира Высоцкого. Смерть друга заставила Палея облечь свои воспоминания в слова:

Он обращался к журналистке Людмиле Кафановой, с которой давно знаком. Она пишет статьи в «Новом американце». Кафанова сказала, что газета может отвести Высоцкому не более страницы, и согласилась записать воспоминания Палея. Когда приступили к работе, какие-то странные звуки заставили прервать его рассказ. Он поднял глаза на Кафанову и понял, откуда они исходят. Та похрапывала во сне.

О дружбе с великим бардом Палей написал «Повесть о Высоцком». «Новая газета» печатала ее частями на протяжении шестнадцати номеров. Видя трудности Рубина, многоопытный Палей предлагает свою помощь. Рубин без колебания делает его своим компаньоном. С уважением о Палее отзывается и Довлатов. Из письма Ефимову от 31 августа 1983 года:

У Лены полно работы и без Карла, в общей сложности она заработала в «Ардисе» 3500 долларов за два года, при том, что Карл всегда задерживает плату, чем, откровенно говоря, меня чуть-чуть раздражает. В любую минуту Лена может начать набирать «Новую газету» и иметь дело с очаровательным в денежных вопросах Рубиным или как минимум честным Палеем.

Честный Палей принялся за работу сразу, без раскачки. Узким местом «Новой газеты» являлась система доставки газеты:

Первым делом он порвал с компанией, развозившей по Нью-Йорку тысячи газет и журналов на разных языках. Ее заменили два молодых человека, взявших развозку на себя. Не знаю, как удавалось им на своих машинах доставлять газету в сотни киосков к шести утра. Меня это не касалось: идея Павла не может быть ложной.

Компания раз в месяц присылала нам чеки за проданные газеты. Пашины курьеры привозили ему раз в неделю наличные. Втроем они усаживались вокруг стола, заваленного помятыми зелеными бумажками и горами мелочи, и пересчитывали выручку. Об итогах партнер меня не информировал, да меня это и не заботило.

Занятия по оптимизации службы доставки «Новой газеты» не помешали Палею оставаться другом Высоцкого. Он выступил как продюсер документального фильма «Пророков нет в отечестве своем», вышедшего в 1981 году. Режиссером фильма был Михаил Богин, известный в Союзе по фильмам «Зося» и «О любви». Картина привлекла к себе внимание. Об этом пишет Ефимов в письме к Довлатову от 20 ноября 1982 года:

Вчера ездили в Детройт, смотрели фильм про Высоцкого.

Интересно было увидеть на экране знакомых знаменитостей. Две истории там особенно запомнились: как Высоцкий приехал в 2 часа ночи к Аксёнову в пору травли и предложил ему 1000 рублей в подарок, чтобы он «не менял свой образ жизни»; как он недели мучился из-за того, что обожаемый им киноактер Чарльз Бронсон, к которому он кинулся на веранде отеля, сказал, не оборачиваясь: «Го эвэй». Фильм возит Палей и, кажется, неплохо зарабатывает, зал был полон. Это не тот ли, который химичил с телевидением в Нью-Йорке.

Освободившись от финансовых забот, Рубин сосредоточил все силы на газете, пытаясь сделать ее интересной и яркой. Один из способов – полемика с «Новым американцем». Заметили это и в его бывшем издании. Из довлатовской колонки редактора «Мне позвонил знакомый…»:

Мы готовы отвечать на критику. Реагировать на хамские выходки – глупо.

Кто сказал, что мы презираем «Новую газету»? Вовсе нет.

И мы не отказываемся ее упоминать. Лишь бы нашелся достойный повод…

Более того, я регулярно перелистываю «Новую газету». Покупаю ее каждую неделю. Хотя подписаться не решаюсь. Я не считаю эту газету вредной или опасной. В ней попадаются интересные материалы. Особенно те, что перепечатаны из других журналов. Например, Игорь Бирман, Суслов, Зиновьев…

Мне очень нравятся корреспонденции Лимоергера. Занятны переводы Козловского, обозрения Габая. Очерки Богачинской, как минимум, гораздо профессиональнее ее стихов.

Сам Евгений Рубин – добросовестный, опытный журналист. Лучшие его вещи мы бы охотно печатали. И я надеюсь, еще будем печатать.

Короче, газета вовсе не плохая. Правда, не очень яркая и талантливая. Чуточку скучная и однообразная. Без собственного мнения. Без дискуссионных и проблемных материалов. Но – информативная, скромная и по-хорошему заурядная.

От души желаю ей – выжить. Преодолеть финансовые трудности. С успехом распродать замечательные картины Шемякина. Победить читательскую инертность. Обрести свое творческое лицо. Научиться самостоятельно мыслить. А хулиганить и грубить, я думаю, они перестанут. Это, как говорится, болезни роста.

Не мог пройти Довлатов мимо попыток «добросовестного, опытного журналиста» выразить тончайшие изгибы своих мыслей на бумаге. Из текста в «Новом американце» (1981 год, № 81):

В заключение я предлагаю читателям маленький ребус. Вот что написал обо мне Евгений Рубин («Новая газета», № 67, стр. 5):

«Мы вполне допускаем мысль, что среди читателей этих заметок могут найтись некие скептики, утверждающие, что в процессе осуществления собственной идеи нашего автора, который мечтает быть ее учеником, есть небольшие отклонения от идеалов чистой морали, чьим поборником он является, но что поделаешь, если жизнь диктует нам свои суровые законы».

Что бы это значило? Как это перевести на русский язык?

Читателей, разгадавших головоломку, просим обратиться в «НА». Выигравшего ожидает награда – годовая подписка. За дело, любознательные!

Обидно, конечно. Самому Рубину своя газета честно нравилась:

Не думаю, что моя газета была хуже «Нового американца». От моей его отличал задушевный – я бы даже сказал, интимный – тон, заданный в «Колонках редактора». Читающему едва ли не в каждой строчке твердили: мы тебя любим, ты нам как член семьи, – и, словно малое дитя, гладили по головке. А если подшучивали над ним, то сразу давали понять: мы сами такие же, мы и над собой смеемся. По мне, эта манера уместней для капустника.

Я такую газету делать не хотел. Да если бы и хотел бы, вряд ли сумел. В моем распоряжении не было тройки Вайль-Довлатов-Генис, с легкостью стиля коренника и умением показать свою эрудицию пристяжных.

Как видите, время пощадило редкостный талант мемуариста писать волнующе, но загадочно. Лошадиная фамилия в русской литературе уже значится. Пришло время лошадиной эрудиции. Честно названная проблема с уровнем знаний неоднократно подводила редактора «Новой газеты». Так, однажды издание родило сенсацию. В американском доме престарелых Рубин обнаружил так называемого отца Сергея Королёва, руководителя советской космической программы. Родитель носил фамилию Король, и ему было целых 93 года. Тут два вопроса. Каким образом Король превратился в Королёва. Ну и затруднение с датами. Сергей Королёв родился в самом начале 1907 года. При самых осторожных подсчетах, гипотетическому папаше едва ли исполнилось тогда шестнадцать лет. Ну и кроме всего, биография конструктора к тому времени была хорошо известна: вышло несколько книг, не говоря уже о статьях и очерках с его жизнеописанием. Нашлось в нем место и учителю русской словесности Павлу Яковлевичу Королёву, ставшему счастливым отцом в тридцать лет. Да, Гениса с Вайлем явно не хватало Рубину.

Отношения между «Новым русским словом», «Новым американцем» и «Новой газетой» приобрели еще более странную форму, когда Седых неожиданно пригласил Рубина на должность ответственного секретаря своего издания. Естественно, что война между «Новой газетой» и НРС прекратилась. Возникла опасность, что совместными усилиями Седых и Рубин осложнят и без того непростое положение «Нового американца». На известие о новом газетном союзе откликнулся Довлатов. Из письма Ефимову от 4 июня 1981 года:

Новости имеются такие. Вайнберг купил «Новую газету», вернее – отдал за мудака-Женю долги. Теперь он будет их набирать, распространять и так далее. Это довольно плохо. Однако не катастрофично. У нас, вероятно, и даже весьма вероятно, будут осенью деньги, тысяч 150. Будем делать ежедневную газету. Еженедельник – клубная затея, «жить с него» нельзя. То есть, можно, но очень бедно.

Но на новом месте Рубин проработал всего лишь 11 месяцев:

Сначала мне платили 400 долларов в неделю, вскоре добавили еще 25. Сто из них я отдавал Палею на семейные расходы.

Процитированный небольшой пассаж из мемуаров Рубина также требует помощи любознательных. Непонятно, кто кому кем приходится. Усыновил ли Рубин своего компаньона или сам стал членом семьи ветерана советско-финской войны? На новом месте ответственный секретарь чувствовал себя не слишком уютно. Рубина, декларативного семьянина, раздражали вольные манеры Якова Моисеевича:

Он, которому было изрядно за семьдесят, никогда не отказывал себе в удовольствии ущипнуть или потрепать по щечке даму из тех, что помоложе, а осчастливленная вниманием босса в ответ кокетливо хихикала. Дам мало-мальски привлекательных он по очереди приглашал отобедать с ним в хорошем ресторане и, разумеется, получал восторженное согласие.

Воспоминания Рубина в этой части отражают действительность. В 2009 году «Радио Свобода» посвятило передачу истории «Нового русского слова», которое в том же году прекратило свое существование. Издатели и работавшие в газете делились воспоминаниями. В их число вошла Людмила Кафа-нова. Да, та самая, которая так неблагодарно отреагировала на устный мемуар Палея:

Вошла в закуток главного редактора, представилась, Яков Моисеевич встретил меня весело и любезно, взял принесенную статью, убей бог, не помню, о чем, посмотрел и сказал: «Нам подходит, будем печатать». После чего завел со мной очень милый разговор о том, о сем, а когда я посчитала, что Андрей Седых и так провел со мной много времени, я встала, чтобы уходить. Главный редактор подошел ко мне, обнял меня за плечи, и я почувствовала, как рука его медленно, но верно движется по моей спине вниз. «Дорогой Яков Моисеевич, – проговорила я сладким, сдобренным большой долей иронии голосом, – я не возражаю против ваших манипуляций вокруг моей спины и ниже, но предупреждаю, это вам обойдется в норковое манто». Седых тут же отдернул руку и захохотал: «А еще совсем недавно было достаточно ланча в дорогом ресторане». «Забудьте о такой дешевке, – смеялась я, – все страшно подорожало».

Думается, что Яков Моисеевич избрал в данном случае неверную методологию. Если бы он начал общение с чтения воспоминаний о встречах, допустим, с Буниным, то переход к более тесному контакту мог осуществиться без особых возражений и угроз с упоминанием меховых изделий.

Конечно, подобная раблезианская атмосфера угнетала Рубина. Увы, несмотря на достаточное количество компромата, он был вынужден молчать. Изгнание сладострастного Меттера так и осталось яркой, но единственной победой морали в мире русскоязычной нью-йоркской журналистики. В любом случае Палей по-родственному навещает мемуариста на его новой работе. Достаточно быстро он сближается с руководством:

Павел посещал меня на работе почти ежедневно. И заглядывал мимоходом к Вайнбергу – поздороваться, задать дежурный вопрос: «Как жизнь?» Его обаяние, его умение высказать симпатию тем, кому он хотел понравиться, не могли не вызвать ответного расположения. Он быстро сблизился с Вайнбергом и его верным адъютантом Мишей Бительманом, которого Валерий представил мне так: «Знакомься, мой великий визирь!»

Все чаще Палей шел прямо к ним, минуя мой кабинет.

Необязательные беседы неожиданно переросли в обсуждение планов. Палей предложил «Новому русскому слову» ту же схему, благодаря которой у «Новой газеты» открылось второе финансовое дыхание, – оптимизацию распространения. К переговорам подключился Седых. Он в итоге и подвел черту:

– Ваш Палей – жулик. Передайте ему, чтобы его ноги больше не было у нас в редакции.

Рубин, как и в случае с его смещением в «Новом американце», прямо, недвусмысленно критично и громко высказал Седых свое несогласие. Он попросту начал орать. Эффект оказался тем же самым – за Рубиным закрывается дверь. Вернувшись в «Новую газету», Рубин разворачивает кампанию по дискредитации «Нового русского слова». Довлатов с интересом наблюдает за происходящим, сетуя на особенности стиля Рубина, которые, как мы уже видели, превращают любой потенциально яркий скандал в нечто невнятное. Из письма Ефимову от 6 апреля 1983 года:

Рубин, наученный мною, но ни черта не усвоивший из моих рекомендаций, затеял вялую и невразумительную тяжбу с Седыхом. Пишет длинно, вежливо, с намеками, понятными лишь трем интеллигентам-велферовцам.

Рубин с Палеем решают уничтожить газеты Седых, еженедельник «Новая газета» в конце сентября 1983 года превращается в ежедневное издание «Новости». Расчет ясный и простой: «Боливар не вынесет двоих». Компаньоны были уверены в успехе. Моральную и финансовую поддержку им обещал Евсей Агрон, авторитетный во всех смыслах бизнесмен. В Союзе он неоднократно сидел по уголовным статьям. В 1975 году Агрон эмигрирует и начинает осваивать ставший впоследствии легендарным район Нью-Йорка – Брайтон-Бич. Сфера его интересов – рэкет, торговля наркотиками, мошенничество с бензином. Не чужим для него был и мир искусства. Майя Розова – жена Агрона – певица, работавшая в оркестре Олега Лундстрема. До эмиграции она смогла выпустить одну пластинку. С ней и Агроном Рубин познакомился во время делового обеда в ресторане «Парадайз». Обсуждались вопросы, связанные с изданием. Можно предположить, что Агрона «Новости» интересовали в качестве «прачечной», через которую можно было бы выводить нелегальные деньги. Наивность Рубина обескураживает. Вот его диалог с честным Палеем во время исторического обеда:

Я шепнул Павлу:

– А он не попытается диктовать нам содержание газеты?

– Если и захочет, не сумеет. У нас договоренность: наша с тобой доля в корпорации пятьдесят один процент. Решаем мы, а нас не расколешь.

Все очень серьезно: корпорация, блокирующий пакет акций. В Союзе об этом можно было прочитать в романах Драйзера. Как всегда, Палей взял на себя самое трудное – финансовую сферу. Президентом назначили его. Казначеем – зятя Палея, некоего Витю. Довлатов в целом одобрительно, в духе ленинской публицистики, отнесся к появлению нового печатного органа в эмиграции. Из письма Ефимову от 29 августа 1983 года:

Рубин 20-го сентября выпускает первый номер ежедневной газеты. Я почти уверен, что она будет еще хуже НРС, но это не важно. Я считаю их затею исторически прогрессивной.

Сложности возникли сразу. Моральную поддержку Агро-на не удалось конвертировать в осязаемый, точнее, читаемый и зримый результат – в рекламу на страницах «Новостей». Тридцать первого декабря Рубиным позвонил Алик Хейфиц – консильери Агрона. У Алика имелась степень кандидата технических наук и отсутствовала нога. В духе славного Сильвера он поздравил семейство Рубиных с Новым годом и передал привет от Агрона:

– Я звоню по поручению Евсея, – сказал Хейфиц. – Нас крайне беспокоят финансовые дела газеты. Она не приносит ничего, кроме убытков. Вкладчики нервничают.

– Но я ведь предупреждал, – раздраженно перебил я собеседника, – что убытки придется терпеть еще долго, полтора года.

– Да, предупреждали. Но мы посоветовались с Пал Давыдычем. Он видит причину малых денежных поступлений в другом. Он считает, что вы делаете не такую газету, какая интересует наших эмигрантов. Не знаю, прав ли он, но мы решили попробовать делать «Новости» в ином составе. После Нового года вы можете не выходить на работу.

К счастью, у Рубина хватило благоразумия не сорваться привычно на крик, благодаря чему мы и читаем его мемуары. Со временем бывший редактор «Новостей» не просто пересмотрел свое отношение к Палею. Он обратил внимание на то, что срок заключения – семнадцать лет – соответствует не политическим, а уголовным статьям. Криминальное прошлое дяди подтвердил и племянник честного Павла, Генка, покаявшийся перед Рубиными. О награде орденом Красного Знамени свидетельствовала лишь потертая справка: «Предъявитель сего…» От себя добавлю еще один момент. Как мы помним, Палей вышел на «Новую газету» в качестве близкого друга Высоцкого. Один из самых известных исследователей жизни и творчества поэта – Марк Цыбульский. Он славится дотошностью, проверяет и перепроверяет факты, отдельные свидетельства. Вот отрывок из его работы «Высоцкий в Сибири»:

Есть такой человек – Павел Палей. Бывший солдат, бывший политзек, бывший старатель в артели Вадима Туманова. В конце 1970-х гг. он эмигрировал в США и через несколько лет стал президентом русскоязычного американского телевидения в Нью-Йорке. В августе–октябре 1980 г. Палей опубликовал в США свои «воспоминания» о Владимире Высоцком. Слово «воспоминания» взято в кавычки не случайно. Во-первых, вспоминать ему было особенно нечего, – знакомство с Высоцким было шапочным. Во-вторых, в его «Повести о Владимире Высоцком» написано так много откровенной чепухи, что даже тратить время на ее опровержение не имеет смысла. (Кстати, однажды сам автор на вопрос, зачем он написал такую ерунду, ответил: «А так интереснее».)

По всей вероятности, Палей общался с Высоцким лишь однажды, во время поездки того по Восточной Сибири. Подтверждением этому являются и фотографии, где он снят рядом с Высоцким, и факты, приводимые им в своей «Повести». (Воспоминания Л. Мончинского опубликованы на несколько лет позже, так что Палей явно пользовался своими впечатлениями.) Пожалуй, рассказ о поездке Высоцкого в Сибирь – единственное достоверное место.

Понятно, что автора интересует прежде всего Высоцкий, чем и объясняется «бывший солдат, бывший политззек, бывший старатель». Безусловно, «случай Палея» типичен для эмиграции, когда практически каждый «изгнанник» смело переосмысливал собственную биографию, исходя из своих вкусов и интересов. Нечто подобное могло быть и в Союзе. Вспомним эпизод из «Наших» Довлатова. Борис – брат Довлатова – после очередного прыжка в бездну заново выстраивает жизнь. Он трудится на «Ленфильме», уверенно, через ступеньку поднимаясь по служебной лестнице. Но тень неблагополучия постепенно накрывает его:

Мой брат по-прежнему делал карьеру. Произносил на собраниях речи. Ездил в командировки. Но параллельно стал выпивать. И ухаживать за женщинами. Причем с неожиданным энтузиазмом.

Его стали замечать в подозрительных компаниях. Его окружали пьяницы, фарцовщики, какие-то неясные ветераны Халхин-Гола.

Разница в масштабах. В Ленинграде «ветеран Халхин-Гола» мог рассчитывать в лучшем случае на бесплатное угощение. В Америке «ветеран финской войны» претендовал на статус издателя. И крупного, иных масштабов в эмиграции не предполагалось, общественного деятеля. Довлатов хорошо понимал ситуацию и этих людей, они персонажи его книг. В ответ на цитированное выше письмо Ефимова, в котором он описывает свои впечатления от фильма, посвященного Высоцкому, Довлатов 24 ноября 1982 года пишет:

Палея я знаю мало, видел два раза. К радио он отношения не имеет, там действовали Эмик и Юлик, два опереточных проходимца. Палей – один из «ближайших друзей Высоцкого», куда входят М. Сорокин, П. Леонидов и еще какой-то Валерий. Я их прозвал «Дети лейтенанта Шмидта».

«Новому американцу» явно повезло – редакция чаще сталкивалась с честными городскими сумасшедшими, чем с явными проходимцами. Возвращаемся к бумажным войнам. Полемика с «Новой газетой» – второстепенный фронт. Основные бои развернулись с «Новым русским словом». Довлатов с коллегами довольно болезненно покусывали главного редактора НРС. Зачастую это делалось партизанскими методами. В № 62 «Нового американца» напечатано письмо «Венера в драповом пальто» некоего В. Когана. Есть явные основания полагать, что за солидной фамилией скрывался сам Довлатов. Формально текст посвящен разбору очерка «Три эмиграции», который написал Седых. Начинается письмо с высокой оценки очерка, названного «фундаментальным документом», «культурным отчетом», «резюме богатой событиями жизни». Закончив с ритуальной похвалой, автор переходит к критической части. Начинает он с неприкрытой издевки:

Андрей Седых покинул Россию много лет назад. Разумеется, все его личные, творческие и духовные симпатии относятся к первой эмиграции. К так называемой первой волне, давшей миру созвездие блистательных литературных имен. Достаточно вспомнить Бунина, Набокова, Замятина, Алданова, Ремизова, Куприна (Да и самого главного редактора НРС).

Понятно, что, заключив в скобки редактора, автор в действительности выносит его за скобки славного перечня имен. «Коган» признает право автора очерка быть субъективным и тут же не без суровости в голосе добавляет:

Но одно дело – быть пристрастным. Совсем иное дело – быть недобросовестным.

Как понимаем, Седых замечен именно во втором. И тут раскрывается главный грех «Трех эмиграций»:

Мне хочется привести лишь один красноречивый абзац:

«…Поражает меня некоторое огрубление нравов, которое принесла с собой третья волна не только в быт, но и в литературу. Вычурность и засорение языка достигли крайних пределов. Пошло это с легкой руки одного писателя с мировым именем, книги которого нужно читать со словарем…

…Считается вполне нормальным прислать в редакцию рукопись рассказа или романа, где все вещи названы своими именами. В былые времена, когда, на худой конец, нужно было пустить крепкое словцо, ставили первую букву, а остальные заменяли точками…»

Увлекшись, критик процитировал два абзаца. Но в каждом по отдельному греху, объединяющихся в ту самую недобросовестность. Во-первых, кто этот писатель с мировым именем, заставляющий Седых использовать словарь? Ответ простой – «величайший прозаик наших дней» Александр Солженицын. Коган с нескрываемой филологической нежностью говорит о языковом богатстве и совершенстве главной книги нобелевского лауреата:

Помимо множества иных достоинств, «Архипелаг ГУЛаг» является шедевром русской словесности. Язык этой книги необычайно разнообразен и богат. Его полифоническое многоголосие отражает структуру российской действительности на бесчисленных уровнях.

Критик ограниченно сочувствует Седых, понимая, как тому нелегко читать произведение, отражающее совершенно незнакомый мир. Но лень – все же грех:

Андрей Седых не виноват. Ему, действительно, непонятны многие жаргонные выражения. Его, действительно, отпугивают забористые местные речения. Ему, действительно, чужды современные казенно-бюрократические выражения. Ему, действительно, внушают отвращение партийно-канцелярские выражения.

Это естественно. Тем не менее, Солженицына читает вся планета. Кто может – без словаря. Кто не может – заглядывает то и дело в словарь. Мало того, Солженицын переведен на шестьдесят иностранных государств. Его читают зулусы и японцы, датчане и арабы. Даже Хомейни читал Солженицына.

Так, может быть, и редактор НРС сделает усилие? Книги Солженицына это заслуживают…

Кажется, еще немного, и автор, оставив прозу, заговорит стихами, используя в качестве заготовки строчки Маяковского о негре преклонных годов, желающего прочитать на языке оригинала описание страданий жертв коммунизма.

Далее автор, оставив Седых в покое, обращается к проблеме языка, на котором говорит и пишет третья волна:

Русский язык не является чем-то законченным и антикварным, требующим реставрации и благоговейного к себе отношения. Русский язык – это живой организм, бесконечно меняющийся, переживающий кризисы и взлеты.

Романтический язык Державина и Марлинского неприменим в сегодняшних обстоятельствах. Каллиграфия Ремизова неадекватна сегодняшним жизненным формам. Орнаменталистика Замятина кажется нам сейчас вычурной и претенциозной.

По поводу романтизма Державина можно поспорить, но здесь в целом выражена позиция Довлатова в отношении украшательств, языковых побрякушек, делающих его «красивым» и «литературным».

Коган предлагает Седых вспомнить, как воспринимались признанная ныне классика в момент своего появления на свет:

Пушкинский «Граф Нулин» долгое время считался безнравственным анекдотом.

«Евгений Онегин» был заклеймен как пошлый водевиль.

Чехов, по утверждению Михайловского, сочинял языком лабазников.

Бабеля судили за порнографию.

Бродского выселили из Ленинграда как тунеядца и аморалиста…

Даже эмиграция не сумела изменить положение дел:

Рукопись «Лолиты» десятилетия блуждала по издательствам. Сейчас набоковскую «Лолиту» проходят в американской школе.

«Темные аллеи» Бунина публиковались со значительными купюрами. (Кстати, в Союзе они были изданы полностью. А в эмигрантском «Новом журнале» подверглись форменному оскоплению.) Из текста было удалено множество выражений, для которых главному редактору НРС потребовался бы словарь.

Неужели этого мало? Разве истории с Буниным недостаточно?!..

Пафос достойный, хотя остаются мелкие вопросы. Например, о сроках «хождения по издательствам» рукописи «Лолиты». Но не будем ловить автора за руку. Обращу внимание на строки, касающиеся того, что, по словам Седых, вслед за Солженицыным распоясались и писатели рангом пониже:

Делить писателей на ранги – старая генеральская привычка. Литература не воинское подразделение. Чины и ранги здесь отсутствуют.

Есть писатели, и есть не писатели. Бездарных писателей вообще не существует. Ибо бездарные писатели, строго говоря, писателями не являются…

Надеюсь, читатели помнят переписку Довлатова с Марамзиным по поводу воинских званий и литературы. Коган практически слово в слово цитирует частное письмо Довлатова, что полностью снимает вопрос об авторстве «Венеры в драповом пальто». Ну а чтобы полностью развеять остатки сомнений, приведу финал текста:

Что сказать в заключение? К счастью, число русскоязычных изданий увеличивается. А значит – литература продолжается…

Именно так: «Литература продолжается» назвал писатель свое эссе о конференции. Причина, по которой Довлатов надел маску В. Когана, вполне ясная. Седых приходится бить Солженицыным, упреки главного редактора НРС содержали то, с чем сам Довлатов безусловно соглашался. Смелые писательские эксперименты, с элементами неприкрытого насилия над языком, нобелевского лауреата действительно требовали обращения к особому словарю. В этом отношении как раз прослеживается связь Солженицына с прозой 1920-х годов: названными Замятиным и Ремизовым, неназванными, но подразумеваемыми Пильняком, Леоновым. Довлатов – противник всякой искусственности, вряд ли присоединялся ко всей планете, увлеченно читающей Александра Исаевича. Кроме чисто литературных резонов, Довлатова отталкивал карнавальный образ, в котором Солженицын явил себя миру. Из письма Юлии Губаревой от 24 декабря 1982 года:

Многие героические диссиденты превратились либо в злобных дураков, как М., либо (как это ни поразительно) в трусов и приживалов из максимовского окружения, либо в резонеров, гримирующихся под Льва Толстого и потешающих Запад своими китайско-сталинскими френчами и революционно-демократическими бородами.

Тлеющая вражда перешла в открытое противостояние после публикации в НРС большого текста Седых с тревожным названием «Кому это нужно?». Произошло это 28 апреля 1981 года. Если учесть, что текст Когана вышел в номере «Нового американца» от 8–14 апреля, то следует сделать вывод: Яков Моисеевич рассердился и не стал следовать сомнительному тезису о температуре мести. Как ни странно, формальный повод для написания статьи – предстоящая конференция в Лос-Анджелесе:

…С недоумением и горечью мы вынуждены констатировать, что в последнее время какие-то загадочные силы пытаются оторвать эмигрантов 3-й волны от общей эмигрантской массы, изолировать их от старых эмигрантов, заключить их в новое гетто.

Мы думали, что писатели 3-й волны вольются в общую эмигрантскую литературу и рады будут продолжать традиции И. Бунина, Б. Зайцева, М. Алданова, будут счастливы ознакомиться с тем громадным культурным и литературным наследием, которое оставляют новоприбывшим их предшественники. Но сейчас их упорно загоняют в гетто. Их уверяют, что «мы наш, мы новый мир построим», им твердят, что у них – особая судьба и своя дорога. Да нет же! Вы, новоприехавшие, пройдете все те этапы, которые ранее были пройдены нами, вашими предшественниками, научитесь правильно пользоваться свободой. Не слушайте тех, кто нашептывает, что старые эмигранты вас «ненавидят». Я мог бы привести тысячи примеров солидарности старых и новых эмигрантов, и наша газета – живой тому пример. 70 лет своего существования мы помогали ВСЕМ эмигрантам, и старым и новым в одинаковой мере. Мы создали при газете Фонд срочной помощи, куда может обратиться каждый нуждающийся: ему помогут, и никто не спросит у него, какой он эмиграции и какой он веры…

Соединив звенья цепи времен и поколений, автор переходит к главному – «Новому американцу»:

…Вот по каким примерам нужно судить всю эмиграцию в целом, а не по тому, что пишут литературные неудачники, затеявшие выпускать в Нью-Йорке свой «еврейский еженедельник на русском языке», редакция которого почему-то думает, что она представляет 3-ю волну. Редакция, которая заблудилась в трех политических соснах и даже не решается объявить себя антикоммунистической. Если уж на то пошло, подавляющее большинство новых эмигрантов стали верными читателями Нового Русского Слова. Об этом свидетельствуют громадное число новых подписчиков и непрерывный рост нашей розничной продажи. Об этом свидетельствуют хвалебные и благодарственные письма, которые мы получаем от новоприбывших. Почему я перешел на столь необычную для нас тему – разоблачения роли еженедельника, который, по-видимому, принял на себя работу, до сих пор успешно выполнявшуюся «Голосом Родины», «Литературной газетой» и специальными корреспондентами «Правды» и «Известий»? Потому что т. наз. «еврейский еженедельник на русском языке» перенял тактику советских газет и уже много месяцев, из номера в номер, атакует Новое Русское Слово и лично его редактора. За эти месяцы я узнал все свои литературные недостатки. Мне объяснили, что наша газета – «скучная», не уделяет внимания «нам», что НРС печатает информационные статьи о том, что происходит во всем мире, вместо того, чтобы писать исключительно о Брайтон-Бич. Почему мы помещаем исторические очерки и воспоминания о старых временах? Почему, почему мы никогда не пишем о нем, о еврейском еженедельнике на русском языке?

А вот Седых и НРС не стесняются своего выстраданного антикоммунизма. Поэтому критика его газеты – игра на стороне красных. Особенно это касается «исторических очерков и воспоминаний о старых временах». Снова обращусь к мемуарам Евгения Рубина, в которых неплохо рассказывается об исторических изысканиях на страницах газеты:

По воскресеньям страницу целиком занимала статья, подписанная: «Академик Николаев». Героями его опусов были члены династии Романовых, занимавшие в течение трехсот лет российский трон. Состояли статьи из перечня деяний коронованных особ, который излагался малограмотным языком. Не верилось, что автор – академик.

Через некоторое время Рубину посчастливилось встретиться со светилом исторической науки. Выяснилось, что Николаев – болгарин, никогда не бывавший в России. Его высокий академический статус не подтверждался ничем, все поглотила тьма тоталитаризма.

Следующее, на что обращает внимание Яков Моисеевич, – сомнительный еврейский характер «Нового американца», объясняя причину скорбного молчания своего издания:

Да потому, что считаем, что этот еженедельник не еврейский и ничего общего с еврейством не имеет, как очень толково разъяснил его руководству раввин М. Х. Левин в статье «Евреи или самозванцы?». Кроме еврейских анекдотов сомнительного качества, они ничего общего с еврейством не имеют. Существует ли хотя бы одна в мире приличная газета, не опустившаяся до бульварного уровня, которая печатала бы подобные антисемитские вульгарные «стишки»:

У Берзона восемь комнат,

Хельги, шмельги, хрустали.

Он не нюхал анэмплоймент,

Он, выходит, пуп земли!..

Или взять, к примеру, Каца,

Был завскладом на Руси.

Хорошо ему смеяться —

У него теперь такси.

Кто приехал за границу?..

Жлоб, простите, на жлобе.

Куперман развозит пиццу, —

Раз – клиенту, два – себе.

Вот идет Гуревич Сема,

На лице сплошной ажур.

Он спасался от погрома,

Но – отправил гарнитур.

И таких «стихов» полторы страницы!.. Ошибка, недосмотр редактора или «двоих с бутылкой» – так называют литературный секретариат этого еженедельника? Да нет же, через некоторое время тот же стихоплет, в том же непочтенном органе опубликовал свое новое творчество – русско-еврейскую пародию на «Евгения Онегина», пересыпанную еврейскими жаргонными словечками. Это до того постыдно, что я не рискую воспроизвести даже хоть один куплет.

Автором «стишков» является знакомый нам Наум Сагаловский, «двое с бутылкой» – Вайль и Генис. Седых, как может, мстит перебежчикам. Наконец, в перекрестье попадают главные враги. Начинает автор, впрочем, с перечисления своих заслуг:

И вот эта компания перебежчиков, литературных неудачников и советских патриотов постоянно, из номера в номер, поучает редактора Нового Русского Слова, как надо вести нашу газету. Я ровно шестьдесят лет работаю в эмигрантской печати. Моим учителем в течение 20 лет был редактор «Последних новостей» П. П. Милюков. Неужели я теперь должен выслушивать советы бывшего вертухая, охранявшего с вышки лагеря заключенных («Шаг вправо, шаг влево – стреляю без предупреждения!»), чтобы стать настоящим редактором? Или смиренно выслушивать советы, которых я не просил, от господина, смертельно обиженного за то, что я не пригласил его на пост помощника редактора – о чем он, впрочем, забыл упомянуть в своей статье? Зато он не преминул желчно написать, что в «Литературной газете» ему платили когда-то отлично и тиражи его книг были громадные, а тут – «позорные» гонорары и ничтожные тиражи! Какая великолепная, готовая цитата для той же «Литературной газеты», для статьи «О жалкой судьбе эмигрантского писателя»! Пожаловался все-таки своему бывшему начальству! Ах, эта ностальгия по авансам Госиздата… Право, не стоило такому человеку эмигрировать.

Ясно, что «бывший вертухай» – Довлатов. «Шаг вправо, шаг влево» имеет отношение к конвойной команде. Но в изложении редактора НРС картина рисуется впечатляющая: Довлатов сверху из пулемета расстреливает «безымянных узников ГУЛАГа». По поводу «смертельно обиженного господина» можно предположить, что Седых имеет в виду Поповского.

В финале автор как-то криво снова выруливает к теме предстоящей конференции и заодно информирует читателей о состоянии своего здоровья:

В заключение хочу спросить: кому нужны и кому на руку эти жалобы? Кому нужна конференция о «писателях 3-й волны»? А ведь будет, будет не только четвертая, но и пятая волны, и сегодняшние новоприехавшие сами когда-нибудь окажутся в положении старых эмигрантов. Каково будет им выслушивать такие упреки?

Новое Русское Слово никогда до сих пор не занималось полемикой с противниками, которые на всех перекрестках кричат, что они собираются уничтожить старейшую газету эмиграции и заодно ее редактора. Мне говорили, что еженедельную травлю они между собой назвали «Операция инфаркт», что по-русски означает: «Операция – сердечный припадок».

Спешу разочаровать молодых коллег: мое кровяное давление нормальное, я прекрасно сплю по ночам и ем с аппетитом. После очередного выпада у меня становится жизнерадостное настроение.

Если разобраться, то Седых говорит следующие вещи. «Третья волна» эмиграции должна присягнуть на верность «первой волне», потому что та «хранила заветы». Какие «заветы»? Приведенные фамилии «классиков» не впечатляют. Бунина практически полностью публиковали в Союзе. Имена Алданова и Зайцева отдавали нафталином и могли привлечь только немногочисленных энтузиастов наподобие Григория Поляка. Размышлять вслух о значении рейда конницы Мамантова для белого дела тоже никому не хотелось. Сами слова Седых об «операции инфаркт», которая по-русски – «сердечный припадок», говорят о безнадежной архаизме «старой гвардии», потерявшей связь с собственным языком. Ну и последние слова о «жизнерадостном настроении» кажутся цитатой из Чехова или Аверченко.

Пройти мимо такого Довлатов не мог. Он пишет открытое письмо, которое появилось на страницах шестьдесят пятого номера «Нового американца» за 10–16 мая 1981 года. Напомню, что сама конференция прошла 14–16 мая. Как видите, буквально накануне поездки в Сан-Франциско Довлатов вынужден «доругиваться».

Он очень точно улавливает парадокс, клеймя советских эмигрантов, Седых фактически воспроизводит лексику по ту сторону «железного занавеса»:

Статья написана абсолютно чуждым Вам языком. Она напориста и агрессивна. Более того, в ней попадаются словечки из уголовно-милицейского жаргона. (Например – «вертухай», как Вы соизволили дружески меня поименовать.) И я искренне радуюсь этому как сторонник живого, незакрепощенного литературного языка.

Я оставляю без внимания попытки унизить меня, моих друзей и наш еженедельник. Отказываюсь реагировать на грубые передержки, фантастические домыслы и цитируемые вами сплетни. Не хочу разбираться, почему Вы извратили тему доклада Андрея Синявского. Зачем приписали Сагаловскому высказывания его героев. За что обидели доктора Проффера. Чем заслужил Ваше неуважение профессор Данлоп.

Довлатов предлагает соблюдать «правила игры», позволяющие свободно высказывать мнение об оппоненте:

Кем только я не был в жизни! «Стилягой» и «жидовской мордой». «Агентом сионизма» и «фашиствующим молодчиком». «Моральным разложенцем» и «политическим диверсантом». Мало того, я, сын армянки и еврея, был размашисто заклеймен в печати как «эстонский националист» (!?!).

В результате я закалился и давно уже не требую церемонного отношения к себе. Что-то подобное я могу сказать и о нашей газете. Редактируемый мною еженедельник – не хризантема. Его можно изредка вытаскивать с корнем, чтобы убедиться, правильно ли он растет. Мне кажется, ему это даже полезно.

Короче, быть резким – Ваше право старшего, или, если хотите, – право мэтра.

Таким образом, меня не унижает форма Ваших словоизъявлений. Меня интересует не форма, а суть.

Далее речь идет о дешифровке претензий редактора НРС:

Чем мы так досадили Вам, господин Седых?

Я могу ответить на этот вопрос. Мы досадили Вам фактом нашего существования.

До семидесятого года в эмиграции царил относительный порядок. Отшумели прения и споры. Распределились должности и звания. Лавровые венки повисли на заслуженных шеях. Затем накатила третья волна.

Как и всякая человеческая общность, мы – разнородны.

Среди нас есть грешники и праведники. Светила математики и герои черного рынка. Скрипачи и наркоманы. Диссиденты и работники партаппарата. Бывшие заключенные и бывшие прокуроры. Евреи, православные, мусульмане и дзэн-буддисты.

Ну и, наконец, Довлатов говорит главное:

Вы пишете:

«Есть только один враг – коммунизм…»

Это неправда. Коммунизм не единственный враг. Есть у нас враги и помимо обветшалой коммунистической доктрины. Это – наша глупость и наше безбожие. Наше себялюбие и фарисейство. Нетерпимость и ложь. Своекорыстие и продажность.

Может, это и жестоко, но Довлатов покушается на святая святых первой русской эмиграции – борьбу с коммунизмом. Точнее, с большевизмом, в изложении напоминающим деникинскую пропаганду. Оказывается, что в «чекистских темницах» выросли поколения, умеющие разделять личное и общественное, оставаться внутренне свободными, несмотря на все лозунги и плакаты. Косвенно это свидетельствовало об очеловечении режима. Этого старая эмиграция допустить не могла:

И Вы, господин Седых, забили тревогу. Вы отказались поместить нашу рекламу. Запретили своим авторам печататься у нас. Стали обрабатывать наших партнеров и заказчиков.

Теперь Вы хитроумно объявляете себя жертвой политической критики. А нас – советскими патриотами и функционерами КГБ.

Довлатов продолжает давить, показывая смешную, нелепую сторону ритуальной, постановочной борьбы с чекистскими лазутчиками:

Дома бытовало всеобъемлющее ругательство – «еврей». Что не так – евреи виноваты.

Здесь – «агенты КГБ». Все плохое – дело рук госбезопасности. Происки товарища Андропова.

Пожар случился – КГБ тому виной. Издательство рукопись вернуло – под нажимом КГБ. Жена сбежала – не иначе как Андропов ее охмурил. Холода наступили – знаем, откуда ветер дует.

Слов нет, КГБ – зловещая организация. Но и мы порой бываем хороши. И если мы ленивы, глупы и бездарны – Андропов ни при чем. У него своих грехов хватает.

А у нас – своих.

Так зачем же нагнетать мистику? Зачем объяснять свои глупости и неудачи происками доблестных чекистов?! Зачем в благодатной Америке корчить из себя узников Лубянки?! Это неприлично и смешно.

Психологически точно раскрыты и причины невнятных претензий к предстоящей конференции:

В Лос-Анджелесе должна состояться представительная научная конференция. Тема ее: «Русская литература в эмиграции. Третья волна».

Организаторы конференции проделали нелегкую работу. Изыскали значительные средства. Обеспечили высокий уровень дискуссий. Короче, все шло нормально.

Что же Вас так обидело и рассердило? Приглашение запоздало? Такие недоразумения случаются. Не забронировали места в особой ложе? В демократической стране это не принято. Какие могут быть обиды? Умные родители не посещают школьных вечеринок. Умные школьники тоскуют на родительских юбилеях.

Это нормально.

Можно констатировать, что газетную дуэль Седых проиграл вчистую: стилистически и содержательно. Откликнулся и один из объектов грозной критики Седых – Наум Сагаловский. Он написал стихотворный ответ: «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали?»:

С добрым утром, тетя Хая,

вам привет от вертухая!

Тут у нас идет грызня —

некий хухым и бездельник

обругал еженедельник,

где печатают меня.

С небольшим теплом и тактом

(тетя Хая, не трухай!)

он сказал, что наш редактор,

извиняюсь, вертухай.

Так что – здравствуйте, лехаим!

Получается кумедь —

этот дядя с вертухаем

не желает дел иметь.

Хоть ползи к нему на пузе —

не подаст своей руки!

Никогда не жил в Союзе,

но – повесил ярлыки.

Отказал нам всем в таланте,

аж под ложечкой щемит.

Я так тоже – просто анти —

страшно вымолвить! – семит.

Я соратник вертухаю,

неудачник-стихоплет,

я в своих писаньях хаю

Богом избранный народ.

«Хухым» на идише означает мудрец. Видимо, автор использовал «хухыма» как вариант к слову, близкому по звучанию «мудрецу». Заканчивается послание следующим образом:

Стыдно, Яков Моисеич.

Может, слог мой нехорош,

но известно – что посеешь,

то когда-нибудь пожнешь.

Вот слова мои – ударь их,

литератор и мудрец!

Ты уже Седых и Старых,

где же Умных, наконец?..

Послание Сагаловского напечатали в № 66 «Нового американца». Но с «цензурными» изменениями. Вайль и Генис убрали из названия «Эх, Андрюша», чтобы «смягчить». Вместо «хухым и бездельник обругал еженедельник» появилось «хухым в знак привета обругал одну газету». Подправили «двое с бутылкой» и финал, заменив «Старых» на «Нервных», чем, как, думаю, обидели Якова Моисеевича. Ведь он, напомню, особо подчеркивал свою невозмутимость и стабильность давления, не зависящего от нападок и критики.

Нельзя сказать, что Седых оказался беззащитным перед напором Довлатова и его товарищей. Например, хорошо знакомый нам Виктор Некрасов написал Довлатову письмо с призывом не обижать главного редактора НРС. Довлатов ответил, выразив сомнение в возможности автора «В окопах Сталинграда» разобраться в тонкостях русско-американской газетной войны:

Почему считается нормальным из года в год разоблачать в эмигрантской публицистике какого-нибудь покойного злодея, но про живого, успешного и сравнительно моложавого прохвоста Андрея Седых – следует молчать? Почему?..

… Мне известно, что Вы, в ситуациях, более ясных для Вас, вступались за людей не только в Союзе, но и во Франции, и даже теряли работу, вступившись, например, за Гладилина. Просто здешняя, американская обстановка Вам плохо известна, и потому кажется, что «злобствующий неудачник Довлатов» (так меня поименовал в «НРС» Александр Глезер) терзает обаятельного и невинного старика Андрея Седых. Между тем Ваш любимец Седых – не более и не менее, как главарь бандитской шайки, просто грабит он в данном случае не Вас, а неизвестных Вам людей. Мне эти люди хорошо известны.

Но газетные баталии «Нового американца» померкли перед событиями осени 1981 года. Если до этого внутренние конфликты в редакции в известной мере купировались, доходили до публики в облагороженном виде, то новый конфликт скрыть было невозможно. Восьмого октября Довлатов пишет Ефимову, который просил разместить его объявление в газете. Естественно, со скидкой:

С объявлением дела обстоят так. Положение в газете тяжелое, дружба с администрацией трещит по всем швам, Меттер окружил себя проходимцами, и так далее. Короче, просить о бесплатном объявлении сейчас неудобно. Нужен компромиссный вариант.

Но условий для поисков компромисса внутри редакции практически не осталось. Проблема заключалась в хроническом безденежье. Приход «лучших времен» постоянно откладывался, энтузиазм истощался, взаимное недовольство росло. Отношения испортились между оставшимися отцами-основателями. Меттер не предпринимал никаких шагов к поискам дополнительного финансирования «Нового американца». Все чаще нелестные оценки звучали со стороны когда-то тихого Орлова. Например, во время одной из летучек он принялся публично разбирать выступление Довлатова на конференции, упрекая главного редактора в незнании истории русской литературы. Конечно, это не вариант дружеской критики, а обозначение некоторой позиции. Кроме всего прочего, появились, как ни странно, идеологические расхождения. Не все скандалы были связаны с пьянками и плотскими посягательствами. Довлатова в симпатии к «красным» подозревал не только человек с прекрасным кровяным давлением. Орлов в эмиграции сильно поправел. Как помнит читатель, Рыскин вывел Орлова в повести «Газетчик» под именем Миши Адлера:

В Союзе Адлер был идейно убежденным антикоммунистом, в Америке стал правым. Во всех бедах винит либералов. Его идеологическая схема нерушима. Вы скажете: в Америке преступность, правительство не в состоянии защитить жизнь законопослушных граждан.

– Ничего подобного, – возразит Адлер. – Я вот хожу по улицам и все еще не убит. Преступность – выдумка либералов.

– Но ведь убивают только раз в жизни, – говорю я.

– Ничего подобного, – взвивается Адлер. – Сколько я тебя знаю, ты всегда был нытиком.

– Система американского здравоохранения есть система ограбления, – говорю я. – Под каждой койкой здесь сидят крокодил и гиена, чтоб сожрать пациента.

– Признайся, ты завербован. Признайся, никому не скажу.

Помимо политики, были и другие факторы, подогревающие ситуацию. Выше я писал, что у Орлова имелся определенный бэкграунд, остававшийся до поры в тени. Пришло время сказать о нем. Алексей Георгиевич Орлов прибыл в Америку в марте 1977 года. Позже из Союза также эмигрировали его ближайшие родственники, мама и тетя. Мама – Александра Анатольевна Орлова (Шнеерсон) – известный музыковед, специалист по русской классике XIX века, много писавшая о Глинке, Мусоргском, Чайковском. Она покинула страну не только из-за «еврейского вопроса» или желания воссоединиться с сыном. Александра Анатольевна стремилась до конца исполнить свой долг перед искусством. Одно дело комментировать письма Глинки, совсем иное – сорвать покров с тайны века, пусть и минувшего. Вновь обращусь к повести Григория Рыскина «Газетчик». Герой в Вене идет на выступление Амбарцумова-Довлатова. Описывается присутствующая публика:

На другой день Амбарцумов читал свои рассказы в венской штаб-квартире эмигрантского издательства. Публика была разномастная. Тут был философ из Ленинграда, уголовник из Черновцов, широко представлен был щелкопер. Тут был ленинградский диссидент Севрюга, человек с решительным монгольским лицом. Его проломленный когда-то череп походил на разбитое страусиное яйцо. Тут был поношенный лысый писатель с грустными глазами алкаша, писавший исключительно матерщиной. Тут была дама-музыковед с фанатичным блеском в антрацитовых глазах. Она только что переправила на Запад трактат о гомосексуализме Чайковского.

Да, Александра Анатольевна прибыла в свободный мир, чтобы рассказать правду о прогрессивных пристрастиях Петра Ильича. Есть и трактат – «Чайковский без ретуши». В ноябре 1980 года она опубликовала на страницах «Нового американца» две статьи, доказывающие, что композитор вынужденно покончил жизнь самоубийством. В книге Бориса Семенова «Чайковский. Старое и новое» подробно разобрана природа «нового», открытого матерью сооснователя «Нового американца»:

Вспышка новой эпидемии различных версий о самоубийстве Чайковского во многом, если не полностью, обязана А. А. Орловой, которая, эмигрировав в США, опубликовала там свою версию. А. А. Орлова в 1938 году некоторое время работала в Доме-музее Чайковского в Клину и имела доступ к архивным материалам, но для обоснования своей версии она использовала в основном не подлинные документальные материалы, которых, разумеется, не существует, а рассказы различных лиц.

Если перевести с дипломатического языка – Александра Андреевна собрала некоторое количество слухов и предложила их публике. Я не осуждаю «музыковеда с блеском в глазах». Более того, по темпераменту и вниманию к неофициальным версиям происходящего она в чем-то похожа на главного редактора «Нового американца».

Не менее колоритной фигурой была и тетя Орлова – кандидат филологических наук Мария Анатольевна Шнеерсон. Как и многие представители русской диссидентской интеллигенции тех лет, тетя Орлова относилась к числу больших поклонников Солженицына. О нем она даже написала книгу «Александр Солженицын: очерки творчества», которая вышла в 1984 году в издательстве «Посев». Почувствовать настрой автора по отношению к объекту своего исследования можно уже по первым словам книги:

В статье о «Казаках» Владислав Ходасевич утверждает, что дар, который сделал Толстого Толстым – это «дар духовного подвига». Великий писатель, действительно, обладал и гением художника, и даром подвижника. Вся его деятельность была подвигом правдоискателя.

Слова Ходасевича могут послужить заглавием книги об Александре Солженицыне, ибо в них выражено то, что составляет самую суть таланта нашего великого современника. Для всестороннего изучения Солженицына-художника, быть может, не пришло время. Слишком жжет все написанное им, мешая отойти на должное расстояние и взглядом беспристрастного исследователя посмотреть на его творчество. Оно еще не стало наследием. Для нас оно – и факт искусства, и часть нашей собственной духовной биографии.

Почему я подробно останавливаюсь на отношении тети Орлова к Солженицыну? Напомню, что на страницах «Нового американца» Александра Исаевича нередко критиковали. И весьма остро. Логично, что в глазах Орловых-Шнеерсонов клевета на великого современника связывалась с Довлатовым. Показательно, что много лет спустя сестры напишут совместную работу «Под личиной беспристрастного историка», разоблачающую «Двести лет вместе» Солженицына. Если, цитируя книгу тети Орлова, я воспроизвел ее начало, то в данном случае, для равновесия, предлагаю читателю финальные строки:

И когда мы закрываем последнюю страницу, в памяти у нас остается зловещий образ еврея – жадного тунеядца, наживающегося за счет русского населения, фанатичного, презирающего иноверцев. Более того, Солженицын стремится доказать, что евреи обладают какой-то сатанинской силой, способной подавлять коренное население и причинять вред приютившей их стране.

Трудно поверить, что находил на своей палитре лишь черные краски писатель, стремившийся наметить пути к «взаимному согласию». Книга его может лишь обострить национальную рознь.

И хотел того Солженицын или нет, но, заглянув под личину беспристрастного историка, читатель вспоминает знакомый призыв: «Бей жидов, спасай Россию!»

Как видите, полутонов сестры явно избегали. Октябрьские события 1981 года они описали в большой работе «Блеск и нищета „Нового американца“». Она опубликована в нескольких номерах интернет-журнала «Вестник» в 2002 году. Бальзаковское название отвечает содержанию труда.

Как можно понять, Орлов не только выступал на летучках с критикой главного редактора. Была предпринята попытка сместить его с должности. Об этом сестры пишут одновременно определенно и размыто:

Отношения настолько обострились, что Довлатову предложили уйти с поста главного редактора и остаться в газете лишь в качестве редактора отдела литературы. Это предложение он принял.

Почему-то не сказано: кто предложил, когда и в какой форме прозвучало предложение. Можно предположить, что Меттер с Орловым действительно вели переговоры за спиной редакции о переформатировании издания. А если отбросить словесную шелуху, то газету могли попросту продать. Коварный Довлатов решает обнулить ситуацию, перезапустить газету, освободиться от балласта – Меттера и Орлова. Внутри редакции зреет заговор.

Глава восьмая

Взрыв не заставил себя ждать. Вновь обратимся к «Блеску и нищете…»:

Довлатову удалось договориться об издании под его редакцией альтернативного еженедельника «Новый свет» (в дальнейшем – НС). Дело было за малым: следовало без излишнего шума собрать материал для первого и последующих номеров нового органа, что, разумеется, не может произойти в одночасье. И в то же время – окончательно придушить НА как конкурента. Довлатов, очевидно, был убежден, что без него бывшее «любимое чадо» обречено. Однако, чем скорее оно погибнет – тем лучше. И вот лихие ребята придумали способ, как сразу убить двух зайцев.

19 октября 1981 г., в понедельник, Меттер и Орлов, ничего не знавшие о переходе восьмерых в другую газету (сговор с «богатой корпорацией» совершался в глубокой тайне), как всегда после уикэнда, пришли в офис на Восьмой авеню. Каково же было потрясение, когда перед ними предстала такая картина: на полу валялись обрывки писем, папок, бечевок, а настежь открытые шкафы, где хранились материалы для очередного и последующих номеров, были пусты.

Меттер с Орловым вызывают полицию. Выясняется, что вечером в редакцию приходил Довлатов с кем-то из работников газеты. Пропал готовый номер «Нового американца». Не меньшее потрясение испытали те сотрудники газеты, которых заговорщики не предупредили о своих планах. Рыскин рассказывает о совещании сотрудников «Нового американца» после «набега» в кафе «Натан»:

Местные негры, завсегдатаи кафе «Натан», не подозревали, что стали свидетелями драмы этнической прессы. А если б даже и знали, им было наплевать.

Когда все уселись за сдвинутыми столами, Амбарцумов объявил:

– Вы, конечно, знаете, что мы украли газету.

Все знали. Но тем не менее Поляковский выразил недоумение:

– Как так украли?

– А очень просто, – вступил хамовато Таль, – сп…ли портфолио со сверстанными полосами и статьи.

– Ну знаете ли, господа! – возмутился Поляковский.

– Газета – плод наших совместных усилий и потому принадлежит всем нам, – назидательно сказал Амбарцумов.

– Ну а как же бессмертная душа? – не унимался Поляковский…

– Мы подумали и о душе, – сказал циничный Перес. – Каждый постоянный автор будет получать не тридцать, а семьдесят пять.

– Ну это еще куда ни шло, – успокоился Поляковский. – По крайней мере, бюджетная сумма.

– Вот именно, – сказал Амбарцумов. – Один состоятельный бизнесмен заинтересовался нами. Он оплачивает расходы. К четырем ставкам прибавляется пятая. «Бизнес-леди». Ею назначается Елена Крымова.

– Господа, – вступил Поляковский, – господа, что же вы меня-то не пригласили на переговоры? Что за игра в келейность?

Псевдонимы прозрачны и понятны. «Таль» – Вайль, «Перес» – Генис, «Поляковский» – Поповский, «Крымова» – Шарымова. Из диалога следует, что Довлатов сумел обмануть бдительного «Савельича», не подозревавшего, что за его спиной плетется интрига.

Конечно, возникает вопрос: что за состоятельный бизнесмен проявил интерес к газете? Рыскин пишет о том, что заговорщики прямо из кафе звонили некоему «Кенигсбергу», обещавшему денег, при условии если в еженедельнике не будет Меттера и Орлова. Ответ загадки прост. «Кенигсберг» это не кто иной, как Валерий Вайнберг. Да, правая рука Седых и «исчадье ада», по словам Довлатова. Подобный кульбит не мог не вызвать вопросов и колебаний среди примкнувших к мятежникам. Но НРС ограничилось информационной поддержкой «Нового света». Ситуация осложнялась тем, что кинутое руководство собралось с духом и решило ответить. Снова «Блеск и нищета»:

В первую минуту показалось: «Все. Конец». Ведь не было ни редакционного портфеля, ни работников, ни денег. Но мириться с гибелью НА?.. Ни в коем случае! Сколько надежд, сколько труда и душевных сил было в него вложено! Сколько препятствий удалось преодолеть! А обязательства перед читателями? Ведь многие подписались на год, иные и пожизненно. Можно ли обмануть их доверие? Стали лихорадочно думать, как спасать газету. Решено было принять срочные меры и не сдаваться! Но какие меры?!

Когда мы, пишущие эти строки, узнали о случившемся, нами прежде всего овладело возмущение. И мы приняли горячее участие в обсуждении пиковой ситуации.

Был брошен клич, на который откликнулась по преимуществу родня:

Вспоминаем, как вечером 19-го у наших друзей Заксов собрались братья Орловы, Алексей и Михаил, примчавшийся из Бостона, и мы обе.

Борис Закс – бывший ответственный секретарь «Нового мира» при Твардовском. Понятно, что и по своему возрасту, и по мировоззрению он близок к старшей ветви семейства Орловых.

Услышав о братьях Орловых, эрудированный читатель оценит драматическую параллель с событиями русской истории XVIII века, эпохой дворцовых переворотов.

Для начала нужно было попытаться вернуть заблудшие души тех, кто ушел с Довлатовым. На охоту выходит Орлов-Адлер:

На другой день после исторической встречи в кафе «Натан» Мишка Адлер перегородил мне дорогу своим «бьюиком», длинным, как баррикада.

– Стой… поговорить надо.

Я пересел из своей машины в его.

– Ты слышал, они украли газету?

– Весь Нью-Йорк слышал.

– Подонки. Будем выпускать газету втроем: я, ты, Аршин. Я Пеле. Ты Гарринча. Нас поддержит журнал «Эпоха».

У них с Аршином все за меня было решено.

– Будем платить тебе семьдесят баксов в неделю, дадим медицинскую страховку.

Как видите, поклонник западных ценностей заходит с экономических козырей, по сути покупая Рыскина. Затем Адлер начинает давить на мораль, присоединив к нравственной аргументации критику Довлатова как писателя:

– Как ты можешь с этими подонками!

– И те и другие воняют одинаково.

– Они же подонки.

– На большую подлость способен лишь патетичный романтик. Они ироничны. И потому на большую подлость не способны.

– Амбарцумов – это Антоша Чехонте, который никогда не станет Чеховым.

– Тебе наверняка это кто-то сказал. Передай тому, кто тебе это сказал: Чехонте – не так уж плохо. Когда Амбарцумов умрет, после него останется том талантливой прозы. Что останется после нас с тобой?

– Но Амбарцумов никудышный журналист…

– И правильно делает. Журнализм убивает писателя.

– Амбарцумов подражает Хэму.

– А ты попробуй.

– Все равно они подонки.

– Талант не обязательно ангел.

– Ты был у Амбарцумова в уборной?

– Не довелось.

– Он прикрепляет к крышке унитаза портреты своих врагов.

– Но зато когда мне плохо, я открываю его книгу, и мне становится легче.

– Ты ведешь себя как вошь на сковородке.

– Просто у меня есть вкус.

– Семьдесят в неделю и страховка. Подумай.

Рыскин не называет главную причину, по которой он останется с Довлатовым:

Я молчал. Не мог же я ему сказать, что они с Аршином мне неинтересны. Денег нет и не будет ни там, ни здесь. Но там по крайней мере интересно.

Расколоть раскольников не получилось. В конце октября в продажу поступило условно новое издание. Почему условно? Потому что у еженедельника «Новый свет» присутствовала двойная нумерация: 1 (89). Второе число указывало на связь с «Новым американцем». Газета обращала на себя внимание уже дизайном. Название – белыми буквами на зеленом фоне. Издание открывалось словом к читателям:

Прежде чем вы прочтете это обращение, взгляните на подписи внизу. Вы не ошиблись – это редколлегия «Нового американца» в полном составе, наш редакционный штат.

Взглянем и мы. Главный редактор – Сергей Довлатов. Заместитель главного редактора – Петр Вайль. Ответственный секретарь – Александр Генис. Отдел политики возглавил Александр Гальперин. Общественные проблемы – Марк Поповский. Религия и культура – Григорий Рыскин. За культуру отвечает Наталья Шарымова. С кино читателей знакомит Александр Батчан. Отделом юмора руководит Наум Сагаловский.

Возвращаемся к обращению:

Что же заставило нас сменить название, к которому вы успели привыкнуть, и как это отразится на газете, которую вы успели полюбить?

На протяжении нескольких месяцев в редакции углублялся конфликт между творческой частью и администрацией, между профессиональными журналистами и владельцами корпорации «Новый американец».

Владельцы корпорации, видя в газете исключительно коммерческое предприятие и пытаясь сделать его максимально доходным, навязывали редакции свои представления об идеологии, политике и культуре, что низводило порой газетные дискуссии до уровня недостойных перебранок. Так, во многих номерах «НА» принципиальная и корректная полемика с самой влиятельной газетой зарубежья – НРС – перемежалась с мелочными выпадами личного характера.

Заявление о некорректной полемике с НРС удивительно, если вспомнить о публикациях самого Довлатова, но логичны в свете ожидания будущих инвестиций. Перечисление грехов бывшего руководства плавно переходит в декларацию о намерениях:

Деловая некомпетентность в сочетании с сомнительными финансовыми ухищрениями создавали в редакции невыносимую для творческого коллектива атмосферу, что и привело к окончательному разрыву.

Отдавая себе полный отчет в несовершенстве многих разделов газеты, мы, журналисты и литераторы, а вместе с нами и наши читатели, заинтересованы в газете несколько иного типа.

Основополагающими направлениями такой газеты мы считаем: высокую духовность в сочетании с актуальной проблематикой; безусловный демократизм и терпимость к выражению самых разных, порой диаметрально противоположных взглядов; принципиальный антикоммунизм и категорическое неприятие всяких форм расизма и человеконенавистничества; непрерывающуюся духовную связь с покинутой родиной, благодарность к приютившей нас великой Америке и первостепенное внимание к проблемам героического Израиля; постоянное освещение на страницах газеты вопросов еврейской истории, религии и культуры.

Провозглашаемая связь между «духовностью» и принципиальным антикоммунизмом» достаточно сомнительна. В подобном заявлении без труда видится реверанс в сторону ветерана борьбы с большевизмом, Яковом Моисеевичем. Финал слова к читателю выдержан, как и полагается, в оптимистическом духе:

Короче – это все тот же «Новый американец», сохранивший свои достоинства и освободившийся от многих недостатков.

Такое заявление – не преждевременная похвальба. Ведь все то, что мы отныне считаем своими незыблемыми принципами, было изложено в ваших многочисленных письмах и высказано во время встреч читателей с редакцией.

Вы, наши читатели, прекрасно понимаете, что газета – это не редакционное помещение. Не наборные машины, не фотоаппаратура и даже не фирменный знак. Газета – это люди, журналисты. Авторский и читательский актив. То есть – созидающая ее живая творческая сила. Вы и мы. Отказываясь от сотрудничества со скомпрометировавшей себя корпорацией «Новый американец», мы, к сожалению, теряем формальное право на привычное название «НА». Мы будем продолжать независимую творческую и общественную деятельность в газете под названием «Новый свет» и в содружестве с крупной американской фирмой. Поэтому с еще большей уверенностью, чем прежде, мы повторяем: «Новый свет» – это ваша газета, она делается вами и для вас! Подписывайтесь на еженедельник «Новый свет»!

Подчеркивала связь с непростым, но достойным прошлым нового/старого еженедельника и традиционная колонка редактора. В ней Довлатов органично соединил размышление о свободе с ненавязчивой критикой былого руководства:

На свободе жить очень трудно. Потому что свобода одинаково благосклонна и к дурному, и к хорошему. К щедрому небу демократии энергично тянутся самые разнообразные цветы.

Хорошее в человеке раскрывается легко и полно. Хамство и низость беззастенчиво заявляют о себе.

Больше года мы терпели двух симпатичных проходимцев. Больше года прощали им так называемые – маленькие слабости. Больше года выдумывали для их пороков снисходительные наименования. Так жалкие финансовые махинации наших боссов дружелюбно именовались – «волевой арифметикой».

Наконец терпение истощилось. Произошел неминуемый разрыв. Мы просто забрали свои бумаги и ушли…

– Ясно, – заметит скептически настроенный читатель, – еще одна газета! Еще один нахальный гриб, выросший после дождя…

Что ж, раздражение законное и почти справедливое. Печатные органы размножаются с невероятной быстротой. Говорят, скоро будет на каждого читателя по еженедельнику.

В идеале так и должно быть. Что же тут поделаешь – свобода!

И все-таки – присмотритесь. Мы не скороспелый фрукт в этой благодатной и плодоносящей оранжерее. Год и восемь месяцев шелестит наше корявое деревце своими бумажными листьями. Год и восемь месяцев терпеливо скрипят наши бывалые перья.

Есть сложившаяся группа малоимущих профессионалов. Есть нелегкое бремя совершенных ошибок. Есть драгоценный архив безусловных творческих завоеваний. Есть не очень громкое и все-таки – доброе имя.

Есть тысячи друзей. Есть (и это тоже правильно) необходимое количество врагов. Короче – перед вами разноголосый, но дружный хор единомышленников. Отзвучала торжественная увертюра. Начинается действие.

Мы не заметили, как приобрели известность. К нам проявила интерес влиятельная американская торговая фирма, завоевывающая этнический рынок. Мы получили значительную денежную субсидию и лишь теперь начинаем работать всерьез. То есть – по-капиталистически.

Подписав контракт на три года, мы с облегчением вздохнули. Это дает нам чувство уверенности, позволяет трудиться без судорог и конвульсий.

Мы увидели новый свет. Вышли на прямую и ясную дорогу.

И все-таки, все-таки мне хочется спросить:

– А что же там, за поворотом?..

Орлову явно должно было прийтись по вкусу обещание бывших коллег ударно трудиться по-капиталистически. Остальное, включая неназванных, но всеми узнаваемых «двух симпатичных проходимцев» – вряд ли. Вздыхали и по ту сторону баррикад. Братья Орловы с мамой и тетей решили продолжить выпуск «Нового американца». Материал для своего номера брали из воздуха. Единственная цель – заполнить листы словами:

И вот, для очередного номера (восемьдесят девятого) Борис Закс предложил перепечатать свое эссе из «Русской мысли». Дали также статьи Петр Григоренко об ассоциации ветеранов, Лидия Гринберг о В. Гроссмане (вслед за нею была напечатана глава из романа Гроссмана «Жизнь и судьба») и Мария Шнеерсон о публицистике Солженицына… Так, с бору по сосенке, заполнились страницы очередного номера.

Временно была создана редколлегия. И. о. главного редактора стал А. Орлов, он же вел отдел спорта; отдел политики возглавил Александр Фурман, отдел культуры – М. Шнеерсон. (С тех пор, когда требовалось по тем или иным соображениям, имя Шнеерсон появлялось среди членов редакции.)

Восемьдесят девятый номер вышел с недельным опозданием – 31 октября. Наспех составленный, он оказался не самым лучшим. Но против ожидания – и не самым худшим. Главное же – он вышел!

…И сейчас приятно перелистывать этот «исторический» номер, милый нашему сердцу как память о тех днях, когда сила духа и преданность любимому делу преодолели препятствия, казалось бы, непреодолимые.

Милоты, как понимаете, в том номере было немного. Но номер обладал двумя главными достоинствами в глазах мемуаристов. Первое – он вышел. Второе – без Довлатова в качестве главного редактора. В какой-то степени круг замкнулся: все основатели «Нового американца» могли честно назвать себя его главными редакторами. Раздвоение газеты вызвало бурление в читающей эмигрантской среде. Поспешил откликнуться на событие Игорь Ефимов. В письме от 26 октября он обращается к семье Довлатовых:

Дорогие Лена и Серёжа!

Что за печальные слухи доходят до нас о новом расколе в газете? О, эта русско-еврейская неспособность к поискам компромисса! Ничему не поверим, пока не получим отчет от вас самих.

Довлатов отвечает 6 ноября:

Посылаю для ознакомления три первых номера газеты. Рассказывать подробности – нет сил. Положение все еще шаткое и трудное. Глупости и мерзости в Обращении – навязаны. Таковы были условия. Надеюсь, все поймете. Надо было выбирать: либо расходиться по домам, либо – эти условия. Расходиться до слез обидно. Уцелеть без помощи Седыха невозможно. К Меттеру возврата нет – он жулик. И так далее.

Народ кругом – говно. Камни летят со всех сторон. Жизнь отвратительна.

Вот откуда тот самый «принципиальный антикоммунизм» и даже «героический Израиль». Сравните содержание, а главное – интонацию, с письмами, когда только готовился выход первых номеров «Нового американца». Разочарованность и опустошенность. Нет никакого всплеска адреналина от дерзкого угона газеты. Сквозит тоска и обреченность.

Вопросы последовали и из мест весьма удаленных. Из Франции пришло письмо от Виктора Некрасова:

Дорогой Сергей!

С тревогой, неполным непониманием, хотя и с ожиданием, что что-то должно произойти, слежу за Вашими Ново-Свето-американскими делами. Сколько можно почковаться? И что ждет нас (вас) впереди? «Мы [—] ваша газета…». Кто и чья – теперь не пойму.

Кто поддерживает? Руссика? Или это треп? Кто печатает? И вообще…

Черкните пару слов. Успокойте. Ведь я Ваш симпатизан, борец за Вашу газету, хотя и делаете Вы много неосмотрительных шагов (чтобы не сказать глупостей).

Желаю успеха – без дураков… Жду.

Ваш В. Некрасов.

Как видите, «почкование» «Нового американца» вызвало широкую реакцию. Все хотели быть в курсе событий, жаждали инсайда. Представители классического «Нового американца» готовили свой «ответ султану». В «Блеске и нищете» воспроизводятся его наброски:

Сразу же следует отвести упрек в «сомнительных финансовых ухищрениях». Ошибки в сфере бизнеса мы совершали, что и говорить. А вот махинации, ухищрения… если бы мы были способны на них, не висели бы на нас сейчас долги, платили бы вам зарплату и не пришлось бы вам искать «богатую корпорацию». Мы предлагали сотрудникам НА проверить состояние наших финансовых дел. Скрывать нам было нечего. Жаль, что вы поленились это сделать.

Держимся как-то на поверхности и будем держаться, если корпорация, которая финансирует «Новый свет», с помощью «махинаций и ухищрений» не уничтожит нас.

Читатели знают не хуже вас, что «мелочные нападки личного характера» принадлежат вашему перу, господа Довлатов, Вайль, Генис и Поповский. Мы не имеем ни возможности, ни желания цитировать здесь ваши высказывания. У многих читателей хранятся комплекты НА. Укажем лишь номера газеты, где вы нападали на А. Седых и редактируемый им орган.

Далее следует перечисление обид, нанесенных редактору НРС. Замечательно, что мать и тетя Орлова разделяют ответственность за «ошибки в сфере бизнеса», отрицая «махинации» и «ухищрения».

Довлатова, Вайля и Гениса упрекают в волюнтаризме и пророчат «Новому свету» печальную судьбу рубинской «Новой газеты»:

В последнее время, пользуясь тем, что «администраторы» вынуждены были уделять все больше времени хозяйственным вопросам, вы установили диктатуру троих и помещали на страницах НА все, что хотели. И никто не мог заставить вас писать то, что вы писали, в частности, – нападать «на самую влиятельную газету…»

В НРС рекламируется НС. Напомним слова, сказанные Довлатовым в одной из его колонок: «Новую газету» широко рекламирует А. Седых. …Такой чести не удостаивался «Новый американец». Конечно, Рубину приходится отрабатывать эту милость (№ 73). Не пугает ли вас, что и вам придется идти по стопам Рубина? Вот и вам пришлось… Все дороги ведут в Каноссу…

В итоге в «Новом американце» выходит несколько другой текст «К читателям „НА“». Он, в отличие от черновика, менее патетичен, что идет ему на пользу, но содержит немало ошибок – следствие отсутствия профессиональных корректоров в команде Орловых. Для мемуарной работы сестры почистили его, восстановив пропущенные при наборе слова:

В жизни «Нового американца» повторилась ситуация, которая уже имела место в прошлом: произошел раскол в редакции газеты.

Но есть существенная разница. Бывший редактор НА Е. Рубин расстался с нами, не совершив при этом никаких неблаговидных поступков. С. Довлатов ушел, нарушив не только букву закона, но и элементарные нормы этики. Прискорбно, что его поступок бросает тень на репутацию эмиграции.

В силу ряда принципиальных расхождений, 12 октября Довлатову было предложено уйти с поста главного редактора на должность заведующего литературным отделом. Это предложение Довлатовым было принято.

Семнадцатого октября, в субботу, был похищен подготовленный к печати очередной номер НА, редакционный портфель с рукописями для последующих номеров, а также некоторые материальные ценности. Придя в редакцию в понедельник, 19 октября, и обнаружив кражу, мы немедленно поставили в известность полицию, и в настоящее время ведется расследование.

В результате не было возможности выпустить на прошлой неделе 89-й номер газеты.

…Мы начинали на пустом месте, не имея за душой ни цента. Опыта в сфере американского бизнеса у нас не было. Мы надеялись, что в ближайшее время сумеем обеспечить достаточным заработком наших сотрудников.

Нашлась, однако, корпорация, располагающая несравненно большими [средствами]. [Не станем] упрекать бывших сотрудников, решивших покинуть НА и перейти к боссу, способному хорошо платить. Мы хотим заверить читателей, что, несмотря на происшедшие изменения, характер и содержание НА останутся без изменений.

Мы считаем, что главная задача газеты – консолидация, а не разобщение антикоммунистических сил; не единомыслие, но единодушие всех, кто обрел возможность говорить свободно и открыто. Мы за полемику, но считаем недопустимым смешивать такие понятия, как дискуссия и сведение личных счетов. Читателям не надо напоминать, что практика Довлатова часто противоречила этим принципам.

Хотим подчеркнуть: мы считали и считаем нашу газету органом еврейской русскоязычной эмиграции, что не исключает ни приверженности нашей к великой русской культуре, ни тревоги о судьбах покинутой нами страны. Мы – евреи не только по крови, которая течет в жилах, но и по крови, которая льется из жил.

Редакция надеется на понимание читателей и внештатных авторов, которые уже не раз поддерживали НА в самые трудные минуты.

Ответ последовал незамедлительно. Во втором номере «Нового света» напечатан текст Довлатова «Драматически возвестил…»:

«Новый американец» драматически возвестил о кошмарных событиях. Новоамериканская версия этих событий такова. Зазнавшегося главного редактора понизили в должности. Маэстро обиделся и предпринял разбойничий налет. Похитил очередной номер газеты и, естественно, материальные ценности.

Далее идет насчет полиции. Затем – призывы к солидарности. И, разумеется, жалобы на бедность. Я прочитал это воззвание трижды и совершенно запутался. Ну хорошо, Довлатова понизили. Довлатов надулся и похитил газету. А заодно и хапнул редакционный сейф.

Ну хорошо – Довлатов монстр с безмерными амбициями. Куда же девались все прочие сотрудники «НА»? Где умудренный жизнью Поповский? Где блистательный Вайль? Где умница Генис? Где прячется компетентный Батчан? Где неутомимая Шарымова? Где одухотворенный Рыскин? Куда исчез рассудительный, добропорядочный Гальперин? Почему все эти люди бежали из «Нового американца»? Чего ради они поддержали негодяя Довлатова?

Кстати, за что же его понизили в должности?

Я могу ответить на этот вопрос. Я давно считал наших корпорантов обаятельными мазуриками. И продолжаю считать таковыми. Точнее, один жуликоват, другой – как бы это помягче выразиться – наивен. Я пытался вынудить их действовать честно. И меня поддержали коллеги. Это все. Мы действительно забрали из редакции статьи очередного номера. Это – наша собственность, наш труд и наше достояние.

Мы ушли и делаем газету сами. В контакте с честными людьми.

Да, как же насчет материальных ценностей? Они действительно похищены. А именно:

1. Линейка металлическая (одна), принадлежащая Генису.

2. Фотоизображение Довлатова в обнимку с Юзом Алешковским – собственность Довлатова.

3. Резинка стирательная (одна), приобретенная лично Вайлем.

4. Вентилятор напольный, принадлежащий Е. Довлатовой, жене, а значит, и сообщнице Довлатова.

5. Полиэтиленовый мешок, бывший в употреблении. Собственность Любови Фёдоровой. С извинениями возвращен…

Вчера мне позвонил детектив, расспросил о случившемся. Затем он смущенно произнес:

– Я думаю, это – kidding, joke, шутка. Извините меня.

И трубку повесил…

Намек на похищенные «материальные ценности» пришлось со временем дезавуировать. Спустя двадцать лет:

Сейчас уже забылось, о каких ценностях здесь идет речь.

Если бы речь шла о действительных «ценностях», то вряд ли бы это «забылось».

Нужно признать, что события: похищение газетного номера и материалов, вызов полиции, сложная система обещаний и предательств – носили на редкость кинематографический характер. Символично, что в это время сам Довлатов работал над настоящим, почти голливудским проектом.

Глава девятая

Довлатов пишет письмо Людмиле Штерн, письмо с предложением присоединиться к созданию сценария. Довлатов предлагает следующий набросок заявки:

Некий Черняк, в эмиграции лет шесть. Возраст – 50–60. Такой брутальный еврей из Кишинева. Еврейский Зорба. Немного Бендер, немного Крик. Подонок и герой. Многое перепробовал в эмиграции. Имеет трак, занимается перевозками. Знакомится с неким, допустим, Аликом. Тот врач, приехал недавно. Мед. лайсенз получить – требуется несколько лет. А у Алика сын вундеркинд. Новый Буся Гольдштейн. Его надо учить, денег нет. И вот Черняк решает: «Жизнь прожита глупо. Жен бросил. Родину бросил. Детей не завел. Надо раздобыть деньги вундеркинду. Любой ценой».

Алик же знакомится с американкой. Приехала из Теннесси учиться живописи. Живет у богатой тетки. Склеить местную – один из ходовых путей ассимиляции. Чаще в мечтах, нежели реально. У Алика смесь корысти и экзотического влечения. Девушка еще менее устроена. Черняк решает жениться на богатой тетке. (Это я уже приблизительно фантазирую. Образы Бендера и Крика можно эксплоатировать нещадно. Американцы их не знают.) Тот же Черняк создает пародийную еврейскую мафию. Короче, не знаю, что дальше… Нужна афера, грандиозная и смехотворная. Основанная на трогательном полузнании Америки. Нужен какой-то анекдот… финал, условно и пошло говоря – мальчик, играющий на скрипке. Его концерт… А спаситель Черняк в трафике. Все это условно.

Письмо Штерн датировано 13 октября 1981 года – на следующий день после ультиматума с требованием смещения Довлатова. Второе «киношное» письмо к Штерн датировано 31 октября – период ожесточенной перепалки между бывшими коллегами. В послании уже появляется название фильма, что как бы свидетельствует о серьезном развитии замысла. С претензией на воплощение:

Твои замечания справедливы. Давай изменим акценты. Вернее – уточним.

Сценарий называется «Дом». Первое – это синоним родины. Второе реальный эмигрантский дом в Квинсе или Бруклине. Там происходит какая-то жизнь. Психологическая основа всех событий такова. Люди не знают Америки. Набиты информацией «от противного». Жаждут немедленной реализации «возможностей». Такие всплывшие советские камбалы. Есть Зорба, он же Бендер, Крик. Пытающийся жениться на вдове миллионерше. Привыкший, что быть женихом – высокая должность и милость. Организующий смехотворную русскую мафию. Есть врач (да какой он врач – жалкий зубной техник). Провоцирующий американского дога на укус себя. И получить, как он слышал, большие деньги за это. Пытающийся вызвать автокатастрофу. Умеренно пострадать и тоже нажиться.

Представь такую сцену. Врач и собака. Собака безнадежно добра. А он готов ее сам укусить. На бумаге это глупо. Как всякая пантомима. Но в кино может быть смешно необычайно.

Мальчик не Буся Гольдштейн. Это дядя Моня так полагает. Мальчик играет в бейсбол. А скрипка ценою в 28 рублей хранится в банковском сейфе.

Короче – показать русскую жизнь в Нью-Йорке. Видя ее смешной и трогательной. С голодовкой возле ООН. И с этой собакой. С приехавшей умирающей старухой. Не безнадежной.

Не хватает ключевого анекдота. Надо бы поговорить 3–4 часа. Потом сесть и написать заявку. В один день.

Желание написать сценарий по-прежнему есть. Идеи также нет. Довлатов топчется вокруг образа Зорбы, Бендера, Крика. Теперь тот проворачивает аферу с женитьбой. Прямо скажем, не самый свежий ход, как и провоцирование собаки. Зачем-то у мальчика отбирается скрипка и вручается бейсбольный мяч, финальная сцена с концертом летит в корзину. О бейсболе Довлатов, думаю, имел представление чуть меньше, чем об игре на скрипке. По поводу смехотворной русской мафии Довлатову следовало обратиться за консультацией к Рубину. Тот мог кое-что рассказать.

Третье письмо от 10 ноября, если использовать музыкальную терминологию, написано allegro – бодро, динамично, с драматическими поворотами:

Милая Люда!

Яша очень торопит с заявкой. Говорит, что перспективы и возможности укрепились. Что CBS как-то особо заинтересовано (а) Что мне будет звонить вице-президент, некая Эстер Шапиро. (Что заведомо приводит меня в ужас.) Может, в финале засадить какой-то поджог со страховкой. Пожар обновление – мудрость (?????).

Он сказал: «Вы будете идиотом, если не попытаете счастья». Я сказал ему о тебе. Он что-то прочел, слышал. Давай твои соображения.

Яша – это Яков Бронштейн – бывший советский режиссер. Бронштейн снял в Союзе две короткометражные картины, написал сценарий к одному также короткометражному фильму. Самая известная из них – документальный пятнадцатиминутный фильм «Замок на песке» (1968). Мальчик на пляже что-то лепит из песка, отдыхающие не замечают юного творца, наслаждаясь солнцем, бездельем, флиртом. В итоге юный зодчий создает песчаный замок, которым все любуются. Действие сопровождает джазовая музыка. По сценарию Бронштейна «Пес, сметана и труба» в 1970 году сняли музыкальную комедию, разоблачающую жулика – продавца продовольственного магазина. Хотя хронометраж картины также пятнадцать минут, в действии разобраться не так-то просто. Вороватый продавец под бодрую музыку жонглирует бутылками, разбавляет сметану в бочке. Затем следуют странные манипуляции с яйцами и пакетом. Из пакета в итоге вытаскиваются деньги. За вороватым работником торговли ведет наблюдение дружинник, сидящий в сугробе. Он следит за продавцом в подзорную трубу, кроме того, на нем наушники. Дружинника изображает Олег Табаков. Продавец после работы возвращается домой – в двухэтажный коттедж. На стенах висят духовые инструменты. В них прячутся пачки денег. Так как фильм – музыкальная комедия, продавец поет лихую песню, излагающую его узколобое кредо: «Ах ты, денежка-деньга, до чего мне дорога». Спев, продавец отправляется на прогулку с собакой. Его с мешком и банкой эфира ждет дружинник. Носовой платок смачивается жидкостью. Но в платок сморкается сам Табаков. Дружинник с плавающим взором хвалит собаку. Невнятный диалог я пропускаю. Следующая сцена. Табаков переодевается женщиной и приходит к дому продавца. У него снова мешок. Продавец возится во дворе. «Дама» предлагает ему наточить ножи-ножницы. Пропускаю. Обеспокоенный продавец собирает неправедно нажитое состояние в небольшой саквояж. Собака хватает его и убегает. Продавец устремляется в погоню. Итог: зимняя дорога, пес, милицейская машина, в которую усаживается продавец. Милиционер вручает неутомимому дружиннику часы.

Весь этот диковатый микс из фильмов Гайдая рождался непросто, создавался коллективными усилиями. Яков Бронштейн написал сценарий вместе с Владимиром Владиным. Кроме того, в работе принимал участие Исидор Маклярский – автор сценария «Подвига разведчика». Трое родителей не спасли фильм.

Естественно, система вытолкала талантливого кинематографиста. Мирон Черненко вспоминает о мрачном времени разгула позднесоветского антисемитизма:

Еще один заместитель председателя Госкино Борис Павленок изгоняет из кино чрезвычайно талантливого режиссера Якова Бронштейна. Попытка походатайствовать за него или хотя бы выяснить, в чем повинен этот молодой человек, была пресечена на полуслове: пока я здесь, человек с такой фамилией работать в кино не будет! После следующего вопроса: а почему мне, еврею, можно, а ему, еврею, нельзя? Ответ последовал тоже сразу: потому что ты – Черненко, а он – Бронштейн, его сразу видно… Несколько позже Бронштейн был вынужден эмигрировать, а из титров его фильмов, в том числе знаменитой короткометражки «Замки на песке», его фамилия была аккуратно вырезана, и единоличным автором ее с тех пор велено было считать оператора картины Альгимантаса Видугириса. Так что в этих словах Павленка была сформулирована вся концепция грядущего двадцатилетия: пусть вы есть, но лучше, чтобы вас не было, а еще лучше, чтобы вас не было видно.

Можно согласиться с Черненко. На фоне музыкальной комедии любой фильм покажется шедевром. Видимо, Бронштейн не стал рисковать и для возможного голливудского дебюта решил подыскать сторонних сценаристов.

Итак, Довлатов попросил соавтора дать соображения. Штерн дала. Окончательное название фильма «Солнечная сторона улицы». О нем она впоследствии рассказала в статье «Дорога в Голливуд. Воспоминания о работе с Сергеем Довлатовым». Черняк в сценарии остался. Теперь он именуется Моней. Объект его родительской опеки теперь не мальчик со скрипкой или бейсбольной битой, а поющая девушка:

Героиня – Рита, двадцатидвухлетняя эмигрантка из Москвы. У нее чудесный голос – колоратурное сопрано, но она из-за еврейства не была принята в Московскую консерваторию и работала воспитательницей в детском саду.

Ставим галочку: тема советского антисемитизма раскрыта. Рита нанимается в дом к некоему Джулиану. Он – бизнесмен, торгует с Союзом, продает ему «буровые трубы, компьютеры, медицинское оборудование». У бизнесмена с широкими интересами есть жена – Викки. Она тоже с широкими интересами, так как лесбиянка, и видит Риту не только в качестве прислуги…

Ставим галочку: прогрессивная тема однополой любви раскрыта.

Присматриваются к одаренной Рите и темные силы. В доме Джулиана постоянно бывают люди из Союза:

Среди советских гостей – сотрудники Внешторга, журналист, много лет аккредитованный в Америке, и двое его друзей – сотрудников советского посольства, на самом деле агентов КГБ. Возможен честный советский физик, который впоследствии попросит политического убежища.

Ставим галочку: тема КГБ раскрыта. Агенты пытаются заставить Риту передать им какие-то документы Джулиана. Но Рита не желает быть шпионом, она желает петь. В этом ее поддерживает бескорыстно влюбленный Моня:

Риту просят спеть, и американские гости восхищаются ее голосом и советуют участвовать в конкурсе для поступления в «Метрополитен-Опера». Но для нее это неосуществимая мечта – нужен педагог, нужен аккомпаниатор, нужны время и условия для подготовки. Моня про себя решает, что это его единственный шанс, и тут же, на вечере, объявляет, что no problem, он будет ее крестным отцом. Все считают это шуткой, все, кроме советских. Они знают этот тип людей и понимают, что для Мони нет невозможного. Советские категорически не хотят этого допустить. Им важно, чтобы в Америке Ритина жизнь не состоялась, чтобы ее постигло крушение всех надежд – тогда с ней легче будет иметь дело.

Но Моня сильнее всех КГБ. Моню нужно остановить, не дать Рите стать оперной звездой. И вот день конкурса:

Моня у себя дома бреется (второй раз в этот день), выбирает костюм, пробует разные галстуки. Внезапно, взглянув на часы, он спохватывается, надевает первую попавшуюся под руку рубашку, куртку. В этот момент раздается звонок в дверь. (В его доме на Брайтон-Бич живут много русских эмигрантов. У Мони полно друзей, и он без колебаний открывает дверь.) В квартиру врываются трое молодчиков. Надрывается телефон (это Рита), но они не подпускают Моню к телефону, а требуют, чтобы он ехал с ними в Советское посольство разговаривать с каким-то кагэбэшным чином. Грозят, что у них в руках такой компромат из его одесского прошлого, что, если он только пикнет, они передадут его ФБР и Моню депортируют. Он не маленький, знает, что его ожидает в Одессе. Моня не хочет в этот день никаких силовых эксцессов и пробует их урезонить. Но начинаются угрозы и… голливудская драка.

Моня пырнул ножом одного из них, а другой выстрелил в Моню из бесшумного пистолета. Моня падает. Киллеры выбегают, садятся в машину, но их замечают два русских таксиста (в доме, как я уже сказала, живут преимущественно русские). Они чуют неладное и начинают преследование. Гонка по всем американским правилам. (Сергею нравился вариант катастрофы на Бруклинском мосту.)

У Мони звонит телефон. Он, истекая кровью, подползает и берет трубку. Это Рита. Она говорит, что ее выход через десять минут и что конкурс показывают по пятому каналу телевизора. Моня извиняется, что не заехал за ними, объясняя, что у него сломалась машина. Он желает ей удачи и обещает приехать в театр к концу конкурса. Пусть не волнуется и поет. Последним усилием воли он включает телевизор. Рита на экране исполняет арию мадам Баттерфляй, под которую Моня и умирает.

Судя по изложению соавтора Довлатова, сценарий так и не обрел бумажного варианта. Зато неплохо был проработан вопрос с кастингом. В качестве режиссера после некоторых колебаний выбрали Формана. На роль Риты могла претендовать Джоди Фостер. Неоднозначная роль Викки отдавалась Мерил Стрип. Ну и Моню хорошо бы сыграл Энтони Куин. Разногласия вызвало экранное воплощение Джулиана. Тут мнения кардинально разделились. Штерн видела в этой роли Ричарда Гира. Довлатов – Роберта Редфорда. Еще раз распределили сцены:

Было решено, что Сергей пишет все сцены и характеры на Брайтон-Бич: Моню, его окружение, разборки, драки и гонки. Я создаю дом Джулиана и Викки, светские, гейские и лесбийские сцены. Над эпизодами с участием сотрудников КГБ работаем мы оба.

Можно предположить, что Довлатов с радостью отдал компетентному соавтору написание «гейских и лесбийских сцен». Штерн с легким укором пишет об отказе Довлатова детально показать непростые отношения между Викки и Ритой:

Как-то она плохо себя почувствовала, и Викки принесла ей в комнату сок и лекарства. Она сидит около Ритиной постели, и тут начинается очень легкая полусексуальная сцена. (Серёжа, в душе пуританин, настаивал, чтобы в этой сцене не было ничего явного, оскорбительного.)

К вопросу о нездоровом пуританстве Довлатова я еще вернусь. В любом случае кастинг актеров и выбор режиссера означали окончание работы над сценарием. Это еще свидетельствует о том, что сценарий так и не обрел законченную печатную форму. Дальше живых обсуждений и общих набросков дело не пошло. Да, скорее всего, и не могло пойти. Кастинг, о котором говорит Штерн, доказывает, что Довлатов не особо надеялся на реализацию проекта. Для Довлатова работа над сценарием – попытка спрятаться от настоящих, неголливудских проблем, рывок в неизвестное без особой надежды на удачу. Александра Анатольевна и Мария Анатольевна представляли куда большую угрозу, чем все агенты КГБ с бесшумными пистолетами и ампулами с ядом.

Нужно признать, что мама и тетя нового главного редактора проявили недюжинную активность. Они сели на телефон, выполняя работу секретаря газеты. Кроме того, велась переписка с Довлатовым. От него потребовали возвращения «духовных ценностей» – две статьи Марии Шнеерсон. Первая, естественно, написана о Солженицыне, вторая – о «Буранном полустанке» Айтматова. Кроме того, «украли» лагерные мемуары Гешлина, подготовленные Александрой Орловой. Тетя Орлова в письме от 21 октября 1981 года потребовала возвращения материалов:

Когда я пыталась объясниться с Вами по телефону, Вы сперва заявили, что вернете мне мои работы лишь в том случае, если владельцы газеты выплатят Вам какие-то деньги. После того, как я Вам напомнила, что за дела газеты никакой ответственности не несу и никто не может лишить меня права распоряжаться моими статьями, Вы дали согласие вернуть их. Но обещания не выполнили. Не считаю возможным в переговорах с Вами касаться моральной стороны дела. Какая уж тут мораль! Но напоминаю Вам, что нарушение авторского права – дело подсудное.

Довлатов ответил 27 октября:

Дорогие Мария Анатольевна и Александра Анатольевна!

Я получил два ваших коротких письма, главная цель которых – нанести мне оскорбление, и лишь второстепенная – получить назад ваши рукописи, оказавшиеся среди редакционных материалов, принадлежащих мне и моим коллегам.

Вы достигли своей цели – ваши письма очень расстроили меня. Я совершенно не могу понять, как два пожилых, интеллигентных человека, которых на протяжении многих месяцев связывали со мной ровные, доброжелательные, ничем не омрачаемые, человеческие и производственные отношения, с такой легкостью перешли на враждебный и оскорбительный тон. Ну почему же вам не захотелось хотя бы очень кратко поговорить со мной, попытаться что-то выяснить, получить какую-то информацию?! Неужели вам не показалось странным, что я, вызывая долгое время у вас какую-то симпатию и доверие – а именно эти чувства выражены в опубликованных вами заметках – вдруг так быстро переродился в гангстера и исчадие ада?! Неужели вам не захотелось узнать, почему восемь самых разных людей, самого разного возраста и самого разного качества единодушно поддержали именно меня и покинули учреждение, ими самими взлелеянное?! Неужели вы готовы примириться с мыслью, что я один, не располагая никакими преимуществами, мог охмурить и сбить с толку всю эту компанию?! Неужели ничто не настораживает вас, интеллигенток, в облике и манерах Зельцера с Арановым?! Как вы смогли так легко перейти от расположения к ненависти?! Как же вы, так сильно пострадавшие в жизни от людской злобы, решились занять такую удобную позицию: «за дела газеты я никакой ответственности не несу» и при этом взяли на себя ответственность за те чувства, которые выражены в ваших письмах?!

Как вы отважились повести себя столь неинтеллигентно?!

Отчасти я понимаю ваше состояние. Вы оказались перед необходимостью либо возненавидеть меня, либо признать, что ваш сын и племянник в силу своего – как бы это поточнее выразиться – невиданного простодушия стал участником мошеннических и бесчестных проделок.

На протяжении долгого времени я старался воспринимать Лёшу как талантливого, добросовестного, честного, обаятельного, но крайне наивного и слегка безумного человека. Но уж слишком часто совершал он поступки, свидетельствующие о моральной неразборчивости, вернее – о нежелании и неумении сосредоточиться на моральной ситуации в целом. Слишком часто его безумие становилось прикрытием зла, слишком заметно привыкал он к безнаказанности, которой в уголовном мире любят бахвалиться хулиганы, состоящие на учете в психоневрологических диспансерах. Бог с ним. Лёша вольно или невольно стал презираемым орудием в руках Бориса Меттера, о котором вы же, едва ли не первыми, говорили как о подонке и ничтожестве. Обсуждать же личность Бори Меттера я не хочу, глубоко в нем разочарован и переживаю все это довольно болезненно… Извините, что пишу в ужасной спешке, ночью, без черновика. Перехожу к технической части.

Заметки Гешлина мы хотели опубликовать только из уважения к вам. Они находятся, я думаю, у Пети с Сашей, я еще раз напомню, чтобы они нашли эту рукопись и сразу перешлю ее в «Новый американец». Мы до сих пор не сняли помещение, бумаги свалены кучей, но к понедельнику все стабилизируется. Записки Гешлина вернем, как только минует хаос. Надеюсь, у вас имеется копия на тот случай, если они необходимы срочно.

Статьи об Айтматове и Солженицыне, насколько я знаю, у нас, это прекрасные статьи, и мы с величайшей неохотой возвратим их не позднее воскресенья, и уж во всяком случае не намерены их использовать. Тем более, что статья о публицистике Солженицына, вроде бы, публикуется в ближайшем номере «НА».

Прощайте, уважаемые Александра Анатольевна и Мария Анатольевна! Несмотря ни на что, я благодарю вас за долгую симпатию и утешаю себя мыслью о том, что несправедливое унижение можно воспринимать как расплату за другие грехи и поступки, наказания за которые ты в свое время избежал. Будьте здоровы. Если вы когда-либо захотите объясниться со мной, я обещаю ни словом не напоминать о ваших чувствах, которых вы рано или поздно будете стыдиться.

С уважением, С. Довлатов.

Длинное, печальное письмо. Оно призвано не объясниться с адресатами, учитывая накал страстей, это представлялось невозможным, а разобраться с собственным состоянием. Позже в «Соло на IBM» Довлатов напишет:

Орлова я, как говорится, раскусил. В Меттере же – разочаровался. Это совершенно разные вещи.

Слова – практически выжимка из приведенного письма. Довлатовское отношение к людям состояло из двух этапов. Первый – человек очаровывал писателя своими реальными или мнимыми достоинствами. Человек принимался полностью. Даже явные изъяны вызывали умиление и понимание. Второй – крушение созданного образа. Довлатов уставал от людей, уставал их принимать. Практически никто не выдержал испытание временем. Исключение – Бродский. Но и в этом случае имеется особенность. Довлатов заставлял себя «любить поэта», осознанно выводя его за границы любой, даже самой легкой критики. Орлов и Меттер не были Бродским.

В случае же с «Новым американцем» – это было коллективным разочарованием. И в издании, и в тех, кто его делал. Двадцать шестого ноября Довлатов пишет Ефимову мрачное письмо:

Жаль, если Ваши соседи принимают меня за гангстера. И разве их не смущает то, что со мной ушли из редакции еще семь человек, почти весь штат. К Седыху «на поклон» я тоже не ходил, хотя об этом много говорят и пишут с изощренными нюансами и подробностями. Я позвонил ему и сказал, что мне нужно с ним поговорить. Седых ответил: «Заходите, голубчик». Я сказал, что хочу попытаться сделать еще одну газету, но для этого необходима реклама в НРС. Что я прошу его об этом, и вне зависимости от ответа буду писать в газете то, что сочту нужным. Он наговорил мне комплиментов и дал рекламу. Вот и все. После этого я добился зарплаты (200 чистыми) себе и еще троим людям, хотя Гальперин не стоит и полтинника, вместо него можно взять четверых обозревателей и платить им по 50 долларов гонорара. У нас получают по 50 долларов за статью еще четыре человека, из которых двое – Поповский и Шарымова – оскорбляют меня почти ежедневно. Батчан же, заметки которого я переписывал в течение года, сказал недавно Дэвиду Дескалу, что газету не может редактировать человек с моим знанием английского. Рыскину Лена год носила бутерброды в редакцию, и в результате он недавно божился в компании, что Катя не моя дочка, а представьте себе – Аксёнова. И так далее.

Понятно, что так не говорят о людях, с которыми ты собираешься дальше работать. При этом Довлатов точен в своих претензиях. Вспомним о мемуарной заметке Александра Бат-чана, в которой он упоминает о своем удивлении по поводу слабого английского Довлатова. Удивляться, как видите, он начал давно.

Практически то же самое Довлатов написал Виктору Некрасову 27 декабря 1981 года:

Мы ушли и оказались на улице, буквально – в кафе. Народ уполномочил меня звонить Якову Моисеевичу, просить содействия. Самолюбивый горец, я, втянув голову в плечи, пошел в «НРС», был принят великодушным образом, именовался «голубчиком», Седых проявил благородство…

В этом варианте упоминается кафе, что подтверждает истинность рассказа Григория Рыскина. Из этого следует еще один момент. «Кражу» газеты Довлатов не планировал. Все случилось быстро, спонтанно. Отсюда и кафе, и вынужденное обращение к заклятым врагам – НРС. Дэвид Дескал – хозяин «Руссики», или Russica Publishers Inc., книгоиздательской фирмы. Кроме того, Дескалу принадлежал одноименный книжный магазин. К нему в итоге и обращаются за помощью Довлатов с коллегами. Информация Некрасова оказалась верной.

Параллельно поиском «финансового покровителя» занялся и коллектив «Нового американца». Орлова и Шнеерсон приводят отрывки из своего письма от 9 ноября неназванному, таинственному адресату. Тот после «кражи газеты» выразил возмущение поступком Довлатова, но тут же перешел на работу в «Новый свет». Скорее всего, им являлся Рыскин, которого, как вы помните, обрабатывал сам Орлов:

Неужели Вы могли поверить ложному слуху, что газету продали каким-то проходимцам?! Теперь-то Вы видите, что это – клевета! Во главе корпорации НА стал высоко-порядочный, интеллигентный человек, отличный организатор Виктор Перельман.

Выбор у всех был небольшим.

К сожалению, Виктор Борисович очень быстро разочаровал мемуаристок:

Да, издатель и редактор одного из ведущих журналов русского Зарубежья «Время и мы» купил НА, приняв на себя обязательство погасить все долги, регулярно платить сотрудникам зарплату, а внештатным авторам – гонорар. Он же становился главным редактором. Лучшего нельзя было и придумать! Мы ликовали. Однако радость оказалась преждевременной.

Вот что вспоминает одна из нас. Она сидела в офисе НА у телефона, принимая многочисленные звонки, когда дверь распахнулась, и вошел новый хозяин в сопровождении видной дамы (это была Ася Куник – помощница Перельмана, опытный литературный редактор и корректор). Едва кивнув «секретарше», главный редактор почему-то недовольным тоном приказал, забыв сказать «пожалуйста»:

– Мне нужна фирменная бумага, блокноты и прочие канцелярские принадлежности.

А у нас после недавнего разгрома шкафы оставались пустыми, так как денег на покупку этих «предметов роскоши» не было ни цента. Пришлось ответить отказом.

– Вот так они работали, – обратился Перельман к своей спутнице. – А еще удивляются, что прогорели! Какой же вы секретарь? – повернулся он к нерадивой особе.

– А я не секретарь, – последовал ответ.

– Ах, вы не секретарь! Так что же вы здесь делаете?

– Дежурю у телефона.

– Вот так! Посторонние сидят у служебного телефона!

– А я – не посторонняя.

– Так кто же вы в таком случае?

– Постоянный автор НА, взялась помочь газете в трудный час.

– Безобразие! – и разгневанный «хозяин» удалился с Асей Куник в свой кабинет, хлопнув дверью.

Хамство в отношении «постоянного автора» – только начало бесславной деятельности Перельмана. Он обманывал типографии, отказываясь после одного-двух выпусков газеты оплачивать издательские расходы. Потребовал напечатать на обложке изображение голой красотки в фривольной позе. С целью привлечения широких читательских кругов открыли рубрику «Сенсации и курьезы». К сожалению, самое страшное – впереди:

Но дальше – хуже. Перельман наотрез отказался опубликовать колымские воспоминания бывшего зека В. Гешлина, восстановленные А. Орловой по черновикам.

Несмотря на все ухищрения и заманухи, финансовые дела «Нового американца» стремительно ухудшались. Перельман задумался о банкротстве газеты. Нужен настоящий инвестор. И он нашелся. Им стал Дэвид Дескал. Хозяин «Руссики» благоразумно рассудил, что две газеты ему не нужно. Выбор был сделан в пользу наиболее узнаваемого бренда. Редакции «Нового света» предложили вернуться к истокам. Восьмой номер «Нового света» оказался последним. С № 97 «Новый американец» собрал под своей обложкой классический состав редакции. Довлатов обратился к читателям:

Дорогие читатели!

Мы понимаем – вас несколько утомили страсти, бушующие в русскоязычной прессе. Издания плодятся, размножаются, меняют лозунги, программы, ориентиры. Самое удивительное, что это – нормально. Разнообразие возможностей предполагает множество деловых и творческих путей. Кто способен заставить нас идти «единственно правильной дорогой», следовать «единственно верному учению», возводить «единственное светлое здание» и так далее?..

Свобода выбора определяет многие наши поступки. Это нормально. С единственной оговоркой – все это не должно ущемлять интересы нашего многострадального читателя… Два месяца назад в редакции «Нового американца» произошли драматические события. У творческого состава возник конфликт с администрацией. В результате мы ушли и основали еженедельное издание «Новый свет».

К читателям доносились отголоски этих событий. Самые разумные из нас выражали сожаление о происшедшем разрыве, подумывали о восстановлении «Нового американца», защищая не в последнюю очередь интересы наших читателей.

Наконец состоялась деловая конструктивная встреча. Участники обменялись взаимными претензиями, признали наличие общих интересов, и путем известных компромиссов ликвидировали главные причины раздора.

«Новый американец» сформировался и приобрел известность нашими общими усилиями, и мы будем продолжать свою деятельность в привычных и полюбившихся многим читателям традициях. Мы ощущаем поддержку наших читателей и намерены выполнять наши задачи и обязательства с максимальным приложением сил.

С. Довлатов.

Произошли некоторые перестановки. Вайль стал заместителем главного редактора. Генис – ответственный секретарь. Рыскин отвечал за «закон и образование». Алексей Орлов заведовал спортом.

Но все эти движения уже мало влияли на состояние Довлатова. Газета для него закончилась. Исчезло то, что размыто называется «атмосфера». Коллектив перестал состоять из друзей и соратников. К каждому накопились претензии. За последующие несколько недель из газеты ушли Гальперин, Поповский, Батчан. В 1983 году Довлатов выпустит «Марш одиноких» – сборник своих текстов из «Нового американца». В предисловии с характерным названием «Возвышение и гибель „Нового американца“» он напишет:

…Господин Дескал купил «Новый американец». Предложил нам вернуться. Обещал творческую свободу. И я вернулся. Вы скажете:

– Хорош! Его обидели, а он вернулся. Где же твое чувство собственного достоинства?

Я отвечу:

– «Новый американец» был моим любимым детищем. Предметом всех моих надежд. Пышно выражаясь – делом жизни. Известен ли вам предел, где должен остановиться человек, цепляющийся за свою жизнь?!.

Дальше все было очень просто. Творческая свобода оказалась мифом. Все остальное не имело значения. Зарплату наконец платили. Из песни слова не выкинешь.

Повторяю, для меня это значения не имело. К этому времени я уже что-то зарабатывал литературой.

И я ушел, на этот раз по доброй воле.

Господина Дескала я не виню. Он бизнесмен. Плевать ему на мировую культуру. На русскую – тем более. Он зарабатывает деньги. Это его право.

Он мне даже чем-то симпатичен. Такой откровенный деляга. Глупо было надеяться, что средний американец – Воннегут.

Мы предъявили Дескалу ультиматум. Свобода – или уходим.

И я ушел. Это все.

В письме к Ефимову от 21 января 1982 года Довлатов объясняет самому себе причины, по которым он должен уйти:

Дело в том, что мне жутко опротивело все, связанное с газетой. Ситуация такова. Нами правит американец Дэскал, еврей румынского происхождения. (Уже страшно!) Он не читает по-русски и абсолютно ничего не смыслит в русских делах. Это – самоуверенный деляга, говорит один, не слушает, отмахивается и прочее. Довольно хорошо знакомый тип нахального малообразованного еврея. То, что он не знает русского языка – с одной стороны, хорошо. Это дает простор для маневрирования и очковтирательства. С другой стороны, его окружает толпа советников, осведомителей, интерпретаторов и банальных стукачей. Стучат в трех направлениях. Первое: Довлатов не еврей, армянин, космополит, атеист и наконец – антисемит. Это крайне вредный стук, потому что наш босс рассчитывает получать деньги на газету от еврейской организации, и кажется – уже получает. Второе – что я ненавижу диссидентов, издеваюсь над ними и так далее. Третье – Довлатов завидует таким великим писателям, как Ефраим Севела и Львов, и еще Солженицын, борется с ними, не публикует и так далее. Если б я окончательно разложился в моральном плане, я бы мог говорить боссу что-то вроде того, что Солженицын и диссиденты – главные антисемиты нашей эпохи и прочее. Но это – слишком. Хотя вообще-то я сильно разложился, я это чувствую. Я здесь веду себя хуже и терпимее ко всякой мерзости, чем в партийной газете. Но и стукачей там было пропорционально меньше, и вели они себя не так изощренно. Боря Меттер, например, оказался крупным негодяем. Орлов – ничтожество и мразь, прикрывающийся убедительной маской шизофрении. Он крайне напоминает распространенный вид хулигана, похваляющегося тем, что состоит на учете в психоневралгическом диспансере.

Дальше писатель говорит о тех, кто остался его друзьями и кому он верит:

Практически командуем в газете мы втроем, Петя, Саша и я. К сожалению, мы абсолютно разные люди (при их многочисленных достоинствах). Они молодые формалисты, веселые, с хорошими зубами, без проблем. В мелочах довольно бессовестные, но в серьезных делах соблюдающие некоторые правила. Они прекрасно ко мне относятся (в своем понимании), верят, что я еще способен достигнуть некоторых футуристических успехов, и вообще – приличные люди, но никогда не испытывавшие и тени сомнения в собственной правоте и в абсолютном совершенстве.

По поводу антисемитизма Довлатова. Живя в Ленинграде, он сталкивался с определенным, рафинированным типом евреев. Их «еврейство» заключалось не в наборе каких-то этнических, а тем более религиозных особенностей. «Еврейство» означало культурную принадлежность. Парадокс в том, что культура была русской…

В 1920–1930-е годы значительную часть русской «автохтонной» интеллигенции репрессировали по классовому признаку. Освободившееся пространство заполнили выходцы из угнетаемого царизмом «еврейского трудового народа». Новая советская интеллигенция следовала здоровому классовому принципу – разоблачала реакционных русских писателей проклятого прошлого. Ими оказались все русские классики. Вполне серьезно обсуждался вопрос: насколько поэзия Безыменского выше дворянских стишков Фета или Тютчева? Но близкое знакомство с критикуемым материалом сыграло злую шутку. Советская еврейская интеллигенция переродилась сначала в еврейско-русскую, а вскоре и в русско-еврейскую социокультурную прослойку. Русская культура обладала настолько мощным ассимиляционным потенциалом, что изменения произошли за одно поколение. Комсомолец двадцатых годов, громивший на диспутах мракобеса Достоевского, в шестидесятые оказался тонким специалистом, анализирующим специфику провинциального городского пейзажа в «Бесах». И в этом не было конъюнктуры. Как я уже писал выше, русская литература обладает одновременно двумя вроде взаимоисключающими свойствами: внешней масштабностью и внутренним комфортом среды обитания. Вспомним известную фразу, что всякий еврей рождается, чтобы стать русским поэтом. Здесь можно найти похвалу еврейской целеустремленности и предприимчивости. С другой стороны, если задуматься, странный выбор для самореализации.

Довлатов хорошо это понимал и чувствовал, когда написал текст об интеллигентности в «Новом американце». Из публикации № 74 за 1981 год:

Интеллигентами себя называют все. Человек порой готов сознаться в тягчайших грехах. Он готов признать себя неаккуратным, злым, ленивым, черствым и жестоким. Он даже готов признать себя неумным.

Но где вы слышали, чтобы кто-то заявил:

– Я человек – неинтеллигентный.

И следом:

Интеллигентность путают с культурой. С эрудицией. С высшим образованием или хорошими манерами. Даже с еврейским происхождением:

– Скажите, вы – еврей?

– Нет, просто у меня интеллигентное лицо.

В Ленинграде «происхождение» и «выражение лица» очень часто совпадали. В Америке Довлатов столкнулся с тем, что «еврей» – это не единый тип. Евреев оказалось, во-первых, много, а во-вторых, они сильно различались между собой. И, увы, еврей может оказаться не интеллигентом. Об этом Довлатов говорит в письме к отцу в феврале 1980 года:

Самое опасное и мерзкое, что есть на Западе, – это наши русские эмигранты. Ты, наверное, в этом уже убедился. Лично я был уверен, что средний тип еврея – это профессор Эйхенбаум. О существовании типа еврея-хама вообще не подозревал. Короче, держись подальше от эмигрантского жлобья.

Помимо «еврея-хама», Довлатова явно раздражал местечково-религиозный тип. Никакого умиления по поводу «молочника Тевье» он не испытывал. В письме к тем же Ефимовым от 31 августа 1982 года Довлатов с явным удовольствием рассказывает историю об их общем знакомом:

Марина, если Вы помните Соломона Шапиро, то у него недавно умерла мать. На еврейских обрядовых похоронах Соломон поругался с раввином, в частности, сказал ему: «Понаехало всякое говно из Ужгорода». Тогда раввин воздел руки и наслал на Соломона еврейские кары, но Соломон сказал по-английски: «Знаю я вашу веру, электричеством в субботу пользоваться нельзя, а людей обжуливать можно…».

Тут же он переходит к близким по духу новостям из «Нового американца»:

В газете «Новый американец» недавно запретили употреблять слово «свинина» даже в экономических статьях, хозяин Давидка сказал, что не надо травмировать читателя неприятными словами.

В семье Довлатова «еврейский вопрос» присутствовал факультативно, принимая иногда причудливые филологические формы. Из армейского письма писателя отцу (май 1963 года):

Одно время у мамы мелькнула мысль, что я раздумал разводиться с Асетриной. Это произошло из-за моего скверного характера, да и из-за маминого. Она, как ты догадываешься, стала обливать грязью мою супругу, приписывая ей даже уж такие качества, как сильный еврейский акцент.

В Америке взгляды Норы Сергеевны не изменились. Из письма Игорю Смирнову от 1 июля 1983 года:

Мать здорова, но ропщет. Недавно стала говорить:

– В Ленинграде у меня были подруги! А здесь – сплошные евреи – Циля, Рива… Где мои подруги? Где?

Тогда я сказал резонно:

– Твои подруги умерли, к сожалению, а ты, к счастью, – жива и здорова…

Тогда мать задумалась и просветлела…

В 2016 году Елена Довлатова дала интервью порталу Jewis. ru. Ей задали тематический вопрос:

Сергея называют до мозга костей еврейским писателем, хотя с точки зрения ортодоксальных законов он не был евреем. Соблюдались ли у вас дома какие-то еврейские традиции?

Ответ последовал четкий и определенный:

В младенчестве мать меня крестила. Отец, еврей, не был в это посвящен, так как воевал на фронте. Никто в нашей семье не ходил ни в церковь, ни в синагогу. Хотя на еврейские праздники, как теперь понимаю, моя тетка пекла гоменташи, а на православную пасху – куличи и красила яйца. Этим, собственно, мое религиозное воспитание и ограничилось. Дети наши тоже не религиозны. Традиций религиозных в нашем доме нет. На Новый год мы ставим елку.

Все сказанное свидетельствует об отсутствии «еврейского элемента» в бытовой жизни Довлатова. Отец, как возможный носитель традиций, не оказывал какого-то значимого воздействия на жизнь сына. Тем более что семейство Мечи-ков трудно назвать типичными евреями. Довлатов не без удовольствия живописал деда в повести «Наши»:

Наш прадед Моисей был крестьянином из деревни Сухово. Еврей-крестьянин – сочетание, надо отметить, довольно редкое. На Дальнем Востоке такое случалось.

Сын его Исаак перебрался в город. То есть восстановил нормальный ход событий.

Сначала он жил в Харбине, где и родился мой отец. Затем поселился на одной из центральных улиц Владивостока.

Сначала мой дед ремонтировал часы и всякую хозяйственную утварь. Потом занимался типографским делом. Был чем-то вроде метранпажа. А через два года приобрел закусочную на Светланке.

Рядом помещалась винная лавка Замараева – «Нектар, бальзам». Дед мой частенько наведывался к Замараеву. Друзья выпивали и беседовали на философские темы. Потом шли закусывать к деду. Потом опять возвращались к Замараеву…

– Душевный ты мужик, – повторял Замараев, – хоть и еврей.

– Я только по отцу еврей, – говорил дед, – а по матери я нидерлан!

– Ишь ты! – одобрительно высказывался Замараев.

Через год они выпили лавку и съели закусочную.

Размах дед Исаак явил и в ратном деле:

На одном из армейских смотров его заметил государь. Росту дед был около семи футов. Он мог положить в рот целое яблоко. Усы его достигали погон.

Государь приблизился к деду. Затем, улыбаясь, ткнул его пальцем в грудь.

Деда сразу же перевели в гвардию. Он был там чуть ли не единственным семитом. Зачислили его в артиллерийскую батарею.

Если лошади выбивались из сил, дед тащил по болоту орудие. Как-то раз батарея участвовала в штурме. Мой дед побежал в атаку. Орудийный расчет должен был поддержать атакующих. Но орудия молчали. Как выяснилось, спина моего деда заслонила неприятельские укрепления.

С фронта дед привез трехлинейную винтовку и несколько медалей. Вроде бы имелся даже Георгиевский крест.

Нужно сказать, что писатель заметно поправил биографию деда. Он не принадлежал к дальневосточному крестьянскому сословию, а, согласно сохранившемуся свидетельству о заключении брака в 1906 году, происходил из мещан города Керчи Феодосийского уезда Таврической губернии. Но вот участие в Русско-японской войне не вызывает сомнения. После ее окончания будущий дед писателя и осел на Дальнем Востоке. В любом случае, Довлатов подчеркивал и творчески дополнял все, что расходится с типическим представлением о дореволюционном еврее из городского среднего класса.

В уже цитированном предисловии к «Маршу одиноких» Довлатов писал:

Мы называли себя еврейской газетой. Честно говоря, я был против такой формулировки. Я считал «Новый американец» газетой третьей эмиграции. Без ударения на еврействе.

Начались разговоры в общественных кругах. Нас обвиняли в пренебрежении к России. В местечковом шовинизме. В корыстных попытках добиться расположения богатых еврейских организаций.

Старый друг позвонил мне из Франции. Он сказал:

– Говорят, ты записался в правоверные евреи. И даже сделал обрезание…

Я ответил:

– Володя! Я не стал правоверным евреем. И обрезания не делал. Я могу это доказать. Я не могу протянуть тебе свое доказательство через океан. Зато я могу предъявить его в Нью-Йорке твоему доверенному лицу.

«Старым другом», скорее всего, является Владимир Марамзин, настоящая фамилия которого Кацнельсон. Убедительно, хотя и виртуально ответив на «обвинение» в возвращении к вере отцов, Довлатов с некоторой гордостью рассказывает о противоположном взгляде на свою редакторскую работу:

Параллельно с еврейским шовинизмом нас обвиняли в юдофобии. Называли антисемитами, погромщиками и черносотенцами. Поминая в этой связи Арафата, Риббентропа, Гоголя.

Один простодушный читатель мне так и написал:

– Вы самого Гоголя превзошли!

Я ему ответил: «Твоими бы устами…».

О непростой теме «еврейского вопроса» в жизни Довлатова придется еще сказать. А пока же вернемся к тому, как Довлатов уходил из газеты. Напомню его слова:

Мы предъявили Дескалу ультиматум. Свобода – или уходим.

И я ушел. Это все.

«Мы предъявили ультиматум» и «я ушел». Писатель сказал все, используя лишь местоимения. Вайль и Генис остались в газете. Несмотря на то что, вспомним письмо к Ефимову, «соблюдали некоторые правила в серьезных делах». Тут или сработало исключение («некоторые»), или соавторы посчитали, что вопрос об уходе не может называться серьезным. Я думаю, что они были просто не готовы к тому, что после всех потрясений, скандалов, уходов и возвращений придется снова искать работу. Личный кризис Довлатова не их проблема. И в этом нет цинизма. Довлатов не упрекал их, но обида в нем осталась. Вспоминал он о ней часто. Из уже цитированного выше письма Ефимову от 12 апреля 1982 года:

Получилось так, что ультиматум Дэвиду предъявляли Петя, Саша и я, а когда Дэвид твердо отклонил наши требования, выполнять условия решился я один, а Петя и Саша остались в газете, хоть и убрали свои фамилии и, более того, выказали полное непонимание мотивов моего поведения, которое хоть и с большим опозданием и с многочисленными оговорками, все же являлось принципиальным. Скоро я приеду и расскажу все подробности.

Спустя годы, когда отношения уже с самим Ефимовым оказались на грани разрыва, он вспомнил и этот эпизод. Из письма от 6 января 1989 года:

Два года назад Вы отказали мне от дома из-за того, что я не приехал на юбилей издательства, то есть, не захотел сидеть за одним столом, скажем, с Рыскиным, который написал в «Панораме», что истинными редакторами «Нового американца» были Вайль и Генис, или с теми же Вайлем и Генисом, легко и весело предавшими меня в отношениях с Дэскалом.

О болезненности разрыва с газетой писатель говорит и в письме Игорю Смирнову от 1 апреля 1982 года:

Из редакции «Нового американца» я окончательно ушел, наделав массу глупостей и став объектом почти неправдоподобных злодейств, все это немного обидно, но, с другой стороны, как-то незаметно возникли другие, менее служебные возможности, то есть чисто литературные заработки, ну и остающаяся халтура на «Либерти». Вообще, мои американские дела гораздо лучше русских, что, наверное, объясняется низостью американской массовой культуры.

Кстати, одна из проблем Довлатова в том, что он не умел «легко и весело» расставаться с людьми. Всегда следовал мучительный подсчет взаимных обид и претензий: явных и скрытых, вроде бы забытых, но не ушедших. Формально бухгалтерские расчеты могли быть в пользу Довлатова. Его подводила общая неуверенность в собственной правоте, постоянные оговорки. Нормальный, хладнокровный оппонент без труда разрушал облачные баррикады, возведенные писателем. Довлатову очень хотелось, чтобы Вайль и Генис покинули газету вместе с ним. Они слишком даровитые. Оставшись в «Новом американце», они могли достаточно успешно имитировать дух «минувших славных дней». Об этом писатель не без сожаления говорит в «Возвышении и гибели…»:

Лишь Вайль и Генис по-прежнему работают талантливо. Не хуже Зикмунда с Ганзелкой. Литература для них – Африка. И все кругом – сплошная Африка. От ярких впечатлений лопаются кровеносные сосуды… Но пишут талантливо. Из песни… Впрочем, я это уже говорил…

Для «Марша одиноких» Довлатов пишет «Последнюю колонку», в которой пытается объяснить причины «гибели» «Нового американца»:

Я пытался участвовать в создании демократической газеты. Мой опыт был неудачным, преждевременным. И определили неудачу три равноценных фактора.

На треть виноваты мы сами. Наши попытки хитрить и лавировать были глупыми, обреченными. Деловые срывы – непростительными.

На треть виноваты объективные причины. Сокращение эмиграции, узость и перегруженность рынка, отсутствие значительного начального капитала.

И еще треть вины ложится на русское общество. На его прагматизм, бескультурье и косность. На его равнодушие к демократическим формам жизни.

«Новый американец» был преждевременной, ранней, обреченной попыткой. Надеюсь, придут другие люди, более умные, честные, сильные и талантливые. И я без удовольствия, но с любовью передаю им мой горький опыт.

Здесь довольно сложная арифметика. На мой взгляд, названные первые «трети» носят относительный характер. К тому же слова о «сокращении эмиграции» явно противоречат объективной действительности. За «рынок», то есть рекламу, сами работники «Нового американца» боролись вяло. Всем казалось, что высокий уровень газеты неизбежно приведет к потоку рекламодателей. Но в этом и фокус. Газета оказалась слишком хорошей для того, чтобы в ней читались, а значит, размещались объявления о «чистке ковров» или «поступлении в продажу свежих помидоров». Седых переиграл всех, оказавшись единственным «Умных» среди всех эмигрантских редакторов и издателей. «Новое русское слово» – скучная и серая газета. Объявления в ней – единственное, что можно было читать. Ради них она и выходит. Наверное, он не без насмешки выслушивал предложения того же Рубина о том, как поднять уровень газеты. Довлатов и его коллеги переоценили аудиторию, наивно полагая, что качество – условие для завоевания рынка. Они делали ту газету, которую хотели бы сами читать. Газета получилась. Газета как рыночный продукт – нет. Как показала история, больше изданий такого качества и уровня в Америке не случилось. Многие верно понимали причину краха «Нового американца». Нельзя не согласиться со словами Эдуарда Тополя, который в то время также пытался раскрутить крупный информационный проект:

Нет, «Американец» лопнул, потому что Довлатов и компания делали газету для себя, питерских эстетов. А мы делаем радио для всех и переводим лучшее американское телевидение. Это не может провалиться.

Провалился, между прочим, и Тополь с просчитанным и продуманным проектом создания русского коммерческого радио в Америке. Там роковые проблемы возникли на стадии подготовки к запуску проекта. Соратники изначально готовились обмануть друг друга. Но то – иная история. Для объективности следует сказать, что есть мнение о недостаточном эстетизме «Нового американца». Его придерживается хорошо знакомый нам Дмитрий Бобышев. Из уже цитированного интервью для «Радио Свобода»:

Довлатов с группой журналистов, наших общих знакомых, некоторые из них работают на Свободе сейчас, сделали, нашли спонсора и создали еженедельную газету «Новый американец». Я подписался на «Новый американец» и даже дал им какие-то материалы. Кстати, там вышел перевод стихотворения Лэнгланда «Либертивилль», я впервые напечатал его вместе с заметкой об этом месте, где жил и Иваск, и Лэнгланд, и еще много поэтов. Там, кстати, жила когда-то Эмили Дикинсон. Заметку об этом городке я поместил в «Новом американце». И еще была большая публикация о Наталье Горбаневской, моя статья «Большая и малая поэзия Натальи Горбаневской». Они напечатали на целую страницу с ее портретом. Потом как-то не получилось у нас. Я хотел, чтобы там появился какой-то разбор, достойный моей первой книги «Зияния», которая тогда еще была вот-вот свежей публикацией. К сожалению, там это не было встречено достаточно тепло, не было такого намерения меня там широко печатать, поэтому напечатали очень скромно «Сонет».

Словесность – родина и ваша, и моя.

И в ней заключено достаточно простора,

чтобы открыть в себе все бездны бытия,

все вывихи в судьбе народа-христофора.

И так далее, я не буду цитировать. Но на этом закончились наши контакты, потому что начали они как-то работать слишком на читателя, а читатель у них шумный, такой яркий, но и вульгарный, и примитивный во многих отношениях – Брайтон-Бич. Вот их достижения скромные воспевал «Новый американец». Когда я попрекнул Довлатова мелочностью их тем и героев, он сказал: «Как и в советской прессе, у нас должны быть свои герои». На этом наше сотрудничество закончилось, я явно оказался не их героем.

Бобышев продолжает тему своих публикаций в «Новом американце» и в мемуарах, приведя в них симпатичные детали. Итак, Довлатову вручен увесистый томик «Зияния». Автор спрашивает главного редактора без поэтической уклончивости:

Я спросил его напрямую, будет ли он меня печатать?

– Конечно, конечно. А что, есть новые стихи?

– Есть и новые. Но у меня вышла первая, большая книга стихов, и мне важно, чтобы публика это знала. Можно, например, сделать из нее подборку, что-то написать в целом о книге…

– Что ж, хорошо.

Я вручил ему томик парижских «Зияний». Он посмотрел на тюльпановский фантастический, странный для него портрет, затем на зеленую обложку с моим именем, хмыкнул:

– «Димитрий»! Над этим еще Чехов иронизировал. Почему же не просто «Дмитрий»?

– Долго объяснять. Это – мое крещеное имя, и мнение Антоши Чехонте в таком деле совсем не указ.

Из всей книги он выбрал всего лишь 14 строк. Сонет. Краткая форма.

Сонет напечатали в рубрике «Круг чтения». Довлатов написал к нему краткое предисловие:

Димитрий Бобышев – ленинградский поэт. Причем, Ленинград – не только его бывший адрес. Ленинград – эстетическое понятие. Обозначение школы. Знак литературного качества.

Великая Ахматова ценила поэзию Бобышева.

За что?

Видимо, за предельную искренность. За отточенное мастерство. За глубокое религиозное чувство, которым проникнуто его творчество.

В общем, за талант.

Ахматова посвящала Бобышеву стихи. Не многие удостоились подобной чести.

Полагаю, что в мемуарах Бобышев сполна рассчитался за свою негероическую судьбу на страницах «Нового американца». Интересно, что Довлатов успел поквитаться с ним заранее. Читаем очередную колонку Довлатова «Быть мужчиной», посвященную статье Вайля и Гениса «Бардак в мире секса». Казалось бы, где здесь место для разборки с Бобышевым. Все находится, все есть:

Есть у меня предмет особой гордости. За 37 лет жизни я не испортил отношений ни с кем. Ни с одним человеком. Ни с мужчиной, ни с женщиной. Даже члены партии со мной любезно здоровались.

А здесь у меня десяток явных врагов.

Как это получается? Очень просто. Есть у меня тут знакомый. Поэт. Из Ленинграда. Хороший парень. Дал мне стихи. Естественно – дрянные. Дома я бы ему сказал:

– Ты гений, Витя, явление, Монблан!

И мы бы продолжали дружить.

Здесь – все по-другому. Здесь у меня – газета. А печатать стихи – нельзя. Они плохие. Значит, надо говорить правду. Короче, вернул ему стихи. А он мне написал:

«Ты – жлоб. Я еще в Ленинграде слышал, что ты продался богатым евреям…»

Теперь мы не дружим. Жаль…

Очередной парадокс: как раз «антисемитизм» – это то, что Довлатов с симпатией отмечал в поэте. Из письма Ефимову от 10 марта 1980 года:

У нас по соседству живет Дима Бобышев с женой-американкой. Он стал добрее и терпимее. Только антисемитизма сдержать не может. Но тут я его понимаю. В здешней среде это трудно.

Вот так причудливо тема поэзии переплелась с еврейским вопросом. Довлатов готовит себя к уходу из газеты, пытается объяснить, почему разрыв необходим ему как писателю. Возвращаюсь к письму Ефимову от 21 января:

И вот – я перехожу к главному. Три публикации в «Нью-Йоркере» (третья появилась вчера) открыли передо мной некоторые возможности, которые я совершенно не использую. Хотя самые знаменитые американские люди Солсбери, Мейлер, Воннегут – отнеслись к рассказам вполне хорошо, во всяком случае – они так говорят. Все толковые русские, от Козловского до Наврозова, говорят, что я – идиот. Что мне нужно выпустить книжку в хорошем американском издательстве. Теоретически у меня есть агент. Он позвонил в «Нью-Йоркер», связался с Анн Фридман и просил ее сделать синопсис к «Компромиссу». А дальше начинается кошмар. Аня – страшная копуша. Она каждый рассказ переводит ровно год. Катя О’Коннор вообще пропала. У нее какая-то особо сложная личная жизнь. Вообще, мне страшно не везет с переводчиками. То есть, переводят они вроде бы хорошо, но настолько медленно, что все становится бессмысленным.

Да, в «Нью-Йоркере» вышел третий рассказ Довлатова «По прямой» – часть будущей «Зоны». Писатель начинает строить планы на будущее:

Я хочу в ближайшие три месяца:

1. Добиться от Ани заявки на «Компромисс» и дать ее в пять хороших издательств. Это дело придется оставить Ане, отказаться от нее на этом этапе уже нельзя, хотя я знаю, что обыкновенную сраную заявку на полторы страницы она будет переводить полгода, клянусь.

2. Выпустить с Вами «Зону» по-русски. Затем подготовить этот злосчастный синопсис, приложить к нему в качестве главы рассказ из «Нью-Йоркера» («По прямой»), плюс у меня есть еще два рассказа оттуда, переведенные студентом, их можно дать для ознакомления в качестве как бы подстрочника, перевод, я думаю, плохой. И тоже дать это все в пять хороших издательств. Вместо резюме у меня есть вырезка из какой-то дурацкой энциклопедии, в которую меня по блату включил Лосев.

3. У меня есть около ста радиопередач на русские темы. То есть больше 400 страниц текста. Это, так сказать, книжка о России, причем не о верхнем слое, как у Смита и Кайзера (правительство, Евтушенко, диссиденты, распределители), а совсем наоборот. Это – низы общества, простые люди, мой цикл на радио так и называется «Ординари рашенз», «Простые люди России», «Простая Россия», что-то в этом духе. Три радиоскрипта оттуда переведены одной энтузиасткой, я думаю – плохо. Их можно опять-таки дать в качестве подстрочника. Надо только узнать, профиль какого издательства соответствует такой затее.

Обстоятельность и прагматизм намерений рационализируют, делают менее болезненным разрыв с «Новым американцем». И здесь интересен момент, отчасти объясняющий «антисемитизм» Довлатова. Вот очередное письмо к Ефимову от 20 февраля 1982 года:

Я думаю, что и в газете-то долго не протяну. Тем более что она становится все гнуснее. Давидка требует сионизма, раздобывает где-то чудовищные материалы и заставляет их публиковать. Мы уже почти не сопротивляемся. Но уже сейчас неловко ставить под этим свою фамилию. А дальше будет хуже.

Писатель выбирает «сионизм» в качестве главного объяснения своего ухода из газеты. Он – «сионизм» – превращается в очередной «изм» – инструмент подавления наряду с «коммунизмом». Но у последнего есть позитивное качество – интернационализм, размывающий облик «машины подавления». «Сионизм» же неизбежно персонализируется. Довлатов в силу своего дарования чуток именно к конкретному, имеющему имя и фамилию. Вспомним слова Гениса по поводу «метафизики» и «ипостаси». Коммунизм как идеология не страшен в силу абстрактности. О нем можно не думать. Сионизм же приходит в образе реального «Давидки».

Глава десятая

Итак, писатель объяснил себе, почему он должен уйти из газеты. Причина первая: необходимость заняться вплотную писательством, попытаться пробиться на американский книжный рынок. Причина вторая: сионизм, ущемление свободы. В № 106 «Нового американца» Довлатов опубликовал колонку «Это было…», в которой рассказал о своем знакомстве с американским либералом:

Эрни рассказывает о себе:

– Я родился в очень чопорном, богатом и гнусном семействе. Достаточно сказать, что моим крестным отцом был Рокфеллер. Поэтому я стал мятежником. Я возненавидел эстеблишмент и, главным образом, – моего папашу…

Я стал употреблять наркотики и заниматься контрабандой. Был членом довольно могущественной шайки. Знал черный рынок и все непотребные места.

Мы ненавидели богачей, капиталистов, продажных священников. Мы ненавидели это развращенное, безжалостное общество.

Несколько раз я был арестован. Но папаша брал хороших адвокатов, и меня выпускали…

Я продолжал бороться. Мы вели политическую борьбу, разрушая устои капитализма. Ночью мы вскрывали багажники автомашин. Били стекла…

Мятежные годы прошли, Эрни Данэл успокоился и превратился в умеренно левого. Довлатов попытался его политически просветить:

– Рано или поздно советские танки будут здесь. Если их не остановить сейчас.

– Это будет не скоро. Ведь Россия так далеко…

– Боже, как ты глуп! – хотелось выкрикнуть мне. – Как ты завидно и спасительно глуп…

Автор подавляет праведное желание бросить слова гнева в лицо по вполне прагматической причине:

Но я сдержался. От этого человека в какой-то степени зависело мое будущее.

Познакомились мы не случайно. Эрни Данэл – преуспевающий литературный агент. Работает в солидной конторе. Обслуживает ненавистный эстеблишмент.

Может, заработаю с ним большие деньги. Капитализм, вопреки своей исторической обреченности, дает человеку такую надежду.

Достаточно ясно. Писатель прощается с читателями, бодрится, говоря о «больших деньгах». Следующий, № 107, «Нового американца» оказывается последним, в котором Довлатов был главным редактором.

Уход из газеты происходил на фоне двух событий. Одно из них – печальное. Другое – радостное. Печальное, но, увы, и предсказуемое – Довлатов запил. Срыву предшествовало двухлетнее воздержание. Здесь нужно отдать должное Рубину. Именно благодаря его помощи писатель и его семья выдержали «газетный марафон» без алкогольных катастроф. Рубин, еще работая в «Новом американце», стал свидетелем запоя Довлатова, поставившего под удар газету. Ради объективности следует отметить, что срыв произошел при участии протеже Рубина – Алексея Байера:

А потом я споил Довлатова. Не по злому умыслу, а по незнанию. Дело было так. Как-то в воскресенье вечером, уже довольно поздно, мне домой позвонили испуганные основатели:

– У нас пропал Серёжа, и мы вычислили, что ты был последним, кто его видел. Вы в пятницу с ним вместе из редакции ушли?

– Ну, вместе, – отвечаю. – Все вроде было нормально. Он поехал домой.

– А что вы делали?

– Да ничего вроде. Ну, вышли. Пошли прошвырнуться по Четырнадцатой улице…

– А дальше?

– Ну, дальше было очень душно. Ну, я говорю, давай пивка дерябнем. Ну, дерябнули. Ну и поехали по домам.

– Блин, ты что? С ума спятил?! Ему ж нельзя. Он же алкоголик. Ты же его споил.

Рубин позвонил Елене Довлатовой, которая уехала на время болезни мужа к родственникам в Нью-Джерси. Она раскрыла подробности состояния Довлатова в «сумеречный период»:

– Тебе легко говорить, – сквозь слезы продолжала Лена. – Ты не видел его в таком состоянии. Он превращается в животное. Он может выкинуть из окна мебель. Может выскочить полуголый в магазин за водкой. Он мечется по квартире, как дикий зверь. Когда он засыпает, мы привязываем его тушу веревками к кровати. Запои у него длятся неделями. А потом – депрессия. Когда она наступает, я не знаю, вышел он из дому за молоком, которым лечится, или принесет пиво и начнет куролесить снова.

Рубин составляет план спасения ценного сотрудника. Главный его элемент – Геннадий Житловский – бывший московский врач-нарколог. Еще в Союзе тот занимался подпольной практикой, используя метод запретительной терапии. Пациенту вкалывался препарат на основе дисульфирама, вызывающий блокировку процесса расщепления алкоголя. При употреблении горячительного у человека возникают симптомы сердечного приступа и сильнейшего отравления, вплоть до судорог и потери сознания. Совмещаются два фактора: медикаментозный и психологический. После укола человеку предлагают выпить немного алкоголя для того, чтобы почувствовать действие лекарства. В Америке Житловский работал санитаром, ожидая сдачи экзамена, дающего право вести врачебную деятельность. К нему и обращается за помощью Рубин. Житловский соглашается, хотя и сильно рискует. Довлатов дал согласие. Житловский приходит к Довлатовым. Писатель просто сбегает, объяснив слабодушие наследственностью (Донат перед рентгеном спрашивал медсестру, насколько процедура болезненна). Наконец Довлатов решается. После инъекции и ухода Житловского он находит в мусорном ведре обертку от ампулы, на которой изображены кости и череп. Для мнительного Довлатова подобное открытие оказалось благотворным. Он бодро и деловито рапортует отцу. Из письма Донату Довлатову от 22 апреля 1980 года:

Я совершенно бросил пить. С помощью гениального врача. Он сделал мне укол. Теперь два года будет отвратителен запах спиртного.

Я здесь пил гораздо меньше, чем в Ленинграде. Но и это мешает работе. Сутки загула – уже катастрофа. Вся машина останавливается. Короче, я решил отказаться совсем. Мать ликует.

Четырнадцатого ноября 1983 года Довлатов пишет Смирнову:

Ты, конечно, знаешь, что меня вылечили от алкоголизма, причем сделал это русский доктор, называющий себя «Генька» и будучи сам горьким пьяницей, – обыкновенный российский парадокс.

К сожалению, к тому времени эффект лечения значительно ослаб. Так, 1 апреля 1982 года, спустя три недели после ухода из «Нового американца», Довлатов пишет Ефимову:

Дорогой Игорь!

В силу многолетней традиции начинаю с извинений. Тут ко всем моим неприятностям случился запой, и я чуть не умер, с конвульсиями и прочими делами. Видимо, лекарство продолжает действовать, или организм потерял закалку, в общем, чуть не помер, это был сущий кошмар. Американский запой ху[же] нашего, хотя всего много, и это-то и губит. Там был фактор материального истощения, когда уже никто не одалживает, и это действовало как тормоз. Здесь же нельзя остановиться, все есть и не кончается.

Как бы цинично это ни звучало, запой – наиболее оптимальная форма алкоголизма для писателя. Вхождение в болезнь происходит с помощью закрепления. Американский исследователь Оливия Лэнг написала интересную работу «Путешествие к Источнику Эха. Почему писатели пьют» на вечную тему влияния алкоголя на жизнь писателей. Конечно, она рассматривала в основном известных американских авторов (Хемингуэй, Уильямс, Чивер, Капоте, Фицджеральд). Но теоретическая часть ее исследования носит интернациональный характер. Так вот, есть две формы подкрепления алкоголя: позитивная и негативная. Позитивное подкрепление основано на выработке организмом дофамина и серотонина. Данные вещества отвечают за «праздничную сторону» употребления алкоголя: эйфорию, чувство расслабленности, комфорта. Несколько огрубленно можно сказать, что «нормальные пьяницы» или просто любители выпить употребляют алкоголь ради этих ощущений. Собственно с них начинается процесс вхождения человека в волшебный мир алкоголя. Довлатов в своих книгах очень хорошо описал процесс действия позитивного закрепления. Откроем «Заповедник». Герой переживает семейный конфликт: жена собирает документы на отъезд за границу:

Как-то раз она сама мне позвонила. К счастью, я оказался на турбазе. Точнее, в библиотеке центрального корпуса. Пришлось бежать через весь участок. Выяснилось, что Тане необходима справка. Насчет того, что я отпускаю ребенка. И что не имею материальных претензий.

Таня продиктовала мне несколько казенных фраз. Я запомнил такую формулировку: «…Ребенок в количестве одного…» – Заверь у местного нотариуса и вышли. Это будет самое простое.

– Я, – говорю, – могу приехать.

– Сейчас не обязательно.

Наступила пауза.

– Но мы успеем попрощаться?

– Конечно. Ты не думай…

Совет хороший, но думать приходится, хотя и не хочется. Покупается бутылка «Московской». Герой выпивает ее на лоне природы:

Короче, зашел я в лесок около бани. Сел, прислонившись к березе. И выпил бутылку «Московской», не закусывая. Только курил одну сигарету за другой и жевал рябиновые ягоды…

Мир изменился к лучшему не сразу. Поначалу меня тревожили комары. Какая-то липкая дрянь заползала в штанину. Да и трава казалась сыроватой.

Потом все изменилось. Лес расступился, окружил меня и принял в свои душные недра. Я стал на время частью мировой гармонии. Горечь рябины казалась неотделимой от влажного запаха травы. Листья над головой чуть вибрировали от комариного звона. Как на телеэкране, проплывали облака. И даже паутина выглядела украшением… Я готов был заплакать, хотя все еще понимал, что это действует алкоголь. Видно, гармония таилась на дне бутылки.

Помимо возникшего чувства единения с природой, находится объяснение литературным бедам, открываются приятные параллели:

Я твердил себе:

– У Пушкина тоже были долги и неважные отношения с государством. Да и с женой приключилась беда. Не говоря о тяжелом характере…

И ничего. Открыли заповедник. Экскурсоводов – сорок человек. И все безумно любят Пушкина…

Спрашивается, где вы были раньше?.. И кого вы дружно презираете теперь?..

Теперь перейдем ко второму типу подкрепления. Лэнг описывает его следующим образом:

Но алкоголь вызывает также и негативное подкрепление. В мозге есть два типа нейромедиаторов – тормозные и возбуждающие. Тормозные нейромедиаторы подавляют деятельность центральной нервной системы, а возбуждающие – стимулируют. Когда мы глотнули алкоголя, он начинает взаимодействовать с рецепторным участком тормозного нейромедиатора, называемого гамма-аминомасляной кислотой, или ГАМК, имитируя его действие. В результате возникает седативный эффект, ослабляется активность мозга. Кроме того, алкоголь блокирует рецепторный участок возбуждающего нейромедиатора: N-метил-D-аспартата, или NMDA (подгруппы глутаминовой кислоты, самого распространенного возбуждающего нейромедиатора), предотвращая его действие. Это также уменьшает возбуждение, хотя и иным путем.

Этот-то седативный эффект и позволяет алкоголю так мастерски снижать наше напряжение и тревожность. И позитивное, и негативное подкрепление управляют алкоголизмом, но по мере развития зависимости негативное подкрепление играет все бо́льшую роль.

Обратите внимание на последние слова о возрастании роли негативного подкрепления в ходе прогрессирования алкоголизма. Употребление спиртного связано уже не со стремлением получить удовольствие, а продиктовано желанием преодолеть негативное психофизическое состояние, возникающее именно после употребления самого алкоголя. Таким образом, возникает эффект замкнутого круга. Если позитивное подкрепление можно аннигилировать с помощью волевого импульса, то негативное подкрепление плохо поддается регулированию. Собственно, об этом и рассказывала жена писателя Рубину. Безусловно, родным писателя приходилось тяжело. Если супруга Довлатова могла что-то «пережить внутри», то экспансивная Нора Сергеевна не стеснялась в выражении чувств. Помимо ликования, ей были свойственны и другие выражения эмоций. Виктория Беломлинская с плохо скрываемым удовольствием вспоминает следующий эпизод:

Одним прекрасным днем встретили мы Серёжу в Манхеттене и взялись довезти его до дома. По дороге он рассказал, что не был дома уже много дней, вышел, наконец, из запоя, чувствует себя отвратительно, а когда подъехали, стал умолять нас подняться с ним, ну хоть на минуточку, только войти с ним, хоть пять минут побыть в доме, не дать сразу начаться скандалу. «Я боюсь, я сам себя боюсь. Я впадаю в ярость. Я знаю, что страшен. Но, знаете, как меня проклинает моя мать: „Чтоб ты сдох, и твой сизый хуй, наконец, сгнил в земле!“ Вы можете представить, чтобы родная мать так проклинала сына?»

Описание негативного подкрепления мы также найдем в «Заповеднике». Жена героя с дочерью эмигрируют. Он остался один в пустой квартире. Единственные, кто интересуется бывшим экскурсоводом, – милиционеры, приносящие повестки:

Милиция затем приходила еще раза четыре. И я всегда узнавал об этом заранее. Меня предупреждал алкоголик Смирнов.

Гена Смирнов был опустившимся журналистом. Он жил напротив моего дома. Целыми днями пил у окна шартрез. И с любопытством поглядывал на улицу.

А я жил в глубине двора на пятом этаже без лифта. От ворот до нашего подъезда было метров сто. Если во двор заходил наряд милиции, Смирнов отодвигал бутылку. Он звонил мне по телефону и четко выговаривал единственную фразу:

– Бляди идут!

После чего я лишний раз осматривал засовы и уходил на кухню. Подальше от входных дверей.

Когда милиция удалялась, я выглядывал из-за портьеры. В далеком окне напротив маячил Смирнов. Он салютовал мне бутылкой…

На одиннадцатые сутки у меня появились галлюцинации. Это были не черти, а примитивные кошки. Белые и серые, несколько штук.

Затем на меня пролился дождь из червячков. На животе образовались розовые пятна. Кожа на ладонях стала шелушиться.

Выпивка кончилась. Деньги кончились. Передвигаться и действовать не было сил.

Что мне оставалось делать? Лечь в постель, укрыться с головой и ждать. Рано или поздно все это должно было кончиться. Сердце у меня здоровое. Ведь протащило же оно меня через сотню запоев.

Мотор хороший. Жаль, что нету тормозов. Останавливаюсь я только в кювете…

Я укрылся с головой и затих. В ногах у меня копошились таинственные, липкие гады. Во мраке звенели непонятные бубенчики.

Как видим, в роли кювета выступает или невозможность приобрести спиртное, или полное физическое истощение. Срываясь в запой, писатель стремительно пролетает стадию удовольствия, обрекая себя на сильнейшие страдания. Его отношение к алкоголю лишено романтики, которую можно найти в книгах кумиров его молодости: Ремарка, Хемингуэя. Писатель отчетливо понимал, что алкоголь его враг, забирающий время у главного занятия жизни – литературы. Спиртное подтачивало веру в себя – ресурс, которого всегда катастрофически не хватало. Двойная тяжесть выматывала Довлатова. Из письма к Игорю Ефимову от 27 июля 1984 года:

Пьянство мое затихло, но приступы депрессии учащаются, именно депрессии, то есть беспричинной тоски, бессилия и отвращения к жизни. Лечиться не буду и в психиатрию я не верю. Просто я всю жизнь чего-то ждал: аттестата зрелости, потери девственности, женитьбы, ребенка, первой книжки, минимальных денег, а сейчас все произошло, ждать больше нечего, источников радости нет. Главная моя ошибка – в надежде, что, легализовавшись как писатель, я стану веселым и счастливым. Этого не случилось. Состояние бывает такое, что я даже пробовал разговаривать со священником, но он, к моему удивлению, оказался как раз счастливым, веселым, но абсолютно неверующим человеком.

Позволю себе странное утверждение: алкоголь не играл большой роли в жизни Довлатова. Он регулярно забирал ее некоторую часть, но не определял. Об этом, кстати, говорит жена писателя в интервью «Российской газете» в сентябре 2011 года:

РГ. Но ведь известно: Довлатов много пил, у него случались загулы, эмоциональные срывы.

Довлатова. Скажите, пожалуйста, смог бы беспробудный пьяница выпускать газету, регулярно выступать в радиоэфире, написав две тысячи текстов для этого, вести громадную переписку, писать книги и прочее? Раз в год у него бывали «периоды», как я это называла, длившиеся две недели, затем неделю он приходил в себя, а потом целый год не брал в рот ни капли.

Второе событие оказалось ожидаемым, но не менее от этого радостным. Елена Довлатова, к счастью, не только не ушла от мужа, чего писатель, как мы помним, опасался, но 21 декабря 1981 года родила сына, которого назвали Колей. Этот факт вызвал умиление даже у врагов семьи. Из уже цитированного письма Виктору Некрасову от 27 декабря 1981 года:

21 декабря (в день рождения товарища Сталина) моя жена родила ребенка мужского пола по имени Николай. Седых прислал смешную открытку, заканчивающуюся словами: «Надеюсь, он не вырастет журналистом – со следующим поколением Довлатовых воевать я уже не в состоянии».

Писатель оценил широту натуры Якова Моисеевича. После смерти фокстерьера Глаши – читатели хорошо знают этого персонажа писателя, семья Довлатовых завела новую собаку. Теперь это была такса мужского пола. Назвали нового питомца Яковом. Полное торжественное имя – Яков Моисеевич. Оба Якова Моисеевича пережили Довлатова.

Уход из газеты, рождение сына приводят еще к одному важному изменению в жизни Довлатова. Теперь он проводит большую часть времени дома. Регулярные отлучки связаны лишь с еженедельными поездками в редакцию «Свободы», где он внештатно подрабатывал. Но и ими Довлатов тяготился. Из письма Игорю Смирнову от 24 февраля 1984 года:

В отличие от тебя я веду неправдоподобно мещанскую жизнь. Как ты знаешь, и я, и Лена работаем дома, в городе (на «Свободе») я бываю раз в неделю и хотел бы перестроиться на раз в две недели.

У Довлатова парадоксальным образом изменилось отношение ко времени. Теперь, когда его стало много, он остро ощущал нехватку минут и часов. Писатель пытался экономить. С этой целью он пытался оптимизировать даже перекуры. Ленинградские «Север» и «Беломорканал» в Америке были заменены на «Мальборо», а в последующем для снижения вредных последствий от курения на легкий «Кент». А последствий не могло не быть, учитывая, что Довлатов выкуривал по три пачки сигарет в день. Из письма Елены Довлатовой автору:

В какой-то момент, проделав расчеты, понял, что на курение тратит сколько-то часов в день, потому что надо было выходить на лестничную площадку, и решил курить меньше. Но отказался от этого очень скоро.

Но это в будущем. А пока детские хлопоты – отдушина для писателя. Он с удовольствием погружается в такие прежде от него далекие сферы, как обсуждение стоимости детских вещей. Не чужд писатель и рассуждений о высокой родительской миссии – причудливого соединения отцовской радости с неизбежными печалями. Довлатову нравилось чувствовать себя главой большой патриархальной семьи. Единственная проблема – невозможность собрать всех чад на одном месте в силу их рассеяния по разным странам и континентам. Из письма Игорю Смирнову от 8 сентября 1982 года:

Я как многодетный отец поздравляю тебя и хочу сказать такую банальность – мальчик Коля для меня – единственный несомненный источник положительных эмоций, уже про Катю (старшую дочку) я не могу этого сказать, она вызывает не такие однозначные чувства, то есть наряду с любовью – раздражение, досаду, она не любит читать, избалована, не сентиментальна и пр. Я рожаю детей 17 лет, как при тоталитаризме, так и в свободном мире убедился, что поздние дети – ближе и важнее, хлопоты же здесь, на Западе, облегчены всяческой младенческой индустрией – бесчисленными приспособлениями, полуигрушками-полумеханизмами, потрясающими лекарствами и гигиеническими штучками всякого рода. Нагрузка раза в три меньше, чем в Союзе, есть памперсы, дайперсы, разнообразные мази, которые быстро и эффективно действуют в том направлении, как им положено. Забыты все эти советы знакомых: возьмите подсолнечное масло с йодом, добавьте растертый яичный желток, и так далее… Жаль, что вы живете за океаном, мы бы могли отдавать вам кучу всякого барахла, которое нам, в свою очередь, надарили знакомые. В Америке штаны для годовалого ребенка стоят ровно столько, сколько приличные мужские брюки, то же происходит с обувью и бельишком, но мы пока что не купили ни единого предмета. Коля является любимцем четырех окрестных домов, и ему приносят уйму подарков. Вчера заходил чернокожий интеллигент Уоррен (я ему пою: «Ты не вейся, черный Уоррен…») и притащил двухметровую плюшевую гориллу, которая нас тяготит своими размерами, выбросить же ее неловко.

Рождение сына стало поводом пересмотреть и даже осудить некоторые вольности, которые Довлатов ранее себе позволял. По крайней об этом было заявлено. Из письма Смирнову от 3 августа 1984 года:

С женским полом завязано, чтобы просто не выглядеть смешным при двух (законных) детях и седой голове. У нас тут работала симпатичная русская барышня в магазине очков, все говорила: «Давайте как-нибудь посидим», но я подумал – есть что-то гнусное даже в литературном смысле: утром езжу мимо этого магазина с детской коляской, а вечером пойду размахивать хером – не годится.

Приятные семейные хлопоты давали дополнительный стимул, для того чтобы воплотить литературные планы в жизнь. Читатель помнит обстоятельное письмо Довлатова к Игорю Ефимову с пронумерованным списком задач. Вторым пунктом там значилось издание «Зоны». Из всех книг писателя «Зона» имеет самую длинную историю. Из тринадцати эпизодов повести девять написаны еще в 1965–1968 годах. Некоторые из них писатель отправил в «Новый мир», получив в ответ развернутый отзыв Инны Соловьевой в начале 1968 года. В первой книге я цитировал его, но воспроизведу еще раз, так как это важно:

Эти небольшие рассказы читаешь с каким-то двойным интересом. Интерес вызывает личная авторская нота, тот характер отношения к жизни, в котором преобладает стыд. Беспощадный дар наблюдательности вооружает писателя сильным биноклем: малое он различает до подробностей, большое не заслоняет его горизонтов…

Программным видится у автора демонстративный, чуть заносчивый отказ от выводов, от морали. Даже тень ее – кажется – принудит Довлатова замкнуться, ощетиниться. Впрочем, сама демонстративность авторского невмешательства, акцентированность его молчания становится формой присутствия, системой безжалостного зрения.

Хочется еще сказать о блеске стиля, о некотором щегольстве резкостью, о легкой браваде в обнаружении прямого знакомства автора с уникальным жизненным материалом, для других – невероятным и пугающим.

Но в то же время на рассказах Довлатова лежит особый узнаваемый лоск «прозы для своих». Я далека от желания упрекать молодых авторов в том, что их рассказы остаются «прозой для своих», это – беда развития школы, не имеющей доступа к читателю, лишенной такого выхода насильственно, обреченной на анаэробность, загнанной внутрь…

Из всех перечисленных относительных недостатков и несомненных достоинств тех текстов самым проблемным для исправления оказался, как ни странно, «блеск стиля». «Зрелый Довлатов» боролся с «блеском», означавшим литературность, искусственность, «написанность», авторский эгоцентризм. Он стремился к литературному совершенству и естественности – сочетанию труднореализуемому. На нем спотыкались многие до Довлатова. Думаю, что и в будущем настоящие русские писатели обречены на попытки соединить эти два полюса. Довлатов показал, что это возможно. Проблема в невозможности повторения.

Естественно, что рассказы переписывались неоднократно, благо, что в запасе имелось почти двадцать лет. Но тем не менее классический Довлатов начался с публикации «Компромисса», а не «Зоны». Это связано с ее особенностью, которую невозможно устранить стилистической правкой. Сам Довлатов прекрасно ее осознавал. В неоднократно цитированном письме к Ефимову от 21 января 1982 года он отмечает:

Я «Зону» перечитал. Там – 13 рассказов. Они делятся на четыре группы, довольно обособленные. Четыре группы соответствуют четырем группам персонажей. Это – я (то есть лирический герой), затем – солдаты, зеки и офицеры охраны. Это значит, надо сплести четыре мотива. Можно начать с рассказа «По прямой», который несколько выделяется качеством и заканчивается тем, что героя препровождают на гауптвахту, то есть отдают под суд.

Успех Довлатова связан во многом с уникальной авторской интонацией, то есть присутствием самого автора в текстах. Оно не прописано, почти факультативно, но всегда прочитывается. При этом автор не парит над действующими лицами, объясняя, раскрывая читателю «устройство мира». Автор превращается в полноценного персонажа, обладающего правами, равными с иными героями. Как я уже говорил, собранные в повести отдельные рассказы укрупняются и внутренне сцепляются. «Четыре группы персонажей» нуждаются в авторской прошивке. Изнутри текста сделать это невозможно. Если не переписать вообще всю повесть. Довлатов с Ефимовым подробно обсуждал издание «Зоны» начиная с весны 1981 года. Он тянул, понимая опасность издания «Зоны» именно как сборника рассказов о «солдатах, зеках и офицерах охраны». Шел поиск возможности ввести в текст автора. Из письма Ефимову от 21 мая 1981 года:

Мне кажется, целесообразнее всего издать «Зону». (Городские рассказы очень среднего качества. А «Пушкинский заповедник» не дописан и дописывать нет времени, там всего 75 страниц.) «Зону» же можно опоясать таким нехитрым приемом – выдумать солдатское письмо страниц на 12, давать его кусками между рассказами и растянуть на всю книжку. На манер хемингуэевских курсивов в книжке «В наше время». Получится что-то вроде «Компромисса», то есть единство места и действующие лица, переходящие из отрывка в отрывок. Плюс фрагменты солдатского письма, цементирующие всю эту сомнительную постройку. Я готов за две недели все это проделать.

Ефимов демонстрирует на практике два формально трудносовместимых для издателя качества: предприимчивость и литературную глухоту. Он пытался «дожать» Довлатова, заставить его быстрее написать или дописать «Заповедник», чтобы выпустить «Зону» вместе с «Заповедником» под одной обложкой. Толстая книга продается лучше тонкой. Он дает Довлатову несколько глубоких советов по поводу того, как лучше организовать тексты. Из письма от 30 мая 1981 года:

Серёжа, поверьте, мне нравится «Зона», но читатель устал от лагерной темы. Я не смогу распродать книжку, а значит, и не смогу издать за свой счет, если там будет только «Зона».

Во-первых, у нас времени еще очень много. Окончательное решение о составе и объеме мы должны принять не позже ноября-декабря. Повторяю: можно даже ничего не выдумывать, если душа не лежит, давать рассказы как есть. Но если силы и охота появятся, обдумайте две моих идеи. Для «Зоны»: идея объединить рассказы солдатским письмом неплоха, но прикиньте как запасный вариант – товарищеский суд (обвиняемому припоминают одно, другое, а дальше, как говорят киношники – наплыв и…).

Для «Пушкинского заповедника»: защита диссертации «Пушкин в народном сознании». (Вариант названия: «Дикий тунгус»; «Ныне дикий тунгус».) Кстати, и для всей книжки «Дикий тунгус» звучит заманчиво. Все это не очень срочно, так что обдумывайте, не торопясь.

Довлатов вздрогнул от советов и попытался уклониться от исполнения рекомендации, хотя и вынужденно хвалит задумку издателя. Из письма Ефимову от 4 июня 1981 года:

Теперь – что касается «Зоны». Товарищеский суд, конечно, лучше, чем письмо. Письмо – искусственно и чересчур литературно. Да и растягивать его надо на 12–13 кусков, – слишком условно. А суд – здорово. Даже странно, что Вы (раньше я обращался к вам обоим на вы, а теперь к Вам, Игорь, на Вы) это придумали мимоходом.

«Заповедник» же не окончен, вернее – едва начат, его не надо связывать приемом, там героя, вероятно, зарежут на поляне 6 июня на глазах у Андронникова и Сулейменова. Или что-нибудь в этом духе.

Ефимов не сомневается в ценности своих наставлений, но ему не нравится петляние Довлатова по поводу «Заповедника». Из письма Довлатову от 15 июня 1981 года:

Рад, что Вам понравился прием с товарищеским судом. Но следующий абзац не совсем ясен: даете Вы в книжку рассказы о заповеднике (пусть в том виде, как сейчас)? Или Вы хотите до конца упиться этой ситуацией: издатель (кажется, впервые в жизни) просит у Вас для книги уже написанные вещи, а Вы упираетесь?

Практически прямым текстом Ефимов объявляет колеблющемуся: делай, что говорят, а то первый случай интереса издателя станет одновременно и последним. Неожиданно Довлатов проявляет упрямство, не желая публиковать обе повести одновременно. Он пытается, помимо художественной стороны, апеллировать к финансовому благоразумию Ефимова. Из письма от 25 сентября 1981 года:

1. Издавать две повести в единой обложке – не следует. Это немного дискредитирует обе повести. Возникнет маленький конкурс. Одна получится лучше, другая хуже. Это будет шаг к сборнику рассказов.

2. Я почти уверен, что коммерчески одна повесть – рентабельнее. Книжка толщиной в 130 страниц обойдется издательству в 1000, как минимум, долларов, не считая набора, возни с макетом и обложкой, и стоить она может через год от 6 до 7.50. Книжка же толщиной в 260 страниц обойдется на 60 % дороже, а ставить цену больше 10 долларов – нахальство. Может, я неправильно считаю…

Довлатов предлагает издать «Заповедник» в следующем после выхода «Зоны» 1983 году. В ответ Ефимов проявляет несвойственную мягкость. Может быть, денежная аргументация Довлатова сработала. Возможность оптимизировать расходы приводила хозяина «Эрмитажа» в хорошее настроение, рождая, в свою очередь, собственные рационализаторские предложения. Из письма Ефимова от 3 октября 1981 года:

Дорогой Серёжа!

Господь с Вами – уговорили.

Будем в 1982 издавать «Зону». Но с условием, что и «Заповедник» постараться дописать для нас на 1983 г.

Срок – середина лета, начало осени. Но хотелось бы, чтобы готовая рукопись была задолго до этого, чтобы втиснуть набор в образовавшееся «окно». Кстати, много ли из этого печаталось у Перельмана? Устраивает ли его шрифт и формат? Можно ли нам сэкономить немного, использовав частично его набор.

Были уточнены финансовые условия издания «Зоны». Из тысячного тиража Ефимов в качестве оплаты предложил писателю двести экземпляров. В качестве альтернативы – десять процентов с каждой проданной книги. «Зону» Ефимов хотел продавать по 7 долларов 50 центов. В идеале Довлатов мог разбогатеть на 750 долларов. Писатель выбирает двести книг. Кстати, интересный вопрос: насколько стоимость будущей книги соотносится с ценами на эмигрантском книжном рынке? Это легко узнать с помощью того же «Нового американца». В № 102 мы находим большое объявление издательства «Russica». Относительно недорого – 4 доллара просили за «Индийские трактаты о любви». Мемуары Светланы Аллилуевой уже стоили 10 долларов. За скандальный роман Лимонова «Это я – Эдичка» требовалось выложить 12.50. Воспоминания Бориса Бажанова – «секретаря Сталина» – оценивались в 15 долларов. На классику цены еще выше. Двухтомник прозы Цветаевой с предисловием Бродского стоил 35 долларов. Столь солидный ценник объясняется просто – малые тиражи напрямую влияли на стоимость книги. Для эмигрантов из Союза, где стоимость книги редко превышала три рубля, подобные цены представлялись дикими. Парадоксально, но цены на книги в Америке соотносились со стоимостью книг на черном рынке в СССР. Отдавать подобные деньги в условиях личной нестабильности «новых американцев» означало проявлять необоснованный оптимизм. Разговор об издательском деле впереди, а пока вернемся к «Зоне».

Увы, до печати еще далеко. Довлатов никак не может решить вопрос с прошивкой текста. В который раз обращается к письму от 21 января 1981 года. Напомню: Довлатов готовит себя к уходу из «Нового американца»:

Теперь насчет «Зоны». Я знаю, насколько важно превратить это в единое целое. Важно не столько для русского издания (хотя и для русского издания целое – лучше), что же касается американских издательств, то они просто говорят – сборник рассказов можно издать только после трех романов. Даже их любимый Чивер начинал с романов.

Ваша затея насчет суда очень правильная и таит некоторые драматические возможности.

«Некоторые возможности» – форма вежливого отказа от идеи использовать локацию суда для склейки текста. Довлатов понимает искусственность и ложную театральность приема. Кстати, независимо от рекомендаций Ефимова идею суда практически в то же время использовал хорошо нам знакомый Юз Алешковский в повести «Книга последних слов», вышедшей в 1984 году. Судят некоего Гужанова за избиение в туалете библиотеки имени Ленина гражданина Канады:

Граждане судьи, от защитника я решительно отказался потому, что если человек дошел до того, что уже и сам себя защитить не может, то знаете кто он?.. Предмет внимания канализации, образно говоря. Вот кто…

Я же (перелистайте характеристики) с детства честен. Слесарь-лекальщик высшего пилотажа. Передо мной академики на коленки становятся с просьбой проявить вдохновение и тонкость чутья. Детей имею по фигурному катанию. Вот уже десять лет охраняю общественный порядок и окружающую среду, причем бесплатно. Являюсь председателем клуба книголюбов при ЖЭКе № 17. Орденами обладаю трудовыми и медалями. В Канаде был с профсоюзной делегацией и ничего оскорбительного там не совершил по отношению к обычаям и культуре страны, хотя листал развратные журналы, чтобы иметь представление о порнографии… О премиях я уж не говорю, а с доски почета, извините за выражение, не слезаю.

Единственной яркой особенностью этого произведения Алешковского можно назвать отсутствие мата. Следует предположить, что автор пытался тем самым расширить аудиторию, продемонстрировав невероятную широту своего писательского дарования. Но и отсутствие табуированной лексики – не повод к чтению повести. Эмиграция показала, что Алешковский – писатель одного немудреного приема. Попытка выйти за его пределы, ограбив Зощенко, не вызывает осуждения, хотя и ставит под вопрос само писательство Алешковского. Он публикует все написанное им до эмиграции, пытается писать что-то новое. Получалось старое. С ним пытался работать и Ефимов, переманив из «Ардиса», который Алешковского тогда издавал. Практичный автор «Николая Николаевича» отказывается от типового десятипроцентного договора, рассчитывая на нечто большое. В отличие от Довлатова, Алешковский не сомневался в неизбежности своего литературного успеха. Главное – не продешевить. Из воспоминаний Ефимова:

В «Ардисе» у Алешковского уже вышли две книги, третья буксовала. Я предлагал ему, в случае отказа, издать «Синий платочек» у нас. Но его не устраивала плата: 10 % с каждого проданного экземпляра.

– Нет, – говорил он, – мы этот ваш десятипроцентный заговор похерим.

Заговоры мерещились ему всюду. «Знаю, в Германии мои книги Копелев, гад, тормозит. А вот кто во Франции – еще не узнал». Впоследствии, когда выяснилось, что и десять процентов с продажи русских книг мало кто мог платить, семье Алешковских долгие годы пришлось жить на зарплату жены Ирины, получившей преподавательскую работу в колледже.

Довлатов долго ищет варианты и останавливается на первоначальной идее с письмами к издателю. С окончательным вариантом он знакомит Ефимова 10 июня 1982 года:

Дорогой Игорь!

У Вас должны быть стр. 1–52 включительно. Посылаю 53– 145. Всяческие поправки и сокращения облегчаются тем, что здесь 13 кусков + 14 писем. Содержание писем и содержание отрывков связано между собой лишь в нескольких случаях. Общего развития темы либо нет вообще, либо оно едва ощутимо. Короче, можно любой отрывок, любое письмо выкинуть, а также соединить любой отрывок с любым или почти любым письмом, в общем тасовать и переставлять, как секционную мебель. При всем при этом некоторое содержание, я думаю, имеется. Идея такова, что лагерь – один из курьезов в общей системе курьезной и абсурдной жизни. Что-то в этом роде.

У Ефимова неожиданно, на короткое время, проявился литературный вкус. Письмо от 18 июня 1982 года:

Сознаюсь, рукопись открывал с некоторой тревогой. Все же очень уж необычный критерий стиля: чтобы слова начинались с разных букв. Но вскоре с радостью убедился – сработало! Фраза стала жестче, энергичнее, куда-то пропали фальцетные нотки, которые я помнил по-прежнему – пятнадцатилетней давности – прочтению. Пока весь материал существовал в форме рассказов, на каждой истории лежал тяжкий груз – чтобы и сюжет был, и глубинный смысл, и подтекст-шмоттекст. И многие не выдерживали под этим грузом, начинали трещать, тонуть. Теперь же все приняло гораздо более естественную форму. И все истории вплетаются в единую картину, в естественное воссоздание поразившего Вас мира – мира Зоны.

По-моему, книга получается замечательная, и я очень рад, что мы ее издаем.

Думаю, и резонанс будет немалый. Может быть, даже сподобитесь проклятий, может быть, даже и Максимов включит Вас в список «носорогов». Правку предвижу самую минимальную. (Например, очень буду просить убрать ругань в адрес Меттера и – замаскированного – Проффера. Не дворянское это дело вводить «личности» в литературу. Хоть многие в этом смысле сейчас распоясались, влепляют личным врагам справа и слева.)

Все же это поразительно: чтобы издать «Зону» пятнадцать лет спустя после написания, понадобилось нам запустить собственное издательство.

Замечательно смотрится местоимение «нам». Тут варианты: Довлатов с Ефимовым организовали «Эрмитаж». Ефимов с Довлатовым совместно написали «Зону». Не буду придираться, скорее всего, причина в косноязычии Ефимова, к которому почему-то трудно привыкнуть. Довлатов искренно обрадовался похвале Ефимова. Из его письма от 22 июня 1982 года:

Страшно рад, что Вам понравилась «Зона», ибо чувствовал себя весьма неуверенно. Рассказы эти писались давно (1965–1967 гг.), и даже будь я Моргулисом, я должен был за пятнадцать лет измениться, вырасти и т. д. Когда издавался «Компромисс», я знал, что 50 % текста – это рассказы максимального для меня качества. В «Зоне» же нет ни одного рассказа такого уровня, как «Юбилейный мальчик» или «Чья-то смерть», и только «По прямой» немного выделяется из общей массы. Кроме того, «Компромисс» был совершенно непритязательным по части идей, а здесь есть «размышления» и всяческая умственность. Раз уж Вы, человек интеллектуальный, все это одобрили, то можно радоваться. По-видимому, мешанина из писем и отрывков дала какой-то эффект, чему я очень рад. Осмелев и успокоившись, хочу выразить предположение, что «Зона» более значительное произведение, чем «Компромисс», или во всяком случае – менее незначительное, в ней есть претензия, и она теоретически может вызывать некоторые споры.

С последним утверждением писателя не соглашусь. Литературно «Компромисс» не уступает «Зоне». Кроме того, размышления в классической прозе Довлатова растворены в самом тексте. В «Зоне» они даны в буквальном смысле курсивом – в письмах к издателю. Письма провоцируют желание назвать их «документальными», что является ошибкой. Первое письмо:

Дорогой Игорь Маркович!

Рискую обратиться к Вам с деликатным предложением. Суть его такова.

Вот уже три года я собираюсь издать мою лагерную книжку. И все три года – как можно быстрее.

Более того, именно «Зону» мне следовало напечатать ранее всего остального. Ведь с этого началось мое злополучное писательство.

Как выяснилось, найти издателя чрезвычайно трудно. Мне, например, отказали двое. И я не хотел бы этого скрывать. Мотивы отказа почти стандартны. Вот, если хотите, основные доводы:

Лагерная тема исчерпана. Бесконечные тюремные мемуары надоели читателю. После Солженицына тема должна быть закрыта…

Эти соображения не выдерживают критики. Разумеется, я не Солженицын. Разве это лишает меня права на существование?

Да и книги наши совершенно разные. Солженицын описывает политические лагеря. Я – уголовные. Солженицын был заключенным. Я – надзирателем. По Солженицыну лагерь – это ад. Я же думаю, что ад – это мы сами…

Поверьте, я не сравниваю масштабы дарования. Солженицын – великий писатель и огромная личность. И хватит об этом.

Другое соображение гораздо убедительнее. Дело в том, что моя рукопись законченным произведением не является. Это – своего рода дневник, хаотические записки, комплект неорганизованных материалов.

Уже здесь – игра. Как помните, именно Игорь Маркович писал автору об усталости читателя от лагерной темы. По поводу «хаотических записок» – также лукавство со стороны писателя. Именно «письма к читателю» призваны разбавить концентрированную художественность рассказов, из которых состоит «Зона». Понятно, что самое «яркое», чем, может быть, когда-то гордился начинающий писатель, прополото безжалостной авторской рукой. Из уже цитированного выше письма Довлатова. Он просит Марину – жену Ефимова – помочь в редактуре текста:

Особенно прошу ее обратить внимание на всякого рода проявления нескромности (что случается) и в более общем плане – на проявления дурного вкуса. Переписывая «Зону», я обнаружил, застонав от омерзения, такую фразу: «Павел! – пожаловалась она ему на эти руки, на эти губы пожаловалась она ему. – Павел!..»

Вообще, моя мать считает, что у меня плохой вкус. Может быть, это так и есть. Во всяком случае, я долгие годы подавляю в себе желание носить на пальце крупный недорогой перстень.

Хорошо придумано и сказано, но зря. Вряд ли адресат в состоянии по достоинству оценить реплику о перстне. Обе писательские длани Игоря Марковича украшали ювелирные изделия, размеры которых не позволяли сгибать пальцы. Проблема в том, что Ефимов считал их блеск и массивность подлинными. Приведенный эпизод с частями лица и тела настойчивого Павла показывает то, с чем боролся Довлатов. Это не какое-то мифическое дурновкусие. Если разобраться, значительная и не самая плохая часть мировой литературы страдает от этого порока. Унылое следование некоему усредненному, правильному, непонятно кем созданному «образцу» намного хуже размашистой небрежности, стилистических срывов. В русской литературе есть писатели, которых нельзя упрекнуть в дурновкусии. Например, Паустовский – автор текстов для диктантов. Там о травинке, прилипшей к шляпке боровика, или о том, как заливисто лает собака в осеннем лесу. И еще разносится тревожное эхо. Есть рассказы Паустовского с участием людей. Французы там носят черные береты и полосатые шарфы, постоянно восклицая: «Оля-ля». Да, там правильно с деепричастными оборотами, глаз не цепляет неудачный оборот, но кто рискнет назвать прозу Константина Георгиевича вершиной отечественной словесности?

Довлатов ставит перед собой сложную цель: одновременно избежать гладкописи и кокетливости, цветистости «самобытной прозы». Вохровский капитан Егоров отправляется в Сочи в отпуск, рассчитывая на краткий, равный дням отдыха, но бурный курортный роман. Встречает явно неподходяшую для этого, филологически образованную девушку Катю. Проявляет, как и Павел, настойчивость:

Там он познакомился с аспиранткой Катюшей Лугиной. Она коротко стриглась, читала прозу Цветаевой и недолюбливала грузин.

Вечером капитан и девушка сидели на остывающем песке. Море пахло рыбой и водопроводом. Из-за кустов с танцплощадки доносились прерывистые вопли репродуктора. Егоров огляделся и притянул девушку к себе. Та вырвалась, оскорбленно чувствуя, какими жесткими могут быть его руки.

– Бросьте, – сказал Егоров, – все равно этим кончится. Незачем разыгрывать мадам Баттерфляй…

Катя, не замахиваясь, ударила его по лицу.

– Стоп! – выговорил капитан. – Удар нанесен открытой перчаткой. Судья на ринге делает вам замечание…

Катя не улыбнулась:

– Потрудитесь сдерживать ваши животные инстинкты!

– Не обещаю, – сказал капитан.

Девушка взглянула на Егорова миролюбиво.

– Давайте поговорим, – сказала она.

– Например, о чем? – вяло спросил капитан.

– Вы любите Гейне?

– Более или менее.

– А Шиллера?

– Еще бы…

Да, друзья, перед вами Павел Романович Егоров. Тот самый эпизод с жалобой на руки и губы Довлатов переписал: «Та вырвалась, оскорбленно чувствуя, какими жесткими могут быть его руки». Писатель приглушил мелодраматизм и красивость, но сцена не стала суше. Егоров прогуливается с Катей, беседуя с ней о русской литературе, и встречает своего бывшего клиента:

Они пошли к выходу. У окна сидел мужчина в зеленой бобочке и чистил апельсин. Егоров хотел пройти мимо, но тот заговорил:

– Узнаете, гражданин начальник?

Боевик, подумал Егоров, ковбойский фильм.

– Нет, – сказал он.

– А штрафной изолятор вы помните?

– Нет, я же сказал.

– А пересылку на Витью?

– Никаких пересылок. Я в отпуске…

– Может, лесоповал под Синдором? – не унимался бывший зек.

– Там было слишком много комаров, – припомнил Егоров.

Мужчина встал. Из кулака его выскользнуло узкое белое лезвие. Тотчас же капитан почувствовал себя большим и мягким. Пропали разом запахи и краски. Погасли все огни. Ощущения жизни, смерти, конца, распада сузились до предела. Они разместились на груди под тонкой сорочкой. Слились в ослепительно-белую полоску ножа.

Мужчина уселся, продолжая чистить апельсин.

– Что ему нужно, – спросила девушка, – кто это?

– Пережиток капитализма, – ответил Егоров, – но вообще-то изрядная сволочь. Простите меня…

Говоря это, капитан подумал о многом. Ему хотелось выхватить из кармана ПМ. Затем – вскинуть руку. Затем опустить ее до этих ненавидящих глаз… Затем грубо выругаться и нажать спусковой крючок…

Всего этого не случилось. Мужчина сидел неподвижно. Это была неподвижность противотанковой мины.

– Молись, чтоб я тебя не встретил, – произнес Егоров, – а то застрелю, как собаку…

Капитан и девушка гуляли по аллее. Ее пересекали тени кипарисов.

– Чудесный вечер, – осторожно сказала Катя.

– Восемнадцать градусов, – уточнил капитан.

Низко пролетел самолет. Иллюминаторы его были освещены.

Катя сказала:

– Через минуту он скроется из виду. А что мы знаем о людях, которые там? Исчезнет самолет. Унесет невидимые крошечные миры. И станет грустно, не знаю почему…

– Екатерина Сергеевна, – торжественно произнес капитан и остановился, – выслушайте меня… Я одинокий человек… Я люблю вас… Это глупо… У меня нет времени, отпуск заканчивается… Я постараюсь… Освежу в памяти классиков… Ну и так далее… Я прошу вас…

Катя засмеялась.

– Всех благ, – произнес капитан, – не сердитесь. Прощайте…

Смех Кати не означает издевки над неловким в ухаживании капитаном, отпускные планы которого столь значительно изменились. Она ответит на прямолинейные чувства Егорова и уедет с ним. Ей будет нелегко. Встреча с бывшим зеком, острое ощущение опасности, бессильная ярость, объяснение с Катей. Все это на полутора страницах. И при этом нет ощущения конспективности, эскизно. Все полноценно и законченно. Автор говорит в очередном «письме к издателю»:

Раньше это было что-то вроде повести. Но Дрейцер переслал мне лишь разрозненные страницы. Я попытался их укомплектовать. Создал киномонтаж в традициях господина Дос-Пассоса. Кстати, в одной старой рецензии меня назвали его эпигоном.

Еще одно техническое уточнение:

Следующий отрывок – про того же капитана Егорова. Куски из середины пропали. Там была история с лошадью – когда-нибудь расскажу. И еще – про бунт на Весляне, когда Егорова оглушили лопатой…

В общем, потеряно страниц двенадцать. Все оттого, что наша литература приравнивается к динамиту. По-моему, это большая честь для нас.

Пропуск эпизодов, фрагментарность, авторские письма играют на целостность повести. Текст не дробится, а внутренне стягивается. Даже Ефимов, читавший эти рассказы в шестидесятых, увидел и признал метаморфозу.

Сигнальный экземпляр «Зоны» вышел в сентябре. Полностью тираж – в октябре 1982 года. Осенью же Довлатов принял участие в проекте, который не привлек до сих пор должного внимания довлатоведов.

Глава одиннадцатая

Из письма к Ефимову от 14 октября 1982 года:

В Нью-Йорке вышел и довольно бойко продается бульварный журнал «Петух», который выпустил некий Консон, а верстку и оформление делал я. Посылаю Вам 40 экземпляров. Если захотите их продавать – желательно получить как минимум 1 доллар с экземпляра, два остаются «Эрмитажу». Причем так: 30 экземпляров положите на продажу, а 10 можете, если Вам не трудно, раздать симпатичным людям – славистам, вдруг подпишутся. Аксёнову я выслал экземпляры по почте, Суслову передал в руки. Так что им не давайте, лучше – американцам.

Что же представлял собой бойкий бульварный журнал «Петух»? Имя Консона читатель вспомнит, если обратится к первому году пребывания Довлатова в Америке. Тогда Вадим Консон организовал устный журнал «Берега». Спустя три с половиной года он решил попытать удачи на бумаге. Несколько слов о его оформлении и содержании. На обложке всем известная картина Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Она переназвана: «Первый на Украине семинар по изучению иврита». При некотором усилии это можно назвать юмором. На той же обложке кредо «Петуха»: «Юмористический, сатирический, развлекательный, ежемесячный журнал». Имеется и свой бренд. В левом верхнем углу стилизованное изображение ордена Ленина. Вместо профиля вождя пролетарской революции – изображение птицы в состоянии крайнего изумления от такой метаморфозы.

Открываем вторую страницу. Там содержание первого номера журнала и редакционные объявления. Есть информация о стоимости. Один номер – 1.99 доллара. Три месяца обойдутся в 5 долларов. Экономия очевидная, отражающая оптимизм издателя. Из объявлений привлекает к себе внимание следующее: «Бездарные рукописи не возвращаются. Талантливые – тем более». Это хорошо. Есть повод подозревать Довлатова в его составлении. Напечатанное содержание заставляет вспомнить слово «эклектика». Мы имеем миниатюру Аксёнова «Поэма экстаза». Она опубликована еще в Союзе в коллективном сборнике «Олимпиада улыбается» в 1978 году. Текст помещен в раздел «Классика современного юмора». Есть рассказ Ильи Суслова «Гроб с музыкой». Автор – бывший сотрудник «Юности» и «Литературной газеты». В эмиграции Суслов выпустил сборник замечательной прозы «Рассказы о товарище Сталине и других товарищах». Книга вышла в 1981 году, ее опубликовало хорошо нам знакомое издательство «Эрмитаж». Там такие шедевры:

К товарищу Сталину прибежал товарищ Берия и сказал:

– Товарищ Сталин, по Москве ходит ваш двойник. Рост такой же, и возраст, и голос, и усы. Что будем делать, товарищ Сталин?

– Расстрелять! – коротко сказал товарищ Сталин.

– А может быть, сбреем усы? – задумчиво спросил товарищ Берия.

– Можно и так, – согласился товарищ Сталин.

Есть и другие образцы хлесткого исторического юмора:

Однажды в Кремле был банкет и танцы. Все вожди весело смеялись и отдыхали от государственных дел. А два министра, Зверев и Кафтанов, стояли у двери и разговаривали. Они были пожилые и очень толстые. Огромные. И животы у них были огромные. Музыка играла вальс. Вдруг из-за двери появился товарищ Сталин. Он прищурился и сказал:

– А вы что не танцуете, товарищи?

– А мы танцуем, товарищ Сталин, мы танцуем, – сказал обомлевший Зверев. Он обнял за талию Кафтанова, и они закружились в вальсе.

В общем, понятно, что тексты Суслова рано помещать в разделе «Классика современного юмора». Просто талантливые, неординарные вещи. Из относительной классики – фельетон «О птицах» Дон-Аминадо.

Наконец Довлатов. Под своим именем он публикует эссе «Обстановка в пустыне (горестные заметки на тему всеобщего оптимизма)». Название несколько необычное для юмористического и развлекательного журнала. Текст сопровождает редакционная врезка: «Полемические заметки Сергея Довлатова во многом показались нам спорными. Редакция публикует их в порядке обсуждения». Если учесть, что редакция состояла из Довлатова, то ход интересный. Первая часть эссе – рассказ об эмиграции Алексея Лосева, с которым Довлатов какое-то время проработал в журнале «Костер». Этот эпизод хорошо знаком читателям Довлатова. Лосев собирается в Америку, окружающие недоумевают: зачем уезжать обеспеченному, состоявшемуся детскому драматургу?

Я был другом Лосева и уезжать тогда не собирался. Поэтому возмущенные коллеги обращались за разъяснениями ко мне. Они говорили:

– Ведь он хорошо зарабатывал! Ведь у него шли кукольные пьесы! Ведь он только что побывал на юге!

И даже:

– Ведь у него есть замшевая кепка!

Довлатов приготовил ответ, который он так и не озвучил:

Человек бежит от нас. От наших гнусных харь. От наших пошлых шуток. От нашего убожества, трусости, бездушия и коварства…

Далее писатель переходит к эмиграции. Он говорит о решении основных физических, материальных проблем, обнаживших несколько другие противоречия:

Десятки моих знакомых пенсионеров чувствуют себя заброшенными. Хотя у них есть клетчатые брюки и голубые сорочки.

… А кругом все чужое. Красивое, яркое, замечательное, но чужое…

Довлатову не нравится американский оптимизм:

Допустим, ты работаешь мусорщиком. Не грусти. Вспомни, как много у нас процветающих бизнесменов. И улыбайся, улыбайся, улыбайся, как дурак.

Мне кажется, улыбка без сомненья – признак идиотизма. А главное – показатель черствости и бездушия…

Конечно, Довлатов упоминает о песенке «Улыбка» из фильма «Карнавальная ночь». И в Советском Союзе было не все ладно с честностью и уровнем шуток. Довлатов идет дальше. Он пишет о некоем Идлисе – эмигранте, который захотел вернуться в СССР:

А если человек бежал от нас? От нашего эгоизма, черствости и бессердечия?

Я слышу:

– Чего ему не хватало? Работал бы гардом. Или мусорщиком. Магазины полны. Соцобеспечение налажено…

А если человеку плевать на магазины? Равно как и на соцобеспечение? А если ему было тошно среди деляг и эгоистов?

Мало таких среди нас? Осмотритесь, прикиньте…

Говорят, Идлиса спросили:

– Знаете, что ожидает вас на родине?

– Знаю, – сказал Идлис, – я отсижу…

Человек предпочитает тюрьму – нашему обществу. По-моему, тут есть над чем задуматься…

Довлатов пишет, что сам он не собирается возвращаться. Ни при каких раскладах. Даже если Брежнева заменит Эдуард Лимонов. Тут отдадим должное политической прозорливости Довлатова. Но писатель понимает тех, кто тоскует, не нашел себя и даже собирается возвращаться. Нужно сказать, что заметки действительно весьма полемичны по отношению к эмигрантскому мейнстриму. Сказать подобное оказалось возможным лишь на страницах «бульварного журнала».

Но в первом номере «Петуха» обнаруживается еще один текст Довлатова. Или гипотетический текст Довлатова. На 48–53 страницах напечатан текст под жизнеутверждающей рубрикой «Секс в массы». Рассказ называется «Три часа в животном мире (репортаж из публичного дома с многочисленными отступлениями нравственного, физиологического и бытового характера)»[1]. Автором значится Михаил Бернович. Показательно, что фамилию Бернович мы находим в позднем рассказе Довлатова «Мы и гинеколог Буданицкий». Но текстологический анализ «Трех часов…» отложим на некоторое количество страниц.

Пришло время поговорить о таком деликатном вопросе, как эротика и секс в эмигрантской литературе. В первой части книги я сказал, что Довлатов – один из самых неэротичных русских писателей. В этом отношении он с удовольствием дал обойти себя многим собратьям по перу. Вырвавшись из застенков тоталитаризма, авторы ставили перед собой несколько благородных писательских задач. Первая – рассказать об этом самом тоталитаризме. Но здесь имелась сложность. Место главного разоблачителя было уже занято Солженицыным. «Архипелаг ГУЛАГ» перевели на все языки демократического мира, его автор получил Нобелевскую премию. Тема раскрыта, обсуждена и закрыта. К слову, о раскрутке Солженицына на Западе.

В 1974 году под скорый приезд нобелевского лауреата была издана пластинка «ГУЛАГ зонг», в которой наряду с арестантскими песнями были помещены «Очи черные», «Письмо матери» и почему-то туристская песня «А я еду за туманом…». Оригинальное сочетание блатняка и цыганских мотивов с темой тоталитаризма служило оживляющим фоном для строгого, скорбного слова Александра Исаевича.

Все это было частью крупной рекламной кампании, которая привела к тому, что фигура нобелевского изгнанника накрыла тенью других русских писателей.

Конечно, разоблачать никто не запрещал, но и особых поощрений правдорубам не предлагалось. Поэтому рождалась вторая задача. Она несколько сложнее по технике исполнения. Необходимо соединить обжигающую правду о тоталитаризме с горячим эротическим словом, которое также подвергалось репрессиям со стороны бесчеловечного, бесполого режима.

Надеюсь, что читатель догадался: слова «обжигающий» и «горячий» возвращают нас к «нобелевскому» роману Василия Аксёнова «Ожог». Сегодня роман Аксёнова прочно и честно забыт. В середине 1990-х, когда обаяние имени и судьбы еще действовало, предпринимались попытки объяснить, чем же хорош «Ожог». Сергей Кузнецов писал:

Едва ли не впервые в русской прозе грязь, грубость и злость повседневного языка с такой силой выплеснулась на печатные страницы. Но при этом каким-то чудом Аксёнов сумел соткать единое целое из непристойной брани, белых стихов, лирических монологов и невнятного бормотания.

Тут соглашусь со всем, кроме «чуда» и «удалось соткать». Понятно, что автор сдвинул самое верное, но и обидное определение в конец высказывания. Увы, но «невнятное бормотание» – единственное ощущение, остающееся после прочтения огромного тома. Аксёнов пошел на дерзкий и бессмысленный писательский эксперимент – расщепил героя на несколько персонажей. Тут есть скульптор, хирург, писатель, джазовый музыкант, секретный ученый. Они объединены родовым отчеством – Аполлинариевич. Отсылка к как бы покровителю искусства и врачевания. Персонажи – состоявшиеся профессионалы – вместе и порознь употребляют алкоголь, безудержно любят. Вот писатель Пантелей и его непростые отношения с прекрасной Алисой Фокусовой, супругой советского академика. При некотором усилии можно увидеть параллели межу Алисой и Майей, будущей женой писателя Аксёнова.

Впервые я почувствовал слабое сопротивление, слабую неприязнь, но я толкнул ее сильнее, сильнее сжал ее бедра, и тогда она покорно опустилась на колени и на локти.

Преодолевая нежное, беззащитное, будто вечно девственное сопротивление, я вошел в нее. Она раздвинула ноги пошире, чуть тряхнула головой и перебросила на спину свою золотую гриву. Одной рукой я схватил ее за волосы, а другой забрал обе ее груди.

– Боже, что ты делаешь со мной? – прошептала она.

Сколько времени прошло – не нам знать. Потом я перевернул ее на спину и уложил все ее тело вдоль тахты, а сам лег рядом. Я трогал ее соски, трогал ребра, живот, гладил мягкие волосики в паху, провел ладонью по шее и, найдя там морщинки, поцеловал их, влез носом в золотую гриву, нашел там мочку уха и подержал ее в зубах, чуть-чуть прикусывая, потом поцеловал полуоткрытый рот и полузакрытые глаза, потом лег на нее, коленом раздвинул ее ноги. Она закинула руки за голову так устало, но с такой готовностью, с такой покорностью, с такой невыразимостью! Я уткнулся лицом в пространство между ее рукой и щекой, и она приняла меня теперь уже совсем без всякого сопротивления, но с нежностью и приветом, хоть немного и усталым, но постоянным, как будто бы вечным. Я вошел к ней, как в родной дом.

Последние строки замечательные, так как заставляют вспомнить всем известное стихотворение Фета. Сцена поражает беспомощной подробностью и нехорошей сентиментальностью. Уложенное вдоль тахты тело заставляет задаться вопросом о владении писательской техникой.

Куда более затейлива личная жизнь скульптора:

Три пальца в Кларку вложил Радий Аполлинариевич Хвастищев и там их сгибал. Другой рукой он сжимал ее груди, то левую, то правую, или нежно подергивал за соски. Радий Аполлинариевич лежал на спине, имея в головах Кларку, а в ногах Тамарку. Последняя занималась непарным органом Радия Аполлинариевича, мурчала и постанывала. Правая стопа Радия Аполлинариевича тем временем играла в Тамаркиной промежности. Особая роль в игре, конечно, досталась большому пальцу стопы скульптора.

«Премилая получилась форма, но композиционно не очень стройная, – думал скульптор. – Какой-то в этом есть дилетантизм».

Он быстро все перегруппировал. Центром композиции оказалась Тамарка. Он вошел в нее сзади, лег животом на ее изогнутую, как лук Артемиды, спину и снизу обхватил ладонями опустившиеся груди. Кларка же, визжа от ревности, залепила всей своей нижней частью лицо Тамарки, а палец свой указательный вонзила в кормовой просвет Радия Аполлинариевича. По движениям Тамаркиной головы скульптор понял, что девушки тоже соединились. «Вот это старый добрый шедевр, – подумал он, кося глазом в зеркало. – Банально, но прекрасно! Эллада, мать родная!»

– Девочки, утверждаем! – крикнул он, и форма пришла в начальное мерное, полное поэтической взрывной силы, движение.

Тут уже видна попытка придать волнующей сцене игривый, куртуазный оттенок в духе восемнадцатого века. Но и тут досадные стилистические срывы, неловкость пера. Хорош флотский ядреный «кормовой просвет», непонятно откуда, с какой высоты «опустившиеся груди» Тамарки. Освоить пространство вольного эротического слова Аксёнов толком не сумел, войдя в него максимум на полтора пальца в ширину и на фалангу в глубину, проиграв в этом даже Радию Аполлинариевичу. Привычная писательская расслабленность, необязательность слова, неумение нарисовать зримую для читателя картину ощутимо подвели. Но и в целом «эротические сцены» в «Ожоге» оказались погребены под толстым слоем словесного мусора, чтобы кого-то шокировать. Слишком долго до них нужно копать.

С шоком неплохо справился Лимонов в своем первом романе. В отличие от томного Василия Павловича он называл вещи своими именами, активно используя табуированную лексику для обозначения объектов, действий и состояния. Но в «Эдичке», как ни странно, не так уже много эротических зарисовок. Если отбросить гомосексуальные сцены, то под полноценное развернутое описание буйства человеческой страсти можно подвести лишь эпизоды с участием Сони: «девушки маленького роста с пышными, типично еврейскими волосами». С ней герой встречается на вечеринке у знакомого. Позади расставание с женой, впереди – неизвестность, которую оптимистично следует называть будущим. В него Эдичка пытается войти с помощью Сони. Точнее, войти в Соню и обрести будущее. Но это оказалось непросто. Общение с «маленькой еврейской мещаночкой» продолжилось на дне рождения художника Хачатуряна – слегка замаскированного Бахчаняна. Праздник удался, но Эдичка хочет сделать его по-настоящему полноценным:

Около трех часов ночи я совершил переодевание. У себя в отеле надел белый пиджак вместо лилового, и мы пошли на Вест на 8-ю авеню, которую я, слава Богу, люблю и изучил очень хорошо, и я показывал ей проституток-девочек, а потом стащил с нее трусы прямо на улице и стал ее мастурбировать, сунув палец в ее пизду – там было мокро и мягко, как у всех у них.

…Мне очень хотелось, чтобы Соня кончила – в этой нелепой позе, со спущенными на самые лодыжки штанами и трусами, с темным комком растительности между ног, искаженная стеснением и непониманием – поэтому я стал целовать ее туда. Вы знаете, что она сделала? Она умудрилась испортить все – она стала шептать и мелко быстро-быстро приговаривать – «Эдик, что ты делаешь, Эдик, что ты делаешь, Эдик, что ты делаешь?»

Я терпеть не могу, когда меня называют Эдиком. «Что я делаю, ничего плохого, хорошее тебе делаю, приятно тебе делаю…» – сказал я.

Она тупо стояла, откинувшись к стене, по-прежнему со спущенными штанами и трусами. Внезапно рассердившись, но скрывая это, я вздел на нее ее тряпки и потащил ее дальше.

Идем и мы вслед за героями, отметив, что ясность и предметность как-то плохо сочетаются с функцией сексуального возбуждения. Наконец герой приводит Соню к себе для полноценного общения:

Ничего такого страшно особенного не произошло, кроме того, что я, конечно, ее выебал. Это не был самый мой гигантский сексуальный подвиг – легкая победа над человеком ниже себя – гордиться нечем. К тому же, даже учитывая мое теперешнее отвращение к женщинам, я все-таки остался недоволен собой, у меня плохо стоял на нее хуй, и ею остался я недоволен в особенности – все в ней мне не подходило.

Меня злило, что она долго мылась и стиралась в моем душе – очевидно, она все-таки не донесла свои экскременты до места назначения, потому что она постирала и брюки, и колготки, и трусы.

Совсем не очень. Но герой проявляет великодушие на словах, пытаясь подкрепить его делом:

Я простил ей все, и ее возню со своими тряпками, но когда она легла, она еще больше разочаровала меня, все больше и больше разочаровывала. На ней было слишком много волос. На голове они были уместны – прекрасные еврейские волосы. Но такие же были и под мышками, и такая же колючая проволока на лобке, и некоторые грубые волоски умудрились попасть на ее очень крупные груди, к соскам. – Это уж ни к чему, – подумал я, пытаясь разогреть себя и ее для этого дела. – И вы, Эдичка, кажется, к тому же и антисемит.

Я довольно быстро проник туда, хотя это не было ожидаемое горящее и влажное место. Не в такой степени, как мне хотелось. Когда я, перевалившись, лег между ее ног в обычной позиции, она тут же взвалила на меня свои ноги, что затрудняло мне какое бы то ни было движение. Мало того, она вела себя так, как, по ее мнению, должна была себя вести горящая страстью женщина – она пыталась прижимать меня к себе как можно сильнее, отчего я был не в восторге, потому что это мешало мне делать любовь. Впервые я столкнулся с таким неумелым человеком…

– Соня, откройся, не сжимайся, бить буду! – прошипел я ей.

От нее не пахло никакими духами или даже мылом, запах ее естественный не был неприятен, но я так любил духи, а ее запах почему-то напоминал мне запах еврейских комнат, завешанных коврами, летом в Харькове, комнат, где мне приходилось бывать. Не хватало только пыльного луча света да ползающих мух. Кое-как я все-таки отцепил ее от себя и стал ебать ее более свободно.

При всем натурализме и проговаривании деталей «интимные сцены» в исполнении Лимонова лишены важных элементов эротических текстов – одновременного возбуждения и расслабленности. Для срабатывания немногочисленных эротических образов и тропов необходима комфортная психологическая среда. Без надломов и трагизма. Мечущийся по холодному, чужому Нью-Йорку Эдичка поспешно соединяется с телами других людей, оставаясь одиноким и потерянным, ненужным миру и самому себе. Своих читателей, как я уже сказал, Лимонов мог шокировать откровенностью языка и описаний, но никто не рискнет прочитать роман как приглашение в манящий и волнующий мир секса.

На эту территорию писатель попытался зайти в 1986 году, выпустив роман «Палач». Его можно расценивать как честную попытку написать порнографический роман для широкого круга читателей. Нельзя сказать, что попытка удалась. История Оскара Худзински, польского эмигранта, нашедшего себя в сфере садомазохистских услуг. С профессиональной ответственностью он выезжает на вызовы требовательных клиентов:

Оскар погрузил хлыст и член в черном картонном футляре в синюю спортивную сумку и, немного подумав, положил туда же и кожаные наручники с тянущимися от них цепями и кожаную черную маску. Блядь Наташка любит сценически оформлять свой любовный акт, она и заставила в свое время Оскара закупить все это снаряжение.

Оскар опять вздохнул и, сдернув со стены ошейник с острыми, неспиленными шипами, бросил и его в сумку и, свистнув «молнией», повесил сумку на плечо и вышел из комнаты.

Невольно возникает вопрос: кто в романе настоящий садист и мазохист. И не важно, кого заковывают в наручники или помещают в сложные деревянные механизмы. В целом «Палач» оставляет впечатление старательного, но без огонька, перевода с иностранного языка.

В лучших книгах Лимонова наличие откровенных сцен продиктовано художественными задачами, выходящими за рамки эротической литературы. Но были в эмиграции авторы, целиком отдавшие себя служению терпкому, волнующему плоть слову. Из литературной энциклопедии самиздата Ленинграда:

Отец – научный работник, изобретатель, мать – преподаватель английского языка. В 1970 году окончил Электротехнический институт. Работал инженером в НИИ, преподавал в ПТУ.

Посещал ЛИТО под руководством В. Сосноры и С. Давыдова. Писал стихи и прозу, печатал и распространял свои машинописные поэтические сборники «Вразумленные страсти», «Состояние», «Маятник».

В 1976 эмигрировал в США и поселился в Миннеаполисе (штат Миннесота), где работал с отцом в собственной фирме, производящей оборудование для литья керамики. Продолжал заниматься литературным творчеством – поэзией, прозой, публицистикой.

… Творческие интересы в основном определило увлечение психоанализом. Многие произведения посвящены эротическим переживаниям и физиологической стороне любви.

Достойная биография, особенно в части вклада в промышленность США. Речь идет о Михаиле Израилевиче Пельцмане, известном в мире литературы под именем Михаил Армалинский.

Финансовая независимость позволяла Армалинскому знакомить со своим творчеством максимально широкий круг читателей, печатая книги за свой счет. Нашелся издатель, не побоявшийся ханжеских предрассудков. Из письма Ефимова Довлатову от 15 ноября 1982 года:

Посылаю две наших новых книжки – Елагина и Армалинского. Рецензент получает их в подарок в личную библиотеку.

Всегда тактичный и, как бы сейчас сказали, лояльный Довлатов не захотел пополнить домашнюю библиотеку творением поэта. Из письма Ефимову 24 ноября:

Книжки (Елагина, Армалинского) получил, обе довольно хорошо выглядят, Елагин – лучше, по-моему, о Елагине я обязательно сделаю передачу, об Армалинском же писать – рука не поднимается, и стихи гнусны, и сам поганый человек, да еще и в суд на меня хотел подать из-за какой-то непостижимой ерунды – кусок обложки его книги был воспроизведен в «НА», подоплека же – ущемленное самолюбие, короче, ну его к черту, а Елагин вполне пристоен и даже, говорят, алкоголик.

Нужно сказать, что Армалинский до этого пытался сам пробить рецензии на свои книги в «Новом американце». В мемуарном тексте «Моя довлатовщина» автор вспоминает историю своего общения с газетой и ее главным редактором:

Я прочитывал каждый номер с большим энтузиазмом, и папа с мамой, собравшись за столом, каждую неделю слушали меня, читающего вслух довлатовские Колонки редактора, которые сверкали юмором, иронией и подчас некоторой глубиной.

Для начала Армалинский отправил в газету отзыв о сборнике Алексея Цветкова. Его напечатали летом 1981 года. Затем автор отправляет собственные книги, включая «По направлению к себе». Довлатов лично ему ответил 28 августа 1981 года:

Уважаемый господин Пельцман!

Должен извиниться перед Вами. Точнее – оправдаться. Я отвечаю в день на 30–40 писем. Секретарей у меня нет. Жена дерзит и ропщет. Короче, личные письма откладываю. Иногда надолго. Газету мы делаем вчетвером. И так далее.

В общем, не сердитесь.

Спасибо за книжки. Нет ли у Вас знакомого грамотея, который бы их отрецензировал?

Уверен, что это хорошие книги. Иначе Вы бы не поставили на обложку свою фамилию.

Всего доброго.

Будьте здоровы. Не сердитесь. С. Довлатов.

Тактичное письмо. С двумя просьбами не сердиться, хотя и со вторым дном. Интересно, оценил ли поэт издевку по поводу своей фамилии на обложке? Думаю, что Довлатов оценил шикарный псевдоним – вариант Марлинского. Остается без ответа: почему автор не захотел быть сочинителем дерзких эротических шедевров, используя честную семейную фамилию.

Армалинский не успокоился. Он углядел в одном из номеров «Нового американца» тот самый «кусок обложки», о котором Довлатов писал Ефимову. В начале 1982 года Довлатов получает ультиматум. Воспроизведу его финал:

Так как воровство это мелкое, то Вы можете обойтись без наказания, которое я согласен заменить на следующую компенсацию: Вы публикуете в ближайшем номере НА обложку моей книги, на этот раз полностью, сопровождая ее следующим текстом: «Книга стихов Михаила Армалинского По направлению к себе продается в магазинах Руссика, Нейманис и в издательствах Ардис и Альманах». Это письмо частное и останется таковым, если Вы согласитесь на эту компенсацию нанесенного мне ущерба. О Вашем согласии с указанием номера газеты, в которой будет опубликована эта реклама, я должен получить Ваше письменное сообщение до 31 января 1982 года. По истечении этого срока я оставляю за собой право придать это письмо гласности и принять иные меры, которые я сочту необходимыми.

Довлатов отвечает 21 января:

Уважаемый господин Армалинский! Будучи редактором газеты, я, к сожалению, не являюсь ее владельцем и потому не имею возможности помещать бесплатно какие бы то ни было объявления в этой газете. Значит, Вы можете приступить к осуществлению туманных угроз, содержащихся в Вашем письме.

Оба мы с Вами прекрасно знаем, что никакого ущерба ни морального, ни материального я Вам не причинил. И в связи с этим мне хочется посоветовать Вам как коллеге – популяризовать свои вещи каким-то другим способом, и главным образом – за счет их художественного качества. Кстати, о Ваших стихах недавно с большой похвалой отзывался Игорь Ефимов, человек, к которому я питаю безграничное уважение.

Так что, пишите вместо угрожающих писем – стихи.

Всего Вам доброго. С. Довлатов.

Остается посочувствовать Довлатову, вынужденному отвечать на подобные послания. Армалинский не успокаивается и пишет новое огромное письмо, на которое писатель не стал отвечать. Армалинский со смакованием вспоминает:

Мой адвокат послал-таки по моему распоряжению грозное письмо – я свои угрозы выполняю. Другое дело, что толку от этого не было никакого. Но было приятно представить встревоженного Довлатова, не знающего английского языка, бегающего по знакомым, чтобы перевести сие юридическое послание.

Армалинский не сосредотачивался на мести и пытался пробиться в другие эмигрантские издания. Мы находим его «После прошлого» с игривой и двусмысленной дарственной надписью в адрес хорошо нам знакомого лица:

Уважаемому Евгению Рубину с большой симпатией на память о прошлом и настоящем.

Для историков литературы поставлена точная дата: 3 ноября 1982 года. «На „память о настоящем“» – прекрасная метафора.

Довлатов не забыл настойчивого поэта. Помнит ли читатель сцену из «Филиала», предваряющую появление коварной Таси на пороге гостиничного номера? Герой томим смутной тревогой:

Глупо чего-то ждать. Однако еще глупее валяться на диване с последней книжкой Армалинского.

Вернемся к собственно творчеству поэта. Из письма Ефимову от 14 декабря 1982 года:

Да, хотите пари на 10 долларов? Держу пари, что Вы не сможете при хотя бы одном свидетеле прочесть Марине вслух стихотворение Армалинского, опубликованное на 23 странице его сборника.

Довлатов интригует. Открываем «После прошлого» на указанной странице. Там длинное как бы стихотворение, по крайней мере текст написан в столбик, несколько занудно описывающее прелести музы поэта. Волосы, лоб, губы, подбородок с шеей я пропускаю. Переходим к нескромным сокровищам:

И двойняшки грудей,

и родимые пятна сосков

подтверждают молочную близость.

А живот, оснащенный пупком —

циклопическим глазом для торса,

и торосы волос на дне живота,

где клубы ароматных курений

по запальчивости топкой топки.

На «топкой топке», наверное, можно и остановиться. Замечу попутно, что если у кого-то имелись иллюзии по поводу литературного слуха Ефимова, то похвалы Армалинскому их рассеивают. Автор может использовать и рифму, чтобы донести живую правду жизни:

Рефлекторная нежность оргазма

подкупала своим непритворством.

О, мгновенный и суетный праздник,

освященный телесным проворством.

Радует поэт и физиологической зоркостью в сочетании с широкими философскими обобщениями:

Вот и есть влагалище пустое,

ждущее меня, пуская слюни.

Но единство – дело непростое,

мало ль кто куда чего засунет.

Со временем Армалинский переходит на прозу, так как поиск рифмы к слову «оргазм» существенно тормозил творческий процесс. В 1984 году он выпускает сборник рассказов «Мускулистая смерть». Там прекрасно все. В рассказе «Попытка разлуки» некий Кен посетил Индию. Деловую поездку он решает совместить с постижением индийской культуры:

Закрыв дверь на замок, он не медля стал раздеваться и через несколько секунд стоял голый перед все улыбающейся девушкой. Ей было лет семнадцать. Кен требовательно потянул за край сари, и девушка стала его распеленывать. Под ним оказался несвежий лифчик.

Груди были крупные, но некрасивые. Трусиков на ней не было, и лобок ее был почти что лысым. Нет, он не был выбрит. Видно, не хватало мужских гормонов. Кен вспомнил лобок у Натали, который представлял из себя наиправильнейший треугольник, состоящий из густых темных волос – прямо как в учебнике по анатомии. Кен хотел было сполоснуть девушку в ванне…

На «сполоснуть» также можно остановиться. На фоне творчества Великого Порнографа, как называет себя Армалинский, беспомощные зарисовки Аксёнова кажутся почти бунинскими «Темными аллеями».

Эротическая лихорадка охватила и хладнокровного Игоря Ефимова. После явной неудачи с романом «Как одна плоть» он решил написать бестселлер. Он быстро пишет роман «Архивы Страшного суда». В него он решает добавить как раз плоти, которая была заявлена в названии его предыдущего романа. Место первой публикации – три номера (64, 65, 66) знакомого нам журнала «Время и мы». Из письма Ефимова от 3 июня 1982 года:

Посылаю «Время и мы» № 64 и 65. Через месяц пришлю № 66. Очень прошу читать роман с карандашом и все грамматические и стилистические огрехи на полях помечать. А также вкусовые – у меня будет возможность многое переделать при выходе книжки.

Естественно, что от Довлатова требовались две вещи: прочитать и восхититься. Подчеркивать можно только с пометкой на полях «Восхитительно». Перед этим, как помните, Ефимов высоко отозвался о «Зоне» и не без оснований рассчитывал на ответную любезность. Довлатов «вилял» до последнего, ссылаясь, в частности, на журнальную разбивку романа. Из письма Ефимову от 6 августа 1982 года:

Чуть не забыл. «Архивы» я еще не читаю, хочу дождаться последней части, потому что книга может оказаться увлекательной, и даже должна, судя по всему, а я довольно плохо отношусь к перерывам в чтении. Я вдруг вспомнил, что ни одной книги в своей жизни не бросил, не дочитав. То есть я иногда листаю и не начинаю читать, но если начну, то должен прочесть.

Но прочитать роман Довлатову все же пришлось. Прочитаем и мы. Ефимов попытался написать то, что сегодня обозначается как «интеллектуальный бестселлер». За сюжетом следить не так легко. Внушительный географический разброс: Таллин, Москва, Австрия, Франция, Рим. Формально речь идет об открытии особого компонента крови – трансцендентов. Это «разум» крови:

Научившись «разговаривать» с трансцендентами, мы могли бы раздвинуть горизонты медицины до невиданных ранее пределов. Можно было бы управлять свертываемостью крови при сложнейших операциях; наоборот, предотвращать или рассасывать тромбы; отключать болевую чувствительность в нужных местах тела на нужное время; «уговаривать» организм не отторгать вживляемый путем пересадки орган; спасать от отравлений; расширить возможности иммунизации и многое, многое другое.

О «многом, многом другом» мечтательно размышляет Лейда Ригель, эстонский ученый. У нее роман с Павликом, коллегой из Москвы. Павлик, несмотря на имя, мужчина почти зрелый, женатый и упитанный, любит Лейду и поесть. Они встречаются в гостинице, обсуждают научные свершения и предаются страсти:

Он оторвался от нее, отбежал в сторону, вытащил свой охотничий нож, щелкнул лезвием и – она слегка взвизгнула – сунул его себе в живот. Раздался треск вспарываемой материи – брюки свалились на пол. Он перешагнул через кучу валявшейся одежды, обнял ее за голые плечи и, обмирая от смеха и нежности, повел в темноте, на ощупь к чему-то складному, раздвижному, субтильно-импортному, но принявшему их на себя с нежданной финской стойкостью – без скрипа – и помчавшему через пороги, водопады, воронки, крутые повороты, нарастающий шум, пока не выбросило, мокрых и задыхающихся, – сначала ее, потом его – туда же, к началу круговерти, в полутемный гостиничный номер.

У Лейды почти взрослый сын – Илья. КГБ охотится за открытием Лейды. Илья отправляется с матерью в Ленинград с целью организации канала связи со свободным миром. Ему оказывает помощь Виктория, его потенциальная сводная сестра. Она называет Илью «братище» и приходит к нему в комнату ночью:

В темноте он почувствовал, что она присаживается на край его кровати – осторожно и далеко, у самой спинки. И еще он почувствовал запах вина.

– …Ну вот… и я боюсь, что у меня тоже эта проблема… То есть что мне не хочется… ты понимаешь?.. Я делала это несколько раз, и они мне очень нравились, особенно один… Но я делала только для них, а самой мне совершенно не хотелось… И теперь… ты уж не сердись, так случилось само собой, но мне вдруг захотелось, чтобы ты мне это сделал… Очень захотелось… сделал это со мной… …Нет, убери руку, не трогай… Я еще долго буду говорить, чтобы все объяснить… Не вдруг, конечно, а еще с поездки к вам в Таллин… Я знаю, что как женщина я тебе не нравлюсь… И старше настолько, и вообще… это всегда чувствуешь… Но ведь мужчина может и без этого… будет труднее немного, но в темноте можно… Главное, я хочу, чтобы ты знал, что тебе не надо ничего изображать, ни в чем притворяться… Просто сделать это для меня, ну, как сорину вынуть из глаза… или занозу вытащить… И потом, завтра и после, чтобы ничего не изменилось… Как было, так и будет… Ты уедешь обратно к себе, а я тебя ничем, ну ничем не свяжу…

…Ты понял, да?.. Согласен?.. Дай руку, вот сюда… Я буду немножко командовать – ничего?.. Ты знаешь, я всегда всех слушаюсь, но в этом все же я немного больше знаю… А ты? Ты первый раз?.. Нет, лучше не говори… Как-как ты хочешь?.. Вот так?.. Тебе нравится у меня здесь? Хоть немножко?.. Ой, прости… Я не должна так говорить… Это потому, что в ушах так стучит… и голова кругом… я выпила почти стакан… Ведь главное, чтобы мне… чтобы мне было так хорошо, как мне сейчас… А про тебя я не буду спрашивать… Это одно лишь тщеславие… Я знать не хочу, как тебе сейчас… Я плевать на это хотела… Я только о себе…

Ему было потно, горячо, неуклюже, страшно, горько, стыдно, волшебно, снова горячо, снова неуклюже (одеяло опутало ноги), потом горячее, быстрее, неостановимо и наконец – с испуганным и изумленным вскриком – счастливый освобождающий взрыв.

Щедрая россыпь многоточий призвана подчеркнуть высокий накал страсти, обморочную экспрессивность. Дальнейшие сюжетные ходы событий нужно выписывать, обозначать стрелками, подчеркиваниями. Как, собственно, просил Ефимов в письме к Довлатову. Связано это с тем, что трудно разобраться в мешанине из промышленных шпионов, террористов, таинственного Фонда, взрывов и погонь. Помимо всего, присутствует парижский поп-расстрига Аверьян, подробно пересказывающий «философию общего дела» Федорова в своих проповедях. Ефимов не без основания полагал, что западный читатель плохо знаком с русской религиозной мыслью. Лейду КГБ отправляет на Запад с научно-шпионской миссией. Илья в качестве заложника служит в советской армии. Там он совершенно случайно встречается с Викой. Сцена в сельской бане:

В черной банной жаре они поначалу натыкались на скамьи, на ведра, на горячую каменку. Но когда разделись, от них самих стало светлее. Через некоторое время он почувствовал, что одними ладонями ему не обойтись, что они слишком задубели и измозолились от работы, мороза, стрельбы и не чувствуют полной мерой. Тогда он начал гладить ее лицом. Лбом, щеками, губами, носом – по плечам, груди, животу. Посадил на полок и принялся оглаживать ноги – сверху донизу, одну и другую. Перевернул на живот и стал скользить мокрой от пота щекой сверху, прижимаясь там и тут, как к подушке. Она все выполняла послушно, тихонько постанывала, но потом перевернулась, сильно притянула к себе, и дальше все пошло по ее, и он с готовностью подчинился, потому что здесь только она могла знать, когда, что и как.

Отвлекаясь от банно-прачечных процедур, закончу с сюжетом. Илью находит Павлик, возлюбленный матери. И они вместе выбирают свободу, дерзко пересекая советско-финскую границу.

Довлатов 30 августа 1982 года пишет Ефимову письмо. Откладывать уже нельзя. Начинается оно с малоприятной для каждого пишущего фразы:

Я прочитал Ваш роман и нахожусь в довольно странном положении.

Тут же он поспешно оговаривается:

Дело в том, что из всего Вами написанного, вернее – из всего того, что я Вашего прочел, эта вещь – наиболее удалена от моих читательских интересов. В ней, с одной стороны, нет (в основополагающем виде) остроумия и вразумительности научных работ и нет, с другой стороны, и тоже в преимущественном количестве – исследования всяких мучительных чувств, на чем основана Ваша беллетристика.

Согласен, мучиться при чтении пришлось. Именно с этим чувством критик поневоле хвалит «отдельные удачные места», отмечает внимательность автора к деталям:

Всяческое профессиональное мастерство: ритм, пейзаж, детали, юмор, задетые пуговицы и пиджак для чайника. То есть – наличие прозы.

Из перечня того, что не понравилось, на первом месте попытка Ефимова «написать эротику»:

Сексуальные сцены. В них есть какая-то опасливая похабщина. Мне кажется, нужна либо миллеровская прямота: «Моя девушка работала, как помпа», либо – умолчания, изящество, а главное – юмор. Всякие натяжения в паху, сладкие истомы, искрящиеся жгуты в крестцах, краснота, бегущая волнами к чему-то там – все это у меня лично вызывает ощущение неловкости.

Точно и жестко поймано определение – «опасливая похабщина». Да, в изложении страсти по Ефимову нет лимоновского мрачного натурализма или аксёновской «эротики на пределе». Но получилось почему-то хуже и похабней. Ефимов пытался избежать прямолинейности, но «дать настроение». Отделить конкретность описания полового акта от того, что туманно можно назвать «любовной лихорадкой». Провалившаяся попытка не рождает особого злорадства. Куда более талантливые русские писатели сталкивались с очевидным словесным онемением, о котором Бродский высказался точно в известной строке: «Любовь, как акт, лишена глагола».

Но нельзя сказать, что все попытки ступить на скользкий лед эротики всегда заканчивались падением. В качестве примера сошлюсь на творчество Дмитрия Савицкого, автора романа «Ниоткуда с любовью», вышедшего в 1987 году. К сожалению, книга не получила должной известности, затерявшись на фоне куда более тогда актуальных «перестроечных текстов». А вот в ней можно найти отдельные удачные сцены, соединившие точность, выразительность и умолчание. Герой – московский старшеклассник – приобщается к миру взрослых:

Ах, эта Лариса всегда останавливала мою неосведомленную руку в последний момент. Лишь однажды, когда температура в комнате дошла до таких невероятных марокканских пределов, что мы наконец торопливо, помогая друг другу, как дети, разделись, лишь тогда она и сама с испугавшим меня ожесточением, сжав неумелыми пальцами этот вопящий отросток, этот вздыбленный, мне самому неизвестный предмет, раздвинула наконец крепкие, как судорогой до этого сведенные ноги и, дрожа так, что прыгали, моих не находя, ее губы, потянула меня на себя, как одеяло… И все же, когда мой одноглазый, ослепший от слез зверь тупо ткнулся в нее, она выскользнула, кувыркнулась на бок и, отчаянно плача, всхлипывая, понесла синкопированный бред про врачей, про то, что у нее слишком узкие бедра, про первобытный ужас и мировую катастрофу.

Я мгновенно понял, что ее мать, старая ведьма, провела отличную психотерапию, внушив на пару с бандитом гинекологом своей крошке, что любая беременность будет фатальной… «Я хочу тебя», – плакала она. Я переместился с севера на юг, я был, как и она, полным новичком и профаном, я осторожно прикоснулся к ней губами. От нее шел слабый запах крови, я что-то задел в ней. Она еще всхлипывала, но смысл ее всхлипываний менялся. Я был весь, от шеи до вывернутой пятки, напряжен, как стальной прут, и, когда она, где-то на другом конце жизни, капая на него слезами, осторожно дотронулась мокрыми губами, лизнула, как какой-нибудь леденец, я взорвался. Я лежал, уткнувшись лицом меж ее ног. Элвис-Пэлвис давно заткнулся, и маг крутился впустую, было слышно, как дворник скребет мостовую, она вздрагивала, словно икала.

Но и по отношению к Савицкому Довлатов проявляет принципиальную требовательность, граничащую с пристрастностью. Из письма к Владимовым от 5 сентября 1985 года. Довлатов прочитал рассказ Савицкого «Петр Грозный» в № 136 «Граней». Журналом в то время руководил Георгий Владимов:

Рассказ Савицкого мне не очень понравился, хотя он складный, не без «анекдота» внутри, но уж очень залихватские у него и у Милославского манеры, а все эти заграничные барышни (Лоранс, Фелин) похожи на сексуальные грезы малоимущего беженца, и вообще, вся эротика у наших авторов молодежного крыла отдает страшным плебейством. Петька Вайль со свойственной ему грубостью сетует: «Как будто манды не видали…»

Отмечу, что Довлатов использует слово «плебейство» в непривычном для него отрицательном значении. Традиционно писатель употреблял «плебейство» как синоним к слову «демократический», подчеркивая его позитивность. В данном исключении он возвращает ему первоначальный смысл – ориентация на низкий, вульгарный вкус.

После очередного, надеюсь, небесполезного, хотя и обширного отступления вернемся к тексту Довлатова в «Петухе». Удалось ли самому писателю соединить умолчание, изящество, юмор? «Три часа в животном мире». Начало текста, интонация заставляют вспомнить русскую классику XIX века:

Даже не знаю, ради чего я на это пошел. Человек я, в общем-то, семейный, уравновешенный, довольно благонравный. Никакими тайными или тем более явными сексуальными комплексами не страдаю. И хотя я вовсе не считаю себя корифеем в этой щекотливой области, но и представлять себя невинным младенцем у меня тоже нет оснований.

В моей не слишком бурной, но и не совсем уж и безоблачной личной жизни бывало всякое. Доводилось мне питать самые нежные чувства к застенчивым старомодным барышням «тургеневского типа», попадались мне и вполне современные дамы, для которых изощренная сексуальная техника была единственной областью, в которой они чувствовали себя более или менее компетентными.

Но все это было давно, и последние годы мои в эмиграции (мы уехали из Ленинграда в 1976 году) прошли размеренно и спокойно. Этому немало способствовали нью-йоркские расстояния, а главное – та душевная вялость, которую я отношу за счет биологических изменений, связанных с возрастом.

Короче, ничто не предвещало волнующей экскурсии в один из популярных бродвейских «домов разврата», побудившей меня к некоторым размышлениям и затронувшей мою душу в значительно большей степени, нежели мое грешное тело.

Инициатором посещения выступает Марина – жена близкого друга рассказчика. Интригующее предложение прозвучало по телефону:

– Мне давно хотелось побывать в каком-нибудь светском борделе. Я думаю, ты не откажешься меня сопровождать?

– Но почему ты выбрала именно меня?

– С Левкой (это ее муж) я бы умерла от стыда. С человеком, к которому я неравнодушна, если бы имелся такой человек, я бы чувствовала себя там крайне неловко. А с тобой я ничего не боюсь и не стесняюсь…

– Ну что ж, – сказал я, – только как бы нам, с нашим чудовищным английским, не попасть в какое-нибудь глупое положение и не натворить чего-нибудь лишнего.

– Бордели, дорогой мой, как раз для того и существуют, чтобы творить лишнее. Кроме того, у меня имеется некоторая теоретическая подготовка. У меня есть подружка, которая побывала со своим бойфрендом в таком заведении и потом рассказывала мне обо всех своих переживаниях. Во-первых, туда пускают только парами, хотя потом ты можешь использовать десятки вариантов. Это делается для соблюдения сексуального равновесия, чтобы на каждого мужчину приходилась как минимум одна женщина, и наоборот. Таким образом, никто не остается травмированным и неудовлетворенным… Там все ходят голые, но обстановка довольно корректная, и никто не будет приставать к тебе помимо твоей воли. Алкогольных напитков там не подают, зато в стоимость билетов входят бутерброды и кофе.

– О, – сказал я, – поужинаем.

А вот здесь уже слышится голос Довлатова. Рассказчик соглашается и лишь только потом пытается объяснить себе: зачем он пошел на это. От солидных аргументов культурологического свойства – необходимости бытового и духовного познания страны, которую, может быть, в будущем придется назвать своей, следует переход к экзистенции. Нужно то, что заставит встряхнуться, даст возможность почувствовать себя живым. Марина, увы, детально не продумала план действий, поэтому за помощью в поисках злачного места герои обращаются к тематической прессе:

Двигаясь к прилавку, я испытывал некоторое смущение. Что подумает обо мне добропорядочный с виду, немолодой киоскер? Мне сорок лет, и выгляжу я примерно на эти годы, во всяком случае – с утра. А что, если киоскер укоризненно покачает головой и скажет:

– До чего ты докатился, сынок? Сейчас я позвоню твоей жене!..

В этот момент чужой, но уже знакомый голос произносил за меня:

– «Скрю», пожалуйста.

Киоскер равнодушно протянул мне пухлый номер газеты. На обложке я увидел красный бархатный занавес, который раздвигают двое мужчин… Приглядевшись, я заметил, что это не занавес, а… как бы получше выразиться… Короче, это была женщина… Честно говоря, мне хотелось бы избежать более подробных описаний…

То, что киоскер был совершенно равнодушен к моим запросам, меня немножко обидело…

– Теперь зайдем в кафе и перелистаем газету, – сказала Марина.

– Думаешь, там есть какие-то указания?

– Милый мой, если тебе нужна дешевая синтетическая шуба, ты покупаешь «Новое русское слово», но если тебе нужен хороший светский бордель, ты покупаешь газету «Скрю».

Довлатов не удержался, помянув НРС. Удар нанесен скорее по привычке, чем по необходимости. Вряд ли Седых читал «Петуха», но рефлекс сработал. Герои исследуют раздел объявлений, пытаясь выбрать, или, наверное, лучше сказать угадать заведение. Названия и услуги прельщают разнообразием. Отбросив банальное «Экстаз», интуитивно отказавшись от «Утех Платона», они выбрали «Зоо». Филологически чутких читателей автор успокаивает. Наименование связано с изображениями животных, которыми украсили полы и стены клуба. Это часть продуманного концепта, а все целиком:

Создает особую атмосферу тропиков и джунглей, исключающих всяческие буржуазные условности… Клуб оснащен несколькими частными кабинами, напоминающими вольеры зоопарка, и большой свинг-эрией, или «площадкой молодняка», а также – душем и холодными закусками.

Презрительное упоминание «буржуазных условностей» срабатывает. К месту и указание на наличие бесплатных закусок. В клубе заполняются членские карточки. Марина записывается как «Екатерина Фурцева», герой банальнее в своем выборе, и министр культуры СССР вступает на территорию страсти в сопровождении Федора Достоевского. Реклама не обманула по поводу вольеров:

В центре помещалась огромная проволочная клетка без верха. Там происходило нечто такое, что напомнило статую «Лаокоона» – трудно было разобраться в этой движущейся многорукой, сороканогой и десятиголовой массе. Я в смущении отвел глаза.

Прохождение гигиенических процедур пробуждает у героя воспоминания, а мы еще раз убеждаемся в том, кто скрывается под псевдонимом Бернович:

Пока все, что я наблюдал, чрезвычайно напоминало Щербаковские бани в Ленинграде. Такие же влажные стены, покрашенные зеленой масляной краской, такой же полумрак, те же душевые кабины… И даже что-то наподобие алюминиевых шаек, в которые нужно было складывать одежду…

В последнем рассказе писателя «Старый петух, запеченный в глине» мы находим упоминание о бане. Рассказчик вспоминает о своих встречах с уголовником по кличке Страхуил. Первая встреча – ноябрь 1965 года. Рассказчик – надзиратель лагеря усиленного режима. Один из заключенных предлагает конвоиру воспользоваться случаем и усилить рацион птицей, на свою беду прогуливающейся неподалеку от работающих зеков. Вторая встреча – Ленинград, конец 1970-х. Герой – неудачливый писатель, попавший в Каляевский спецприемник. Его отправляют копать яму в милицейском гараже. Один из рабочих на объекте оказывается знакомым:

Он встал и чопорно представился:

– Потомственный зека Володин. Кличка – Страхуил. Последняя судимость кража.

– Предпоследняя, – исправил Геныч, – не зарекайся…

Конечно, я все помнил. Память наша – как забор, что возле Щербаковских бань. Чуть ли не каждый старается похабную надпись оставить.

Ностальгически, иначе не скажешь, говорит Довлатов о знакомых местах в письме к Игорю Смирнову от 16 января 1983 года:

Все, что ты пишешь о Ленинграде, крайне грустно. Раньше я почти не думал обо всем этом, но год назад (слегка устроившись) начал думать. Причем воспоминания принимают иногда довольно болезненную форму. И очень простую, например, я вспоминаю дорогу от дома, через Щербаков переулок к Кузнечному рынку, и бывает, что чуть не плачу…

Ностальгические воспоминания – вряд ли удачный зачин для группового секса. Но мытье заканчивается. Герой стыдливо препоясывает чресла клубным полотенцем, рассчитывая, что Марина проявит куда большую смелость и открытость. Увы, та выходит из кабинки в строгом купальнике. Но тем не менее народ к разврату подготовлен. Для того чтобы пропитаться атмосферой похоти, герои снова исследуют вольер:

В центральном проволочном вольере по-прежнему возилось, стонало и рычало многоголовое чудовище, но теперь уже, несколько осмелев, я подошел ближе и вгляделся в происходящее примерно с тем же смешанным чувством страха и любопытства, с которым мы разглядываем уссурийского тигра в зоопарке…

Итак, я стал присматриваться к тому, что творилось в так называемой свинг-эрии, и через несколько минут с удивлением обнаружил, что не испытываю в связи с этим ни малейшего душевного или даже телесного подъема.

Я уже говорил, что не страдаю сексуальными комплексами, однако всем нам свойственно легкое чувство беспокойства относительно своих интимных возможностей, а также ощущение того, что ты позорно старомоден, консервативен и можешь показаться смешным какой-нибудь типичной представительнице современной цивилизации. А ведь любой мужчина куда охотнее готов показаться глупым, жестоким или даже подлым, чем хотя бы одно мгновение выглядеть смешным, особенно – в постели. Так вот, чем больше мы соприкасаемся с так называемой порноиндустрией, тем яснее нам становится, что все люди на свете в общем-то устроены одинаково и что мы – ничем не хуже других, и в одном этом заключена, как мне кажется, оздоровительная роль порнографических фильмов и шоу…

Сексуальная революция произошла всего несколько лет назад, и в разных странах она протекала по-разному. В Австрии и Швеции, например, полная легализация борделей и кинотеатров «для взрослых» привела к тому, что в этих странах преступления на сексуальной почве сократились едва ли не до нуля. Добропорядочный австриец или флегматичный швед, ощутив подъем эротических сил, откладывают несколько десятков крон или две-три сотни шиллингов и направляются в ближайшее комфортабельное и недорогое заведение. Через двадцать минут они с явным облегчением возвращаются домой, успешно завершив сугубо техническое мероприятие, единственная цель которого – рассеять бремя сексуальной озабоченности.

Мрачные ожидания читающего находят свое печальное подтверждение. С таким резонерским настроением трудно совмещается прыжок в пучину разврата. Герой мрачно слоняется по вместилищу порока, наглядно убеждаясь в физической и физиологической ограниченности человека. И тут Довлатов к месту вспомнил свою спортивную боксерскую юность:

Мы бродили по закоулкам этого самого «Зоо» уже больше часа, мне это стало, признаться, чуточку надоедать. Ведь в сущности приемов сексуальной игры не больше, чем типовых ударов в боксе (свинг, хук, джеб и апперкот), и хотя тактические комбинации этих приемов (как и ударов в боксе) неисчислимы, лицезрение всего этого рядовому зрителю довольно быстро надоедает…

К парочке подходит один из членов клуба, Дэвид. Выясняется, что он работает на телевидении. Там же до эмиграции трудился наш герой. У Дэвида прогрессивные, даже радикальные взгляды. Правда, они касаются не секса:

– Значит, мы коллеги, – улыбнулся Дэвид, – и вообще я люблю русских. Наши «ястребы» ненавидят русских и много кричат о нарушении прав человека в России, но они редко задумываются о нарушении прав человека в Америке. Свобода ущемляется везде, и я не вижу особой разницы между диктатурой пролетариата и засильем капиталистических монополий…

– Разница в том, – заметил я, – что, сказав сейчас все это, ты благополучно уедешь домой из этого борделя, а в Союзе тебя бы увезли в закрытом автомобиле.

– Значит, русские даже в борделях не могут критиковать своих вождей?

– В Союзе нет борделей.

– И хорошо, что их нет, – сказал Дэвид, – порноиндустрия создана для разлагающейся буржуазии.

– Зачем же ты сюда пришел? – поинтересовался я.

– Я пришел, потому что изнывал от скуки в потребительском обществе… Знаешь что, – Дэвид вдруг хлопнул меня по колену, – поедем ко мне. У меня хорошая библиотека, кабельное тиви, много выпивки… Выпьем, поговорим…

– Даже не знаю, что тебе сказать…

– Может быть, ты думаешь, что я гомосексуалист? Ни в малейшей степени. Просто твое лицо мне показалось интеллигентным, и я решил познакомиться с тобой. Возьмем твою подругу. А я вызову свою знакомую – Полли. Она троцкистка. Ты уважаешь Троцкого?

– Не очень.

– Все равно поехали.

Марина не долго страдала в одиночестве. С ней знакомится пожилой фермер по имени Мики. И он сделал Марине предложение, несколько выходящее за рамки специализации клуба:

– Что за ерунда! Я познакомилась с интересным человеком. Он бывший ковбой и охотник. Видишь шрам у него на животе? Это его забодал дикий кабан.

– Кабаны не бодаются, – сказал я.

– Ну значит – буйвол! Или крокодил. Это неважно. Он прилетел в Нью-Йорк развлечься после нескольких месяцев изнурительного сельскохозяйственного труда. Он говорит, что я напоминаю его дочь, которая полюбила странствующего художника и уехала с ним в Венесуэлу. Он предложил мне взять лимузин и объехать вечерний Нью-Йорк.

– По-моему, он просто клеится к тебе.

– Ничего подобного. Зачем бы он тогда предложил мне уйти? Будь у него сексуальные намерения…

– Или возможности, – вставил я.

– Ему было бы гораздо проще осуществить их здесь…

– Странное дело, – говорю, – мы пришли с тобой в гнездилище разврата, познакомились с двумя людьми, в результате один из них приглашает нас на политическую сходку, а второй жаждет совершить романтическую поездку по ночному городу…

Герои все же покидают «Зоо». Нельзя сказать, что посещение «гнездилища разврата» закончилось ничем и шестьдесят долларов, из которых Марина твердо обещала вернуть тридцать, выброшены на ветер:

Мы шли по самому фантастическому городу мира, сотканному из роскоши, лжи, простодушия, жестокости и сострадания, по городу, о котором что ни скажи – все оказывается правдой, потому что этот город – самое колоссальное на земле вместилище добродетели и порока, и отделить одно от другого по силам лишь нам самим – ценою опыта, риска, восторга и отчаяния.

Да, финал рассказа «содержит мораль», что непривычно для прозы Довлатова. Но эти заключительные слова уместны и психологически точны. Не будем преувеличивать, говоря об открытии утерянного шедевра писателя. Он, безусловно, не поднимается до уровня лучших рассказов Довлатова. Но подавляющее большинство эмигрантских авторов, пытавшихся высказаться на тему «эротики и секса», проигрывают этому забытому тексту писателя.

Довлатов, как и его окружение, со скепсисом смотрел на попытки предприимчивых эмигрантов «продать» тему секса американцам. Генис в прекрасных мемуарах «Довлатов и окрестности» вспоминает:

Соавтор Незнанского Эдуард Тополь начинал по-другому. Заявив, что не собирается путаться с эмигрантским гетто, он приехал в Америку с готовым сценарием. Первая фраза звучала эффектно: «Голая Сарра лежала на диване». Вскоре Тополь выучился на таксиста.

Кстати, как сам Довлатов в своих классических текстах обходил «половой вопрос»?

Нельзя сказать, что он полностью его игнорировал. Вот сцена из «Заповедника». К герою – неудачливому ленинградскому писателю, работающему экскурсоводом в пушкинском заповеднике, приезжает жена Татьяна. Она решила эмигрировать и начала собирать документы на выезд. Они приходят в дом Михаила Ивановича, в котором герой снимает комнату. Татьяна рассказывает, как она познакомилась с диссидентами:

– Гурьев такой умный. Сказал, что Россия переживает эпоху христианского возрождения. Что это – необратимый процесс. Что среди городского населения – шестьдесят процентов верующих. А в деревне – семьдесят пять.

– Например, Михал Иваныч.

– Я Михал Иваныча не знаю. Он производит хорошее впечатление.

– Неплохое. Только святости в нем маловато…

– Гурьев угощал нас растворимым кофе. Сказал: «Вы очень много кладете… Не жалко, просто вкус меняется…» А когда мы собрались идти, говорит: «Я вас провожу до автобуса. У нас тут пошаливают. Сплошное хулиганье…» А Фрида ему говорит: «Ничего страшного. Всего сорок процентов…» Гурьев обиделся и раздумал нас провожать… Что ты делаешь?! Хоть свет потуши!

– Зачем?

– Так принято.

– Окно можно завесить пиджаком. А лампу я кепкой накрою. Получится ночник.

– Тут негигиенично.

– Как будто ты из Андалузии приехала!

– Не смотри.

– Много я хорошего вижу?

– У меня колготки рваные.

– С глаз их долой!..

– Ну вот, – обиделась Таня, – я же приехала для серьезного разговора.

– Да забудь ты, – говорю, – об этом хоть на полчаса…

В сенях раздались шаги. Вернулся Миша. Бормоча, улегся на кровать.

Я боялся, что он начнет материться. Мои опасения подтвердились.

– Может, радио включить? – сказала Таня.

– Радио нет. Есть электрическое точило…

Миша долго не затихал. В его матерщине звучала философская нота. Например, я расслышал:

«Эх, плывут муды да на глыбкой воды…»

Наконец все стихло. Мы снова были вместе. Таня вдруг расшумелась. Я говорю:

– Ты ужасно кричишь. Как бы Мишу не разбудить.

– Что же я могу поделать?

– Думай о чем-нибудь постороннем. Я всегда думаю о разных неприятностях. О долгах, о болезнях, о том, что меня не печатают.

– А я думаю о тебе. Ты – моя самая большая неприятность.

– Хочешь деревенского сала?

– Нет. Знаешь, чего я хочу?

– Догадываюсь…

Таня снова плакала. Говорила такое, что я все думал – не разбудить бы хозяина. То-то он удивится…

Сцена ясная, понятная без придыханий и конвульсивных многоточий в ефимовском стиле. Все откровенно и нестыдно сказано одновременно. Отмечу деталь. Жена героя – Татьяна. Герой вынужден покинуть Ленинград-Петербург, разочарован в своей жизни, ирония его единственная защита против превосходящих сил действительности. Параллели с «Евгением Онегиным» мне не кажутся натянутыми. В этом один из секретов Довлатова. Внешне простой текст имеет множество слоев. Можно читать без коннотаций и всякой герменевтики. Текст не теряет в цельности. Можно увидеть слой, но при этом не возникает ощущение искусственности и сделанности.

Литературная целомудренность Довлатова порой приводила к неожиданным последствиям. В 1980 году «Новый американец» приступил к публикации романа Марио Пьюзо «Крестный отец». В это время в Израиле вышел перевод книги на русский язык. Уровень мастерства переводчиков можно оценить только по одной детали: Майкла Корлеоне переименовали в Михаила. Для того чтобы читатель почувствовал кровную связь с героем. Необходимость экономии привела к тому, что сотрудники редакции «Нового американца» разрезали книгу на страницы, используя их для набора. В целях маскировки Марио Пьюзо превратился в Марио Пуцо. Смущение вызывали эротические сцены, переведенные бойкими израильскими толмачами. Из воспоминаний Петра Вайля:

Надо сказать, в неуклюжем переводе они выглядели куда неприличнее, чем в оригинале. А мы были вчерашние советские люди, американцы на новенького, и тем более такими были наши читатели, которых мы страшились спугнуть. Кто бы мог тогда догадаться, что пройдет всего каких-нибудь лет семь и отечество заполонит безраздельная откровенность каких угодно описаний. Порчу романа взял на себя Довлатов. Вооружился метранпажным лезвием и уселся за работу. На мое предложение написать Марио Пьюзо: «Я сам буду твоим цензором», – даже не усмехнулся, уйдя в кропотливое вырезание постельных кувырканий. С чужими словами он обращался так же виртуозно, как со своими.

Довлатов явно с удовольствием выполнил суровые цензорские обязанности.

Нужно сказать, что Довлатов не ограничивался написанием текстов для «Петуха» и рассылкой самого журнала. Владимир Войнович в мемуарах рассказал, как он стал автором издания. Писатель получил от Довлатова письмо, датированное 3 января 1983 года:

Дорогой Владимир Николаевич!

Посылаю Вам два номера бульварно-демократического издания, возглавляемого неким Консоном, у которого я являюсь бескорыстным консультантом. Может быть, Вы могли бы что-то прислать, если не рассказ, то неиспользованный скрипт для радио, или текст какого-нибудь выступления, вроде того, что прозвучало в Бостоне – о Вашем знакомом, который часто менял взгляды…

Недавно я читал письма Мандельштама, относящиеся к тому недолгому периоду, когда он заведовал отделом поэзии в газете «Московский комсомолец». В этих письмах Мандельштам заискивает перед авторами, льстит им, клянчит, заклинает что-нибудь прислать. Если Мандельштам так себя вел, то и я в этом ничего зазорного не вижу. Если Вы скажете, что журнал плохой, то я отвечу, что в Ваших силах сделать его хорошим, то есть опять же что-нибудь прислать.

Ждем и надеемся.

Надеюсь также, что Вас и Ваших близких не слишком удручает наша шумная страна, мы бы очень хотели, чтобы Вы навсегда здесь поселились.

Привет Вашей жене и дочке.

Будьте все здоровы и удачливы в Новом году.

Ваш Сергей Довлатов.

Войнович откликнулся, отослав в журнал перевод рассказа Ричарда Лури «Последний еврей в Польше». Не забыл он напомнить о своем гонораре:

Довлатов прислал мне чек на 10 долларов со справкой, что предъявитель сего – первый и единственный автор журнала «Петух», получивший в этом издании гонорар.

О степени вовлеченности писателя в издание «Петуха» можно судить по отрывку из письма Ефимову от 16 января 1983 года:

Посылаю Вам второй номер «Петуха», который вышел в конце декабря, посылаю просто так, обратите внимание на полиграфию, а ведь у меня нет даже монтажного стола, единственное орудие – бритва. Журнал продается, окупается, а с третьего номера начнет улучшаться. Пока, к сожалению, журнальчик дрянной. Но это – единственный путь сейчас.

Обратим внимание на слова о «единственном пути». Это указывает на то, что сотрудничество с «Петухом» не случайный эпизод. Выбор формата «бульварно-демократического издания» обусловлен несколькими причинами. Во-первых, существенно снижается «цена потери». Возможное закрытие или отлучение от журнала не будет катастрофой, равной уходу из «Нового американца». Во-вторых, «бульварность» открывает возможность говорить то, что нельзя было сказать даже в собственной газете. Напомню о довлатовском эссе «Обстановка в пустыне», не совпадающем как минимум с основной тональностью эмигрантской прессы. Довлатов пытается убедить себя в успехе предприятия. Из письма Ефимову от 25 января 1983 года:

«Петуха» не презирайте. Я скоро буду на это жить. Тем более что максимовские клевреты очень колеблют почву на «Либерти».

Довлатов стремится улучшить журнал, снизив, насколько возможно, уровень бульварности. Но если говорить объективно – «бульварность» следует расценивать скорее как «общедоступность». В третий номер «Петуха» писатель подтянул своих друзей и знакомых. Открывается он тем самым рассказом Лури, за перевод которого Войнович получил гонорар. Появляются на страницах журнала имена Наума Сагаловского, Вайля и Гениса. Последние представлены солянкой из книги «Современная русская проза» под названием «Эффект популярности», реклама которой помещена сразу после текста. За книгу просили восемь с половиной долларов. Кстати, реклама сопровождала и фельетон Сагаловского. Читателю предлагалось «получить удовольствие» от сборника стихотворений «Витязь в еврейской шкуре» за шесть с половиной долларов. Можно смело предположить, что такая бартерная оплата и была самой распространенной формой авторского гонорара. Сам Довлатов во втором номере представлен рассказом «Мой брат» из готовящегося сборника «Наши». Он занимает самую большую журнальную площадь в номере. Рассказ классический, сильный, выверенный. Его публикация свидетельствует о серьезности отношения писателя к изданию. Впрочем, Довлатов настроен, как всегда, скептически. Из письма Ефимову от 6 апреля 1983 года:

«Петух» думаю бросать, потому что не оправдались надежды. Можно что-то делать в силу трех факторов: 1) за деньги, 2) ради творческого самовыражения, 3) в приятной компании. Ничего этого нет. Денег мало, творческого горения никакого, общество – так себе. Однако вышел четвертый номер, готовится пятый, бросить Консона неудобно.

В ответ Марина Рачко – жена Ефимова – пишет Довлатову 12 апреля:

Серёжа, только что прочла последнего «Петуха» № 4. По-моему, славно и очень смешно. Над некоторыми шутками Светлова и над mot внучки Сталина смеялись просто до слез. Стихотворение из советской газеты тоже дивное найдено. И оформление симпатично. Неужели действительно на ладан дышите? Я тут начинаю агитацию на подписку, к тому же он и без того нравится. Но жаден еврей. И высокомерен. Мой совет – пошлите Либерманам в Детройт. Они люди читающие, смешливые, денежные и к тому же – энтузиасты. Они могут помочь.

Показательны шутки Светлова, вызвавшие приступы смеха у семейства Ефимовых:

В больнице, где лежал Светлов, каждое утро молоденькие медсестры укладывали шприцы в плетеные корзинки и отправлялись делать уколы больным.

Приметив это, поэт сказал:

– Девушки взяли лукошки и пошли по ягодицам…

Или:

Солдаты – по стойке, поэты – у стойки.

Ну и выразительное:

У знатной доярки каждая корова имела свое вымя-отчество.

Сравним эти записи с текстами из «Соло на ундервуде» и «Соло на IBM». Некоторые из них напечатаны в третьем номере «Петуха»:

Как-то Гениса обсчитали в бухгалтерии русского предприятия. Долларов на пятнадцать. Генис пошел выяснять недоразумение. Обратился к шефу. Шеф сказал:

– Какой вы мелочный, Генис! Что такое пятнадцать долларов?! Для вас – ничто! А для корпорации – это большая сумма! Генис от потрясения… извинился…

На историческую тему:

Как-то раз мы беседовали с представителем второй эмиграции. Он сказал:

– Да, нелегко было под Сталинградом… Но и мы большевиков изрядно потрепали…

Я промолчал, запутавшись в биографии моего собеседника…

В будущем писатель постоянно переписывал эти эпизоды. Вот канонический вариант последнего:

Беседовал я как-то с представителем второй эмиграции.

Речь шла о войне. Он сказал:

– Да, нелегко было под Сталинградом. Очень нелегко…

И добавил:

– Но и мы большевиков изрядно потрепали!

Я замолчал, потрясенный глубиной и разнообразием жизни.

Заметим, насколько текст похорошел. Разбивка фразы «ветерана Сталинградской битвы» на две части подчеркнула неожиданность перехода. Последнее предложение, точнее, финал – вывел историю на совершенно другой уровень, показав диковатое несовпадение взглядов и жизненных позиций представителей двух волн отечественной эмиграции – второй и третьей. Перед нами самораскрывающиеся истории, которые намного больше и глубже непосредственного словесного оформления. Mot Светлова просто невозможно доработать, отшлифовать. Они построены на каламбуре, вызывают должный, но однократный эффект, в отличие от довлатовских текстов – настоящей литературы. Писатель прекрасно понимал опасность очутиться в компании сочинителей смешных текстов. Генис в «Обратном адресе» вспоминает:

Перегибая палку, мы считали смех всему мерой, еще не зная, что шутки могут стать нервным тиком и обернуться стебом. Сергей это предвидел. Он ненавидел профессиональных юмористов и боялся, что его к ним причислят.

– Ирония и жалость, как у Хемингуэя, – одергивал он нас без особого толку.

Звучит странно, но Довлатов считал необходимым ограничивать себя в юморе. Об этом он и говорил Вайлю с Генисом. Из письма Владимовым от 16 мая 1986 года:

Должен сказать, что я еще в 1980 году объяснял (как старший товарищ) Вайлю и Генису следующее. Если писатель лишен чувства юмора, то это – большое несчастье, но если он лишен чего-то обратного, скажем, чувства драмы, то это – еще большая трагедия. Все-таки, почти не нажимая педалей юмора, Толстой написал «Войну и мир», а без драматизма никто ничего великого не создал. Чувство драмы было у Тэффи, у Аверченко, не говоря о Зощенко или Булгакове. Разве что одни лишь Ильф с Петровым обходились (и то не всегда) без этого чувства, создавая чудные романы. Короче, мне все время вспоминаются слова Бердяева: «Некоторым весело даже в пустыне. Это и есть пошлость». Это Бердяй (как его называет Бродский) имел в виду нашу русскую прессу в Америке.

Довлатов не хотел быть юмористом, значит, он должен им быть. Знакомый нам по плодотворной для него конференции Джон Глэд издал книгу «Беседы в изгнании: русское литературное зарубежье». В ней интервью с русскими писателями, принадлежащими в основном к «третьей волне». Для рубрикации «изгнанников» автор придумал оригинальную классификацию. Там есть «моралисты»: Горбаневская, Горенштейн, Коржавин, Зиновьев. Присутствуют «реалисты», представленные Максимовым, Некрасовым, Лимоновым. Есть даже «эстеты»: Бродский, Цветков, Хазанов, Соколов. Довлатова мы видим в пестрых рядах «фантастов и юмористов» – рядом с Алешковским, Сусловым, Аксёновым и Войновичем. Странная компания.

Работа в «Петухе» не способствовала росту любви к юмору. Приходилось выбирать материалы между второй категорией свежести и разносортицей. Увы, но журнал столкнулся с проблемой, которую не сумел решить. Речь идет об отсутствии собственных авторов. Консон и Довлатов не могли платить за тексты – система расчетов с помощью рекламы книг не рассчитана на постоянное применение. Это привело к двум последствиям. Во-первых, постоянно уменьшался объем журнала. Первый номер – шестьдесят страниц. Четвертый – пятьдесят страниц. Во-вторых, даже этот сократившийся объем приходилось поддерживать перепечатками из советской и эмигрантской прессы. К Дон-Аминадо с неизбежностью прибавился Аверченко. За советским текстом Аксёнова последовали Горин, Ильф и Петров, Каверин. Неожиданно вынырнул рассказ Айзека Азимова «Зрелость». Забавно, что, представляя американского писателя читателям «Петуха», журнал отрекомендовал его следующим образом:

Выдающийся американский писатель-фантаст, а также – крупный ученый, потомок выходцев из России. Точность научного предвидения и анализ сочетаются в рассказах Азимова с богатейшей фантазией, тонким юмором и некоторым легкомыслием.

Перевод рассказа позаимствован из № 11 журнала «Изобретатель и рационализатор» за 1981 год. Указание на «легкомысленность» может вполне принадлежать Довлатову, не любившему жанровую литературу – от детективов до фантастики – как таковую. Кроме перепечаток текстов на страницах журнала начинают мелькать головоломки, шарады, также взятые из советских научно-популярных журналов.

Глава двенадцатая

Сотрудничество с Консоном сворачивалось, эмигранты не хотели тратить деньги на честный развлекательный журнал. Довлатов решает сосредоточиться на главном – писательстве. Из письма Игорю Смирнову от 8 сентября 1982 года:

Дела мои как-то продвигаются, я бы сказал – толчками, что-то лопается, иногда в самых, казалось бы, надежных ситуациях происходит отказ, но в целом движение идет вверх, хоть и медленно. В 80-м и 81-м году литературные заработки, без радио и прочей халтуры, составляли 4,5 и 5 тысяч, а в этом году я заработаю больше семи. Я бы хотел годам к 45 заниматься только литературой и остаток дней прожить без всякой <…> журналистики, которая, честно говоря, опротивела. Уверенности нет. То, что у 90 % русских литературных людей в Америке дела еще хуже моих, утешение слабое. Лет с 20-ти я мечтаю заниматься только сочинительством и не убежден, что достигну этого у гробового входа.

Осторожный, несмотря на все оговорки, оптимизм имел основания. Довлатов работал в те дни над двумя книгами: «Заповедником» и «Нашими». Первую, как помните, он заранее обещал «Эрмитажу», а по поводу второй вел переговоры с «Ардисом». Как обычно, Ефимов высказал Довлатову несколько глубоких замечаний по поводу текстов. Например, он предложил перенести рассказ о жене писателя из «Наших» в «Заповедник». Нет, ну а что… Из письма Ефимова от 27 января 1983 года:

Пишу же главным образом вот зачем: мне пришло в голову, что рассказу про Лену самое место в «Заповеднике». Хоть в первой части, хоть во второй. Там единственное смазанное место – жена. А так как Вам все равно не вырваться из тисков своей биографии, используйте его там, а? Все сразу станет глубже, человечней, убедительней. Да и «Заповедник» все же ближе к беллетристике, чем «Наши», не будет этого ощущения, что вот, мол, жену не жалеет, живьем в мемуары запихивает. Подумайте, Серёжа, не отметайте идею с порога.

В ответном послании от 31 января Довлатов мягко благодарит старшего товарища за совет и пытается объяснить замысел повести:

Рассказ про жену из «Наших» мог бы, наверное, слегка оживить «Заповедник», да и вплести его в ткань было бы не очень сложно, и все же это невыполнимо: в «Наших» появится дыра на месте жены и придется что-то дописывать – без жены семейный альбом не выходит; так лучше я допишу что-нибудь в «Заповедник», тем более что рукопись у Карла и поступила к нему как законченная. С другой стороны, я знаю, что жена в «Заповеднике» самое слабое место, и главные переделки идут по этой линии. Я когда-то начал пересказывать Вам вторую часть «Заповедника», и Вы обидно рассмеялись, может быть, дело в том, что пересказ (не сюжета, а замысла, простите за пышное слово) выглядит глупо. Я хотел изобразить находящегося в Пушкинском заповеднике литературного человека, проблемы которого лежат в тех же аспектах, что и у Пушкина: деньги, жена, творчество и государство. И дело отнюдь не в способностях героя, это как раз неважно, а в самом заповеднике, который трактуется наподобие мавзолея, в равнодушии и слепоте окружающих, «они любить умеют только мертвых» и т. д. Я бы охотно изобразил Бродского, но мне не дотянуться до его внутреннего мира, поэтому ограничусь средним молодым автором. Жена (один из аспектов) полностью безжизненная, надо что-то придумать.

Как видите, Довлатов не в первый раз делился или пытался делиться тем, как он понимал свой текст. «Заповедник» получался, и Довлатов это чувствовал. В нем он смог решить писательскую задачу, волновавшую его многие годы – «ограниченность» своего писательства малой формой. «Заповедник» – цельное произведение, оно не режется на отдельные рассказы, обладает внутренним сюжетом. Хотя по объему «Заповедник» – небольшая повесть (две трети от «Капитанской дочки»), но благодаря пушкинской сжатости и выразительности ее реальное внутреннее пространство намного больше по сравнению с внешними очертаниями. Ефимов не в первый и не в последний раз демонстрирует комплексную словесную слепоту и глухоту. Если там есть жена и здесь присутствует жена, что мешает перенести женский персонаж из одной книги в другую? Ефимов просто не понимает, что у Довлатова две разные книги.

Писательский подъем, несмотря на крушение всех издательских проектов, объяснялся вполне реальной перспективой выхода на иностранного читателя. После публикаций в «Нью-Йоркере» у него появился свой литературный агент. В уже знакомом нам эссе «Переводные картинки» Довлатов пишет:

К осени в моей жизни появилась новая таинственная инстанция. Мне позвонил литературный агент Эндрю Уайли.

Он просто сказал:

– Вы мне нравитесь. Я хотел бы заняться вашими делами.

Речь идет об осени 1980 года. Летом, как помните, первый рассказ Довлатова появился в «Нью-Йоркере». В том же году Уайли открывает свое литературное агентство. К тому времени за плечами тридцатитрехлетнего выпускника Гарварда десять лет поисков себя, включающие издание поэтического сборника «Желтые цветы» с текстами, мягко говоря, эротического характера. В последующем Уайли старательно скупал сохранившиеся экземпляры, не желая сомнительной бодлеровской славы. Подобная скромность имела под собой основания. В 2014 году Guardian назвала Уайли «возможно, самым влиятельным литературным агентом в мире». Среди тысячи его клиентов такие имена, как Салман Рушди, Мартин Эмис, Филипп Рот. Впечатляюще. Довлатов был одним из первых его подопечных. Писатель в «Переводных картинках» рисует портрет литературного агента в следующих выражениях:

На Западе максимально усовершенствована и отработана косметика человеческих связей. Американцы страшно не любят оказываться в щекотливых, двойственных, неловких положениях. И, естественно, не желают ставить в такие положения других. А теперь представьте себе – вы автор романа. Вы напряженно беседуете с редактором. Хвастаете лестными отзывами о себе. Выпячиваете достоинства своей книги. Требуете максимальных гонораров. То есть ведете себя унизительным и неприличным образом.

Я знаю, что один советский поэт начинал разговоры в издательствах:

– В силу моего таланта, осмелюсь думать – немалого…

А теперь представьте себе, что редактора не интересует ваша книга. Значит, он должен говорить вам что-то неприятное. Он пытается вести себя уклончиво, лавирует. Произносит какие-то дикие фразы:

«Я-то рад бы, а вот что подумают наверху?!»

У вас портится настроение. Вы испытываете досаду. Вам хочется убить редактора. Или как минимум поджечь его бороду.

И тогда на залитый светом просцениум выходит литературный агент. Промежуточное звено между редактором и автором.

Вам неловко расхваливать собственное произведение? Агент это проделывает с величайшей беззастенчивостью. Вам неловко доставать из портфеля хвалебные рецензии? Агент цитирует их наизусть. Вам неловко требовать солидного гонорара? Агент будет торговаться из-за каждого доллара.

Кроме того, агент хорошо ориентируется в издательском мире. Он знает, что и куда предлагать. В числе его разнообразных дарований – способность открывать таланты. Он некий гибрид импресарио с коммивояжером. Он бойко и напористо внедряет свой товар. Причем товаром в данном случае, хоть это и обидно, являются ваши бесценные рукописи. Наше, как говорится, творчество.

Литературный агент – довольно странная профессия. Он должен быть наделен безошибочным знанием рынка. Психологическим и литературным чутьем. Эрудицией, обаянием, способностью налаживать контакты. Артистизмом, эстетическим вкусом, красноречием, чувством юмора, известным нахальством. Среди литературных агентов есть неудачники, таланты, гении. Плохой агент и хороший так же несравнимы, как Достоевский и Шундик. Есть международные агентства, которые берут пятьсот долларов лишь за то, чтобы ознакомиться с вашей рукописью. И так далее.

Безусловно, все эти эпитеты относятся и к Уайли. Хотя бы потому, что других литературных агентов Довлатов особо и не знал. Биография Уайли подтверждает правильность слов, включая замечание об «известном нахальстве». В издательском мире на пике своей карьеры Уайли получит выразительное прозвище «Шакал». При такой природной одаренности следовало ожидать быстрого продвижения Довлатова на американском книжном рынке. Но особой активности не наблюдалось на протяжении двух последующих лет. Это связано с техническим моментом. Довлатов нуждался в переводе. Точнее, в переводчиках. Слабое владение английским, отсутствие связей в среде славистов привели к тому, что писатель вынужден был работать с Энн Фридман, подстраиваясь под ее ритм. Из письма Ефимову от 31 января 1983 года:

Между тем, хоть я и живу в центре американской культуры, моя переводчица губит меня, нарушает все сроки, срывает идеи и планы. Издательство полгода назад заказало заявку на «Зону», вчера я позвонил Ане в Балтимор и услышал, что она прочла 45 (!) страниц и что ей очень нравится. Выхода нет, потому что Анн Фридман – единственная доступная мне хорошая переводчица, все переводы других славистов (штук восемь) отвергнуты редакциями и агентами. Кроме того, Аня, при всем ее романтизме, скорби и одухотворенной красоте, жестко отшивает конкурентов, а сама родила дочку и не имеет времени для работы. Простите, что жалуюсь.

Жаловался Довлатов не только Ефимову. В уже упомянутом письме Владимову от 28 февраля 1984 года писатель уходит от своих частных проблем. Рисуется общая неблагополучная для русского писателя картина, касающаяся переводов на английский язык:

Деятельность же переводческая в Америке почти никак не стимулируется, платят им по крайне низким тарифам, занимаются переводами в основном слависты, университетские преподаватели, которым нужны публикации для научной карьеры. Если же человек обладает даром слова, то ему целесообразнее не переводить, а писать собственную американскую прозу. Встречается, конечно, и специфическое переводческое дарование, но при низких стимулах оно глохнет и перестраивается, к тому же эти прирожденные переводчики (их мало) заняты какими-то странными работами – переводят, например, полное собрание сочинений Эренбурга по договору с московским «Прогрессом», или как там оно называется.

Но к тому времени Фридман уже перевела «Компромисс». Уайли проявил в полной мере деловую хватку и продал повесть одному из крупнейших американских издательств – Alfred A. Knopf Publisher. Трудно назвать это как-то иначе, как безусловным, зримым успехом. Договор на издание «Компромисса» заключили еще в 1982 году. Довлатов торопится, видя, что судьба к нему благосклонна. Из письма Игорю Смирнову от 16 января 1983 года:

Мой агент (левый человек, бывший революционный студент 60-х годов) начал торговать европейскими правами. Чуткие английские люди купили за 2500 фунтов «Компромисс» и вроде бы хотят купить «Зону». Разбогатеть и даже прожить на это невозможно, но все-таки по налоговым бумагам я чистой литературой (без халтуры на радио) заработал 7 тысяч. Еще бы немного, тысячи четыре, и я бы с удовольствием и облегчением бросил свои радиопередачи, разительно похожие на то, что я делал в Союзе. В этом и заключается мое чуть ли не единственное социальное помышление – не нахожу другого слова.

Для счастья Довлатову нужна была тысяча американских долларов в месяц. Сумма невеликая, но позволяющая писать. Торопливость переходит в нетерпение. Довлатову кажется, что упущенное для писательства время можно вернуть. Из письма Смирнову от 1 июня 1983 года:

Твое соображение насчет «старческого цейтнота» я понял и разделяю. Времени мало не сегодня и не в этом году, а вообще. Десять лет назад, пьянствуя неделю, я ни на минуту не задумывался о потерянном времени, мысли были о пропитых деньгах, о дурном впечатлении на окружающих, о матери, о свинстве, но не о времени. Сейчас я, проговорив 20 минут с соседом вроде бы о деле, проклинаю его и себя за потерю ритма и т. д.

В этом же письме Довлатов снова возвращается к денежным расчетам, пытаясь с помощью сухих чисел рассчитать траекторию судьбы:

Дела мои как будто и ладятся, с одной стороны, со мной подписывают договоры (уже второй), агент хороший, переводчик хороший (а это – большое дело), и вообще, я уже сейчас зарабатываю одной беллетристикой (без халтуры на «Либерти») 6–8 тысяч (притом что агент получает 10 %, а мы с переводчиками – по 45 %), значит, будь я англоязычным автором, я бы зарабатывал литературой 12–16 тысяч, что втрое больше среднего заработка американского писателя – по статистике – и с другой стороны, все более ясно становится – чего из меня уже не может получиться.

Успех в американском книгоиздании потребовал неизбежной жертвы – помощи соотечественникам, в книгах которых так нуждался американский читатель. Довлатов пытался продвинуть коллег по перу. Но тут Уайли проявил завидный профессионализм:

И все же, когда я стал посылать Эндрю рукописи моих друзей, он занервничал. Он написал мне: «Я сам выбираю нужных мне авторов».

Видно, его альтруизм имеет довольно четкие границы. Будем считать, что мне повезло.

На вопрос – кому Довлатов попытался составить протекцию, мы находим ответ в письме Ефимову от 22 июня 1982 года:

Глава из «Страшного суда» находится у агента. Можно дождаться его отзыва через Аню Фридман (мне он никогда не звонит), или вот на всякий случай телефон его офиса (кстати, офис – пишется по-русски через одно ФЭ, о чем не подозревает Тойболе Лунгина): (212) 807–0888, зовут его Эндрю Вайле.

История с публикацией потенциального бестселлера Ефимова благополучно для Эндрю Уайли и американского читателя завершилась через полтора месяца. Из письма Довлатова от 6 августа:

Агент Эндрю Вайле отказался заниматься Вашей рукописью и вернул мне ее со словами, что это «не его тип книги». Это довольно неприятно, потому что речь идет, видимо, не о художественных достоинствах, в этом случае можно было бы наплевать, потому что Эндрю не такой уж Эйхенбаум, что же касается рыночных дел, то в этом он должен что-то смыслить… Короче, рукопись высылаю. Насколько я Вас знаю, Вы не очень падете духом от этого известия и не подумаете […], что я специально подговорил агента невзлюбить Вашу рукопись.

«Компромисс» на английском вышел в середине лета 1983 года. А в конце июня Довлатов дописал «Заповедник». Из письма Ефимову от 21 июня:

С некоторым трепетом посылаю вам «Заповедник». Как всегда, ни малейшей уверенности в качестве. Сюжета нет, идеи нет, язык обыкновенный. Что же, по-моему, все-таки есть? Есть, мне кажется, голоса, картины и лица, что-то вроде панорамы деревенской жизни, есть, наконец, какая-то любовная история. Короче, ознакомьтесь.

Писатель, как обычно, занижает оценку своих книг. И здесь трудно обвинить его в кокетстве. Сформированный еще в Союзе комплекс литературной неполноценности благополучно пережил эмиграцию и даже окреп на здоровой американской почве. Он заставлял Довлатова постоянно сомневаться, переделывать написанное и переписывать переделанное. Отшлифованный отдельный эпизод порождал новую проблему – необходимость доработки всего текста, добиваться естественности и органичности. Читатель не должен видеть переходов от сильных страниц к «умеренно талантливым». И здесь рождался типичный для Довлатова парадокс. Он считал, что отдельные удачи лишь подчеркивают его общий «средний уровень». Готовя американское издание «Зоны», писатель решил дополнить его, сделав книгу солиднее. Так появился рассказ «Представление». Его писатель отослал в «Континент», хотя ссора с Максимовым еще была свежа. В эмиграции ссоры не принято было забывать – многие ими жили. Из письма Смирнову от 14 ноября 1983 года:

Для английского варианта «Зоны» я дописал 30 страниц, чтобы приподнять общий уровень. Этот кусок будет в 39-м «Континенте». Батька Максимов вдруг меня простил.

В пользу прощения говорило качество рассказа. Публикация в журнале имела симпатичные последствия. Из письма Ефимову от 6 июля 1984 года:

Дело такого рода. Как Вы, может быть, знаете, «Континент» напечатал мой рассказ «Представление». Затем его воспроизвел журнал «7 дней». И вдруг, впервые за последние годы, я ощутил что-то вроде общественного резонанса. Было несколько телефонных звонков и даже комплиментарных писем из Европы. Использовались такие выражения: «Это лучшее из того, что вы написали» и т. д.

Короче, мне стало обидно, что этот рассказ проскочит в периодике и не закрепится ни в одной из книжек, разве что в американском варианте «Зоны». И я решил его издать тоненькой брошюркой на скрепках, как издана, например, «Переписка из двух углов» (Гершензон и Вяч. Иванов) или, попросту говоря, как изданы многие детские книжки.

Как бы это письмо о триумфе. Но он подтачивается печальной оговоркой: «Лучшее из того, что написали». Да, Довлатов не Стивен Кинг, созданная им проза легко умещается в три среднеформатных тома. Но два с половиной из них к тому времени уже написаны и напечатаны. А читатели выделили только один рассказ. Мнительному Довлатову этого было достаточно. Неудивительно, что после написания письма писатель уходит в запой.

Таких проблем не было у Игоря Ефимова. Это касалось как отношений с алкоголем, так и с писательским самоощущением. Он писал всегда хорошо, и даже прекрасно. Из его мемуаров:

Нашим соседом в Энгелвуде был американец, Рик Кэйт, преподававший английский язык иностранцам и иммигрантам. Он не понимал, почему я жалуюсь на отрыв от родной языковой стихии.

– У меня в классе ты получал бы одни пятерки, – говорил он. – Ты свободно беседуешь и обсуждаешь любые темы, твой акцент ничуть не мешает мне понимать все, что ты говоришь.

– Да, я могу выразить все, что нужно, – печально объяснял я ему. – Но на английском я не могу блеснуть.

Читать такое неловко. Писатель искренне убежден, что его русская проза сверкает и переливается. Написаны воспоминания в возрасте хорошо за семьдесят, когда ко многим авторам приходит понимание об относительной ценности прожитого и сотворенного. До мемуариста оно не дошло.

Возвращаемся к американским книгам Довлатова. «Компромисс» издан. Книга на английском языке, продающаяся в американских книжных магазинах для настоящих, неновых американцев. Проблема в том, что ничего не произошло. Довлатов рассчитывал на настоящий успех, появление своего массового читателя, который позволит ему стать, утвердиться в качестве профессионального писателя. О своих ожиданиях Довлатов пишет в «Переводных картинках»:

В Америке гонорары непосредственно зависят от числа реализованных книг. И начал я тогда заходить в магазины. Особенно в «Барнс энд Ноубл», который рядом. Начал я следить, убывают ли мои пестрые книжки. В первый же день компьютер указал: магазином заказано шесть экземпляров. Маловато, думаю. Расхватают за час. День спустя компьютер поделился: те же шесть экземпляров имеются в наличии. На пятый день – такая же картина. На шестой день произошла сенсация. Количество экземпляров резко сократилось от шести до пяти. Ликуя, я возвращаюсь домой. Вечером заходит мой отец, живущий по соседству. «Вот, – говорит, – приобрел твою книгу. От тебя ведь не дождешься. Подпиши».

«Компромисс» продавался и умеренно покупался. Одобрение ему высказали социальные группы, на поддержку которых Довлатов изначально не рассчитывал. Из письма Смирнову от 25 августа 1983 года:

Книжка моя в «Кнопфе» вышла. Есть уже пять маленьких рецензий, даже не рецензий, а по-нашему – аннотаций, то есть – безоценочных обзоров. Единственная из них, которая содержит явный комплимент («Книга Довлатова вытаскивает нас из трясины диссидентской литературы Солженицына и Сахарова»!!!!!!), напечатана в журнале «Гей комьюнити ньюз», то есть – «Новости общины гомосеков». Я сначала был подавлен (и комплиментом и органом), но мне сказали, что гомосеки здесь слывут очень тонкими, изысканными людьми и что их любовью надо гордиться.

Поддержка «Компромисса» ЛГБТ-сообществом потрясла даже такого далекого от признания заслуг других людей человека, как Ефимов. Он пишет Довлатову 17 сентября 1983 года:

Ваши ошеломительные успехи в издательствах и журналах познакомили меня с чувством, которого до сих пор не знал: с завистью. И уж если меня, наконец, пробило, то я Вам очень настоятельно советую с другими знакомыми не делиться Вашими новостями, а только пожимать плечами и махать рукой в ответ на расспросы. А то сожгут, съедят, испепелят!

Понятно, что Ефимов пытается иронизировать, показать свою легкость, ироничность к достижениям младшего коллеги. Но получается несколько тяжеловесно, особенно когда в следующем абзаце он пишет, что вкладывает в письмо копию отзыва Нодара Джинджихашвили на его «Метафизику». Желание ответить есть – отвечать нечем.

Помогает Ефимову подобрать нужные слова сам Довлатов. В ответном письме от 2 октября он говорит правду о своем успехе, которую хочет услышать Ефимов:

Все, что Вы, Игорь, пишете о моих, так сказать, успехах, надеюсь, шутка. Я нахожусь в полной зависимости от агента и переводчика, людей симпатичных, но совершенно далеких. Многие затеи проваливаются. Денег все это приносит мало. Того уровня, при котором ощущаются моральные преимущества, я в Америке никогда не достигну, а положение среднего писателя здесь, как вы знаете, очень незавидное. Короче, все комплексы на месте. И выходит, что людей, способных реагировать на мои «достижения», совсем немного. Для любого штатного сотрудника радио «Либерти» я – человек, заслуживающий сострадания.

Затем он сочиняет в конце письма вымученный и от этого двусмысленный комплимент:

Да, я забыл сказать, что Ваша литературная репутация в русской среде и сейчас несравненно выше моей, о Ваших книгах все говорят с каким-то серьезным выражением лица.

Довлатов бережно и целенаправленно собирал все отзывы на «Компромисс». К упоминанию своего имени он всегда был неравнодушен. Рубин, уязвленный вынужденным уходом из «Нового американца», пытался связать свое смещение с особым авторским честолюбием Довлатова:

Думая над природой его предательства, я вспомнил признание, сделанное им в одном из наших бесконечных разговоров. Я как-то обмолвился, что не захватил в Америку, да и не хранил никогда своих книг, вырезок со своими статьями, материалов с упоминаниями о себе в газетах и журналах.

– А я, – возразил Сергей тоном, в котором, как обычно у него при подобных признаниях, сквозила ирония по отношению к себе, – храню каждую заметку, где есть фамилия «Довлатов». У меня уходит уйма времени и сил на их розыск. Я если узнаю, что где-то названо мое имя, пусть и в двадцатистрочной заметке, пишу знакомым и прошу, чтобы нашли и переслали мне статью. Иногда – несколько раз с напоминаниями. И не успокаиваюсь, пока не разыщу то, что хочу.

Рубин с некоторой наивностью полагал, что, свергнув его с поста главного редактора, Довлатов будет печатать особо крупным шрифтом свою фамилию на первой странице газеты. Подтвердим, писатель себя не забывал. Порой «корыстно» пользовался служебным положением. Например, на второй странице № 52 «Нового американца» напечатано объявление под заголовком «Новая книга Сергея Довлатова»:

Вышла из печати и рассылается заказчикам новая книга Сергея Довлатова «Компромисс». В ней – почти документальные, обстоятельные зарисовки журналистских будней. Но мера абсурда советской действительности такова, что самое обыденное, запечатленное беспристрастно, принимает характер фантасмагории и гротеска.

С точки зрения стилистики – «обстоятельные зарисовки» производят сильное впечатление.

В № 102 на той же второй странице в рубрике «Хроника» читаем текст:

В журнале «Нью-Йоркер» от 25 января опубликован рассказ Сергея Довлатова «По прямой» в переводе Анн Фридман и Джека Денисона. Это третья публикация Довлатова в самом престижном журнале Америки.

Сам писатель знал за собой эту слабость. Из письма Владимовым от 15 мая 1986 года:

Некрасова от всей души поздравляю с 75-летием и уверенно прошу вас поставить под поздравлением имена Парамонова, Вайля и Гениса. Мою фамилию ставьте всюду, где сочтете нужным, – я люблю покрасоваться.

Но объявление о публикации и подпись к юбилейному рассказу – не литература. Литература там, где начинаются твой текст и читатель. Довлатов, на протяжении многих лет лишенный и того и другого, относился к откликам на свою прозу с особым вниманием. По его подсчетам, на «Компромисс» последовало не менее тридцати отзывов. Серьезное число. Но оно сочетается с невыразительным коммерческим «выхлопом» от книги. В позднем интервью Виктору Ерофееву писатель точно и адекватно оценил свое положение:

– Лимонов в аналогичном интервью сказал, что он преуспевающий западный писатель. Вы себя таким чувствуете?

– Во-первых, себя таким не чувствует Лимонов, что не мешает ему говорить все, что ему вздумается. Я себя таким не чувствую и не являюсь таковым.

– Тем не менее «Нью-Йоркер» вас печатает. Успех у критики безусловный. Рецензии в наиболее престижных журналах я видел своими глазами. Значит, успех есть, вы же не будете это отрицать…

– Нет, это было бы глупо и выглядело бы кокетством. В России успех – это понятие однозначное. Оно включает в себя деньги, славу, комфорт, известность, положительную прессу, репутацию порядочного человека и т. д. В Америке успехов может быть десять, двенадцать, пятнадцать. Есть рыночный успех, есть успех у университетской профессуры, есть успех у критиков, есть успех у простонародья. Мой случай, если вы согласны называть его успехом, по-английски называется «критикал эклэйм» – замечен критикой. Действительно, было много положительных рецензий.

Думаю, что из названных самим Довлатовым видов успеха он выбрал бы признание у «простонародья», читателя как такового. Американские критики отнеслись к «Компромиссу» благожелательно настолько, насколько они смогли прочитать книгу. Не обошлось без шаблонов и стереотипов. Вот как бы хвалебная рецензия Франка Уильямса «Одна, но пагубная страсть», опубликованная в конце 1983 года в Times Literary Supplement. В качестве пагубы выступает не один грех, а два порока – советская власть и алкоголь. Первый губит душу талантливого журналиста, толкая его в объятия второго:

Накапливающуюся горечь он топит, как это издавна принято у русских, в вине, вернее, в водке.

Водка льется рекой на каждой странице книги, иногда – в самом буквальном смысле, как, например, в эпопее с четырехсоттысячным жителем Таллинна. История поисков подходящего новорожденного – едва ли не самая смешная в книге: один не годится, поскольку его отец эфиоп (не тот цвет кожи), у другого отец еврей (не та национальность), и вот наконец рождается образцово пролетарский ребенок от эстонской матери и русского отца. Последний, как нетрудно угадать, оказывается горьким пьяницей.

Здорово, что можно легко вычислить алкоголика по его национальности. Не меньшую проницательность проявляет Уильямс в отношении языка и стиля Довлатова:

К данному направлению – которое можно условно окрестить «школой точки зрения червя» – принадлежат, например, сочинения еще не переведенного Юза Алешковского или роман Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки», изданный на английском языке под заголовком «Московские круги». Книги эти заслуживают куда большей известности.

В конце текста рецензент, следуя давнему правилу, указывает на отдельные недостатки издания:

И хотя выход «Компромисса» на английском следует только приветствовать, качество перевода оставляет желать только лучшего. В буквальной передаче емкие красочные русские идиомы очень многое теряют.

Интересно, как бы отреагировал Уильямс на переводы того же Алешковского, которые, думаю, также обеднили бы красочные русские идиомы.

Кузин – счастливый отец новорожденного Лембита – не дает покоя и Уолтеру Гудману – автору рецензии в New York Times от 30 августа 1983 года:

Довлатов-персонаж – талантливый борзописец, торгующий своим пером в Эстонии, – вспоминает, как ему было поручено подготовить материал о рождении четырехсоттысячного жителя Таллинна в канун Дня освобождения (годовщины входа в Таллинн советских войск в конце Второй мировой войны): «Ничего ущербного, мрачного… Здоровый социально полноценный мальчик». Однако первый ребенок, о котором Довлатов сообщает редактору, не подходит, так как отец новорожденного эфиоп (хотя и марксист), а у второго отец еврей. Наконец нужный ребенок находится, и Довлатов вынужден подкупить его отца – не чернокожего, не еврея, запойного пролетария по фамилии Кузин.

Тут же и глубокие размышления о роли спиртного в книге:

Алкоголь играет в романе такую же важную роль, как и, по сообщениям (не из «Правды»), в советской жизни. «Утром выпил, – замечает персонаж Довлатова, – весь день свободен». Это даже не черный юмор, а серый – цвета скверной водки.

Замечание по поводу оттенков «скверной водки» отнесем к области глубокого постижения Гудманом советской действительности. Будучи хорошим человеком, рецензент делает правильное заключение по поводу основного содержания «Компромисса»:

Главная тема книги – нечестность.

Самый интересный и глубокий отзыв о «Компромиссе» – рецензия Карен Розенберг в Naton, напечатанная в начале ноября 1983 года. Автор отмечает, что у американского образованного класса сложился некоторый стереотип в отношении советских инакомыслящих:

Подход американской прессы к освещению деятельности советских диссидентов сродни средневековой агиографии: даются одна-две детали, призванные обеспечить подобие индивидуальности (Анатолий Щаранский любит шахматы, Александр Гинзбург немногословен); воспроизводится хроника преследований и крупных политических процессов; в остальном же – сплошные общие слова (свобода, совесть, самопожертвование).

Заслуга Довлатова в том, что он нашел частные слова о частных советских людях, которых формально трудно назвать диссидентами. Они ведут жизнь, параллельную «основной линии партии». И в этом герои Довлатова несоветские люди даже по сравнению с классическими диссидентами. Последние, взаимодействуя с советской властью, играют на общем с ней поле, пусть даже и на его краях. Герои «Компромисса» свободны от декларируемой диссидентами моральной стойкости, охотно или вынужденно идут на компромиссы:

Почти все довлатовские персонажи сочетают в себе черты как жертвы, так и негодяя.

Розенберг проявляет литературную зоркость, указывая на классическую интригу прозы Довлатова: проблему склеенности рассказчика и автора. Она считает это писательским приемом, своего рода ложным документализмом:

Дав рассказчику свое имя и фамилию, автор дразнит читателя, который постоянно вынужден пытаться отделить правду от вымысла. Впрочем, все выходит слишком гладко, слишком остроумным для того, чтобы не быть художественным вымыслом, пусть и основанным в какой-то мере на личном опыте.

Без всякой иронии – хорошая, глубокая, насколько это возможно в рамках жанра, рецензия. Не грех поместить ее в альбом газетных и журнальных вырезок. Тут проблема, что дальше? Прекрасные, хвалебные рецензии невозможно конвертировать в нечто осязаемое. Довлатов пребывал в растерянности. Из «Переводных картинок»:

Как-то раз я обедал с моим агентом. И вот решился спросить его:

– Эндрю! Я выпустил четыре книги по-английски. На эти книги было сто рецензий, и все положительные. Отчего же мои книги не продаются?

Эндрю подумал и сказал:

– Рецензии – это лучше, чем когда их нет. Сто рецензий – это лучше, чем пять. Положительные рецензии – это лучше, чем отрицательные. Однако все это не имеет значения.

– Что же имеет значение?

– Имя.

– Где же мне взять имя?! Я выпустил четыре книги. Все их хвалят. А имени все нет. Ну как же так?!

Эндрю снова задумался и наконец ответил:

– Ты хочешь справедливости? В издательском деле нет справедливости.

Довлатов считал, что скромные продажи – результат отсутствия рекламы. В итоге книга потерялась среди изданий многочисленных этнических и иных самобытных авторов. Уайли, искренне расположенный к Довлатову, попытался оперативно решить проблему. Из письма Ефимову от 23 декабря 1983 года:

Моя же книжка в «Кнопфе» (извините за переход) продается хреново, то есть хреново по стандартам крупного издательства. Положение настолько серьезное, что агент устроил совещание с икрой. Были мы с Аней Фридман, редактор из «Нью-Йоркера», редактор (отдела) из «Кнопфа», один рекламщик и т. д. Проблема в том, что издательство мою книгу не рекламирует, не дает платной рекламы в газеты и журналы. Месяц назад я разговаривал с Готлибом (это фактически хозяин «Кнопфа»), и он сказал, что платная реклама дается на книги Ле Карре и Апдайка. Я разумно возразил, что Апдайку реклама не нужна, у него есть имя. Тогда Готлиб сказал: «То, что вы говорите, справедливо. Но в издательском бизнесе очень мало справедливости». Если это не цинизм, то что же.

Как видите, сентенцию о справедливости Довлатов подарил двум разным людям/персонажам. Все же некоторые иллюзии, ожидание успеха сохраняются до выхода «Зоны» на английском. Из письма Смирнову от 15 мая 1985 года:

Может быть, издательство «Кнопф» скоро подпишет со мной контракт на эту книжку (часть ее уже переведена и даже опубликована), тогда я получу аванс и отменю экономию. «Зона» выходит в августе, уже есть гранки. В связи с «Зоной» мой агент питает некоторые коммерческие иллюзии, во всяком случае, слово «Зона» на обложке набрано мелко, а «Записки надзирателя» – в пять раз крупнее, а справка об авторе называется: «Гулаг не по Солженицыну» или что-то в этом роде. Немного унизительно, когда тебя рекламируют в качестве чего-то, отличающегося от Солженицына.

Книга «The Zone. A Prizon Camp Guard’s Story» выходит, и результат оказывается таким же скромным, как и в случае с «Компромиссом». «Коммерческие иллюзии» Уайли рассеялись. В письме к Смирнову речь шла о «Наших», главы из которых были опубликованы в виде рассказов. В частности, «Нью-Йоркер» в декабре 1983 года напечатал известный рассказ «Мой двоюродный брат». Кстати, из десяти публикаций Довлатова в «Нью-Йоркере» пять – главы из «Наших». Подбив результаты по продажам двух книг, «Кнопф» отказался продолжить сотрудничество с Довлатовым. Издание «Наших» подвисло. В силу размера издательства и незначительности тиражей «Компромисса» и «Зоны» решение по книгам Довлатова принималось медленно. Писатель почти год провел в ожидании, все же надеясь на выход «Наших». Только 20 сентября 1986 года он сообщает Смирнову о своих издательских неприятностях:

Мои дела идут неважно. Правда, «Нью-Йоркер» взял еще два рассказа, но зато «Кнопф», убедившись, что две моих книжки экономически провалились, следующего контракта не желает. В принципе есть масса других издательств, но мне неловко лишний раз беспокоить агента, он богатый человек и занимается более рентабельными клиентами. В общем, все это тебе понятно.

Нужно отдать должное профессионализму Уайли. Он пристраивает «Наших» в издательство Weidenfeld & Nicolson. Оно считалось достаточно престижным и успешным. В частности, им опубликована «Лолита» Набокова, романы Сола Беллоу и Мэри Маккарти. Книга вышла в 1989 году под названием «Ours. A Russian Family Album». Но это уже не могло изменить ситуацию, несмотря на привычные одобрительные рецензии в Washington Post, New York Times, Newsweek.

На русском языке «Наши» вышли в «Ардисе» осенью 1983 года. Сама книга написана еще в 1979 году. Из письма Ефимову от 28 ноября 1979 года:

А я, между прочим, заканчиваю книжку. Заглавие – «Наши». Подзаголовок – «Семейный альбом». Это 14 рассказов о моих близких родственниках. Косвенный автопортрет, через родных и близких.

Причин, по которым писатель отдает книгу Профферам, несколько. Среди них марксистский экономический фактор. Ефимов очень любил «по справедливости» делить издательские расходы с авторами. Из письма Смирнову от 15 мая 1985 года:

Однако я намерен все же с Ефимовым поругаться – уж очень он стал невыносимым скрягой и жилой. Я довольно хорошо знаю русские издательско-типографские расценки и параметры и поэтому чувствую ужасную неловкость, когда Игорь при мне хитрит или попросту врет. Кажется, ты не очень близко с ним знаком, но с ним произошло вот что. Он так много и так тяжко работает (это правда), что решил на этом основании потерять человеческий облик. Я прямо-таки слышу, как он говорит своей жене: «Мариша, чтобы выжить, мы должны стиснуть зубы и превратиться в монстров». Ефимов очень изменился, а мне вообще не нравится мысль о том, что на Западе надо меняться в какую-либо сторону.

Вторая причина – личная. Карл Проффер умирал от рака. Довлатов, отправляя ему рукопись, вместо писем со словами сочувствия пытался показать, что видит в нем не больного человека, а профессионала, работающего издателя, которому он очень многим обязан в своей писательской жизни. Карл Проффер умер 24 сентября 1984 года. Довлатов пишет текст «Памяти Карла Проффера», напечатанный в еженедельнике «Семь дней»:

Через некоторое время в «Ардисе» на русском и английском языках была издана моя первая книга. Скажу без кокетства: издание этой книги тогда значило для меня гораздо больше, чем могла бы значить Нобелевская премия – сейчас. В моей жизни появился какой-то смысл, я перестал ощущать себя человеком без определенных занятий. Не будет преувеличением сказать, что Карл Проффер в те годы буквально спас мне жизнь, удержал от самых безрассудных, отчаянных и непоправимых шагов.

При этом писатель испытывал вину перед Ефимовым. Получается, что, издавшись в «Ардисе», он немного, но все же предал старшего товарища. Довлатов не имел никакого отношения к ссоре Ефимова с Профферами. Он публично не отказывался от сотрудничества с «Ардисом», не подписывал соглашения о своем исключительном сотрудничестве с «Эрмитажем». Но все равно ему было неловко. Довлатов умел испытывать это чувство. В ноябре 1983 года он пишет Ефимову письмо, в котором по обязанности ругает вышедших «Наших»:

Надеюсь, Вы не огорчитесь, получив ардисовскую книжку. Синее пятно на обложке и замена шрифтов лишили меня сна дня на четыре. Больше в «Ардис» ничего не дам, хоть и ссориться не буду. Деньги Карлуша Лене не отдает, напомнить стыдно. А то в контексте событий получается: «Верни, пока не помер».

Свои русские публикации и книги Довлатов к тому времени не воспринимал в качестве полноценно изданных книг. Он не без основания считал, что низкие тиражи и ограниченность круга читателей приводят к тому, что литература в эмиграции превращается в нечто игрушечное, детское. А детскую литературу Довлатов не любил со времен Союза. Единственный способ вернуть слову взрослость – выйти на иноязычного читателя. Тесное общение с тем же Ефимовым, владельцем целого издательства «Эрмитаж», не оставляло иллюзий по поводу перспектив успеха в русскоязычной среде. Немного о числах. Из интервью Ефимова Джону Глэду, взятого в 1982 году:

ДГ. Какие тиражи у вас в среднем?

ИЕ. В среднем тираж русской книги за рубежом сейчас – тысяча экземпляров. Если тысяча расходится – это хорошо. Полторы тысячи – это успех.

ДГ. Пятьсот тоже хорошо?

ИЕ. Пятьсот с трудом покроют расходы на издание. Если меньше – убыток. Конечно, у разных издательств по-разному. Есть издательства, у которых производственные расходы выше…

ДГ. Ну, я думаю, что по любым критериям издание, которое окупает себя после пятисот экземпляров, очень экономично.

ИЕ. Но для этого мы должны назначить довольно высокую цену на книгу.

На сегодня тиражи книг в России сравнялись с эмигрантскими в 1980-е годы. Напрашивается спекулятивное сравнение современной читающей публики с двумя-тремя сотнями тысяч русскоязычных жителей Америки и Европы, сохранивших интерес к литературе. Ефимов честно говорит о книжной торговле, измеряющейся величинами, для осознания которых достаточно пальцев на руках:

ДГ. В какие страны уходят ваши книги?

ИЕ. Наибольшее количество покупается оптовыми магазинами во Франции и Германии. Очень много покупает Израиль.

ДГ. Какой процент покупает каждая из этих стран?

ИЕ. По процентам трудно сказать… Часто это зависит от наименования. Скажем, регулярный заказ немецкой фирмы «Нейманис» – 30 экземпляров, Франция заказывает 10 книг в один магазин, 10 в другой. Потом они добавляют все время. Израиль заказывает обычно по 5–8 книг.

ДГ. На весь Израиль?

ИЕ. Они просто осторожны. Они не могут себе позволить сразу большую закупку…

Понятно потрясение Глэда, когда заявление о том, что «очень много покупает Израиль», подтверждается такими астрономическими числами. Пресловутая «тысяча экземпляров» – судьба даже самых известных, раскрученных авторов:

ИЕ. Тысяча. Или возьмем сборник пьес Аксёнова. Это, по-моему, пока самая большая наша книга, в ней 380 страниц с иллюстрациями Эрнста Неизвестного. Она стоит 11 долларов 50 центов.

ДГ. И тираж?

ИЕ. Первый тираж был тысяча экземпляров. Но если будет распродана, мы сделаем больше.

Тут требуется уточнение по поводу издания сборника пьес Аксёнова «Аристофаниана с лягушками», вышедшего в 1981 году. И через десять лет Ефимов пытался продать «полное собрание пьес», но уже со скидкой, прося за него всего лишь десять долларов. Впрочем, внакладе Игорь Маркович не остался. Из письма Довлатова Игорю Смирнову от 15 мая 1985 года:

Ефимов даже пьесы Аксёнова издал за счет автора, считая их некоммерческими.

Но бывали случаи преодоления рокового числа. Увы, исключения не прибавляют оптимизма:

ДГ. А каких книг вы продали больше тысячи?

ИЕ. Вот сейчас распродана книга Ильи Суслова «Рассказы о товарище Сталине и других товарищах». И мы готовим новый тираж. Наверное, отпечатаем еще около 600 экземпляров. Негативы хранятся в типографии, так что допечатать – не проблема.

Да, это знакомый нам по голосистому «Петуху» автор. Я приводил примеры из «Рассказов…», снимающие вопросы по поводу творчества Суслова. Могу еще:

Умирающий Ленин вызвал к себе товарища Сталина.

– Я умираю, Коба, – сказал он. – Что делать? За кем народ пойдет?

– Народ за мной пойдет, Владимир Ильич, – просто сказал товарищ Сталин. – А если не пойдет? – страдая, спросил Ленин. – А если не пойдет?

– А если не пойдет за мной, пойдет за вами, – улыбаясь, ответил Иосиф Виссарионович.

Пересказы всех известных анекдотов – наиболее ценная часть «Рассказов…», выдержавших, если верить Ефимову, два издания общим тиражом 1600 экземпляров. Это был главный бестселлер «Эрмитажа» тех лет. Но не всем авторам так везет. В чем же секрет долголетнего существования издательства? Ефимов в беседе с Глэдом случайно раскрывает механизм бизнес-модели:

ДГ. Чем вы объясните рентабельность вашего издательства? Вряд ли у вас какие-нибудь обширные денежные источники.

ИЕ. Никаких. У нас были только деньги, чтобы арендовать наборную машину. Первый взнос – тысяча долларов. А дальше все решалось уже искусством привлечения капитала. Я думаю, это показывает, что наш расчет был правильным, что количество авторов, жаждущих напечатать вещи, действительно было очень велико.

Последние слова объясняют финансовую состоятельность «Эрмитажа». Соедините две части ответа: «искусство привлечения капитала» с «количеством авторов, жаждущих напечатать вещи».

В мемуарах Ефимов подробно раскрывает технологию успеха. Он делит присланные рукописи на три разряда. Сначала идет высшая лига:

Первый – талантливые, или познавательно интересные, или научные книги и учебники, выполненные на хорошем уровне, которые мы были готовы издать под маркой «Эрмитажа» либо за свой счет, либо распределив расходы между нами и автором. У многих университетов, не имевших своего издательства, существовали фонды для поддержки публикаций своих профессоров.

Теперь «крепкие середнячки»:

Второй разряд – рукописи слабенькие, требовавшие серьезной редакторской правки, которые мы были готовы изготовить за деньги, с тем, чтобы отдать весь тираж автору для самостоятельного распространения. Для таких мы открыли специальный филиал, который назвали «Перспектива». Все же под этой маркой вышло несколько книг, имевших спрос.

Последний разряд – явная графомания, которая безжалостно отвергается. Приводятся имена двух страдальцев, которым не посчастливилось издаться в «Эрмитаже». Об одном из несостоявшихся авторов Ефимов с удовольствием вспоминает:

С дамой по имени Тамара Майская (третья волна) мы поначалу договорились об изготовлении сборника ее пьес под маркой «Перспективы». Но посреди работы она вдруг стала требовать, чтобы книга была издана под маркой «Эрмитажа». Мы не могли включить в свой каталог пьесы, в которых чуть не на каждой странице встречались перлы вроде: «как подкошенная, откинув вперед грудь, она падает на руки учителя»; «Александр делает утвердительный знак голосом»; «остальные с гиком выходят из класса». Убедившись, что ее требования в письмах не достигают цели, Майская принялась звонить чуть не каждый день и честно предупреждала: «Игорь Маркович, сядьте покрепче на стул. Потому что я вам сейчас такой скандал закачу – на ногах не устоите». И закатывала. Но книга ее у нас так и не вышла.

Не будет ошибкой, если предположить, что большинство рукописей признавались «перспективными», достойными для вдумчивой редакторской и издательской работы. Серьезный автор рисковал раствориться среди книг своих новоявленных коллег. Довлатов любил жаловаться, добавлять черного цвета в письмах и разговорах. Но по поводу собственных перспектив он, увы, не ошибался. Еще в «эпоху больших надежд» – 29 августа 1983 года, когда «Компромисс» на английском только появился в книжных магазинах, Довлатов пишет Ефимову:

Да, вот какая новость. Я писал на «Либерти» скрипт о переводах в Америке русских и советских книг и в связи с этим получил разные сведения из Публ. библиотеки. Пережил большое уныние. Ни один из советских авторов (кроме Солженицына и Аллилуевой) не имел, не имеет и не будет иметь коммерческого успеха в США. В финансовом смысле провалились все: Войнович, Ерофеев, Севела… Проваливается Лимонов. На очереди: Алешковский, Аксёнов, естественно – Довлатов. Рано или поздно провалитесь и Вы… В чем опора? Где источник радости? И т. д.

Через год в письме Науму Сагаловскому от 21 августа 1984 года Довлатов повторяет свой прогноз, который, к сожалению, подтвердился историей американского издания «Компромисса»:

Вы спрашиваете, как расходится мое американское издание? Так вот, все русские и европейские книги на английском языке расходятся плохо. Исключения, помимо классики (Пруст, Камю, Г. Бёлль, Сервантес и т. д.): Солженицын (ранний), Аллилуева и Евгения Гинзбург. Войнович и Ерофеев провалились совершенно, прошли чуть ли не без единой рецензии, Аксёнов и Лимонов рецензировались, но все равно продаются плохо.

Самым эпическим и показательным провалом можно считать ситуацию с Аксёновым. Его американская карьера так по-настоящему и не началась. Хорошо нам известная конференция в 1981 году должна была стать разминкой для следующего значимого года. В 1982-м Аксёнову исполнилось пятьдесят лет. Уехав из Союза, писатель увез с собой некоторые совписовские традиции. Юбилей нужно достойно отметить. К дате планировался сборник с прекрасным названием «Василий Павлович Аксёнов: писатель в поиске самого себя». Составителем выступил известный американский славист Эдвард Можейко. В книгу включили интервью с Аксёновым, интервью с третьими лицами, говорящими об Аксёнове, литературную биографию писателя. Третья часть – услада профессионалов-филологов: тексты о «духовном мире писателя», «оригинальности и новизне его стиля».

Роскошное издание сорвалось по «техническим причинам» и вышло в свет только через четыре года. Единственным утешением можно считать магистерскую диссертацию датского ученого Пера Далгарда «Функция гротеска у Аксёнова». Ее перевели на английский язык в юбилейном году. Там увлекательные соображения по поводу хронотопа и карнавальности в прозе писателя. Как складывалась судьба книг Аксёнова на американском книжном рынке? Формально процесс пошел. «Остров Крым» увидел свет в 1983 году в Vintage Books. В следующем году Random House and Houghton Mifflin выпустили «Ожог». Но все оказалось поздно. И антиутопия, почти догнавшая по дате Оруэлла, и джазовый нобелевский роман остались непрочитанными. Аксёнов приехал с джазовым романом в эпоху бушующего постпанка, претендуя на внимание публики, занятой совсем другим.

Но писатель знал, кто причина его неуспеха. В ноябре 1984 года он пишет еще одно письмо Бродскому. Тут уже без стилизаций и притворной расслабленности:

Любезнейший Иосиф!

Получил твое письмо. Вижу, что ты со времен нашей парижской переписки осенью 1977 года мало в чем прибавил, разве что, прости, в наглости. Ты говоришь о вымышленных тобой предметах с какой-то априорной высоты – о каких-то идиотских «квотах» для русской литературы в Америке (кстати, для какой же книги ты расчищал дорогу в рамках этой «квоты»?), о «профессиональной неуверенности», о «крахе», выражаешь тревогу по поводу моей «литературной судьбы». Помилуй, любезнейший, ведь ты же пишешь не одному из своих «группи», а одному из тех, кто не так уж высоко тебя ставит как поэта и еще ниже как знатока литературы.

Аксёнов, говоря о «каких-то идиотских квотах», имел в виду слова Бродского в письме:

Единственный повод у тебя иметь на меня зуб – это та история с «Ожогом», хотя и это, с моей точки зрения, поводом быть не может; во всяком случае, не должно. Думаю, и тебе нравится далеко не все из того, что тебе доводилось читать, кем бы это ни было написано. Дело, разумеется, в обстоятельствах и в тех, в чьем присутствии человек выражает свое мнение. Но даже если бы меня и официально попросили бы высказать свое, я бы сказал то, что думаю. Особенно – учитывая обстоятельства, т. е. тот факт, что русская литература здесь, в Штатах, существует примерно на тех же правах нац. меньшинства, что и Штатская литература – в отечестве.

Никто меня не просил рекомендовать или не рекомендовать «Ожог» к публикации. Если бы спросили, я бы ответил отрицательно: именно в силу обстоятельств, именно потому, что всякая неудача подрывает авторитет не столько рекомендателя, сколько самой литературы: следующую книжку, может быть, даже лучшую, чем та, что потерпела неудачу, пробить будет труднее. Квота имеет обыкновение сокращаться, а не расширяться.

Можно упрекнуть поэта в путанности и затемненности изложения своей позиции, но смысл открывается. Пусть и не с первого раза. Если перевести на нормальный язык, то Бродский говорит о том, что издание «Ожога» может попросту опозорить русских писателей в Америке. Если роман Аксёнова – вершина отечественной прозы, то как выглядят иные, просто талантливые книги? Создателя «Ожога» раздражает «жалкий лепет оправданий», когда Бродский говорит, что он замолвил за Аксёнова слово в Колумбийском университете:

Что за вздор ты несешь о своих хлопотах за меня в Колумбийском университете? Я сам из-за нежелания жить в Нью-Йорке отказался от их предложения, которое они мне сделали не только без твоего попечительства, но и вопреки маленькому дерьмецу, которое ты им про меня подбросил. Среда, в которой мы находимся и в которой, увы, мне иногда приходится с тобой соприкасаться, довольно тесная – все постепенно выясняется, а то, что еще не выяснено, будет выяснено позже, но мне на это в высшей степени наплевать.

Плюет Василий Павлович в финале послания и на творчество врага, пророча закат его сомнительной литературной карьеры:

Твоя оценочная деятельность, Иосиф (как в рамках этой твоей «квоты», так и за ее пределами), меня всегда при случайных с ней встречах восхищает своим глухоманным вздором. Подумал бы ты лучше о своем собственном шарабане, что буксует уже много лет с унылым скрипом. Ведь ты же далеко не гигант ни русской, ни английской словесности.

Я этого маленького нью-йоркского секрета стараюсь не разглашать и никогда ни в одном издательстве еще не выразил своего мнения о твоих поэмах или о несусветном сочинении «Мрамор». Уклоняюсь, хотя бы потому, что мы с тобой такие сильные получились не-друзья.

В переписке прозаика и поэта мы находим множество ссылок на Карла Проффера. Его цитируют, приводят в качестве свидетеля. Виртуально заставляют подтверждать правоту той или другой стороны. Напомню, что глава «Ардиса» умер в сентябре, за полтора месяца до письма Аксёнова. Можно себе представить, как скрашивали Профферу последние месяцы его жизни разборки двух больших русских писателей.

Показательно, что Аксёнов пишет Бродскому в момент своего формального торжества. На английском вышли два его главных, ударных романа. Можно расслабиться. Но в письме звучит ярость и бессилие. Все поздно. Аксёнов перестал быть оппозиционным советским писателем, бунтарем и ниспровергателем. Его медийный капитал резко обесценился. С 1983 года он работает приглашенным профессором в Гаучер-колледже в Балтиморе – учебном заведении честной второй лиги. Он пишет очередной роман – «Скажи изюм», выпущенный многострадальным «Ардисом» в 1985 году. Книга нелепая и откровенно глуповатая. В ней он рассказывает об истории альманаха «Метрополь» и поэтому, естественно, о себе. Автор выбрал форму романа с ключом. Знаменитый писатель Василий Аксёнов превращается в знаменитого фотографа Максима Огородникова – лидера неформального объединения «Новый фокус». Свободные фотографы выпустили альбом «Скажи изюм!», ставший предметом преследования со стороны как кондовых руководителей Союза советских фотографов, так и системы в целом. На страницах мелькают Фотий Клезмецов (Феликс Кузнецов), «Фотогазета» («Литературная газета») поселок фотографов Проявил-кино (Переделкино) и другие шарады и ребусы. Огородников уезжает в свободный мир. Он приезжает туда с подарком – фотоальбомом «Щепки». Но сталкивается с проблемой не меньшей, чем КГБ. В Америке непререкаемым авторитетом в области отечественной фотографии обладает бывший друг бунтаря Макса Алик Конский:

Знаешь, я должен тебе сказать одну неприятную вещь. В Нью-Йорке русским творчеством всерьез заниматься трудно, если ты не лижешь жопу Альке Конскому.

– Позволь, о чем ты говоришь? Алька диктует моду? – удивился Огородников. – Не то слово. Все в его руках. Всеми признанный гений и главный авторитет по русскому фото. Разве вы в Москве не знали этого? Вообрази, пустил по нью-йоркскому фото снобистскую идею – русское фото нуждается в переводе на западные языки. Теперь в больших издательствах наши пленки обрабатывают идиотским переводческим раствором, смесь поташа с соусом «чили», и весь процесс идет в присутствии либо главного эксперта, то есть Альки Конского, либо его «группис», по-нашему «шестерок». Если же ты где-нибудь говоришь, что это бред сивой кобылы, тебя тут же зачисляют в восточные варвары, отсылают во второй эшелон.

Как видите, и в письмах, и в прозе Аксёнов с горечью упоминает «группи» или «группис», шестерок, травящих подлинные таланты.

Выход «Щепок» тормозится. Огородников идет разбираться с президентом издательства «Фараон» Дагласом Семигорски. Макс начинает сразу, спрашивает президента, похож ли он, Макс, на лоха? Дальнейшую сцену необходимо воспроизвести, пересказ убьет послевкусие:

Вошла его секретарша, великолепная теннисная американочка Марджи Янг.

– Марджи фактически ведет все дела в лавке, – сказал Семигорски. – Кроме того, она талантливый начинающий фотограф. Марджи, ну а вы, конечно, знаете, кто такой Макс Огородников?

– Еще бы! – сверкнула первоклассная улыбка.

– Как вы считаете, Марджи, – у Макса внешность неудачника?

– Шутите, Даг? От мистера Огородникова за милю несет знаменитостью.

– Слышите, Макс? Немного полегче?

– Спасибо, мисс Янг! Спасибо, если не шутите.

Можно только представить, с каким чувством писал Аксёнов о «запахе знаменитости». Даглас наливает Максу «Чивас Ригал». Помните «Джина Грина»?

Идет мягко, как первый стакан старого шотландского виски. Скажем, солодового скотча «Чивас Ригал», выдержанного в течение двенадцати лет в дубовых бочках!..

Семигорски рассказывает печальную правду. Он отправил альбом на отзыв Алику Конскому:

Теперь, пожалуйста, вообразите мое изумленье, Макс, когда однажды Алик звонит мне в офис и говорит, что «Щепки» – это говно. Я переспрашиваю – говно в каком-нибудь особом смысле, сэр? Я думал, он что-нибудь понесет метафизическое, но он сказал: нет, просто говно, говно во всех смыслах, a piece of shit, больше я ничего не хочу сказать. Ну, и понимаете ли, Макс, это ведь было не только мне сказано, многим другим в городе, и вскоре, я бы сказал, что в течение недели, возникла совершенно другая атмосфера. Даже те люди в «Фараоне», которые одобрили ваш альбом, стали смотреть на него… гм… в лучшем случае скептически…

– Что же? Сами не могут отличить говна от конфетки? – с блестящей холодностью спросил Огородников. Вот так придется, видимо, разговаривать в этом Нью-Йорке – с блестящей холодностью. Горячностью эту мафию не прошибешь, Алька Конский их взял своим подмышечным чесанием, признаком независимости.

Аксёнов искренне убежден, что «Ожог» – конфетка и только козни Бродского стоят между ним и мировой славой. Довлатов в письме Смирнову от 15 апреля 1985 года говорит важные слова о своем писательском состоянии, ссылаясь именно на Аксёнова как пример иного литературного самоощущения:

Даже Аксёнов – постаревший, женатый на толстой и хамоватой номенклатурной москвичке, хохочущий над собственными шутками и нелепо влюбленный в собственные произведения, но – легкий, обаятельный и непринужденный – вызывает у меня зависть. Все это, очевидно, называется – кризис среднего возраста.

Довлатов точно описывает симптомы, но ошибается в диагнозе. Кризис среднего возраста тут ни при чем. Его всегда мучило несоответствие между тем, как он хотел написать, и тем, что получилось. Письма Довлатова полны самоуничижительных оценок, он легко соглашается с негативной оценкой его текстов, сам подсвечивал слабые места. Аксёнову же нравилось писать и читать им написанное. Его легкость от осознания своего исключительного положения. Освободившись от оков цензуры, а самое главное – редактуры, душивших талант, он показал себя в эмиграции во всей полноте. Он писал зримо неряшливо, кокетливо, многословно, следуя изречению героя советского мультфильма: «И так сойдет». Расслабленность и небрежность он считал выражением джазовой манеры письма. Интересно суждение Довлатова об Аксёнове в письме Науму Сагаловскому от 20 декабря 1985 года:

У Аксёнова – обманчивая внешность и манеры. Он – деловой, напористый и совершенно равнодушный. А вот мама была – чудная.

Равнодушие позволяло не замечать провала американской литературной карьеры, молчания и какой-то растерянности читающей публики от «Аксёнова освобожденного». Даже трагическое событие 1987 года – присуждение Нобелевской премии «Конскому» не поколебало уверенности писателя в собственной значимости. Правда, «Скажи изюм» на фоне триумфа Бродского выглядел откровенно жалко и немного безумным.

Ефимов в отличие от Аксёнова не полагался на свою доэмигрантскую известность, которая, впрочем, в его случае носила весьма условный характер. Ефимов хотел взять американского читателя расчетом и знанием вкусов публики. Первый заход – знакомый нам роман «Архивы Страшного суда». По замыслу – научно-фантастический триллер с крепкой шпионской историей. Обратимся снова к книге Джона Глэда «Беседы в изгнании…». Разговор состоялся в 1982 году:

ИЕ. …Вот сейчас я впервые написал роман в абсолютно свободных условиях, без всякой оглядки на цензуру. Роман был задуман на Западе и осуществлен на Западе. Ну, я возлагаю на него большие надежды… Это роман остросюжетный, роман современный.

ДГ. Как он называется?

ИЕ. «Архивы Страшного суда», который сперва вышел в журнале «Время и мы», потом в издательстве «Эрмитаж». Я надеюсь, так как действие происходит в Европе и Америке, это будет интересно и для западного читателя, который, надо сказать, с гораздо большим интересом читает про свои дела.

ДГ. Но в основном для эмигрантов или для западных читателей?

ИЕ. И для западных читателей, и для эмигрантов. Я думаю, все же большинство эмигрантов новой волны жадно стремятся приобщиться к западной жизни и…

Эмигранты и западный читатель проявили похвальное единодушие и читать роман не стали. Несмотря на все завлекалки, Ефимов написал традиционный для него вязкий и утомительный текст с провисающим сюжетом, переполненный обстоятельными разговорами с религиозной подкладкой. Сам Ефимов так не считал и объективно высоко оценивал свой роман. Из письма Довлатову от 20 ноября 1982 года:

Кстати, забыл написать в последнем письме, что сравнение моих «Архивов…» с «Гиперболоидом…» справедливо и правомочно, но я-то предпочел бы, чтобы меня сравнивали с Ле Карре и Грэмом Грином.

Недурная заявка. Тем не менее, как я и сказал, роман провалился. Ефимов решает поменять жанр, зайти к привередливому американскому читателю с другой стороны. Из письма Довлатову от 2 декабря 1983 года:

Из серьезных новостей: я стремительно погружаюсь в работу над новой книгой – документально-исторической-современной-бестселлерной. Тема, название – абсолютная тайна, потому что довольно легко украсть. В связи с этим пришлось отложить проекты трех других больших книг.

Интрига… Что же задумал Игорь Маркович? В мемуарах писатель раскрыл тайну замысла:

Все началось с того, что мне захотелось написать статью о президенте Кеннеди к двадцатилетию со дня его гибели. Для нас, проживших девять лет под властью Хрущёва, Кеннеди был антиподом всевластного советского диктатора, грозившего уничтожить западный мир. Молодой, стройный, красивый, он смело встал перед разбушевавшимся носорогом и сказал ему нет. Нет, мы не дадим вам задушить Западный Берлин, окруженный каменной стеной. Нет, не позволим разместить ракеты с ядерными боеголовками на Кубе. Нет, не отдадим без боя Южный Вьетнам.

Не смейтесь, но Ефимов решил порадовать заокеанского читателя собственным расследованием убийства Джона Кеннеди. Написание статьи обернулось книгой «Кеннеди, Освальд, Кастро, Хрущёв». В предисловии автор, как и положено, выражает благодарности:

Рукопись (полностью или в отрывках) читали Пётр Вайль, Александр Гельман, Александр Генис, Сергей Довлатов, Марк Подгурский, Марк Поповский, Наташа Рохкинд, Виктор Штерн. Всем им я весьма признателен за проявленное внимание, за замечания и советы.

Довлатову пришлось сложнее многих. Он не отделался просто вниманием и советами. Ему пришлось оказывать иную помощь. Из письма Наталье Кузнецовой от 4 апреля 1985 года:

Кстати, хочу Вам напомнить, что у вас лежит рукопись Ефимова об убийстве Кеннеди. Я понимаю, что в такой работе трудно разобраться, но вообще-то, как Вы знаете, Ефимов, хоть и не очень изящный писатель, но невероятно добросовестный, умный и крепкий. Если позволите, очень Вам советую вникнуть в эту работу. Помимо всего прочего, в ней есть спекулятивный, привлекающий читателя момент: «русский публицист пытается разобраться в запутанном американском деле». Возни с такой публикацией, разумеется, много, но, может быть, игра стоит свеч?

Владимов и «Грани» не стали возиться с рукописью. Причина указана самим Довлатовым. Ефимов действительно был «не очень изящным писателем». Самый сенсационный материал необходимо литературно «упаковать», выдержать темп подачи материала, уметь показать переход от общеизвестного – для читателя, к сенсационному – открытому автором. Ефимов всего этого лишен. Его книга тонет в частностях, которые не создают общей картины, лишена внутреннего напряжения. Даже самый благожелательный рецензент, прочитав ее, вынужден будет отделаться похвалой типа «добросовестное исследование». Как правило, эпитет используется как замена «скучного» и «неинтересного». Ефимов приходит к выводу, что непосредственно убийство американского президента организовала новоорлеанская мафия. Назван и заказчик преступления:

Вся имеющаяся информация указывает на то, что Фидель Кастро был инициатором убийства и оплатил его. (По косвенным данным можно оценить стоимость убийства: от пяти до десяти миллионов долларов.) Кастро знал о многочисленных попытках ЦРУ подослать к нему убийц, он не мог допустить мысли о том, что это делалось без ведома американского президента, и видел в уничтожении его единственный способ спасти свою жизнь.

Интересно в мемуарах сказано и о публикации «Кеннеди, Освальд…»:

Моя книга была закончена и опубликована «Эрмитажем» в 1987 году.

Если перевести на нормальный язык, то все становится ясно. Ни одно издательство, эмигрантское или иноязычное, не проявило интереса к «сенсационному исследованию». Ефимову пришлось печатать себя самому. Через долгие десять лет автору наконец удалось издать книгу на других языках и в других издательствах:

По-английски она вышла в Америке в 1997-м, по-французски – в 2006-м. Но споры на тему «был заговор или не было?» не утихают.

Здесь снова требуется перевод. Ефимов искренне удивляется тому, что после выхода его книги, которая «закрывает тему» убийства Кеннеди, кто-то продолжает копаться в выработанной шахте.

Сравнение писательских стратегий Аксёнова, Ефимова, Довлатова приводит к заключению, что неудача Довлатова наиболее закономерна. Он предложил западному читателю наиболее сложный в переваривании литературный продукт. Это звучит странно, учитывая, что Ефимов – интеллектуальный автор, а создатель «Ожога» и вовсе отчаянный модернист. Внешне простой, понятный Довлатов в этой ситуации должен уверенно обойти своих конкурентов. В письме Смирнову от 24 февраля 1984 года писатель рассказывает о неприятностях Бродского, вынужденного занять определенную позицию в культурной жизни Америки:

Разгадка, видимо, в том, что на его уровне человек из этнического чуда превращается в равноправного участника американской лит<ературной> борьбы, где все разбито (как и всюду) на лобби: левые, правые, западный берег, восточный берег, вокруг одного издания, вокруг другого издания, и даже, я не шучу, гомосеки и не гомосеки. И у него появились враги, причем могущественные. А Бродский, надо сказать, не дипломат, не тактик, он много тут дерзил влиятельным людям, и так далее. Даже у меня, на моем уровне (прости, что опять перехожу к себе), может быть так: где-то что-то не публикуют, потому что редактор сказал: «А, это тип из „Нью-Йоркера“, который ублажает дантистов своими обтекаемыми, слащавыми байками. Ну его к черту!» И так далее.

Довлатов видит свое формальное преимущество в доступности своих текстов для широкой американской публики. И здесь он очень ошибался. Писатель много и охотно рассуждал о влиянии на него американской литературы. Из интервью Виктору Ерофееву:

Когда я жил в Ленинграде, я читал либо «тамиздат», либо переводных авторов. И когда в каком-то американском романе было описано, как герой зашел в бар, бросил на цинковую стойку полдоллара и заказал двойной мартини, это казалось таким настоящим, подлинным… прямо Шекспир!

– Большая литература…

И дальше из него же:

Вам заранее хотелось поехать в Америку?

– Да. Не скажу, что я был большим америкоманом, но, я об Америке знал больше, чем о какой-либо другой стране. И не случайно. Бродский любит повторять такую фразу: «Для того чтобы жить в Америке, нужно что-то полюбить в этой стране». Мне повезло, я довольно много знал. Я всегда любил джаз. Как ни странно, я любил американское кино. Я любил американский спорт и немного знал его. Я любил американскую моду, мне нравился американский стиль. Как все нормальные молодые люди моего возраста, я любил Хемингуэя. И вообще любил американскую прозу – это была единственная литература, о которой я мог сказать, что я ее хоть поверхностно, но знаю.

Эта беседа с Довлатовым достаточно известна благодаря публикации в «Огоньке» в 1990 году. Есть другое интервью с писателем, которое практически неизвестно широкому читателю. Речь идет о многостраничном тексте под названием «История рассказчика». Интервью с Довлатовым сделала Джейн Бобко. В то время она работала в издательстве Farrar, Straus & Giroux. С издательством сотрудничал Бродский, выпустивший там сборник «Part of Speech» («Часть речи») в 1980 году. Довлатов познакомился с Бобко благодаря Льву Лосеву. Переговоры с Farrar шли с 1980 года. Из письма Ефимову от 22 ноября 1980 года:

Сейчас, печатаясь в «Нью-Йоркере» (приняли второй рассказ и заказали еще три), находясь в перспективных отношениях с «Фаррар, Страус и Джиру», я не могу издать книжку в 132 страницы с готовым набором и готовой обложкой.

Интервью взято в 1983 году, после выхода «Компромисса» на английском. Довлатов предложил его Владимову в своем первом письме главному редактору «Граней» 24 февраля 1984 года для возможной публикации в журнале:

Второй текст – это гигантское интервью со мной, которое сделала довольно известная журналистка Джейн Бобко, американка, прилично говорящая по-русски. Я написал в ответ на ее вопросы русский вариант, Бобко его перевела, и сейчас этим произведением занимается мой агент. Вот это уже совершенно явно не подходит, и я даже сам объясню – почему. Помимо того, что как-то неуклюже предлагать журналу интервью с самим собой, текст явно рассчитан на американскую аудиторию, в глазах которой я гораздо более солидная и почтенная личность, чем в глазах русской аудитории, и наконец, независимо от качества интервью (о чем – не мне судить) – с журналистской точки зрения не годится автору, впервые публикующемуся в данном журнале, начинать с интервью.

«Грани» не стали публиковать материал. На английском языке интервью вышло в Threepenny Review в 1985 году. Русский вариант опубликовал еженедельник «Семь дней» в октябре 1984 года. Данное издание – еще один осколок «Нового американца». В нем тогда трудились Вайль и Генис. Маета с публикацией связана с неуспехом американского «Компромисса».

Довлатов привычно насытил «интервью» вставками из других своих текстов: от выступления на конференции в Лос-Анджелесе до цитат из «Заповедника». Тем не менее в интервью есть интересные моменты. Писатель следующим образом определяет жанровую природу своих произведений:

Мне кажется, жанр, в котором я работаю, связан с попыткой синтеза художественных и документальных приемов, я пытаюсь создавать художественное движение в прозе, результатом которого является документ. Говоря проще, речь идет не об использовании, а о создании документа – художественными средствами. Есть, конечно, в этой затее некоторая доля хитроумия, но литература вообще – занятие не самое высоконравственное.

Переходя к вопросу о влиянии американской литературы, Довлатов добросовестно перечисляет более десятка писателей, «оказавших влияние»: от неизбежных Хемингуэя с Фолкнером до Апдайка. Вслед за американскими писателями обстоятельный список советских переводчиков: Райт-Ковалева, Кашкин, Хинкис, Калашникова, Волжина… Любовь к американской литературе – причина былой отверженности Довлатова на родине. Теперь, в эмиграции, она может проложить дорогу к американскому читателю:

Я вырос под влиянием американской прозы, вольно или невольно подражал американским писателям, и в Союзе редакторы ставили мне это в вину, говорили о «тлетворном влиянии Запада», а здесь мне это, видимо, пошло на пользу, сделав мои книги (по мнению издателей) более доступными для американской аудитории.

Оговорка «по мнению издателей» призвана уравновесить в целом обоснованный оптимизм Довлатова. Не углубляясь в литературоведческие вопросы, отмечу момент, о котором писатель вряд ли имел представление. Большинство из названных переводчиков – Кашкин, Калашникова, Волжина – относились к так называемой реалистической школе перевода. Ее главой является Иван Кашкин. Пусть читателя не смущает наименование «реализм», в интерпретации Кашкина и его последователей есть нечто противоположное «буквализму». Из статьи Кашкина с прекрасным, созвучным духу времени названием «В борьбе за реалистичный перевод», вышедшей в 1955 году:

Переводчику, который в подлиннике сразу же наталкивается на чужой грамматический строй, особенно важно прорваться сквозь этот заслон к первоначальной свежести непосредственного авторского восприятия действительности. Только тогда он сможет найти настолько же сильное и свежее языковое перевыражение… Советский переводчик старается увидеть за словами подлинника явления, мысли, вещи, действия и состояния, пережить их и верно, целостно и конкретно воспроизвести эту реальность авторского видения.

Иными словами, переводчик ищет форму наиболее адекватной передачи образа, отказываясь от рабского следования подстрочника. Главная задача – адаптация текста к русскому языку. Но это еще не все. В журнале «Дружба народов» в 1954 году опубликована статья Кашкина «О реализме в советском художественном переводе»:

Простота в применении к переводу – это, главным образом, не навязчивая, не заслоняющая подлинник прозрачность и отчетливость передачи. Это значит переводить так просто, чтобы перевод дошел до читателя, был понят – иначе зачем же переводить?

… Легкость и доступность, за которой чувствуется глубина подлинника, – это великое достоинство перевода.

Странный, но закономерный вывод. Довлатов воспитывался на «американской прозе», которая в какой-то части, не рискну определять пропорции, является все той же русской прозой. Последнее высказывание Кашкина о «легкости и доступности» – достаточно типичные отзывы о творчестве Довлатова. Впрочем, сам писатель в американские годы пересмотрел взгляды на свое «американское происхождение». Цитируя интервью, взятое Ерофеевым, я намеренно прервал речь писателя. Теперь полный вариант:

И когда в каком-то американском романе было описано, как герой зашел в бар, бросил на цинковую стойку полдоллара и заказал двойной мартини, это казалось таким настоящим, подлинным… прямо Шекспир!

– Большая литература…

– Да. И только в Америке выяснилось, что меня больше интересует русская литература…

Это не случайный красивый поворот в беседе. Самоощущение писателя изменилось давно. Из письма Игорю Смирнову от 27 февраля 1985 года:

Я, например, был совершенно уверен, что являюсь бытовым стихийным западником, что, уехав в Америку, я буду с утра и до глубокой ночи слушать джаз, читать Хемингуэя с Фолкнером и пить кока-колу, не говоря о вестернах и жевательной резинке. В результате – никакой кока-колы, никакого Фолкнера, завидев титры вестерна и услышав их <…> волынки, или на чем они там играют, я выключаю телевизор. Рейган мне не нравится, князь Багратион оказался старым дураком, наши железные антикоммунисты вроде Саши Глезера вызывают у меня гадливый ужас, читаю я письма Карамзина и, положа руку на сердце, у меня нет ни одного знакомого американца, с которым бы я готов был встретиться не по необходимости, а по доброй воле.

Тут нет никакого пафоса. Просто оказалось, что русская литература – судьба Довлатова. Те книги, которые он писал, могли принести успех в среде американского читателя только при самом удачном, почти невероятном стечении обстоятельств.

Во-первых, жанр, в котором работал писатель, не пользовался большим успехом. Американцы по своей природе склонны к гигантомании. Все только самое большое и высокое: от размеров автомобилей, ресторанных порций до уровня преступности вызывает законное чувство гордости. Это же относится и к литературе. Ценя количество, американец уверен, что роман – оптимальное соотношение цены и качества в литературе. В переписке с семьей Владимовых писатель часто говорит на литературные темы. Расстояние способствовало хорошим отношениям. Снова отрывок из монументального письма Довлатова от 28 февраля 1984 года:

Рассказы я писал, но с расчетом на американские журналы и на дальнейшие американские издания в виде книг, не сборников рассказов, а именно циклов, которые можно путем некоторых ухищрений превратить в повести и даже романы, состоящие из отдельных новелл, превращенных в главы. Дело в том, что сборник рассказов здесь издать невозможно, времена О. Генри прошли, считается, что сборник рассказов в коммерческом смысле – безнадежное дело. Даже у здешних классиков сборник рассказов может быть только пятой или шестой книгой.

«Ухищрения» и «хитроумие» не могли скрыть «синтетическую природу» «романов» Довлатова. Но ведь у писателя был роман, который он привез из Союза. В первые эмигрантские годы он его пытался доработать. И снова письмо Владимову, но уже от 2 ноября 1985 года:

Что же касается моего ненаписанного романа, то, во-первых, он написан, и во-вторых, настолько плохо, что я даже удивлялся, перечитывая эти 650 страниц. Действительно, такой роман под заглавием «Пять углов» я написал еще в Союзе и с невероятными трудностями переправил в Америку. Когда-то хорошо сказал о нем вздорный и чудесный человек Давид Яковлевич Дар:

«Как вы умудрились написать роман – одновременно – страшно претенциозный и невероятно скучный!?» Короче, роман никуда не годится, и не только потому, что первые 300 страниц написаны с оглядкой на цензуру. Видно, я, как говорится, не по этому делу. Из него не удалось даже выкроить повесть страниц на сто, все испорчено на химическом уровне.

Я думаю, для романа нужно не особое состояние, а особые органы, особый характер, проще говоря – особый талант.

И дело, конечно, не в объеме, а в каком-то неясном и не-формулируемом качестве.

Уверен, что когда больной Чехов поехал на Сахалин (при тогдашних средствах сообщения), то действовал он лишь отчасти в поисках гражданской судьбы и даже вериг, а в значительной степени – в погоне за романом. В его письмах тоска по роману очень заметна, хоть она и ретушируется юмором. Ведь и тогда разница или даже дистанция между романистами и беллетристами считалась качественной. В общем, «комплекс романа» там был, и я не уверен, что Чехов избавился бы от него, даже если бы прожил на 30 лет дольше.

Вопрос по поводу комплексов Чехова спорный, хотя становится поводом для приятных Довлатову параллелей. Вернемся к интервью писателя Джейн Бобко. В нем писатель признается, что гордится отсутствием в его текстах фразы: «Тяжелая дубовая дверь со скрипом отворилась» и прочих примет «настоящей большой литературы».

Хороший зачин для разговора с отчаянным модернистом. Но Довлатов не был поклонником новой литературы. И это мы знаем от свидетеля беспристрастного – Виктора Ерофеева. В конце 1980-х тот жил какое-то время в Америке:

Я летал, летал в Америку, обрастая университетскими связями, журнальными публикациями, чуть было не женился на моей чикагской аспирантке Анджеле, которая любила покусывать травинки.

Тогда он и взял «огоньковское» интервью у Довлатова, которое я цитировал совсем недавно. Ерофеев даже бывал в доме Довлатовых, лакомился там китайскими пельменями. По этому поводу написан мемуарный очерк, полноценно раскрывающий писательский талант создателя «Метрополя»:

Довлатов, не лишенный крепкого чувства водки, обрек в тот вечер себя на муки.

Подумав и решив, что получилось не так плохо, как могло бы, мемуарист волевым усилием поднимает градус религиозности, треша и абсурдизма. Ерофеев справился:

Довлатов был в тот вечер святым Себастьяном, пронизанным стрелами великомученичества.

Далее Ерофеев утверждает, что был свидетелем алкогольного срыва писателя в тот вечер:

Пока женщины возились на кухне, мы продолжали литературные разговоры и строили бесполезные догадки, куда катится Россия. И вот тогда, когда эмигрантский скептицизм казался несколько излишним (такая была странная, весенняя пора русской истории), никого не спросясь, Довлатов протянул руку (я и сейчас вижу этот решительный, хищный жест) и схватил полноценный граненый стакан. Он налил в него до краев польской водки и, не глядя ни на кого, не чокаясь, опрокинул в горло. Большими глотками, как воду, он выпил в один мах и замер со стаканом в руке. Через полминуты в горло вылился (кадык ходил как поршень) и второй полный стакан… Гости почтительно замолчали, свидетели страшной жажды.

Когда счастливые женщины вкатились в столовую с чаем, Серёжа сидел сильно пьяный, кособоко и растерянно улыбался.

Но самым ужасным было иное:

Дело в том, что Довлатов тогда, на безалкогольно-водочном вечере, сказал мне прямо, что он любит мои статьи, мои эссе, мои филологические работы, а мои рассказы – ну, в общем, он их не любит.

Непосредственно форма критического высказывания не приведена Ерофеевым. Но, судя по тому, что мемуарист избегает точного воспроизведения, отделываясь несколько смущенными междометиями и многозначительным «прямо», характеристика прозы Ерофеева состояла из крепких, ясных определений. Думаю, что там присутствовало слово, которое хорошо, но несколько не точно запомнил совсем юный Николай Довлатов. Некоторую симпатию к мемуаристу вызывает тот факт, что Ерофеев не связывает «прямую» оценку своего творчества с употреблением двух стаканов польской водки.

В отношении прочих надежд русской прогрессивной литературы Довлатов был не менее категоричен, хотя и более изящен. Из письма Смирнову от 6 июля 1983 года:

Саша Соколов – мудрен, амбициозен и скучен, как прах.

В письме Наталье Кузнецовой от 10 сентября 1985 года Довлатов хвалит отрывок из романа Владимова «Генерал и его армия», напечатанный в № 136 «Граней»:

Куски из романа очень понравились. После всяческого модернизма и безобразия такая отрада – читать внятную ощутимую прозу.

Довлатов пытался, как это банально ни звучит, найти свой путь в литературе, пройдя мимо как классических тяжелых дубовых изделий, так и современных, хайтековских дверей, щедро украшенных разноцветной пластиковой фурнитурой.

В романное пространство он не укладывался, понимая, что многостраничье убивает баланс между художественным и документальным. Текст неизбежно свалится в литературность, покажет сочиненность и очень скоро заскрипит во всех смыслах.

Отказ от романа – писательская честность. И она же оборачивается проигрышем в борьбе за американского читателя. Кроме того, не будем сбрасывать со счетов и содержательную непростоту книг Довлатова. Они понятны нам. Но американец, беря в руки тот же «Компромисс», столкнется с непонятными вещами. Он читает книгу русского писателя о России. Но появляется не совсем понятная Эстония, вроде бы славянское имя Толя Иванов, а потом возникает почти родная англоязычному уху Линда Пейпс. Рядовому честному читателю – сложно, требуются комментарии и ссылки ради чтения небольшой по объему книги. Немногочисленные, но формально влиятельные интеллектуалы, пишущие рецензии в журналы, напротив, как им кажется, все понимают. И это их немного разочаровывает. Русский писатель должен быть темноват для понимания, что открывает возможности глубокого толкования и обсуждения на кафедрах славистики. Вот Аксёнова не читают, но обсуждают, хотя и по обязанности. И Василию Павловичу этого достаточно.

Довлатов искренне завидовал «веселому и успешному» Аксёнову, не скрывавшему, что он чувствует и видит себя большим русским писателем. Довлатов чувствовал себя всегда неудачником. Ему мало изданных книг и даже хвалебных рецензий. Нужны деньги и какая-то тень славы. Но самое необходимое, перекрывающее и деньги, и славу – читатель. Читателя не было.

Ради объективности отмечу, что некоторую известность Довлатов получил в те годы на родине. И она не связана с героическим распространением самиздата и тамиздата. Писатель стал героем двух историй, сюжет которых нельзя назвать иначе как типично довлатовским.

В 1985 году «Лениздат» в серии «Библиотека молодого рабочего» выпустил сборник повестей «Ради безопасности страны». Среди авторов и составителей – имена, хорошо знакомые Довлатову, – Борис Иванов и Вильям Козлов. Тема сборника отражена в названии. Одна из повестей – «Знак на шоссе» принадлежит Павлу Креневу. Формально повесть разоблачает «Русский общественный фонд помощи политзаключенным и их семьям». Но автор попутно раскрывает неприглядную сущность и других, куда более известных организаций. Больше всех досталось «Радио Свобода» и ее сотрудникам. К возможности безнаказанно клеветать в радиоэфире некоторые из них шли долго и непросто. Вот государственную границу СССР, где-то пригнувшись, а иногда и на четвереньках, пытается незаметно пересечь некий субъект:

Неужели через несколько минут позади останется все, что методично топтало и коверкало его, Горелова, душу и литературный талант: Союз писателей, издательства, долги, завистники, работа, жена Рита, которая не смогла понять его и оценить… Неужели через какие-то тысячи шагов спадет с него обрыдлый груз прошлой пустой, мелкой и ничтожной жизни. Господи, скорей бы!

Знакомьтесь – Довлат Горелов. Зоркие пограничники задерживают беглеца. Литературный талант отбыл заслуженное наказание, но не успокоился:

Полтора года минуло с того дня, когда вернулся он из мест заключения, где отбывал срок за попытку незаконного перехода государственной границы. Что изменилось за это время? Ничего. Все так же журналы и издательства открещиваются от его произведений, его несомненно блестящий литературный талант чахнет в рамках здешних творческих законов, не разгореться ему в этой затхлой атмосфере, среди рутинеров, завистников и бездарностей. Давно уже Горелов осознал, что только Запад по достоинству сможет оценить всю глубину его писательского дарования, свежесть и новаторство творческих поисков.

Упорство приносит результат. Довлат знакомится с западногерманской слависткой Мартой Гроссман. Из достоинств Марты – знание русского языка. Все остальное – минус, включая ее зрение:

На прибывшего гостя не обратила и малейшего внимания, так как в тот момент громко смеялась и что-то рассказывала на ломаном, но сносном русском языке, размахивая руками и выпучивая маленькие глазки, искаженные вогнутыми линзами очков. «Страшненькая» – первое, что пришло в голову Горелова.

Но свобода манит. Ради ее обретения Довлат лишает себя личной независимости и женится на Марте. Вместе с ней он улетает в ФРГ. Журналистика не смогла прокормить молодую семью, и Горелов пошел в шпионы на «Радио Свобода». Там началась настоящая работа:

С утра Горелов надевал наушники и прослушивал передачи советских радиостанций, выбирал из сообщений цифры и факты, которые потом можно было бы соответствующим образом «обработать» и передать в русскую или другие национальные редакции.

Но это так, почти настоящая журналистская работа. Серж Ростоцки, шеф Довлата, доверяет ему настоящее дело:

Мало-помалу Ростоцки начал привлекать его к более тонкой работе – подслушиванию межведомственных переговоров на территории стран Восточной Европы и Советского Союза. Теперь наушники Горелова улавливали перехваченные мощными, высокочувствительными антеннами переговоры польских, чешских, советских диспетчерских служб, аэродромов, радиообмен судов дальнего плавания… Львиная доля такой информации от Горелова уходила уже не в службы пропаганды, а в отдел исследований и анализа, продукция которого – материалы для американской разведки.

Ростоцки видит в Горелове потенциал. Не литературный, конечно:

Оставаясь с Гореловым наедине, он выказывал свою расположенность к нему тем, что дружелюбно оттягивал у него кожу на скуле, трепал ее и заговорщически приговаривал:

– Ох и лиса же ты, парень! Чую, толковый шпион из тебя получится.

Горелов при всем своем моральном падении сохраняет остатки честности перед самим собой. Довлат прекрасно видит тех, с кем он вместе освобождает Россию от большевистского гнета. Ничего хорошего о них он подумать и сказать не может:

Ближе узнавая людей, которые в разное время попали работать на радиостанцию, Горелов все больше убеждался в том, что людей с чистым прошлым тут почти нет. Строгая засекреченность каждого, псевдонимы вместо подлинных имен скрывали, конечно, многое, но люди есть люди – кто-то с кем-то поделился, тот перепил и сболтнул лишнее, и маски постепенно сползали. А за ними открывались порочные лица, гнилые души. Один – бывший уголовник, другой – вор и враль, третий – патологический доносчик, четвертый – пьяница, растленный тип, от пятого жди провокации… У Горелова сложилось впечатление, что вокруг него паноптикум из болезненно ущербных людей – алкоголиков, скрытых шизофреников, жуликов, корыстолюбцев.

Не брезговал Конгресс США прикрывать и откровенных нацистских преступников, переквалифицировавшихся в журналисты:

Иногда, правда, и с ними получаются недоразумения, как, например, с редактором отдела по имени Андрей Зарубик. Этот беленький, сухонький старикашечка недавно буквально взорвался, когда два молодых эмигранта из СССР начали изъясняться меж собой на иврите. – Заткнитесь! – закричал вдруг Зарубик почему-то на немецком языке: – Я все-таки гауптштурмфюрер СС.

Сравним колоритную сцену с отрывком из письма к Смирнову от 6 июля 1983 года:

Один старый эмигрант, дряхлый кретин, спросил меня, хотел ли бы я участвовать в оккупации Ленинграда? И когда я выразил ужас по этому поводу, он сказал: «Вы – третья волна, дети комиссаров и лавочников…»

Сборник «Ради безопасности страны» вышел тиражом сто тысяч экземпляров. Вскоре последовала допечатка – двести тысяч. Сравним эти числа с тиражами книг самого Довлатова в Америке.

Второй раз, уже без псевдонимов и умолчаний имя писателя появилось на советском телевидении в 1986 году. В популярной передаче «Камера смотрит в мир» телеведущий и журналист Генрих Боровик рассказывал о незавидной доле советских эмигрантов в Америке. Вся передача строилась вокруг документального фильма «Русские здесь» («The Russians Are Here»). Картину сняла Офра Бикель – известный режиссер независимого документального кино. «Русских здесь» показали на общественном телевидении, на канале Public Broadcasting Service в июне 1983 года. С особым вниманием фильм посмотрела русская диаспора. Реакция оказалась без преувеличения бурной. Эмигранты посчитали, что их оклеветали, показав растерянными, никому не нужными, жмущимися друг к другу. Они постоянно жалуются на американское равнодушие, с тоской вспоминают жизнь в Союзе, где они были кому-то нужны. Единственные кадры, на которых лица «новых американцев» покидает скорбь, – сцены из «русского ресторана». Богатые столы фотографически точно воспроизводят цветные развороты «Книги о здоровой и вкусной пище». Отдыхающие едят, пьют, бодро, хотя и несколько неуклюже движутся под музыку, попросту пляшут.

От пищи телесной авторы фильма переходят к обзору духовных благ, которые доступны бывшим советским гражданам. И здесь все лица нам хорошо знакомы. Вот Вайль и Генис рассказывают о «Новом американце». По их словам, основная цель газеты – приучение сознания эмигрантов к идее свободы и демократии. Но тут возникает экзистенциальная проблема. Вайль говорит о ней так: «Но мне думается, что это очень трудно. В основном потому, возможно, из-за нас самих». Вслед за Вайлем на экране появляется Довлатов, «бывший главный редактор этой газеты». Довлатов рассказывает, что каждое утро на работе он знал, что делать и писать, что думать и не думать. Каждый месяц получались рекомендации по поводу освещения событий: Франко – плохо, Альенде – хорошо. В «Новом американце» приходилось самим решать, что думать, писать:

Это интересно и нормально, но это крайне неудобно.

Генис замечает:

Русским очень трудно понять, что у каждого своя точка зрения.

Следующий наш знакомец – Лев Халиф. На глазах зрителя он яростно двумя пальцами, не выпуская сигареты изо рта, печатает что-то на пишущей машинке. Халиф говорит, что ожидал от Запада понимания. Но «масса свободы» оборачивается безразличием к печатному слову. Халиф продолжает печатать, демонстрируя стоическую верность слову. Далее он с нарастающей экспрессией жалуется на «коммерческий подход» местных издательств:

Они говорят, что американский читатель не нуждается в моих сочинениях. Да откуда им это известно: нужны ли мои сочинения или нет?

Халиф пьет с сыном чай на кухне и размышляет о природе демократии:

Что для меня была демократия… Когда никто не хватает мои рукописи, никто не берет меня за горло… возможность ходить и дышать.

В подтверждение этого Халиф кладет в пластиковый пакет с надписью «Amerika» несколько экземпляров своей книги «Ша, я еду в США». Концептуально оформив товар, он идет сдавать книги на продажу в знакомый нам магазин «Руссика».

Из письма Ефимову от 21 июня 1983 года:

Вся русская общественность бурлит по поводу фильма об эмиграции и насчет гастролей Кобзона с бригадой. Во все эти дела я каким-то образом глупо и бессмысленно втянут, что-то писал по этому поводу, наслушался, как всегда, упреков и т. д. Степень низости, полной и всесторонней, в которой пребывает местное общество, невыразима, нет слов, нет слов.

Несколько подробнее о скандале Довлатов рассказывает чуть позже в письме Смирнову от 6 июля 1983 года:

13-й (интеллектуальный и некоммерческий) канал американского телевидения снял и показал картину «Русские пришли». Фильм о трудностях адаптации, о неприятии свободы, о тоталитарном сознании и т. д. Показали Леву Халифа, который расплачивается в супермаркете мелкими фудстемпами и говорит, что госбезопасность им интересовалась, а в Америке им никто не интересуется. Представили также нескольких жуликов, пьяного Кузьминского в объятиях собаки, несшего жалкую авангардистскую чепуху, и, к сожалению, меня.

Я честно позировал им двое суток, угощал съемочную группу колбасой и водкой, говорил, как мне кажется, разумные вещи, и в результате эти <…> все вырезали, кроме легкой и случайной хулы в адрес демократии. Фильм получился тенденциозный, а главное, сделан он без симпатии к героям и пр. После демонстрации в русской печати начался дикий шум, фильм обвиняют в расизме, антисемитизме, в сговоре с КГБ и Арафатом. Заголовки такие: «Кому это выгодно», «Вода на мельницу ГБ» и так далее.

Писатель делает вывод гораздо более жесткий по сравнению с создателями фильма и даже советскими пропагандистами:

Чем дольше я читаю весь этот бред (кампания продолжается месяц), тем все более объективной кажется мне эта картина. В массе мы действительно страшное, претенциозное, дурно воспитанное, невежественное – говно.

В советской передаче после показа «Русские пришли» Боровик делится со зрителями своими размышлениями по поводу увиденного:

Некто Довлатов – бывший главный редактор эмигрантской газетенки рассказывает о том, как прекрасно работал он в этой газете: кого хотел – хвалил, кого хотел – ругал. И какая это прекрасная свобода. Я оставляю на его совести, точнее, на его бессовестности рассказ о том, что, когда он работал в советской газете, то регулярно получал откуда-то сверху списки, кого сегодня надо хвалить, а кого надо ругать. Я только хочу обратить ваше внимание на коротенькое слово, которое как-то незаметно промелькнуло в тексте фильма: «бывший», «бывший» редактор газетенки. За что его выгнали – не знаю. Но думаю, может быть, как раз за то, что он не так и не того хвалил, не так и не того ругал, как этого хотелось бы его сионистским хозяевам. Его рассказ о свободе как-то не очень вяжется ни с этим словом «бывший», ни с тревожным выражением его глаз.

Во время монолога на лице самого Боровика печать брезгливой усталости, утомления от того, что он вынужден на всю страну говорить о людях такого сорта. По поводу психологических изысканий ведущего. «Тревожное выражение глаз» Довлатова имеет два объяснения. Во-первых, запись беседы совпала с уходом писателя из газеты. Как помните, после этого у него случился алкогольный срыв. Во-вторых, Довлатов честно пытался говорить на английском языке. Отношения с ним складывались драматически. К уже озвученному свидетельству Батчана можно прибавить воспоминания японского переводчика Довлатова Мицуёси Нумано. Весной 1982 года он участвовал в конференции, устроенной левым журналом Partisan Review, на страницах которого печатался и сам Довлатов. Писатель отметился на конференции выступлением:

Довлатов почему-то решил выступать по-английски, хотя можно было воспользоваться услугами переводчика. Я теперь совсем не помню, о чем он тогда говорил, но единственное, что ярко запечатлелось в моей памяти, – это то, с каким большим трудом и даже физическим напряжением он говорил по-английски, буквально с потом на лбу. Беспокоясь, удастся ли ему благополучно довести до конца свой доклад, я даже не мог сосредоточиться на отдельных его словах.

Словам мемуариста стоит верить. О своем непростом языковом опыте писатель упоминает в письме к Тамаре Зибуновой от 12 июля 1982 года:

На одном симпозиуме полчаса говорил по-английски и чуть не умер от напряжения.

«Довлат Горелов» и Довлатов как таковой совсем скоро объединяются. В № 4 журнала «Нева» за 1987 год напечатан очерк Геннадия Трифонова «Письма из подвала». Автор – ленинградский деятель, близкий к литературным кругам. Как и Довлатов, Трифонов какое-то время работал секретарем у Веры Пановой, написал предисловие к книге ее мужа, Давида Дара. О Пановой и Даре я подробно рассказывал в первой книге. Во второй половине 1970-х Трифонов отбыл срок по 121-й гомосексуальной статье УК РСФСР. Естественно, что публиковаться под своей фамилией ему запрещалось. Очерк в журнале – первый «именной» текст Трифонова – откровенная плата за «возвращение в литературу».

Начинается текст с упоминания известной нам передачи «Камера смотрит в мир», в которой рассказывалось о жизни в эмиграции бывших ленинградцев. Автор упоминает художника Игоря Синявина, издателя Константина Кузьминского. Присутствует и «незадачливый журналист Сергей Довлатов». Из названия очерка ясно, что в нем цитируются «письма оттуда». Предваряя выдержки из посланий Довлатова, автор рассказывает о нем читателю:

Охота к перемене мест вообще свойственна характеру Довлатова. Беспокойство же относительно выезда из страны овладело им к концу семидесятых годов. Причины, побудившие покинуть Родину, для меня и теперь туманны. Сергей был сыном интеллигентных родителей, происходил из семьи литераторов, где атмосфера подлинной культуры, подлинных ее ценностей и доброжелательства к людям доминировала над повседневностью. Среди своих сверстников он пользовался репутацией одаренного человека, пишущего интересные рассказы, имевшего литературный вкус, множество приятелей и отношениями с ними дорожившего. Он умел помогать друзьям, был великодушен к недругам. В общем, он считался добрым малым, никому не желавшим зла. Сергей очень хотел стать профессиональным писателем и с этой целью заводил знакомства в писательском мире. А писал при этом очень мало. Десяток-другой рассказов, иногда печатавшихся, иногда не печатавшихся – вот и весь его литературный багаж.

Как видим, характеристика благожелательная, хотя и несвободная от некоторой снисходительности. Не будем забывать, что очерк напечатан уже в перестроечное время: клеймить уже не нужно, приветствуется понимание и сочувствие. В том же номере «Невы» – окончание прогремевшего тогда романа Владимира Дудинцева «Белые одежды», бесповоротно и справедливо забытого в наши дни. Думаю, что очерк пришелся по душе родителю писателя, оценившего и согласившегося со словами о «семье литераторов». Благожелательность не мешает Трифонову обратить внимание на известный человеческий недостаток писателя:

Водился за Довлатовым один грех, который многие, относясь к Сергею снисходительно, называли слабостью: любил он выпить, часто сверх всякой меры, часто в компании случайной, часто просто сомнительной. Эта «слабость» губила, а точнее – убивала в нем художника, человека, гражданина. Пьянство грозило перерасти в хронический алкоголизм. И Довлатов решил бежать – от самого себя.

Упоминается, хотя и не называется «Новый американец». Здесь Трифонов идет вслед за Боровиком. У первого – «газетенка», очеркист говорит о «газетке». Переход к литературным делам Довлатова в Америке начинается с цитирования его письма:

У меня вышли три книги. Одна тоньше другой. Скоро выйдут еще. По-русски и по-английски. Переводы хорошие. Тиражи смехотворные. На русском языке тысяча – это уже много. При всем этом – какая известность, рецензии. Главное же – являешься тем, кто есть. Достигнута адекватность. Внутренне, повторяю, живем очень тяжело. Да иначе я уже и не смог бы.

Трудно принять эти строки за хвастовство Довлатова своими успехами. Но Трифонов увидел и поспешил с опровержением:

Попробуем разобраться в написанном Довлатовым. Известность? Она ведь бывает разная. Иногда полное забвение более утешительно, нежели известность. Рецензии? Читал я и их. Написаны они, так сказать, Ивановым для Сидорова по поводу Петрова. Американцы писателя С. Довлатова не знают. Они вообще мало кого знают и мало что хотят узнать нового, если это новое не носит характера политического скандала.

Разделавшись с сомнительной славой Довлатова, автор переходит к анализу его эмигрантских книг. И здесь, как догадываетесь, все не очень хорошо.

Читал я и книжки Довлатова. Все четыре. Пятую и шестую читать не буду. Одна из них называется «Соло на ундервуде». Уровень ее отвечает содержанию обывательского анекдота, собранных в кучу разнообразных баек о приятелях по совместным пьянкам. Написанное претендует на сатиру, прочитанное вызывает искреннее чувство обиды за человека, которого некогда знал и уважал. Смех в книжках Довлатова – какой-то вымороченный, остроты – плоские, герои и антигерои – убогие.

Но Довлатов, не справившись с художественной прозой, неплохо проявил себя в публицистике, освоив жанр «железный Миргород и его обитатели». Трифонов щедро цитирует его письма, касающиеся жизни русского писателя в Америке. А она нелегка. Из письма Довлатова от 1 сентября 1981 года:

Внешне жизнь покрыта довольно яркими завитушками. Покоя и стабильности нет. Лишних денег нет, и само это выражение, «лишние деньги», тут звучит безумно. Мы живем в иноязычной среде. Из-за этого случаются минуты полного бессилия. Этнические меньшинства здесь не в почете. Русские эмигранты – особенно. Хуже нас только пуэрториканцы. Китайцы уже значительно выше. Их тут целый город с бесчисленными ресторанами и школами каратэ, так называемый Чайна-таун…

…Негров, кроме больших городов, всюду давят. Это правда. А те за это режут белым глотки в Нью-Йорке. Именно там, где я живу. У меня два пистолета – большой и маленький. То есть – уличный и домашний. Лена ездит в метро с газовым баллончиком. Рейган клянется, что покончит с уголовщиной. Пока что самого Рейгана едва не застрелили…

В финансовом отношении дела чуть ли не хуже криминальной обстановки:

…Необходимо иметь какие-то сбережения. Допустим, сегодня я могу пригласить в ресторан тридцать человек. Но если я завтра сломаю ногу – это конец. Сутки в больнице – 400 долларов. И так далее. Лена, между прочим, собралась рожать. Она на шестом месяце. Недавно в метро потеряла сознание от жары. К врачу обращаться невозможно. Иначе будешь работать только на врача. Роды стоят две тысячи минимум.

Ну и рисуется картина полной деградации в культуре:

Быть меланхоликом считается верхом позора. Мещанство – непробиваемое. Читают только макулатуру. Все известные нам писатели – бедствуют. Воннегут мечтает научиться халтурить для кино. Стайрон написал «Выбор» ради денег. Книги Апдайка расходятся тиражами – 10–15 тыс…

Нас откровения Довлатова не удивляют, но в те годы подобные заявления не были, мягко говоря, типичными. Именно очерк Трифонова в «Неве», а не повесть или фильм заставили писателя переживать по-настоящему. Из воспоминаний Владимира Соловьёва:

Речь сейчас о Серёже, который многое принимал слишком близко к сердцу. Но никогда не видел Серёжу в таком отчаянии, страхе и панике, как в тот день, когда он узнал о публикации своих писем в питерском журнале «Нева». Эти письма с ламентациями и сетованиями по поводу эмиграции и здешней нашей жизни не просто компрометировали Довлатова в России, но и могли принести ему вред в Америке.

Когда совсем скоро встал вопрос о настоящем литературном возвращении писателя на родину, то влажный журнальный след еще не высох. Из письма Довлатова Андрею Арьеву от 1 марта 1989 года:

Печататься дома я, конечно же, хочу, амбиций чрезмерных у меня нет, просто я, откровенно говоря, не хотел бы проявлять инициативы в сторону «Невы», я считаю, что ими допущена неблаговидность по отношению ко мне, и никто никогда не попытался это дело ликвидировать.

Довлатов провел расследование и пришел к выводу, что его письма Трифонов позаимствовал у Валерия Грубина. С мнением мужа согласна и Елена Довлатова. Из ее письма Владимиру Соловьёву:

Это были письма к Валерию Грубину, другу Серёжи. У того оказался в родственниках, кажется отдаленных, некто Геннадий Трифонов. Мелкий окололитературный человечек, крошечного роста, невзрачный гомик. Его, кажется, взял на какую-то мелкую работу Дар – для обслуживания разнообразных нужд своей парализованной жены (Веры Пановой). Когда мы уже были в Америке, годы я не помню, примерно лет уже пять, этого Трифонова посадили именно за гомосексуализм. Серёжа, узнав об этом, активно принялся за его освобождение. Не буду здесь писать, куда и кому писал, с кем по этому поводу общался. Но какой-то шум поднял. Когда Г. освободили, ему нужно было как-то все-таки жить. А жить становилось все труднее. Я не знаю, на что он претендовал.

Однажды он оказался у своего родственника, друга Серёжи, Валерия Грубина. Под водку и необильную закуску были вынуты письма из Америки от Серёжи Довлатова. В которых он, иногда поддавшись настроению, писал грустные вещи о себе. И у Геннадия Трифонова возникла замечательная идея поправить свои дела и жизнь. Он выкрал письма у Грубина, состряпал гнусь в духе советских агиток о том, как эмигранту Довлатову плохо. Надрал цитат из писем и отнес в «Неву». Все это напечатали там. Серёжа ничего не знал. Пока это не дошло до «Либерти», где он зарабатывал немного на жизнь. Что-то он писал по этому поводу в объяснение.

Будем честны и заменим «иногда» на «почти всегда». Письма римских стоиков на фоне эпистолярного наследия Довлатова – образцы неуемного оптимизма и раблезианского жизнелюбия. Что касается разборок на службе, то писателю повезло, что штатные борцы с коммунистической заразой не успели познакомиться с его куда более сомнительными письмами. Из письма без даты Вадиму Белоцерковскому:

Получил твой комментарий к моему довольно несуразному произведению, все очень убедительно и толково. Может, ты действительно – большой человек и государственный ум? В конце концов, меня лично социализм с человеческим лицом более или менее устраивает, как и любой другой порядок, при котором не будет страха и зависимости.

Писатель прекрасно знал ситуацию, когда говорил о проблеме эмигрантской зависимости. Из письма тому же адресату от 29 октября 1984 года:

Что касается нью-йоркской жизни, то она во всех своих разделах и формах затухает, если не считать холуйства, которое вопреки всеобщему упадку – ширится, крепнет и превращается в доминанту нашей «культурной» жизни. Людей, которые почему-то еще не стоят раком, можно пересчитать уже даже не по пальцам, а по ушам. Откровенно говоря, я все еще этому удивляюсь. Мне казалось, что уж на Западе-то мы все станем прямыми, открытыми и храбрыми. Хотите верьте, хотите нет, но я знаю людей, которые в московских и ленинградских редакциях вели себя более смело и независимо, чем здесь. Это почти невероятно.

Довлатову хватало личной независимости для суждений, которые вряд ли одобрило бы начальство «Радио Свобода». Из письма Игорю Смирнову от 8 апреля 1986 года:

В отличие от большинства эмигрантов, меня национальная русская идея (как единственная жизнеспособная идеологическая тенденция) не так сильно пугает, как других. В истории были жуткие национальные государства, но и не менее жуткие интернациональные, так что слова ничего не значат, добро и зло в разное время называют себя самыми произвольными именами.

За такие речи, пусть и в письменном виде, объяснениями можно было и не отделаться.

Заключение

Одно из самых известных событий в жизни Довлатова второй половины 1980-х – ссора с Ефимовым, приведшая к полному разрыву отношений. О ней стало известно благодаря выходу тома переписки двух писателей в 2001 году. Первые шероховатости в общении можно найти в переписке за 1985 год. В ней нудные малоинтересные разборки по каким-то абсолютно третьестепенным поводам. Например, в письме от 10 ноября 1985 года Ефимов предлагает Довлатову обсудить «автомобильный вопрос», который, по его мнению, испортил их отношения. Ефимов отказался отвезти домой семью сводной сестры Довлатова. Он объясняет отказ в стиле своих романов: долго, нудно, с массой ненужных подробностей.

Вы могли заметить – среди прочих – одну мою физиологическую придурь: я должен выспаться после обеда, если вечером мне предстоит какая-то работа, требующая сосредоточенности. И это не то, что «Ефимов любит, видите ли, вздремнуть после обеда». Я могу продержаться и не заснуть (ценой большого усилия над собой). Но везти какого-то чужого, да еще с ребенком, по хайвею – это слишком опасно. Я давно взял за правило не делать этого и каждый раз, когда нарушаю правило, что-нибудь да случается.

В результате 9 ноября писатель позвонил Игорю Марковичу и отменил намеченный визит семейства Ефимовых к Довлатовым. В ответном письме от 12 ноября Довлатов поспешил успокоить своего издателя. Все прекрасно за исключением того, что семья погрузилась в бедность и болезни. Список горестей начинается с финансового отчета, жанра, столь ценимого Довлатовым:

Обстоятельства же мои – хуже некуда. Я перечислю только те, которые ясны и без подробностей, т. е. я отбрасываю Катины проблемы и муки, которым меня подвергает Донат. Так вот, с мая я зарабатываю в среднем 60–80 долларов в неделю, Лена – 100, минимум же, необходимый нам для скудной нищенской жизни – 400 в неделю. В результате срочных долгов у меня 4,5 тысячи, перспектив на «Либерти» нет, ни страховок, ни медикейда – нет, профессии, навыков, сбережений, богатых родственников – сами знаете…

Денежные проблемы семьи органично сочетаются с телесными недугами:

При этом Коля беспрерывно болеет, настолько, что мы забрали его из детского сада, мать две недели не вставала и не ела, и я думал, что она просто-напросто умрет, Лена валяется, скорчившись, в кресле, потому что ей нужно снова делать операцию, и так далее. Обстановка совершенно жуткая, поверьте мне.

Описание горестей заканчивается пассажем, в котором хорошо видно влияние Федора Михайловича:

Если Вы помните, я спросил, едете ли Вы только к нам, или еще и по другим делам в Нью-Йорк, как бывало раньше. Оказалось, что только к нам, часов, как я понимаю, на семь. Я-то двое суток бы с вами охотно просидел за столом, но представить себе всю эту картину: бездыханная мать, кашляющий сопливый Коля, обезображенная страданиями (нешуточными) Лена, и я, безработный здоровяк, семь часов беседую с гостями – да у меня бы припадок в конце концов случился.

В начале 1985 года Ефимовы переехали в Нью-Йорк. Как всегда, Игорь Маркович проявил деловую сметку, использовав друзей и знакомых в качестве бесплатных грузчиков. Довлатов входил в число этих волонтеров. Как бы по причине географической близости частота переписки с Довлатовым должна естественно снизиться. Одновременно предполагается рост количества личных встреч. Но Довлатов начинает избегать общения с Ефимовыми. Единственное, что их до поры связывало – издание «Чемодана». Практически весь сборник, за исключением рассказа «Куртка Фернана Леже», был напечатан в № 137 «Граней» в том же 1985 году. Глава «Эрмитажа» привычно через Довлатова попросил набор. Об этом писатель говорит в письме Владимовым от 24 сентября 1985 года. Попутно в нем Довлатов хвалит своего издателя:

Среди русских издателей в Америке Ефимов выделяется: а. своим демократизмом (на фоне «Ардиса»), б. своей порядочностью (на фоне «Руссики»), в. своей интеллигентностью (на фоне Габи Валка) и г. своей ответственностью (на фоне «Серебряного века»), и потому хотелось бы ему содействовать.

Конечно, и у него есть недостатки, но не буду уподобляться Собакевичу.

Перелом в отношениях связан с двумя причинами. Во-первых, личное общение привело к известному разочарованию. Вблизи Ефимов существенно терял в значительности. Накопленные за годы дружбы мелкие недомолвки, претензии и обиды переросли в нечто большее.

Вторая причина намного существенней. Довлатов все больше сомневается в своей литературной состоятельности в Америке. В Ефимове его раздражала непоколебимая уверенность в собственной писательской значимости.

Бывший старший товарищ пытался вызвать Довлатова на доверительный, открытый разговор. Довлатов всячески уклоняется. Их переписка того времени больше всего похожа на азиатский трактат о военном искусстве. Ефимов напористо наступает, требуя генерального сражения. В открытых разборках Довлатов изначально обрекал себя на поражение. У него отсутствовало чувство своей изначальной правоты. Он оправдывался, признавал собственные ошибки. Поэтому Довлатов уклонялся от решительного разговора. Он хочет, чтобы отношения после завершения совместных издательских проектов просто тихо угасли. При этом важно сохранить внутреннее равновесие, так как корни «дружбы» в ленинградском прошлом, которое при всех оговорках можно назвать общим. Из письма Науму Сагаловскому от 6 августа 1986 года:

У Ефимова при великом множестве недостатков (черств, скуп, лишен обаяния, ковыряет в носу, спесивый, глупый) есть и редкие достоинства – трудолюбие, эрудиция, упорство и т. д. И хотя отношения мои с ним кончены, я помню, что он много сделал для меня в жизни.

Но в итоге не выдерживает именно Довлатов. Ефимов осенью 1987 года говорит в письме о том, что он продал в Бостоне какой-то шведке экземпляр «Компромисса». Довлатов вцепился в эпизод, сделав его криминальным. Из письма Ефимову от 19 ноября 1987 года:

Вы пишете: «…одна высоченная шведка, покупая Вашу книгу, сказала, что впервые прочла ее по-шведски, а теперь хочет в подлиннике». Ввиду того, что единственная моя книга, изданная по-шведски – «Компромисс», означает ли это, что Вы все еще (седьмой год) торгуете Гришкиной собственностью?

Ефимов обвинение воспринял с азартом, завелся и решил ответить как писатель, показать, на что он способен в сатирико-эпистолярном жанре, призвав на помощь тень Гоголя. Письмо Ефимова от 25 ноября 1987 года:

Ну, душа Тряпичкин, спасибо тебе – потешил душу!

Знатно ты этого Ефимовского подловил. Любит чистеньким прикидываться, а сам?! Гришутку нашего седьмой год уже обирает. Немудрено, что парню концы с концами не свести. Только как же ты пишешь – «не мое это дело»? А чье же тогда? Ведь никакие Профферы его так не сумеют на чистую воду вывести, как мы. Это надо же! Торгует чужой собственностью и себе дома покупает! Нет, мы про это всем должны поведать, а не только в узком семейном кругу. Он, конечно, начнет изворачиваться. Станет говорить, что шведка не совсем так на своем корявом английском выразилась, а что она «впервые прочла этого писателя по-шведски» и не сказала, какую именно книгу. И что он, этот обдирала херов, только в 1982 году «Компромисс» в свой каталог вставил и немного продавал, чтобы вернуть себе то, на чем Гришутка его нагрел, а после этого уже стеснялся этого полиграфического урода выставлять на продажу. Но нас-то не проведешь! Кого это Гришутка наш нагревал? когда? Сами подметки на ходу режут, а на других валят.

Я так думаю: тут недавно шведского премьера Пальму убили, а убийц не нашли. И свидетели показали, что один из убегавших был с бородой. Так вот не Ефимовский ли это был? Думаю, он – больше некому. Так и передай дальше по кругу.

Нужно сказать, что попытка стилизации несколько затемнила смысл опровержения. Не совсем понятна аргументация: корявый английский язык незадачливой скандинавки переплетается с обвинением Поляка в некачественной издательской работе, к чему прибавляется туманное обвинение хозяина «Серебряного века» в каких-то неблаговидных действиях. В последующем, через полтора десятка лет, готовя переписку к изданию, Ефимов останавливается на версии, что Довлатов сам прислал экземпляры «Компромисса» на продажу в «Эрмитаж». Вопрос, кто прав в этом споре, излишен по простой причине: он всего лишь повод для окончательного прекращения отношений. Интересно, что в последующем диалоге Довлатов признает, берет на себя вину за многое, но продолжает утверждать, что Ефимов обманул Поляка. Из письма Ефимову от 20 января 1989 года:

Вы пишете, что я обвинил Вас в незаконной торговле «Компромиссом», который принадлежит Поляку и т. д. Позвольте мне совершенно открыто сказать, что я думаю по этому поводу. Я тогда считал и сейчас считаю, что Вы какое-то время продавали «Компромисс» незаконно, мне непонятно, что значит: «дюжина экземпляров, случайно выплывшая на складе», ведь «Компромисс», если не ошибаюсь, стоял у Вас в каталоге, и не один год. Короче, я был уверен, что Вы, печатая «Компр.» по Гришиному заказу, изготовили для себя какое-то количество экземпляров. При этом упаси Вас Господь думать, что меня это смутило, я сам абсолютно грешный человек, причем настолько, что нет, пожалуй, ни одного преступления, которого я не совершил бы, как минимум, в мыслях, а чаще – в действительности. Мою реакцию вызвали не какие бы то ни было операции с книгами, тем более что я согласен, Гриша мог изрядно до этого попортить Вам крови, но меня раздражало то, что Вы при этом одеваетесь в белые ризы, или как там это принято называть.

Довлатов как мог пытался объяснить Ефимову свое состояние и свою внутреннюю потребность в прекращении общения. Из письма Ефимову от 6 января 1989 года:

Двадцать пять лет назад Вы были первым и, говоря всерьез, единственным человеком, внушившим мне некоторую уверенность в своих силах – это с одной стороны. А с другой стороны. Вы на протяжении тех же 25 лет считали меня симпатичным, хоть и непутевым, человеком, каковым я и являюсь в действительности. Вашей роли, пышно говоря, в моей жизни я не забуду, и потому меня травмирует наша глупая ссора.

Как видите, писатель фактически воспроизвел свои слова из письма к Сагаловскому, опустив, естественно, места по поводу ковыряния в носу. Говоря о возможности возобновления отношений, Довлатов указывает на причину, делающую это невозможным:

Короче, если Вы считаете, что во всем я один кругом виноват, то по возможности простите и забудьте. Если Вы (что меня бы крайне изумило) считаете, что и Вы – не совсем ангел, тогда еще проще ликвидировать все это абсурдное безобразие.

Довлатов прав – «ангельская природа» Ефимова не позволила тому принять абсурдную мысль, что он может быть в чем-то неправым. Спустя два десятилетия в воспоминаниях Ефимов предпринял попытку объяснить городу и миру конец дружбы:

В свое время, ломая голову над тем, что могло заставить Довлатова порвать со мной, я совершенно исключал зависть из списка возможных мотивов. Его печатал журнал «Нью-Йоркер» и платил солидные гонорары, книги выходили в престижных американских издательствах и переводились на иностранные языки – о какой зависти ко мне, безвестному, могла идти речь? Но был один момент, который я упускал из вида. Ведь его детище, газета «Новый американец», и мое, издательство «Эрмитаж», возникли в одном и том же 1980 году. Однако газета продержалась всего полтора года, а «Эрмитаж» готовился отпраздновать пятилетний юбилей. И именно отказ Довлатова приехать на этот праздничный пикник показал мне, что все мои попытки восстановить отношения – на протяжении полугода – ни к чему не приведут.

Сложно как-то комментировать подобный психологический изыск. Чугунность мысли и невероятная человеческая слепота привели мемуариста к подобному заключению. Довлатов слишком хорошо видел игрушечность эмигрантской литературы, чтобы испытывать жгучую, разъедающую зависть к хозяину «Эрмитажа». Он завидовал, но иному – умению видеть и ценить собственную значимость, несмотря на все давление внешнего мира. Этим качеством обладал как Ефимов, так и еще один персонаж, о котором мы много говорили. Из последнего письма Довлатова Ефимову от 20 января 1989 года:

Правы Вы и в том, что я не люблю людей, которые «в ладах с собой, с жизнью, друг с другом», вернее – не «не люблю», а просто я завидую им, потому что сам я никогда ни с чем в ладах не был, но при этом хотел бы быть и веселым, и успешным, и вообще, быть похожим на Аксёнова. Зависть, как известно, не очень-то побуждает к добру. Вы правы, что я неудачник, и это даже не связано с конкретными обстоятельствами, не всегда плохими, потому что «неудачник» – это такое же врожденное качество, как рост или цвет волос – кому надо, тот всегда и во всем неудачник.

К автору нобелевского романа писатель апеллирует снова уже в следующем абзаце:

Никогда мне не дано было ощутить довольства собой или жизнью, никогда я не мог произвести впечатление человека, у которого все хорошо, к которому стоит тянуться, который располагает к себе именно своей успешностью, для простоты – тот же Аксёнов.

Анатолий Гладилин в книге воспоминаний приводит недатированное письмо к нему Довлатова, в котором снова возникает знакомая нам фигура:

Они самоутверждаются. Их отношение к Вам подкрашено социальным чувством. Огрубленно – содержание этого чувства таково: «Ты, Гладилин, знаменитость. С Евтушенко выпивал. Кучу денег зарабатывал. Жил с актрисами и балеринами. Сиял и блаженствовал. А мы копошились в говне. За это мы тебе покажем». Я не из Риги, я из Ленинграда (кто-то остроумно назвал Ленинград столицей русской провинции). Но и я так думаю. Или – почти так. И ненавижу себя за эти чувства.

Поразительно, что и Бродский, фигура огромная, тоже этим затронут. Достаточно увидеть его с Аксёновым.

Все те же комплексы. Чувство мальчика без штанов по отношению к мальчику в штанах, хотя, казалось бы, Иосиф так знаменит, так прекрасен… А подобреть не может.

Автор «Хроники времен Виктора Подгурского» объясняет читателю, что завидовать нехорошо, успех шестидесятников достигнут

…колоссальным трудом, массой нервов. Поймите, мы не печатались, мы пробивались. Каждую книгу надо было пробивать.

Не буду взвешивать «нервы» Гладилина и высказываться по поводу «колоссального труда», хотя тут есть о чем поговорить. Зависть Довлатова иного свойства. Он страдал от невозможности почувствовать себя состоявшимся писателем, быть свободным от мнения окружающих. Шестидесятники могли свободно, произвольно прочерчивать траектории своих судеб. В их случае линия всегда шла вверх, независимо от реальности, мнения окружающих, тиражей, рецензий и прочих незначительных вводных. Довлатов видел свою писательскую судьбу как поиск выхода из тупика, который приводил к следующей глухой стене.

Показательно, что перестройка и гласность не слишком повлияли на настроение Довлатова. Символичен в этом отношении «лиссабонский инцидент». Там в мае 1988 года прошла Вторая Уитлендская конференция под патронажем Мариу Соариша – президента Португалии. Собрались писатели в основном из стран Восточной и Центральной Европы, чтобы обсудить бурные перемены в политике и культуре. Разговор оказался таким же насыщенным и, если говорить просто, бестолковым. Русских писателей из Америки представляли Бродский и Довлатов. Из звезд можно отметить присутствие Сьюзан Зонтаг. Собравшиеся выступали с сумбурными речами, рассуждая о том, какая страна пострадала больше всех от советского тоталитаризма. Уклонившиеся от актуальной повестки также не радовали. Татьяна Толстая решила показать свое владение тонкими метафизическими материями, напомнив о талантливой книге талантливого автора:

Возьмите любого индивидуума в истории – его жизнь всегда определялась некими обстоятельствами, и тем не менее на протяжении тысячелетий люди ничуть не изменились, по крайней мере с первых шагов цивилизации. Одна из величайших книг в мире – Книга Экклезиаста, или Откровение Иоанна Богослова. Все, что нужно знать, вы там найдете. Она абсолютно современна. И в то же время абсолютно не современна, ибо вечна. Она красива, удивительно красива. Она оказывает волшебное воздействие на любого, кто начинает ее читать, настолько чудесное, что тот, кто ее прочел, уже не сможет ее забыть. Но это книга. Книга, которая просуществовала несколько тысяч лет. И едва ли имеет значение, кто ее написал, почему она была написана, в каких жизненных обстоятельствах и какими человеческими качествами обладал ее автор. Это книга. И важно только это. Божественный дар человечеству.

Затем ораторы органично перешли к теме вывода советских войск из Центральной Европы. Данилу Кишу не понравился тон выступления участников советской делегации:

В отношении наших советских коллег есть нечто весьма неприятное, и это меня очень расстраивает. Это чувство не покидает меня со вчерашнего дня, и сегодня я хотел удержаться от споров, но их учительский тон взывает к ответу. Я чувствую себя мальчишкой, которому Татьяна Толстая и Лев Аннинский растолковывают прописные истины. Мы говорим здесь о литературе, о Центральной Европе, а они заявляют, что, с советской точки зрения, Центральной Европы не существует. Этот учительский тон докучает мне.

Неожиданно для всех и, наверное, для себя Довлатов предложил свое личное покаяние. За все. И за танки, и за учительский тон:

Я вижу, что нас, русских, не слишком-то любят, потому что отождествляют с нашей военной мощью, с танками в Европе, с событиями в Афганистане, с вторжением в Чехословакию. Поначалу мне это казалось очень странным. Это обижало меня, и я считал это в высшей степени несправедливым. Однако теперь я начинаю понимать, в чем нас упрекают. К сожалению, я не все понял из того, что говорили Данило Киш, Чеслав Милош и Сьюзен Зонтаг. Но поскольку я родом из страны Достоевского, которого читал и хорошо помню, я должен отнести их слова и к себе. Я, как и другие, считаю себя писателем-одиночкой, но, к сожалению, вынужден отождествлять себя с имперскими замашками Советского Союза и – без рисовки – должен признать справедливость слов тех, кто обвинял нас в империализме. Тут есть и моя вина. В наш лексикон должно войти слово «покаяние». Эта идея очень мне близка. И хотел бы возразить, но чувствую, что надо включить эти слова в свое сознание.

Полагаю, что покаяние Довлатова носило более личный и, главное, превентивный характер. В итоге он сорвался. По свидетельству Рейна, Бродский нашел Довлатова в таком нетипичном для гостей португальской столицы месте, как в лиссабонском вытрезвителе. Из письма Израилю Меттеру от 2 декабря 1989 года:

Когда мне, извините, случилось запить в Лиссабоне, то меня купали в душе и контрабандой сажали в самолет два нобелевских лауреата – Чеслав Милош и Бродский. При этом Милош повторял: «Я сам люблю выпить, но тебе уже хватит».

Две конференции, в Лос-Анджелесе и Лиссабоне, два разных Довлатова. В 1981 году все проходило скромнее – без двух нобелевских лауреатов. Но там Довлатову было интересно. Он верил в свое писательское будущее, люди не вызывали отторжения. Он заранее готовился к выступлениям, вспомним его трюк с текстом, филигранно подогнанными цитатами из «Колонок…». Отсюда и эссе «Литература продолжается», и сохранившиеся впечатления, позже отраженные в «Филиале». В Португалии – помпезное мероприятие, с невнятной программой и чужими людьми. Контакты с советскими изданиями, возможность печататься на страницах журналов рождали не надежды, а сомнение. Довлатов полагал, что после открытия цензурных шлюзов в хлынувшем потоке эмигрантских авторов его книги рискуют потеряться, раствориться. Объективно они лишены двух составляющих успеха в глазах позднесоветского читателя – политической актуальности и смелой эротики.

В чем-то скепсис писателя был оправдан. Прижизненные публикации на родине не принесли ему большой известности. Имена Солженицына, Зиновьева, Аксёнова, Максимова звучали весомо, вызывая уважение и даже благоговение. Тогда возник новый жанр в публицистике. Эмигрантский автор давал интервью или писал статью, в которых высказывал глубокие суждения об экономике, о межнациональных отношениях, образовании, религии и сексуальном просвещении. Довлатов никого учить не хотел. Несмотря на все неудачи, реальные и мнимые, он чувствовал себя русским писателем и считал, что интересен исключительно в этом качестве. Из письма Арьеву от 6 сентября 1989 года по поводу возможного приезда на родину:

Я хотел бы приехать не просто в качестве еврея из Нью-Йорка, а в качестве писателя, я к этому статусу привык, и не хотелось бы от него отказываться даже на время.

К этому времени надежда на признание у «коренного» американского читателя окончательно растаяла. Вышедшие после многолетних мытарств «Наши» встретили достаточно прохладный прием у критиков. Вот показательный финал из отзыва Грегори Фили в Washington Post от 2 июля 1989 года:

Такая приверженность автобиографическому материалу может вскоре истощить творческий потенциал Довлатова, а ограниченность приемов устанавливает верхнюю планку его художественных достижений. Тем не менее в своей узкой нише автор он очень талантливый, и его новая книга доставит читателю настоящее удовольствие. Довлатов – лучший советский сатирик, опубликованный на английском после Владимира Войновича.

Слова об «очень талантливом» теряются на фоне «ограниченных приемов» и «узкой ниши». Да и лестное сравнение с Войновичем с присуждением почетного второго места не особо вдохновляло. Но желание вернуться на родину в качестве писателя исполнилось полностью. Как бы напыщенно это ни звучало, но Довлатов на родину вернулся только книгами. Зато навсегда…

Несколько слов о дальнейших судьбах некоторых из героев книги. Самая трагическая и писательская из них у Григория Рыскина. Еще при жизни Довлатова в 1986 году бывший его коллега по «Новому американцу» выпустил сборник повестей «Осень на Виндзорской дороге» в небезызвестном нам издательстве «Эрмитаж». Посмертная слава Довлатова заставила многих пробовать себя в «довлатовском жанре». Попытался это сделать и Рыскин. Он пишет «повесть с ключом» «Газетчик», которую я неоднократно цитировал. В 2010 году уже в Москве выходит его книга «Новый американец», также состоящая из повестей, включая ударного «Газетчика». Аннотация заманивает читателя:

Григорий Рыскин эмигрировал в Америку со свитой Довлатова. Сергей Довлатов, замаскированный под именем Амбарцумов, – один из главных героев его произведений. История довлатовской газеты «Новый американец», где было «не прибрано, как в хлеву, и весело, как в пивной», описана в хронике «Газетчик». Американская цензура, банкротство газеты, система предрассудков.

Слова о «свите Довлатова» не могут вызвать ничего, кроме недоумения, хотя где-то и понятны в качестве наивной рекламы. Автор очень рассчитывал на то, что книга будет прочитана и станет успешной. Этого не случилось. Рассказывает московский редактор книги Рыскина:

Он был связан с Довлатовым и выехал на этой волне вместе с ним. Он постоянно вел колонку в довлатовской газете «Новый американец». И мы выпустили книгу «Новый русский американец», сделали такую отсылочку к газете и к тому времени, чтобы люди понимали, о чем книга. Это был единственный сборник издательства «Рипол», который вышел в России. Прекрасные произведения. Мы когда читали, думали, что это будет бестселлером. Но книга опять не прозвучала. Ее не увидели ни критики, ни читатели. Всем, кому я давала читать из своего близкого окружения, отзывались о книге с восторгом. Все говорили, что он сильный писатель, настоящий, русский, большой. Он приехал в Москву, на книжную выставку, чтобы представить книгу. Но никакого интереса к нему не было. Он просто не попадал во время.

Не попав в свое время, писатель выпал из него. Осенью 2012 года Григорий Исаакович Рыскин покончил жизнь самоубийством, выбросившись из окна московской квартиры. К сожалению, и трагическая смерть ничего не изменила в жизни писателя Рыскина. Довлатовская посмертная слава – уникальное и, видимо, неповторимое явление в русской литературе.

Григорий Поляк – хозяин «Серебряного века» и друг Довлатова – умер в 1998 году. Он собирался написать воспоминания, но так и не успел. Читавшие «Иностранку» и представляющие, кто такой Фима Друкер, не удивлены.

Василий Аксёнов написал множество книг. В конце восьмидесятых попытался перейти на английский язык, написав роман «Желток яйца» (Yolk of the Egg), который остался незамеченным. В девяностые вместе с семьей переехал в Биарриц, где купил дом. Часто бывал в России. Раздавал и получал Букеровские премии. Настоящая, хотя и кратковременная слава пришла после отечественной экранизации его трехтомной «Московской саги». Ее писатель начал писать еще в Америке, на волне интереса к Союзу с прицелом на голливудскую экранизацию. Выпущенная в 2004 году 24-серийная «Московская сага» возродила интерес к прозе Аксёнова, последовали переиздания его книг, писатель стал медийной фигурой. Умер Аксёнов в 2009 году в Москве. Думается, что Довлатов в какой-то мере верно угадал с объектом своей писательской зависти.

Марк Александрович Поповский умер в толстовском возрасте в 2004 году. Он написал еще много. Однажды Довлатов в приступе раскаяния за «литературную клевету» написал Поповскому. У Марка Александровича хватило такта, чтобы рассказать об этом в статье с прекрасным в духе Чернышевского названием «К вопросу о нравственности». Статья объемная, ограничивать себя Поповский не любил. Начинается она с пассажа, не требующего особого развития:

В тех случаях, когда писатель становится всеобщим любимцем, когда ему посвящаются десятки восторженных статей-воспоминаний на родине и за границей, ставить под сомнения его нравственные принципы весьма рискованно.

Ясно, что Марк Александрович своим текстом присоединяться к десяткам авторов не желает. Он сравнивает Довлатова с Иваном Шевцовым – автором скандального романа «Тля» и с Валентином Катаевым – периода «Алмазного венца». Трех, мягко говоря, разных писателей объединяет то, что они авторы пасквилей.

Поповский не спешит жалеть себя. Он – джентльмен, поэтому сначала заступается за Елену Довлатову, которую супруг оклеветал в прозе:

Мы знаем ее детей, знаем суть ее нелегкой работы, благодаря которой она кормит свою семью. Писатель не скрывает: да, речь идет о ней, о его жене. И тем не менее он придумывает три мало приличных, оскорбительных для любой женщины варианта постельного знакомства. Каждому из нас случалось спорить и ругаться со своей супругой, но я не помню ни одного случая, когда бы литераторы пользовались своей профессией для унижения близкого человека.

Ход неплохой. Если писатель посмел унизить собственную жену, то что мог ожидать Марк Александрович? Он получил свой пасквиль – публициста Зарецкого, пусть и без деталей унизительного постельного знакомства. Оклеветанный полностью приводит письмо Довлатова от 7 июня 1988 года:

Уважаемый Марк Александрович!

За последние три года я из здорового, по моему мнению, человека превратился в довольно-таки больного, и это как-то повлияло на мой образ жизни, а следовательно, и на образ мыслей. Во всяком случае, я испытываю потребность написать Вам это письмо. Дело в том, что в двух сочинениях я позволил себе выпады и насмешки в адрес «героя», которому приданы Ваши узнаваемые черты. Иногда все это носило более или менее добродушный характер, но чаще – мелкий, злой и в каком-то смысле предательский. Ощущение низости по отношению к вам не дает мне покоя уже давно. Я считаю, что Вы имели все основания съездить мне по физиономии, но Вы не сделали этого и даже не отчитали меня, а, наоборот, вступились за меня в связи с публикацией отрывков из моих писем семилетней давности, опубликованных в «Неве», если я правильно понял тон Вашей статьи в «Панораме».

Короче говоря, я не прошу Вас простить меня и не жду ответа на это посланье, я только хочу сообщить Вам, что ощущаю себя по отношению к Вам изрядной свиньей.

Уважающий Вас Довлатов.

В качестве доказательства своей честности Поповский пришпилил фотографию письма Довлатова к основному тексту статьи. Автор статьи о нравственности вдумчиво соглашается с автором послания. Увы, статья написана уже после смерти Довлатова. Поэтому физически бить пасквилянта трудно. С другой стороны, Довлатов не так уж погряз в пороке, ибо все же написал покаянное письмо главной своей жертве. Тема поруганной чести жены писателя куда-то незаметно пропадает. В итоге Поповский напоминает читателям о необходимости соблюдать моральные законы, не скатываться до уровня почившего злопыхателя. В общем, публицист Зарецкий продолжил свою битву за правду и уважение со стороны демократического читателя.

Игорь Ефимов прожил после смерти Довлатова ровно тридцать лет, уйдя из жизни в августе 2020 года. Средний советский писатель превратился в среднего эмигрантского автора. При формальном арифметическом равенстве – несомненный шаг вниз. Но Ефимов в себе не разочаровывался. Он выпустил полдюжины романов, несколько философских книг, две книги афоризмов, написал киносценарий о жизни Льва Толстого. Наконец, Ефимов – автор двухтомника воспоминаний, которые я так щедро цитировал. Единственное, чем он привлек к себе внимание читающей публики, – скандальное издание переписки с Довлатовым в 2001 году. Ефимовы в итоге продают дом и переезжают из Нью-Йорка в Пенсильванию. В мемуарах писатель с несомненным душевным подъемом расхваливал и свой новый дом, и среду обитания. В частности, указывается на дешевизну фруктов и овощей в местных супермаркетах, два карточных клуба, озера для удачной рыбалки, спутниковую антенну, три спальни для гостей в доме. Ну и как мощный оптимистичный аккорд, после которого понятно – все получилось:

Рост благополучия семейства Ефимовых в течение их жизни можно было бы наглядно измерять ростом числа доступных им унитазов. В первом пристанище, в коммуналке на Разъезжей, к нашим услугам был один на двадцать жильцов, то есть одна двадцатая. В квартире на канале Грибоедова – один на пятерых.

В Энн-Арборе – два на пятерых. В Энгелвуде, когда дети разлетелись, а бабушка Марины умерла, – один на двоих. И наконец, в пятом пристанище мы стали обладателями трех унитазов на двоих.

Вряд ли унитазный пассаж нуждается в комментарии. Даже возможная ирония, хотя тексты Ефимова убедительно доказывают отсутствие этой человеческой и писательской опции, не снимает ощущения удивительного самодовольства и несокрушимого чувства собственной значимости. Можно было, по Льву Николаевичу, вывести простую дробь из знаменателя – представления Ефимова о своей роли в русской литературе, и числителя – реальной ценности написанного им. Но доверим окончательную оценку времени.

Компаньоны Довлатова по «Новому американцу» на момент написания книги были живы. Из них троих только Евгений Рубин написал мемуары, с которыми я познакомил читателей. Борис Меттер, как это ни странно, преуспел в сфере американского газетного менеджмента, что вселяет некоторые опасения по поводу будущности этой отрасли. К Довлатову как к человеку и писателю у него «сложное отношение», что, в общем-то, не странно. Из выступления Меттера на «Радио Свобода», посвященного 60-летию Довлатова:

Не понимаю, когда его называют великим писателем. Я читал все, что он написал, но я не читал ни одной интересной повести или романа или еще чего-то. Это был набор каких-то анекдотов и гораздо слабее написано, чем все то, что он написал в России. Как рассказчик, он был блестящий и в устном, и в письменном творчестве. Это все было так. При этом он любил конфликты, сталкивать людей.

Тут все понятно, включая неизвестные широкой публике романы Довлатова. Алексей Орлов продолжил журналистскую работу, не изменив своим честным правым взглядам. До недавнего времени он являлся последовательным трампистом. Желающие могут ознакомиться с его книгой «Черные рабовладельцы и другие американские истории», доказывающей, что в истории невольничества в Америке не все так однозначно. Недавно, в ноябре 2020 года, на странице Евгения Берковича «Мастерская» шло обсуждение открытого письма Виктора Фрумкина Александру Генису. Последний в статье, напечатанной в «Новой газете», высказал одобрение по поводу победы Байдена в президентской кампании. К дискуссии присоединился Алексей Орлов. Он рассказал интересную историю, одновременно связанную и со спортом, и с политикой:

Саша напомнил мне о совещании в редакции 22 февраля 1980 года, на котором он присутствовал. Эту дату помнит каждый живший в то время любитель хоккея. В этот день студенческая сборная США победила составленную из профессионалов сборную Советского Союза. Матч вошел в историю как «Чудо на льду». Как только игра закончилась, Женя Рубин позвонил в редакцию, чтобы сообщить об этом. Новость была встречена ликованием. Ликовали все, кроме троих. Довлатов, Генис и Вайль были раздосадованы: наши проиграли. Для них советские оставались «нашими».

И еще одна цитата из поста Орлова:

После того, как рухнул «Новый американец», моим контактам с Довлатовым и Генисом наступил конец, но их литературные творения не оставляли для меня сомнений в неприятии тем и другим «консервативной» Америки. Америку Рональда Рейгана они отвергали на корню. Довлатов и Генис бравировали тем, что не знают Америки и не хотят ее знать.

Орлов делает предположение, что Довлатов, скорее всего, на президентских выборах голосовал бы за Хиллари Клинтон. Как видите, споры, начатые сорок лет тому назад, не утихают и сегодня, когда одних из их участников уже нет в живых, а другие достигли более чем почтенного возраста. На мой взгляд, это неплохо и дает представление о накале страстей, когда-то бушевавших в редакции «Нового американца».

Пётр Вайль и Александр Генис вместе написали несколько прекрасных книг. Потом их дороги разошлись. Характерно, что и в «одиночном плавании» они не потерялись, оставшись яркими и талантливыми авторами. Генис написал замечательную книгу «Довлатов и окрестности». К сожалению, его соавтор своей книги о Довлатове не написал и уже не напишет. В 2009 году Пётр Вайль умер. Было ему ровно шестьдесят лет.

Почему я не написал о последних месяцах жизни Довлатова? Здесь есть несколько причин. Но самая главная – я этого не хочу. При всей мрачности жизни Довлатова его писательская судьба представляется мне светлой. Проблема в том, что писательская судьба начинается тогда, когда заканчивается человеческая жизнь. Так устроено в мире литературы. Я не пытался причесывать своего героя. Читатель видел его многие слабости и недостатки. На их фоне удивительны преданность писательству и самоотречение во имя слова. Довлатов не играл, искренне полагая, что его труд и страдания так и останутся фактами его личной биографии. Он относится к тем многим писателям, которым пришлось пережить неуспех. Считаные имена других – выловленных «потом» из потока времени невидимой и непонятной нам силой. Мы почему-то считаем, что они всегда занимали «свое место» в ряду великих. Это не так. Но писательская жизнь Довлатова продолжается поверх всех его сомнений и огорчений. Отдельные книги на родине выходили с начала девяностых. Но время Довлатова пришло в 1993 году, когда в «Лимбус-Пресс» вышел его знаменитый трехтомник. Прочитанные подряд рассказы и повести сложились в целое, которое увидели и оценили. Довлатов стал читаемым классиком сразу. Прошедие тридцать лет только подтвердили это положение.

Как известно, писатель поднимался в шесть часов утра, раньше всех других членов своей семьи. Довлатов садился в гостиной за пишущую машинку Adler. Долго в утренней тишине он пытается найти единственно правильные и точные слова. Самое лучшее для нас – не мешать ему.

Избранная библиография

Азов А. Поверженные буквалисты. Из истории художественного перевода в СССР в 1920–1960-е годы. М.: Издательский дом ВШЭ, 2013.

Аксёнов В. «Ловите голубиную почту…». Письма 1940–1990 гг. М.: АСТ, 2015.

Аксёнов В. Ожог. М.: Эксмо, 2006.

Аксёнов В. Скажи изюм. М.: Эксмо, 2007.

Аксёнов В. Таинственная страсть. Роман о шестидесятниках. М.: Семь дней, 2009.

Армалинский М. Вызволение сути / Эл. публикация: https://www.litres.ru/mihail-izrailevich-armalinskiy/vyzvolenie-suti/

Армалинский М. После прошлого. Стихи 1977–1981. Мичиган: Эрмитаж, 1982.

Армалинский М. Чтобы знали! Избранное. 1966–1998. М.: Ладомир, 2002.

Белоцерковский В. Путешествие в будущее и обратно. Повесть жизни и идей. М.: РГГУ, 2003.

Бобышев Д. Я в нетях. Человекотекст. Книга 3 // Семь искусств. № 48–56.

Войнович В. Автопортрет. Роман моей жизни. М.: Эксмо, 2010.

Довлатов С. Жизнь и мнения. Избранная переписка. СПб.: Звезда, 2011.

Довлатов С. Последняя книга. СПб.: Азбука, 2012.

Довлатов С. Речь без повода… или Колонки редактора. Ранее неизданные материалы. М.: Махаон, 2006.

Довлатов С. Сквозь джунгли безумной жизни: Письма к родным и друзьям. СПб.: Звезда, 2003.

Довлатов С. Собрание сочинений в 4-х томах. М.: Азбука-Аттикус, 2011.

Генис А. Довлатов и окрестности. М.: Астрель, CORPUS, 2011.

Генис А. Обратный адрес: автопортрет. М.: АСТ, 2016.

Гладилин А. Улица генералов. Попытка мемуаров. М.: Вагриус, 2008.

Глэд Д. Беседы в изгнании. М.: Книжная палата, 1991.

Ерофеев В. Жуть без названия // Русский пионер. 2015. № 6 (57).

Ефимов И. Архивы Страшного суда. М.: Азбука-классика, 2003.

Ефимов И. Без буржуев. Франкфурт-на-Майне: Посев, 1979.

Ефимов И. Как одна плоть. Ann Arbor.: Ardis, 1981.

Ефимов И. Кеннеди, Освальд, Кастро, Хрущёв. Мичиган: Tenafly, Эрмитаж, 1987.

Ефимов И. Связь времен. Записки благодарного. В Новом Свете. М.: Захаров, 2011.

Ефимов И. Связь времен. Записки благодарного. В Старом Свете. М.: Захаров, 2012.

Ефимов И. Эпистолярный роман. М.: Захаров, 2001.

Ефимова Н. Василий Аксёнов в американской критике // Вопросы литературы. 1995. № 4.

Клепикова Е., Соловьёв В. Быть Сергеем Довлатовым. М.: Рипол-Классик, 2015.

Ковалова А., Лурье Л. Довлатов. СПб.: Амфора, 2009.

Колдырев В. «Все на свете, кроме шила и гвоздя…». Воспоминания о Викторе Платоновиче Некрасове. Киев – Париж. 1972–1987 г. М.: АСТ, 2011.

Кренев П. Знак на шоссе // Ради безопасности страны. Л.: Лениздат, 1985.

Кузнецов С. Обретение стиля: доэмигрантская проза Василия Аксёнова // Знамя. 1995. № 8.

Ласкин С. Одиночество контактного человека. Дневники 1953–1998 годов. М.: Новое литературное обозрение, 2018.

Лимонов Э. История его слуги. Это я – Эдичка. М.: Мока, 1993.

Лимонов Э. Некрологи. Книга мертвых – 2. СПб.: Лимбус-Пресс, 2010.

Лиссабонская конференция по литературе: русские писатели и писатели стран Центральной Европы за круглым столом // Звезда. 2006. № 5.

Лэнг О. Путешествие к Источнику Эха. Почему писатели пьют. М.: Ад Маргинем, 2020.

Матич О. Записки русской американки. Семейные хроники и случайные встречи. М.: Новое литературное обозрение, 2017.

Орлова А., Шнеерсон М. Блеск и нищета «Нового американца» // Вестник. Балтимор. 2002. № 10–15.

Переписка С. Д. Довлатова с И. П. Смирновым // Звезда. 2021. № 9,10.

Переписка Сергея Довлатова с Ниной Берберовой // Звезда. 2016. № 9.

Попов В. Довлатов. М.: Молодая гвардия, 2010.

Поповский М. К вопросу о нравственности // Побережье. Литературный ежегодник. Выпуск 4. 1995.

Поповский М. Третий лишний. Он, она и советский режим. L.: Overseas Publications Interchange, 1985.

Рубин Е. Пан или пропал! Жизнеописание. М.: Захаров, 2000.

Рыскин Г. Новый американец. М.: Рипол-Классик, 2010.

Савицкий Д. Ниоткуда с любовью. Вальс для К. Рассказы. Стихи. М.: Радуга, 1990.

Сагаловский Н. Витязь в еврейской шкуре (Переписка с Сергеем Довлатовым) / Рукопись.

Самиздат Ленинграда. 1950–1980-е. Литературная энциклопедия. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

Сергей Довлатов: лицо, словесность, эпоха. Сборник статей. СПб.: Звезда, 2012.

Сергей Довлатов: Творчество, личность, судьба. Итоги Первой международной конференции «Довлатовские чтения» (Городская культура Петербурга – Нью-Йорка 1970–1990-х годов). СПб.: Звезда, 1999.

Суслов И. Рассказы о товарище Сталине и других товарищах. Мичиган: Tenafly, Эрмитаж, 1981.

Тополь Э. Элианна, подарок Бога. М.: АСТ, 2013.

Третья волна: русская литература в эмиграции. Мичиган: Ann Arbor. Ardis, 1984.

Трифонов Ю. Письма из подвала // Нева. 1987. № 4.

Усков Н. Ardis. Американская мечта о русской литературе. М.: Новое литературное обозрение, 2021.

Харитонов М. Стенография конца века. Из дневниковых записей 1975–1999 гг. М.: Новое литературное обозрение, 2002.

Цибульский М. Владимир Высоцкий в Сибири / Эл. публикация: http://vysotskiy-lit.ru/vysotskiy/biografiya/cybulskij-vysockij-v-sibiri.htm

Штерн Л. Дорога в Голливуд. Воспоминания о работе с Довлатовым // Искусство кино. 2003. № 4.

Примечания

1

Автор благодарен Науму Сагаловскому за указание на довлатовский характер рассказа.

Content

Михаил Хлебников
Довлатов и третья волна. Приливы и отмели

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Заключение

Избранная библиография

Примечания