Джоанна Куинн

Театр китового уса

Joanna Quinn The Whalebone Theatre

© Joanna Quinn, 2022

© Обаленская И., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

В оформлении переплета использованы иллюстрации: © sicegame, Design Projects / Shutterstock.com

* * *

Нэнси и Эби

Этим ревущим валам нет дела до королей!

Уильям Шекспир, «Буря»[1]

Акт первый

1919–1920

Последний день года

31 декабря 1919

Дорсет

Кристабель поднимает палку. Та удобно ложится в руку. Она в саду, ждет с остальными домашними, когда отец привезет ее новую мать. Слуги, одетые в форму, согревают озябшие пальцы дыханием. Грачи без энтузиазма каркают с деревьев, окружающих дом. На дворе последний день декабря, остаток года. День клонится к закату, а по двору, превратившемуся в болото из грязи и старого снега, топает в высоких кожаных сапожках трехлетняя Кристабель – маленький страж в застегнутом на латунные пуговицы зимнем пальто с мечом-палкой в руке.

Она размахивает палкой из стороны в сторону, наслаждаясь свистом – шух, ш-шух, как ложкой подбирает кусок грязного снега и подносит ко рту. Снег на языке такой же холодный, как цветы изморози на окне ее чердака, но менее цепкий. Вкус разочаровывающе никакой. Где-то слишком далеко, чтобы волноваться об этом, няня зовет ее по имени. Кристабель отмахивается от звука, единожды моргнув. На окраине сада она замечает жеманящиеся подснежники. Ш-шух, шух.

Отец Кристабель Джаспер Сигрейв и его свежеиспеченная жена в это мгновение едут в запряженном лошадьми экипаже по подъездной дорожке к родовому гнезду Джаспера, Чилкомбу – многокрышному, многотрубному, укутанному плющом поместью с неуклюжей атмосферой усталого величия. Его силуэт – множество просевших треугольников и пучки высоких труб; так он ежился на нависающем над океаном лесистом утесе четыре столетия, щурясь освинцованными окнами против морских ветров и исторического прогресса, всем своим видом выражая постепенный упадок.

Прислуга Чилкомба уверяет, что сегодня особенный день, но Кристабель находит его скучным. Слишком много ожидания. Слишком много опрятности. О таком дне не расскажешь достойную историю. Кристабель любит истории с мушкетонами и собаками, а не с женами и ожиданием. Ш-шух. Собирая последние подснежники, она слышит костяной хруст гравия под колесами.

Ее отец первым выбирается из экипажа – круглый и довольный, как выскочившая из стручка фасолина. Затем появляется нога в застегнутом на пуговицы сапожке, а следом – бархатная шляпа, из-под приподнятых полей которой ее хозяйка взирает на дом. Кристабель изучает обрамленное бакенбардами лицо отца. Он тоже смотрит вверх, на молодую женщину в шляпе, которая, все еще замерев на ступеньке экипажа, кажется много выше его.

Кристабель топает к ним по снегу. Она почти у цели, когда ее с шипением хватает няня:

– Что это у тебя в руках? Где твои перчатки?

Джаспер оборачивается.

– Почему ребенок весь в грязи?

Ребенок в грязи не обращает на отца внимания. Он ей не интересен. Сердитый, рассерженный человек. Вместо этого она приближается к новой матери, протягивая пригоршню грязи и лепестков подснежника. Но новая мать умеет принимать неуклюжие подарки – она в конце концов согласилась на бурное предложение Джаспера Сигрейва, круглого вдовца с хромотой и неусмиримой бородой.

– Для меня, – говорит новая мать, и в словах ее нет тени вопроса. – Как свежо.

Она спускается из экипажа и улыбается, а рука ее плывет по воздуху, пока не устраивается на голове Кристабель, будто та для этого и предназначена. Помимо бархатной шляпы, новая мать укутана в шерстяной костюм для путешествий и норковую накидку.

Джаспер поворачивается к прислуге и объявляет:

– Позвольте представить мою новую жену, миссис Розалинду Сигрейв.

Раздаются аплодисменты.

Кристабель кажется странным, что новую мать зовут Сигрейв, как и ее. Она смотрит на грязь в своей руке, а затем переворачивает ее, позволяя комку шлепнуться на сапоги новой матери, чтобы посмотреть, что случится.

Розалинда отходит от угрюмой девочки. Дитя без матери, напоминает она себе, растет без женского воспитания. Она размышляет мельком, что стоило бы привезти лент для спутанных черных волос или черепаховый гребень, но тут к ней подходит Джаспер и ведет к дверям.

– Наконец привез тебя сюда, – говорит он. – Чилкомб не в лучшем состоянии. Раньше у входа были роскошные кованые ворота.

Пересекая порог, он говорит о сегодняшнем праздновании. Жители деревни рады ее прибытию, за домом возвели шатер, к вечеру запекут свинью, и все будут кружками с элем провозглашать тосты за их брак. Затем он подмигивает, пыжась в твидовом костюме, а она гадает, что он имеет в виду этим прикрытием одного глаза, этой постановочной гримасой.

Розалинда Сигрейв, урожденная Эллиот, двадцати трех лет, описанная в апрельском выпуске «Татлера» за 1914 год как «собранная лондонская дебютантка», проходит сквозь каменную прихожую Чилкомба в отделанную деревянными панелями комнату, что возносится вверх, как средневековый рыцарский зал. Это полая воронка, тускло освещенная дрожащим пламенем свечей в латунных настенных рожках, а в воздухе стоит затхлость пустой часовни, затерянной в стороне от дороги.

Странное чувство – входить в чужой дом, зная, что в нем твое будущее. Розалинда оглядывается, пытаясь осмотреть его до того, как он заметит ее. В задней части зала камин: большой, каменный и незажженный. Над ним висят скрещенные мечи. Мебели немного, и та, вопреки надеждам, не кажется ей привлекательной. Резной дубовый сундук с железными скобами. Доспехи с копьем в металлической руке. Напольные часы, линяющая рождественская ель и рояль, украшенный вазой с лилиями.

Она знает, что рояль – свадебный подарок от мужа, но он стоит в стороне, под чучелом оленьей головы. Со стен вокруг топорщатся головы других животных – львов и антилоп со стеклянными глазами, свисают гобелены с профилями людей, размахивающих стрелами. Синий на гобеленах выцветает последним, и когда-то бодрые изображения битв превратились в траурные подводные сцены.

Справа от камина изогнутая деревянная лестница ведет на верхние этажи дома, тогда как по обе стороны от нее истертые персидские ковры ведут сквозь арки в темные комнаты, которые ведут к другим проходам в темные комнаты, и так далее, до бесконечности. Она делает шаг вперед, и каблук сапога задевает за ковер. На время приемов ковры придется убирать, думает она.

Джаспер появляется рядом. Он разговаривает с дворецким.

– Скажи-ка, Блайз, мой заблудший братец приехал? Не удостоил нас своим появлением на свадьбе.

Дворецкий едва заметно качает головой, потому что так Чилкомбом и управляют – жестами настолько знакомыми и истершимися, что они стали отсутствием жестов – ощущением, что чего-то не хватает, отпечатком окаменелости, оставшейся на камне.

Джаспер фыркает, обращается к жене:

– Горничные проводят тебя в твою комнату.

Розалинду ведут по лестнице мимо вереницы картин мужчин в воротниках, ради запечатления на портретах замерших во время охоты и умостивших утянутые в чулки ноги на еще теплые тела кабанов.

Кристабель следит из угла. Она устроилась за деревянной стойкой для зонтов в виде индийского мальчика – его протянутые руки образуют кольцо, в котором оставляют зонты, стеки и трости отца. Она ждет, когда новая мать пропадет из виду, а затем бежит к задней лестнице, спрятанной от глаз за основной. Та ведет вниз, в царство слуг: кухню, судомойку, кладовки и подвалы. Здесь, в корнях дома, она может спрятаться и изучить свои новые сокровища: палку и полумесяцы грязи под ногтями.

В этот день под лестницей шумно, а выложенная плиткой кухня кипит. Слуги радуются вечерним празднованиям, переживают о свадебном приеме, делятся слухами о новой жене. Кристабель заползает под кухонный стол и прислушивается. Вспышками молний сознание освещают интересные вещи: любимые слова вроде «лошади» или «пудинга»; голоса, которые она узнает среди гама.

Ее внимание привлекает Моди Киткат, самая молодая горничная:

– Возможно, у мисс Кристабель скоро появится братик.

Кристабель не видела, чтобы из экипажа выходил братик, но, возможно, он приедет позже. Она будет ему очень рада. Играть и драться.

Она радуется и горничной Моди Киткат. Они обе спят на чердаке и вместе учат буквы. Кристабель часто просит Моди написать имена знакомых ей людей на конденсате чердачных окон, и Моди слушается, со скрипом выводя пальцем слова – М-О-Д-И, С-О-Б-А-К-А, Н-Я-Н-Я, П-О-В-А-Р-И-Х-А, чтобы Кристабель могла собственным пальчиком повторить их путь или стереть, если они ей не нравятся. Иногда по ночам, если Кристабель видит сон из тех, что заставляют кричать, Моди приходит навестить ее, гладит по голове и говорит: ш-ш-ш, малышка, ш-ш-ш, не плачь.

В кухне Повариха говорит:

– Наследник поместья, а? Будем надеяться, у Джаспера Сигрейва еще остался порох.

Следует взрыв смеха. Мужской голос кричит:

– Если у него не выйдет, я возьмусь попробовать!

Еще смех, грохот, что-то падает. Рев слуг от этого непонятного диалога грохочущей волной накрывает Кристабель. Она решает писать буквы палкой, обводит круг в муке на выложенном каменными плитами полу, круг за кругом. О. О. О. О. Ей редко удается провести время вдали от докучливой няни, поэтому нельзя его терять. О. О. О.

О значит «ох». О значит «охнетКристабельчтотыопятьнатворила».

Наверху на первом этаже Розалинда сидит у туалетного столика в своей новой спальне – хотя ее едва ли можно назвать новой, настолько все в ней кажется древним. Это комната с агрессивно-скрипучими полами и хрупкой мебелью из красного дерева, освещенная закопченными масляными лампами: коллекция предметов, что не выносят прикосновений. Она слышит доносящийся откуда-то смех и чувствует, как на плечи опускается напряжение. За спиной стоит горничная, расчесывая чернильно-темные волосы Розалинды, а другая распаковывает ее чемоданы, аккуратно достает нижнее белье, сложенное в надушенные атласные подушечки. Розалинда чувствует, как ее изучают, оценивают. Она жалеет, что не может сама распаковать собственный багаж.

Розалинда ловит свое отражение в зеркале туалетного столика, берет себя в руки. У нее бойкое лицо любимого ребенка. Широкие глаза, вздернутый нос. К ним прилагается самовыученная привычка складывать руки под подбородком, будто ее обрадовали неожиданными подарками. Так она сейчас и делает.

Она справилась, несмотря ни на что; она должна в это верить. В Лондоне ходили неприятные слухи. Намеки на неразумные связи. Предположения, что она испортила свои шансы, переборщив с ухажерами. Но все те мужчины позади. Один за другим все очаровательные мальчишки, с которыми она танцевала, гуляла и ужинала, пропали. Сперва это было ужасно, затем стало привычно – что было хуже, чем ужасно, но не так утомительно. Через некоторое время это стало обыденностью. Махая, они уезжали на поездах и сходили в землю в местах с чуждыми именами, что со временем стали привычными: Ипр, Аррас, Сомма.

Годы войны стали болезненно монотонным временем, которое Розалинда провела, сидя в жестком кресле, пытаясь закончить вышивку, пока мать озвучивала имена подходящих молодых людей, которых «Таймс» помещал в списки погибших или пропавших без вести. В газетах писали о «лишних женщинах» – миллионах старых дев, которые никогда не выйдут замуж из-за недостатка подходящих мужей. Розалинда вырезала из журналов изображения молодых жен из общества и вклеивала в альбом счастливых беглянок. Она боялась, что превратится в затянутый в черное реликт, как собственная мать-вдова: одинокая женщина, суетящаяся над чашечками и маленькими собачками с обезьяньими мордочками, попавшая в ловушку корзиночек с вязанием и капризных скамеечек для ног.

Даже когда кончилась Великая война, праздновать было не с кем. Те немногие приемлемые мужчины, что все-таки вернулись домой, проводили приемы, обмениваясь рассказами о битвах с крепкими девушками, что тоже носили форму, пока Розалинда подпирала стену с пустой карточкой для танцев. Так что встреча с Джаспером Сигрейвом, вдовцом, ищущим молодую жену, которая родит ему сына и наследника, будто открыла ей маленький проход, через который она могла проползти в наполненный апельсиновым светом день свадьбы, где ее будет ждать собственный дом.

И вот она здесь. Она добралась. Зимняя свадьба – не идеальная, но все же свадьба. Несмотря на назальные проблемы жениха. Несмотря на то, что он настоял на тряской поездке в экипаже. Несмотря на то, что вид за окном дребезжащего экипажа дергался вперед и назад, будто задник держали неумелые работники сцены. Несмотря на скребущее, сжимающее сердце чувство. Все это можно исправить.

Розалинда поднимает новые бриллиантовые серьги к ушам. Она следит, как одна из горничных выкладывает ее шифоновый пеньюар цвета слоновой кости, аккуратно расправляя его на кровати со столбиками, поверх высокого матраса, как в сказке о принцессе на горошине. За темнеющим окном трещит костер, переговариваются прибывающие жители деревни, и разносится насыщенный, жженый запах запекающегося мяса.

Кристабель стоит в саду у костра, не отрывая глаз от молочного поросенка на вертеле, зависшего над пламенем с красным яблоком во рту. В правой руке она держит палку. Левая в кармане пальто – пальцы перебирают найденные под лестницей новые сокровища: обрывок газеты и огрызок карандаша. Ее будто успокаивает возможность касаться этих мелочей.

Ей слышно, как няня носится по дому в ее поисках, рассерженный нянькин голос проносится над головой, как лай собачьей своры. Кристабель знает, что будет дальше. Ее отведут наверх в комнату и оставят без ужина в наказание за исчезновение. Свечу задуют, а дверь запрут. Чердак покроется тенями и бесконечными углами: изменчивая чернота, расчерченная медленно двигающимся прожектором лунного света – огромным глазом без век.

Кристабель проводит большим пальцем взад-вперед по шершавой коре палки, как будет делать потом, лежа на узкой кровати – будто оборачивая то время, когда ей не разрешено больше возиться. Совсем маленькой она возилась, и няня одевала ее в курточку с рукавами, которые завязывались на спине, чтобы она не могла выбраться из постели. Больше она возиться не собирается.

Под подушкой она прячет разные палки, несколько камней с лицами и старую открытку с собакой короля, которую нашла под ковром и назвала Собакой. Она может выложить их в ряд, накормить ужином, заставить разыграть представление и уложить в кровать. Она может защитить их и погладить по головам, если им приснятся кричащие сны, удостовериться, что они не сойдут на холодный деревянный пол.

Она садится на корточки возле клочка укрытой снегом земли и палкой пишет буквы. Е. Е. Е. Она слышит, как няня говорит:

– Бога ради, вот она. Возится в снегу, вся запачкалась.

Кристабель нравится слово «снег». Она шепчет его себе под нос, затем продолжает свою работу, свой ежедневный труд: обводит буквы, создает слова, обретает имена.

С-Н-Е.

Следующим утром

1 января 1920

Новый год, новое десятилетие, новый дом, новый муж. Новый, как новая булавка. Разве мама не говорила что-то о новых булавках? Розалинду будто булавкой пришпилили к простыням брачной постели. Позвоночник окаменел, будто у скелетов динозавров в лондонских музеях. Она застыла на месте. Экспонат. Горничные в белых чепчиках приходят и уходят, зажигая огонь и распахивая шторы, деловые и далекие, как чайки. Сквозь окно Розалинда видит, как размахивают ветвями голые деревья.

Джаспер сказал, что ей может потребоваться время привыкнуть к роли жены, так как она молода и быть с мужчиной ей внове. (В голове мелькает картинка – августовский вечер неподалеку от лодочного сарая с Рупертом, когда его усы кололи ей шею, как проволочная шерсть, – она отбрасывает ее.) Джаспер верит, что со временем она освоится с супружескими обязанностями. Познакомится с незнакомым. Она совсем не двигается, потому что кажется невероятным, что те незнакомые действия существовали в этой комнате, бок о бок с такими неуклонно обыденными предметами, как серебряная щетка для волос и прикроватная лампа.

Горничные приносят ей завтрак, устраивают на подносе поверх ее пухового одеяла непривлекательный натюрморт: горка из желеподобной яичницы-болтуньи в изгибе сосиски. Она накрывает поднос салфеткой и тянется за своим стеклянным опрыскивателем: пш, п-шшшшш, и в воздухе повисает туман одеколона «Ярдли».

Горничные подходят и зовут, подходят и зовут. Розалинда слышит, как собственный голос выводит подходящие для них слова.

– Нет аппетита. Большое спасибо.

Горничные принимают слова и уносят вместе с несъеденным завтраком. За китайской ширмой в углу комнаты скрыта спиральная лестница, которой они могут пользоваться, чтобы приходить и уходить из комнаты, минуя дверь.

Вскоре ей придется заняться делами. Она должна прилично одеться и сделать то, что от нее ждут. Она должна быть – как сказал Джаспер? В темноте его голос ужасно громко звенел в ушах, будто голос гиганта, – она должна быть молодцом. Розалинда смотрит на висящий над кроватью гобеленовый полог в поисках узора, который изучала прошлой ночью. Он спрятан в крупном узоре, будто кривоватое лицо, снова и снова смотрящее в ответ.

Снова появляются горничные с ворохом одежды и белья. Они хотят нарядить ее и сделать красивой. Мужчины раньше говорили ей, что она красива. Они восхищались ею и рассказывали о своих бьющихся сердцах, а она чувствовала ликование, восхищение. Она никогда не представляла, что то, что они называли любовью, будет включать столь непристойные действия. Грубый вес и бездыханные усилия. Гора плоти, пахнущей портвейном и табаком, выдавливающая воздух из ее тела, пока она не лишалась способности дышать. И боль: чистая белая боль, сверкающая звездами за веками. Нет, к любви это не имело отношения.

Приближается горничная.

– Мистер Сигрейв уехал в Эксетер по делам лошадей, мэм. Он надеется, вам понравится первый день в Чилкомбе.

Розалинда кивает. Слов у нее не осталось. Она пуста, как лист бумаги на хрустких простынях.

Горничная приближается, пересекая скрипучий пол.

– Мы виделись вчера, мэм. Вы можете не помнить. Я Бетти Бемроуз. Я буду вашей личной горничной. – Розалинда опускает глаза и обнаруживает, что горничная, удивительное дело, положила ладонь поверх ее. – Возможно, мне стоит набрать ванну, мэм? Вы кажетесь выжатой.

Розалинда изучает озабоченное лицо Бетти под белым чепчиком. Оно круглое и веснушчатое, а тяжесть ее руки удивительно успокаивает.

Бетти продолжает:

– Есть масла для ванной, мэм. Кажется, вы привезли их с собой. Они вас мигом на ноги поставят.

– Розовое, – говорит Розалинда. – Розовое масло.

– Замечательно.

– Мне подарил его дорогой друг. Он был офицером. Погиб во Франции.

– Там много погибло, – говорит Бетти, направляясь к ванной комнате. – Муж моей сестры был убит в Галлиполи. Его так и не нашли. Я заранее велела принести для вас горячую воду, мэм, так что надо только добавить масло.

– У моего друга – у него были веснушки, как у тебя.

– Не может быть!

– Он был очарователен.

Бетти снова появляется в дверях ванной комнаты.

– Пока вы принимаете ванну, я сменю белье на кровати. И добавлю угля в камин. Мы зажигаем камины наверху, только когда в комнатах живут, поэтому они не сразу разгораются.

– Он однажды пригласил меня в «Уолдорф». Ты слышала о нем?

– Не думаю, мэм.

– Туда ходят прямо-таки все.

Бетти подходит к кровати и аккуратно откидывает покрывало.

– Позвольте помочь вам, мэм.

Розалинда хватается за руки девушки и позволяет отвести себя в соседнюю комнату, где перед слабо разожженным камином ждет чугунная сидячая ванна, на дне которой плещется тонкий слой пахнущей розами воды.

Сидя на ступеньке у двери в кухню, Кристабель крепко сжимает в кулаке палку и пишет в пыли. Б-Р-А-Т-И. Б-А-Т-И-К.

– Попробуй еще раз, – говорит Моди Киткат, проходя мимо с корзиной грязного постельного белья. – У тебя ведь почти получается.

Новая миссис Джаспер Сигрейв, омытая и помазанная, покидает свою комнату и спускается вниз. Она не знает, чего от нее ожидают. Ее муж уехал, а она не представляет, как вызнать, когда он вернется. От матери прибыло письмо с напоминанием о важности установления авторитета перед прислугой, и Розалинда боится, что вопросы о нахождении мужа не улучшат ее образ в глазах домашних.

Тем не менее она принимает несколько руководящих решений по ряду вопросов: сосиски отвратительны и подходят только собакам; необходимо установить современную ванну; рождественскую ель необходимо выбросить вместе с лилиями (мать всегда говорила, что лилии напоминают ей о крайне очевидных женщинах). Также: нужно срочно купить граммофон, а угрюмой дочери ее мужа необходима французская гувернантка. «Ты, – пишет мать Розалинды с наклоном вперед, – новая метла в доме! Твердая и уверенная!»

Несмотря на инструкции матери, Розалинда с трудом отдает приказы слугам-мужчинам, многие из которых, как и дворецкий Блайз, по возрасту годятся ей в отцы. Однако она молодая жена, и должна быть такой. Разве не читала она в «Леди», что «мужчины против воли поддаются чарам невинной инженю»? «Будь элегантной, – продолжал журнал, – и немного избалованной, но не скучающей».

Розалинда опирается на рояль рядом с фотографией своего нового мужа. Ей нравится фраза «новый муж», она кажется волнующей, будто подарочная коробка, шуршащая оберточной бумагой. Ей нравится использовать эту фразу, пусть даже она избегает смотреть на фотографию. Новый муж. Элегантная, не скучающая.

Проходит день. Проходят другие, очень похожие дни.

Розалинда подписывается на журналы и вырезает картинки с предметами, необходимыми ей в новой жизни, – шляпами, мебелью, людьми – или помечает их в списке. Рядом с ее спальней небольшая комната, будуар, в котором есть все, необходимое хозяйке дома: декоративный столик, за которым можно пить чай, письменный стол с откидной крышкой, нож для писем с ручкой из слоновой кости. Розалинда сидит за столом и перебирает журналы как шахтер в поисках золота.

С помощью экономки миссис Хардкасл она заказывает самое необходимое – шелковые наволочки, кремы для рук – и принимается ждать. Если встать на галерее лестницы второго этажа, можно смотреть вниз, на холл прихожей, известной как Дубовый зал, чтобы сразу увидеть, не доставили ли что-нибудь. Она обнаруживает, что после фразы «Я решила немного прогуляться» топчущиеся рядом слуги обычно пропадают. Но если они продолжают топтаться, ей тогда приходится действительно отправляться на небольшую прогулку.

Чилкомб имеет скромные размеры, всего девять спален, но строили и достраивали его таким непостижимым образом, что добраться до каждой части непросто. Жители и прислуга вынуждены пускаться в длинные путешествия по извилистым коридорам с изменяющейся кривизной, уклончивым, как палуба корабля. Часто встречаются неожиданные ступени, внезапные площадки. Окна узкие как бойницы, а каменные стены под пальцами сочатся влагой.

Розалинда выходила бы на улицу, но мир снаружи кажется неприступным. В Лондоне природа была причесана в парки. В сумерках фонарщики длинными жердями зажигали фонари, стоящие вдоль дорожек, оживляя золотые кружки по всему городу. Но в Дорсете темнота опускается так плотно, что будто падаешь в угольный подвал. Нет музыкальных подмостков или статуй. Только мрачные леса и несколько акров поместной земли, служащей домом только древним деревьям с изгородями вокруг стволов, будто каждое из них – последнее в своем роду. Один засохший дуб настолько одряхлел, что ветви ему удерживают металлические подпорки. «Почему бы не позволить ему умереть?» – размышляет Розалинда. Он крайне уродлив; користая оболочка самого себя, распятая, как человек, прикованный к стене в подземелье.

Позади дома находится двор, огражденный кирпичными хозяйственными постройками: прачечной, сараями и конюшней. К ним примыкает кухонный садик, за которым следит бродящий туда-сюда с тачкой садовник. Иногда с ручек дверей свисают мертвые фазаны или зайцы. Слуги тихо переговариваются со смехом. Розалинда смотрит из окна площадки второго этажа, стараясь оставаться незамеченной.

В миле от дома расположена деревня, Чилкомб-Мелл, но, когда Розалинда и Джаспер ехали с железнодорожной станции и проезжали мимо нее, она заметила только несколько домиков с соломенными крышами, пару магазинов, церковь и паб. Деревня показалась ей полузаброшенной; здания сгрудились в долине, будто съехали с ее склонов во время лавины. За деревней параллельно береговой линии бежит гребень плоскогорья – его крутой склон беспорядочно венчают деревья и доисторические курганы. Он известен как Хребет и служит преградой от остального мира. Кто же ее здесь найдет?

Во время ухаживания Джаспер сказал ей, что Хребет считают тем самым холмом, на который великий старый герцог Йоркский водил строем свои десять тысяч солдат[2].

– Боже правый, и зачем он это делал? – спросила она, зная, что не такого отклика он ждал. Его ухаживание главным образом состояло из подношения исторических фактов, схожего с тем, как кот приносит хозяину мертвых мышей, несмотря на непостижимое отсутствие успеха. Даже в начале их отношений была неловкость: ощущение натянутых улыбок и маленьких неприятных жестов отчуждения.

Однажды утром раздается стук в дверь ее будуара, и Розалинда спешит ответить, ожидая увидеть Бетти с последним приобретением. Вместо этого на пороге стоит полный мужчина с бородой в твидовых брюках-гольф. Розалинда сильно удивлена, ведь она уже умудрилась совершенно отделить физическую сущность Джаспера Сигрейва от фразы «новый муж».

– Слышал, ты занялась покупками, – говорит Джаспер.

– Немного. Боже, зачем ты стучал? Разве мужу нужно стучать?

– Могу без этого, если тебе удобно.

– Это просто кажется… – Розалинда понимает, что не так представляла себе воссоединение мужа и жены. Разве не должен он влететь в комнату, объявляя, что ужасно по ней скучал? Не должен принести безделушки в подарок? Разве это не улучшит ситуацию, и значительно?

– После обеда выгуляю Женевьеву, – говорит Джаспер. – Полагаю, ты не захочешь присоединиться?

– Это лошадь? Разве не идет дождь?

– Несильный. Неважно. Увидимся за ужином.

– Я никогда не умела обращаться с лошадьми… – и тут она заминается, не зная, как обратиться к нему, – Джаспер. Дорогой.

Джаспер тянет себя за бороду, а затем наклоняется, чтобы колюче чмокнуть ее в щеку.

– Неважно, – повторяет он и направляется вниз.

Она призывает Бетти, чтобы та набрала ей ванну перед ужином. Бетти щебечет, выкладывая шелковое вечернее платье цвета нильской воды – длинное, тонко плиссированное, с бисером по боковым швам, – за что Розалинда благодарна. Это помогает ей успокоить разум, взбудораженный появлением Джаспера. Она расслабляется в душистой воде и наслаждается болтовней Бетти на фоне: обручение сестры, планы на день рожденья.

– Твой день рожденья – сколько тебе исполнится лет, Бетти?

– Двадцать три, мэм.

– Мы одного возраста.

– Хотела бы я быть одного размера, мэм. Вы в этом платье будете красивы, как картинка.

Розалинда опускает взгляд на собственные белые руки.

– Нам, возможно, придется ушить платье, Бетти.

– Вас снова мутит от еды, мэм? Какая жалость. Полагаю, вы скучаете по жизни в Лондоне. Я знаю, что матушка часто пишет вам.

Розалинда подозревает, что ее мать не одобрила бы такие личные разговоры с прислугой. Она представляет, как та склоняется над письменным бюро, строча: «Роль жены в подчинении мужу! В бытии подмогой, вдохновением и советчиком!»

– Мама пишет мне каждый день, – говорит она. – Я единственный ребенок.

– Она, должно быть, очень гордится, что вы столького добились, – говорит Бетти.

Роль жены, думает Розалинда. В подчинении. Элегантная. Не скучающая. Она крутит эти слова в голове во время молчаливого ужина в темной красной столовой и ожидания в спальне после, и даже потом, когда смотрит на полог и ловит взгляд кривого лица, что следит за исполнением роли жены. И есть в этом что-то, что позволяет ей отстраниться от происходящего, от неописуемого вторжения, от рубашки, которую он никогда не снимает и которая комком собирается меж их телами, будто он пытается ее задушить, и хотя какая-то часть ее разума борется, отказывается и противится, она и мускулом не шевелит, не плачет, она просто остается лежать, обеими руками цепляясь за простыни, смотря мимо него.

Как ей в это поверить? Что каждую ночь ее подвергают подобному насилию, а люди вокруг крепко спят в своих постелях, радуясь происходящему.

А маленький пальчик на чердаке обводит Б-Р-А-Т-И-К, Б-Р-А-Т-И-К, Б-Р-А-Т-И-К.

Блудный брат

Февраль 1920

Первым признаком возвращения в Чилкомб давно отсутствующего Уиллоуби Сигрейва, младшего и единственного брата Джаспера, становится далекое тыр-тыр-тыр. Кристабель, пересекающая лужайку со своей свеженазначенной французской гувернанткой, останавливается и вслушивается. Это совершенно новый звук, и он достигает ее ушей из дали в полные двадцать веков; в поместье он никогда не раздавался. Чтобы сконцентрироваться, Кристабель бросает мертвую улитку, которую несла в руках. Французская гувернантка также замирает.

– Mon Dieu, petite Cristabel. Ç’est une automobile!

– Oui, Madame, ç’est vrai[3].

Это действительно автомобиль.

Когда он приближается, звук становится отчетливей, превращается в быстро тарахтящее дрн-дрн-дрн-дрн. Для некоторых мужчин, чистящих конюшни за домом, этот звук до мороза по коже похож на немецкие пулеметы. Но для Моди Киткат и Бетти Бемроуз, служанок, которые путаются в собственных ногах, только бы первыми поспеть к двери, это звук гламура и бегства, выходных и свободы, Лондона и Брайтона, Суонейджа и Уэймута. Это звук будущего. Это Уиллоуби Сигрейв.

Бетти и Моди – страстные поклонницы Уиллоуби. На пару они делают все, чтобы получать письма, которые он посылает Кристабель, племяннице военного времени, которую никогда не видел из-за своей военной службы в Египте. Бетти научил читать отец, управляющий пабом в деревне, поэтому она может вслух зачитывать письма Уиллоуби Моди и Кристабель. И что это за письма! Они полны смертоносных скорпионов, пустынных лун и бродячих племен – и все описаны размашистым почерком Уиллоуби, с взлетающими вверх черточками и изысканными заглавными буквами, и голос его в них одновременно заговорщический и драматичный (Попомни мои слова, малютка Кристабель – это было Приключение Наивысшего сорта!).

Его письма всегда начинаются с «Моя дорогая юная Леди», а затем бросаются в продолжение эскапады из предыдущего письма, отчего его корреспонденция превращается в нескончаемый рассказ о безрассудной храбрости (Ты, без сомнения, помнишь, что я спрыгнул с раздражительного верблюда, чтобы Мухаммад не счел меня ненадежным трусом, и мы вместе побрели за сануситами по дюнам. Люди мои отправились следом, истощенные, но полные упорства!). По окончании каждого письма Кристабель требует: «Снова. Снова», и служанки подчиняются.

Отчего Уиллоуби по-прежнему носится галопом по пустыне, тогда как все остальные вернулись домой с войны, им не совсем ясно, но они видели его фотографию в кремовой форме, которую Джаспер убрал в ящик, – и он на ней такой же привлекательный, как звезды кино из журналов Розалинды. Двадцатитрехлетняя Бетти наслаждается приключениями Уиллоуби так же, как и сплетнями о золотой молодежи и их лондонских вечеринках. Но четырнадцатилетней Моди Уиллоуби овладевает. Когда Бетти читает вслух его письма, лицо Моди заливает яркая краска.

Моди, самая юная кухонная горничная и компаньонка Кристабель на чердаке, – сирота со склонностью к накалу страстей. Однажды она заперла мальчика-посыльного в прачечной за то, что дразнил ее за лохматые волосы. Ходят слухи, что она из семьи контрабандистов. Ходят слухи, что мальчик-посыльный нашел в корзинке своего велосипеда обезглавленную крысу. Моди вцепилась в руку Бетти и спешит к входной двери, пока автомобиль с Уиллоуби и грудой потрепанного багажа рычит на подъездной дорожке. Нельзя пропустить его первое появление. Ведь это Уиллоуби и обещал: всем своим существом он является представлением.

Шума столько, что Джаспер, завтракающий в столовой, замирает над почками и спрашивает:

– Началось вторжение?

Розалинда на дальнем конце стола опускает чашку и подносит ладонь к горлу. Снаружи доносится грохот захлопнутой двери машины, а затем какофония всех гнездящихся в окрестных деревьях грачей, одновременно взлетающих в небо.

Дворецкий Блайз отвешивает аккуратный полупоклон и собирается было разыскать источник шума, но источник шума уже явился сам – широким шагом заходит в комнату с запачканным грязью лицом и парой автомобильных очков, сидящих поверх курчавых медных волос. Каким-то образом столовая оказывается набита людьми, которых там мгновение назад не было, целая толпа теснится за Уиллоуби, включая Бетти и Моди, экономку миссис Хардкасл, новую французскую гувернантку и Кристабель с палкой в руке.

– Что ж, – говорит Уиллоуби теплым успокаивающим тоном с ноткой смеха. – Привет всем.

Аудитория хихикает и неровным строем отвечает, один голос поверх другого – нервные участники.

Кристабель расталкивает зевак и мрачно поднимает палку. Уиллоуби глубоко кланяется, будто принц из пантомимы, и говорит:

– Ты, должно быть, Кристабель. Я узнаю в тебе черты матери. Какая честь – наконец с тобой познакомиться. – Затем он обращается к Джасперу и Розалинде, все еще сидящим за столом, – хотя в Лондоне до меня донесся слух, что мой брат стремится расширить свою семью – отчего бы и нет?

Розалинда краснеет. Джаспер открывает рот, но не успевает подать свою реплику, потому что Уиллоуби уже развернулся к зрителям.

– Бетти Бемроуз, я скучал по тебе. Как недоставало мне твоих умелых рук в пустыне. Во всем Египте никто не может так ловко заштопать носок. Я был в обносках и несчастен.

– Мистер Уиллоуби, – отвечает Бетти, подпрыгивая на месте, одновременно и польщенная, и в ужасе от стыда.

Тон Уиллоуби так гладко меняется, что сложно определить, играет ли он в романтическом фильме, комедии Шекспира или фарсе Вест-энда, а оттого непонятно, стоит ли оскорбляться его словам. Большинство предпочитает оказать ему кредит доверия, поскольку тянущаяся кверху складка у одного уголка губ намекает на удовольствие, что он получает от двусмысленности и всех кредитов всего доверия, что когда-либо были ему оказаны, – и на щедрую готовность принять еще больше.

Джаспер фыркает.

– Судя по этому ужасному грохоту, ты купил какое-то нелепое средство передвижения.

– Я тоже рад тебя видеть, братец, – говорит Уиллоуби. – У меня действительно появилось нелепое средство передвижения. Возможно, я могу тебя в нем прокатить?

– Мог сообщить нам, когда прибудешь. Дал бы время забить откормленного теленка, – говорит Джаспер, вытягивая салфетку из-за воротника.

– Испортить такой прекрасный сюрприз? Боже, нет, – говорит Уиллоуби, улыбаясь тем временем французской гувернантке. – Я полагаю, эта юная леди сможет насладиться нелепым средством передвижения.

– Месье Уиллоуби…

– Я представляю вас гонщицей, мадемуазель. В кожаных перчатках. Несетесь во все тридцать. – Он стаскивает очки с головы и бросает в ее сторону. – Примерьте-ка.

– Мистер Уиллоуби, вы, без сомнения, желаете принять ванну, – говорит миссис Хардкасл, но Уиллоуби уже подцепил гувернантку под локоть и ведет ее на выход из Дубового зала.

– Быстрая поездочка. Только чтобы попробовать.

Лицо Моди, следящей за их исчезновением, полно обожания, как у пустынной луны.

Когда Розалинда подходит к окну столовой, то в тусклом свете февральского утра видит, как Уиллоуби, французская гувернантка в очках для автомобильной езды, экономка без тени улыбки на лице и ребенок с палкой сидят в огромном автомобиле с открытым верхом, который медленно тащится по подъездной дорожке, время от времени заезжая на край лужайки. За всем этим необычным действом наблюдает Джаспер – то ли улыбающийся, то ли нет, – вместе с Бетти, Моди и сборищем других слуг. На глазах у Розалинды автомобиль начинает набирать скорость, расшвыривая гравий, французская пассажирка визжит, а Уиллоуби кричит через плечо:

– Мы вернемся к обеду!

Розалинда слышит, как Джаспер заходит в дом и возвращается в свой кабинет в задней его части. Она заходит в гостиную, но не может успокоиться – мешают слуги, бродящие из комнаты в комнату, от окна к окну, будто стайка птичек, запертых в доме. В итоге она просто складывает руки, закрывает глаза и принимается ждать. Ожидание дается ей все лучше.

Компания возвращается в Чилкомб три часа спустя, они покрыты пылью и измазаны клубничным джемом. Кристабель спит, так и вцепившись в свою палку, и ее несет на руках миссис Хардкасл. Розалинда выходит в Дубовый зал встретить их.

– Боже правый, – говорит она, – кто-нибудь, отнесите ребенка наверх и хорошенько отмойте. Я едва могу на нее смотреть.

В своем голосе она слышит мать, и это ее успокаивает. Разлад, внесенный появлением Уиллоуби, позволил ей войти в роль, до сих пор ускользавшую, – хозяйки дома. Она выпрямляет спину, когда взлохмаченные ветром автомобилисты топают мимо. У французской гувернантки за ухо воткнута розовая гвоздика. Замыкающий процессию Уиллоуби задерживается в дверях с автомобильной шапочкой в руках, горестно оглаживая усы.

– Почему бы вам не зайти? – спрашивает Розалинда.

– Боюсь, я произвел ужасное первое впечатление.

– Определенно необычно, когда гости увозят на прогулку половину дома.

– Нет. Неприемлемо, – говорит он.

– О чем только подумали деревенские. Когда вы так носились.

– Вас волнует, что они думают?

Розалинда хмурится.

– Конечно.

Он пожимает плечами.

– Полагаю, их это развлекло. Мы остановились у паба, чтобы они хорошенько рассмотрели машину.

– Вы пошли в паб в деревне?

– Пошли. Вы против?

– Нет. Да, – говорит Розалинда. – Я хочу сказать, что могла бы не быть против. Если бы меня спросили.

– На это я и надеялся. Начнем заново? На этот раз все как должно. После того, как я приму ванну. Я буду до скрипа чист и настолько приличен, что вы меня не узнаете. – Он улыбается, и его улыбка ослепляет, как вспышка фотографа.

– Это звучит… приемлемо, – говорит Розалинда.

– Вот вы умничка. Я знал, что вы окажетесь такой.

– Вот как? И откуда же?

Но он уже проскользнул мимо и взлетел по лестнице, перепрыгивая ступени и вытаскивая рубашку из брюк.

– Бетти, ты набрала мне горячей воды?

Розалинда остается ждать у дверей с неотвеченными вопросами и пригоршней заготовленных реплик.

Кружение

Март 1920

Чилкомб меняется с прибытием Уиллоуби. Даже не открывая глаз, Кристабель чувствует в воздухе искру. Она тихонько выбирается из кровати в тот же темный час, что и Моди, до того, как проснется кто-либо еще, но когда Моди отправляется в помывочную, чтобы приступить к утренним обязанностям, Кристабель на цыпочках спускается в кухню и выходит на улицу, к автомобилю Уиллоуби.

Моди однажды сказала ей, что единственное достоинство ужасно ранних подъемов заключается в том, что прошлый день уже кончился, а новый еще не начался, и в этот промежуток весь дом принадлежит ей. Кристабель чувствует это, когда выходит под высокое иссиня-черное небо. Тишину нарушает только курлычущий крик дрозда, дорожка серебристых стежков во тьме. Этот бездыханный, тенистый мир полон возможностей. Чего бы она ни коснулась – станет ее.

Автомобиль припаркован у конюшни и укрыт брезентом, под который нетрудно заползти. Вздернув подол ночной рубашки, Кристабель забирается на водительское сиденье и принимается изучать руль, приборную доску из полированного дерева и спрятанные за стеклом циферблаты, так и просящие постучать по ним пальцем. Она крутит руль из стороны в сторону.

– Держитесь за шляпы, дамы.

Иногда она оглядывается на заднее сиденье, где получила от дяди Уиллоуби тарталетку с джемом, которую есть пришлось пальцами, без тарелки и салфетки, пока он форсировал лужи, заставляя всех визжать.

– Только тебе, – сказал он тогда, – делиться запрещено.

– Я не делюсь, – ответила она, и он так задорно рассмеялся, что она не стала объяснять, что ей ничего не дают, поэтому и делиться нет возможности. Ей понравился его смех. Это был неодолимый звук, пушечным ядром несущийся сквозь обычный ход вещей. Кристабель встает на колени на кожаном сиденье и тянется к резиновой груше латунного автомобильного гудка.

Розалинда просыпается рано, разбуженная громким звуком с улицы. Уиллоуби ведь не мог уже уехать? С его появлением дом охватило какое-то возбуждение, подготовительная живость, будто в начале каникул, – но вместе с тем и страх, что он может внезапно уехать.

Она велит Бетти быстро одеть ее, чтобы спуститься к завтраку как можно раньше, но оказывается первой. Уиллоуби и Джаспер появляются часом позже, требуя огромное количество еды. Розалинде редко удается поесть за завтраком и сказать что-то, кроме дежурных банальностей, но она следит, как братья под суровым взглядом портретов предков переругиваются, поглощая все, что оказывается перед ними.

Джаспер кормится просто и без изысков, с решительностью человека, который давно перестал наслаждаться кулинарией, тогда как Уиллоуби ест как вычурный художник – с широкими мазками мармелада по хрусткому тосту, наливая молоко в чашку из кувшина, поднятого так высоко, что жидкость превращается в единый тонкий поток, слизывая масло с пальцев и одновременно подзывая Блайза, чтобы принес еще бекона.

– Невестка Розалинда, нынешняя миссис Сигрейв, – говорит Уиллоуби, забирая себе на тарелку последние яйца. – Какие у вас планы на ближайшие недели?

– Уиллоуби, – рычит Джаспер из глубин своей обсыпанной кеджери[4] бороды.

– Ну… – говорит Розалинда.

– Я уезжаю в Брайтон на несколько дней, поэтому вам не придется меня кормить, а заодно вы сэкономите на свечах. Поражен, что вы все еще держите оборону против электрического освещения, Джаспер. В моей комнате темно, как в могиле.

– Масляные лампы идеально справляются, – отвечает Джаспер. – Я не позволю развесить по моей земле неприглядные кабели.

– Чем вы займетесь в Брайтоне, Уиллоуби? – спрашивает Розалинда. – Я там бывала.

– Собираюсь встретиться кое с кем насчет аэронавтического приключения.

Джаспер вздыхает.

– Прояви благоразумие, Уиллоуби. Наши семейные средства не бездонная яма. Сколько раз я говорил, что в колониях достаточно мест для бывших военных. В прошлом месяце я в клубе столкнулся с твоим другом Перри Дрейком – он едет на Цейлон держать местных в узде.

– Перри послужит Империи, я в этом уверен. Но я не хочу этим заниматься. Отец и мать оставили мне денег, чтобы я делал с ними, что пожелаю.

– Ты не можешь разбазарить свое наследство на глупости, – говорит Джаспер.

– И почему же? – говорит Уиллоуби. – Ты разве не читаешь газеты? Большие поместья распродают. Почему бы не потратить наши пенни на что-то приятное, пока мы не потеряли все остальное? Когда ты в последний раз покупал что-то, кроме лошадей? Откуда это крючкотворное упорство, что все должно делаться как делалось всегда?

– Я купил рояль. Для Розалинды. Для жены.

– И кто-нибудь на нем играет?

– Есть обязанности…

– Будущее настигнет тебя, братец, хочешь ты этого или нет, – говорит Уиллоуби. – К слову о Перри, раз уж ты напомнил, – он в армии встретил парня, который стал бы неплохим земельным агентом для Чилкомба. Его зовут Брюэр. Практичного сорта и с цепким взглядом по части сведения баланса. Скоро тебе кто-то такой понадобится.

Но Джаспер продолжает путь по разговорной дорожке, на которую ступил до упоминания земельных агентов.

– Есть обязанности. Есть люди, которые на нас полагаются.

Уиллоуби поворачивается к Розалинде.

– Позвольте рассказать о моих аэронавтических приключениях, миссис Сигрейв. Одна газета предлагает непристойную сумму денег первому авиатору, что совершит беспосадочный перелет из Нью-Йорка в Париж.

– Разве это не опасно? – спрашивает Розалинда.

– Можно лишиться шляпы. Но там, наверху, от восхищения голова кружится, когда смотришь на облака под тобой. Белая перина, тянущаяся к самому горизонту.

– Пустые глупости, – говорит Джаспер.

– Я никогда не была в аэроплане, – говорит его жена.

– Я прилечу сюда. Приземлюсь на лужайку, – обещает Уиллоуби.

– Ничего подобного ты не сотворишь, – говорит Джаспер.

– Кристабель была бы рада, – отвечает Уиллоуби.

– Тебе не стоит поддерживать любовь к авиации у впечатлительной девочки.

– А с этим уже может быть поздновато бороться, Джаспер. Я заказал ей игрушечный аэроплан и, знаешь ли, нашел один из тех деревянных мечей, которыми мы играли в детстве и которые спрятали в конюшне, – его я ей тоже почистил.

– Бога ради, Уиллоуби, это был мой меч, – говорит Джаспер.

– Невозможно посадить аэроплан на лужайке, так ведь? – спрашивает Розалинда.

Уиллоуби улыбается.

– Это вызов?

– Я не позволю тебе фазаном носиться по моей лужайке, – говорит Джаспер.

– Скорее уж орлом.

– Я не позволю провоцировать меня за собственным столом, ты слышишь? – рявкает Джаспер, вырывая салфетку из-за воротника.

– Все слышал, братец.

Джаспер с топотом вылетает из комнаты, хлопая дверью. Столовое убранство вздрагивает: тонкий серебристый звон приборов по посуде. Уиллоуби тянется через стол и подтаскивает тарелку брата к себе.

Из зала доносится крик: «Ребенок весь дом завалил своими дурацкими ветками!», ответный возглас Кристабель: «Отходим к баррикадам!», а затем топот маленьких ножек, взбегающих по лестнице.

Розалинда ждет, пока стол не успокоится.

– Уиллоуби, нам же не придется продавать Чилкомб? Джаспер говорит, что он был в семье Сигрейвов многие поколения.

– Вы теперь тоже Сигрейв. Что думаете?

– Я никогда не знаю, что думать.

– Вам надо завести сына, тогда начнете звучать увереннее. Двоих, в идеале. Наследника и еще одного про запас. Нет нужды краснеть, дорогая сестра.

– Разве вам все равно, что случится?

– Миссис Сигрейв, я запасной. Ничто здесь не принадлежит мне, на что ни взгляни. – Уиллоуби обводит комнату широким жестом и возвращается к объедкам Джаспера.

Дворецкий Блайз заходит в столовую, поправляя белые перчатки.

– Вам требуется что-нибудь еще, сэр?

– Определенно нет, – говорит Уиллоуби. – Пусть кто-нибудь подгонит мою машину ко входу.

– Уже уезжаете? – говорит Розалинда, но Уиллоуби исчезает, прихватив с собой тост Джаспера.

Завтрак, на котором присутствуют оба брата Сигрейв, часто заканчивался именно так – воровством еды, брошенными на пол салфетками, драматическими исходами и нынешней миссис Сигрейв, оставленной в одиночестве за столом и разглядывающей сахарницу за неимением лучшего занятия. Когда Уиллоуби уходит, она чувствует, что упустила свой шанс. Ей ужасно хочется показать ему, что и она знакома с большим миром, в курсе последних новостей общества. Она жалеет, что не знает, как завладеть его интересом, как замедлить его яркую карусель так, чтобы и самой вспрыгнуть на нее.

Чем больше Розалинда за ним наблюдает, тем больше замечает, что правила поведения будто бы не касаются Уиллоуби. К приемам пищи он спускается как попало; его носовые платки из египетского шелка и окрашены в яркие цвета. Он никогда не присоединяется к домашним, когда все они совершают послушные броски в церковь Чилкомб-Мелл воскресными утрами, но Розалинда замечала, что он дружески общается с деревенскими мужчинами. Джаспер однажды сделал ему за это выговор, и Уиллоуби ответил, что сражался бок о бок с такими мужчинами и не собирается теперь смотреть на них сверху вниз.

Отдохнув после обеда, Розалинда часто открывает шторы спальни, чтобы увидеть, как высокая фигура Уиллоуби исчезает за деревьями на границе лужайки. Кристабель вприпрыжку бежит рядом, сжимая в руке деревянный меч. Бетти говорит, что они спускаются на пляж и Уиллоуби учит племянницу ловить крабов. Она гадает, кто это разрешил. Она гадает, чем занимается нанятая ею французская гувернантка.

Она чувствует, что у жизни Уиллоуби нет границ. Она так заманчиво свободна в противовес ее собственной, так искусно беззаботна. Жизнь Розалинды, сперва с матерью-вдовой и теперь с Джаспером, кажется бесконечной чередой воскресений: все строго по часам и строго регламентировано, бесконечные дни скучных обедов и хороших манер. Как волнующе узнать, что эта отчетность вещей – ножей для рыбы, скатертей, тем для разговоров – настолько же произвольна, как и решение назвать один из дней недели воскресеньем и относиться к нему по-особенному. Если воскресенье – воскресенье только оттого, что мы зовем его воскресеньем, почему бы не звать его пятницей?

Однажды утром она сталкивается в Дубовом зале с Уиллоуби. Он идет на улицу, она блуждает по дому. Он кивает на список у нее в руке.

– Что-то важное, миссис Сигрейв?

Розалинда опускает на список глаза.

– О. Ерунда.

Уиллоуби хмурит брови.

– Это список покупок? Я сегодня еду в Лондон.

– Нет, это список магазинов, которые я хотела бы посетить. Когда поеду в Лондон.

Он берет список из ее руки.

– Вам нужно что-то из этих магазинов?

– Не узнаю, пока не окажусь там. Я не знаю, что у них есть, потому что лишь читала о них. В журналах. Это новые магазины, и я хочу посмотреть, что они продают. Тогда выберу. Возможно, шляпу. Или браслет. Что-то уникальное. У меня очень специфический вкус.

Эти девять предложений – самая длинная реплика из тех, что она говорила ему.

– Это точно. – Он кидает взгляд на список, возвращает его и покидает дом с прощальным взмахом руки.

Два дня спустя Бетти приносит Розалинде посылку.

– Пришла вам со второй почтой, мэм.

Внутри Розалинда находит обвязанную лентой подарочную коробку из шляпного магазина, что был наверху ее списка. В ней иллюстрированный цветной каталог с описанием всех продаваемых ими видов шляп вместе с запиской размашистым почерком: «Миссис Сигрейв и ее Очень Специфическому Вкусу. У.». Она мурлычет в ее руках.

Розалинда бродит по галерее, бездумно касаясь горла, следя за пыльными колоннами света, что падают сквозь высокие окна в зал, где тикают напольные часы. В будуаре она вырезает картинки из журналов, пускает их в полет к полу. Она листает свой каталог, по кругу и снова. Каталог. Записка. Каталог. Записка. Ее круг подходит к концу.

Это превращается в привычку. Перед отъездом в Лондон Уиллоуби навещает Розалинду и спрашивает, не нужно ли ему зайти в один из ее магазинов.

Уиллоуби – умелец в искусстве оказывать женщинам внимание, но это развлечение ему нравится в основном из-за точности заявок Розалинды – «Цветочный аромат от солидного французского дома, но не туалетную воду; либо парфюмированную, либо ничего», – очень неожиданных для застенчивой молодой жены брата.

Нравятся ему и церемониальные возвращения в Чилкомб: он вносит гору коробок и смотрит, как Розалинда изучает их содержимое, внимательно и собранно, будто ювелир. Ее принятие или отказ окончательны и бесповоротны. Только тогда она принимает решения, не обращаясь к Джасперу, и он находит это завораживающим.

Иногда он сам выбирает что-нибудь, примеряя свой вкус к ее. Он говорит, что сделал это по совету менеджера магазина, и ждет ее реакции. Его веселит, что его выбор всегда отвергают – Уиллоуби подозревает, что предложи он эти вещи в подарок, она бы уверяла его в своей приязни.

Единственное его тайное приобретение – новый женский аромат «Мицуко» от «Герлен» – проходит досмотр. Она роняет каплю на запястье, принюхивается, затем морщит нос.

– Ужасно тяжелый. – Но, когда он готовится закупорить элегантную квадратную бутылку пробкой в форме стеклянного сердца, она забирает ее. – Нет, оставлю. Нельзя сказать, что он вульгарный.

Когда он уходит, то видит, что она полностью поглощена ароматом, нанесенным на ее запястье.

Эти мгновения время от времени всплывают в его голове. Ее радость от прибытия покупок, ее восторг от распаковки. Сиреневые вены на ее запястьях. Тени под ее глазами. Как она смотрела, не отрываясь. Будто на что-то большее, чем содержимое подарочных коробок: она словно видела в миниатюре весь мир; глаз ботаника, приложенный к микроскопу.

* * *

Однажды Уиллоуби сталкивается на галерее с Кристабель, когда несет стопку коробок ее мачехе.

Кристабель взмахивает своим деревянным мечом и говорит:

– Остановись, незнакомец. Я жду брата. Он там?

– Боюсь, нет, – отвечает Уиллоуби. – Палаш, кстати, держат двумя руками.

– Скоро он прибудет. Моди рассказала мне, что делают жены.

– Милая девочка, не слушай глупой болтовни горничной.

– Моди не глупая. Почему ты не заведешь жену?

– Не смог пока найти незанятой. Кроме того, непростая это работа. И дорогая. Предпочитаю тратить свои деньги на авто.

– Когда у меня будет авто?

– Когда перестанешь хмуриться на своего любимого дядю. Отправимся кататься завтра, как насчет этого? Можешь взять с собой эту французскую гувернантку. Мне нравится ее компания.

– Ее я взять не могу.

– Отчего же?

– Новая мать уволила гувернантку.

– Quel dommage[5].

– Моди говорит, новой матери не нравятся те, кто милее ее.

– Моди совсем не глупая, вот как? И что это за яростная гримаса?

– Я не милая. Но новой матери я все равно не нравлюсь. Но мне на это плевать.

– Вот и правильно. Милые девушки зачастую поразительно скучны. Запомни, обе ладони на рукояти. Вес на задней ноге. Так-то лучше.

Призывы

Март 1920

Веймут полон песка. Зябкий восточный ветер дует по широко раскинувшейся бухте, разносит белые барашки по волнам и раздувает мелкий песок с пляжа, налетающий на отели береговой линии, позаброшенные после нескольких лет уменьшившегося в военное время спроса. Ряд пустых лиц, щурящихся на крейсерно-серое море. Джасперу город кажется заброшенным, как последний форпост.

Он прогуливается по набережной, широкой дорожке, изгибающейся вдоль пляжа. В прошлом веке по ней совершали променады члены королевской семьи, но сейчас здесь только раненые анзаки – солдаты из Австралии и Новой Зеландии, расквартированные в Дорсете на лечение, – которых катят в укрытых пледами инвалидных колясках с аккуратно подколотыми пустыми рукавами и подогнутыми штанинами. Джасперу кажется жестокой насмешкой судьбы, что эти храбрецы, привыкшие к лазурным морям Южного океана, оказались на невзрачном Южном побережье Англии, подле самого вялого океанского рукопожатия.

Немногие туристы раннего сезона, затесавшиеся среди оставшихся анзаков, цепляются в этот ветреный день за шляпы, а внизу, на пляже, бродят дети с порозовевшими от холода руками и ногами. Пара старомодных купальных машин стоят пустые у кромки воды. Знак «Скоро вернусь» прислонен к полосатой палатке с кукольным шоу о Панче и Джуди.

На дальней оконечности набережной терраса с гостевыми домами из красного кирпича примыкает к городской гавани. Над крышами видны корабельные мачты, будто ряд распятий. У двери предпоследнего здания стоит деревянная доска, сообщающая, что это обиталище «МАДАМ КАМИЛЛЫ, ТАИНСТВЕННОЙ ЯСНОВИДЯЩЕЙ советницы КОРОЛЕЙ И КОРОЛЕВ, ГАДАЛКИ – ОНА ВИДИТ ВСЕ! ОНА ЗНАЕТ ВСЕ!» Ниже мелом изображен один глаз.

Отряхивая бороду от песка, Джаспер стучит в дверь. Юный мальчик впускает его и указывает на темную лестницу. У мадам Камиллы узкая комната на первом этаже. Что-то красное и газовое накрывает обычную лампу, укутывая помещение красноватым, потусторонним сиянием. Мадам Камилла, возложив ладони на стеклянный шар, сидит за обитым сукном карточным столом у окна, выходящего на гавань. Джаспер предполагает, что это, должно быть, хрустальный шар, но с таким же успехом это может быть и выловленный из гавани корабельный буй.

Он садится напротив нее и кладет три монеты на стол. Взгляд мадам Камиллы прыгает к нему – быстро, как язык у ящерицы. У нее узкое лицо, неопрятные волосы укрыты шарфом с бахромой.

– Ты пришел за кем-то, кого потерял, – говорит она с незнакомым акцентом. Возможно, ирландский. Или притворно-ирландский.

Джаспер вздрагивает от бесцеремонности ее обращения.

– Да. Моя жена. Моя первая жена, Аннабель. Я услышал от одной из своих служанок, что вы связывались с ее покойным супругом, и…

– Аннабель. Сильная женщина. Сильные не всегда хотят, чтобы с ними связывались. С трудом сами готовы принять это, понимаешь ли. – Мадам Камилла гладит стеклянный шар.

– Понимаю. – Он не уверен в этом.

– У тебя есть вещь, что еще помнит ее прикосновение? Что-то, что она всегда держала при себе?

Я, думает он. Я все еще помню ее прикосновение. Он хмурится, затем лезет в карман, за бухгалтерской книжечкой Аннабель, где каждая страница заполнена мелким санскритом карандашных цифр. Мадам Камилла берет записную книжку, закрывает глаза, глубоко вдыхает через нос. Снаружи колесный пароход медно гудит, отправляясь в море.

– Я слышу голоса, – говорит мадам Камилла.

Джаспер шепчет:

– Она здесь? Могу я поговорить с ней? Я хотел объяснить про Розалинду. Чувство долга вынудило…

– Боевая леди.

– Она сердится на меня?

Мадам Камилла хмурится.

– Она сбита с толку. Все ищет что-то. Она не теряла ничего дорогого ей? Драгоценности? Ключи?

– Ничего не приходит в голову.

– Может быть что-то совершенно неожиданное – незакрытое окно, – это их ужасно беспокоит.

– Я всегда слежу, чтобы окна были закрыты. Теперь я могу с ней поговорить?

– Она зовет, бедняжка.

– Бога ради, почему вы просто не можете сказать ей, что я пришел? Или хотя бы доказать мне, что эта женщина действительно моя Аннабель.

Мадам Камилла приоткрывает глаза.

– Я не занимаюсь доказательствами, мистер. Выдаю то, что они дают мне.

– Просто смешно! – Джаспер выдыхает, брызгая сквозь усы слюной.

Ее глаза теперь нацелены на него, крошечные, умные как у лисы.

– Тогда, наверное, это все.

– И это я получаю за свои деньги? – говорит Джаспер, замечая вдруг, что деньги, которые он положил на стол, оттуда уже исчезли.

– По заказу это не работает, – отвечает она до бешенства безразлично.

Из коридора раздается низкий мужской кашель.

Джаспер встает и в бешенстве выбегает из комнаты мимо пустившего его мальчика, к которому присоединился крупный мужчина с огромными руками в жилете и подтяжках, слетает по лестнице, врывается в дневной свет, и внезапный удар ослепительной приморской жизни вызывает дурноту: австралийцы без конечностей, нестройный рев органа в саду, назальные крики дерущегося с женой мистера Панча. Тыщ, тыщ, тыщ. Вот как это делается.

Джаспер спешит по набережной. Его лицо раз за разом искажает что-то вроде агонии. Как глупо было поверить, что он сможет поговорить с Аннабель. Абсолютно идиотская идея – отправиться к этой мошеннице-цыганке. Он находит платок. Громко сморкается. Падает на деревянную лавку. Смотрит на залив.

Его до глубины души тошнит от Дорсета. Каждое утро, читая газету, он разыскивает объявления о продаже земли в Камберленде, на севере Англии, где они с Аннабель провели медовый месяц. С Розалиндой он в медовый месяц не отправился. Не видел в этом смысла.

В Камберленде, куда ни глянь, везде наткнешься взглядом на монументальный пейзаж того рода, что заставляет удариться в религию или рисование акварелью. Но Джаспер застрял на крошащемся нижнем крае Англии, с бесконечными претензиями недовольных арендаторов и слуг, которые хотят от него все больше, тогда как дать он может только меньше. Он думает о бухгалтерской книжке в кармане, где аккуратные цифры Аннабель переходят в его собственные хаотичные каракули, размеченные знаками вопроса.

Растущие налоги вынудили его продать две фермы под аренду, и за последнюю он цепляется только из обещания оставить аренду по довоенным ценам. Собственная семья скорее мешает, чем помогает. У Розалинды до слез в глазах дорогой вкус, и хоть она и должна унаследовать приличную сумму со смертью матери, вышеупомянутая мать отказывается откинуть ноги. Уиллоуби же прожигает собственное содержание с ужасающей скоростью. Каждый раз, когда мистер Билл Брюэр, его новый земельный агент, показывает расходные книги, Джаспер видит – впервые в жизни – дыры, долги, вакансии. Только на прошлой неделе его последний оставшийся садовник ушел работать в отель в Торки.

Из изначальных слуг Джаспера остались лишь немногие. Едва ли пригоршня вернулась с войны, а из них большинство что-то оставили на поле боя – если не ногу или руку, так то, что контролирует эмоции. Джасперу знакомо пугливое выражение в их глазах – как у лошади после грозы: логика тут была бесполезна. Они придут в себя или со временем, или никогда.

В попытке подвести баланс он продал несколько семейных портретов. Он почувствовал укол грусти, когда выносили двоюродную бабушку Сильвию, но затем это чувство затихло, будто ее серьезное лицо следило за ним из окна удаляющегося поезда. Пока портреты висели в Чилкомбе, они были частичкой утешительного постоянства, но, обретя цену, будто потеряли что-то. Поезд с двоюродной бабушкой Сильвией скрылся за поворотом, дым из его трубы поднялся в небо и смешался с облаками.

Джаспер снова сморкается – траурный рев горна. Море такое же серое, ветер все еще холодный. Где-то у крошащейся береговой линии стоит его дом. Древний дом с женой, которую он не любит, ребенком, которого не знает, как любить, – и пустым местом там, где была его любовь.

Иногда, просыпаясь среди ночи, Кристабель кричит: «Я тут!», будто отвечая на вопрос о том, где прячется, но никто в доме не спрашивал, никто в доме ее не звал. Из своей спаленки на другом конце подкрышья Моди слышит, как Кристабель кричит раз, два, бормочет, а потом ничего, только тишина детей, спрятанных высоко на темном чердаке, слушающих, ждущих.

Каждое утро после завтрака Розалинда идет к своему письменному столу сочинять очаровательные пригласительные письма в надежде начать жизнь, которую представляла, принося брачные клятвы. Каждое посланное сообщение она представляет отважным почтовым голубем, перелетающим великую стену Хребта. В каждом письме есть завлекательное упоминание брата Джаспера Уиллоуби – героя войны! – и, складывая его в конверт, она испытывает странное удовольствие, будто бы она запечатывает Уиллоуби в свои будущие планы. Приезжайте! – Пишет она. – Обязательно!

Но ответы на свои призывы она получает редко.

Однажды вечером за ужином она говорит:

– Джаспер, возможно, нам стоит задуматься о лондонском доме на время Сезона?

– Я остаюсь в клубе, если мне нужно заночевать, – отвечает он.

– Но что мы будем делать, когда твоя дочь выйдет в свет? Тогда он пригодится.

Джаспер кашляет.

– Это случится не скоро. – Он отодвигает стул и покидает комнату.

Оставшись в одиночестве за длинным столом, Розалинда чувствует поспешное приближение слуг и с готовностью надевает улыбку.

– Все в порядке, мэм?

– В идеальном. Спасибо.

Позднее, лежа в своей новой ванне, Розалинда спрашивает Бетти:

– Ребенок, дочка Джаспера, сколько ей?

Веснушчатое лицо Бетти появляется в дверях.

– Только исполнилось четыре, мэм. Ее день рожденья был на прошлой неделе, если точно.

– Она растет нормально, ты не знаешь?

– Кажется, да, мэм. Говорят, она сообразительная девочка. Уже выучилась писать. Она ужасно забавная, Кристабель. На днях…

– Не могла бы ты принести полотенце, Бетти?

– Сию минуту, мэм.

Розалинда мягко плещется, наслаждаясь своей новой ванной, пока Бетти не возвращается с полотенцем, а затем поднимает себя из плена воды, возвращаясь к земной тяжести.

У туалетного столика она от нечего делать перебирает содержимое шкатулки с драгоценностями, пока Бетти расчесывает ее волосы.

– Бетти, а Кристабель похожа на свою мать? Я не видела ее фотографий.

Бетти морщит лицо.

– Сложно сказать, мэм. Миссис Аннабель, благослови Господь ее душу, обладала, что называется, выразительными чертами.

– А, – говорит Розалинда, встречаясь взглядом со своим отражением в зеркале. Ободрение собственного лица. Его тонких черт. Его уверенности.

Бетти говорит:

– Я расшила красное платье, как вы и просили, мэм. Было туговато в талии, не так ли? Приятно видеть, что к вам вернулся аппетит.

Сперва примулы

Апрель 1920

Розалинде все объяснила Бетти. Прагматичная Бетти с многочисленными сестрами и накопленными знаниями о происходящем в загадочных, предательских женских внутренностях.

Розалинда оценивающе оглядывала собственное тело, всплывшее в ароматизированной розами ванне подобно Офелии.

– Мне пора завязывать с жирными десертами, Бетти. У меня растет живот.

Бетти перестала складывать полотенца.

– Ну, мэм. Я все собиралась сказать. У моей старшей сестры там все растет, когда она в положении.

– В каком положении?

– В деликатном, мэм. Когда ожидает ребенка. – Бетти не отрывала глаз от полотенца в руках. – Простите мою бесцеремонность, мэм, но вы… вы не заметили никаких изменений в… ваш ежемесячный гость недавно посещал вас?

Розалинда ничего не сказала. Она услышала слово «ребенок», а затем ее уши будто закрылись, как у выдры, и голос Бетти превратился в неразборчивое бур-бур-бур. Она старалась не шевелиться. В ней что-то было. В нее что-то вложили. Как посмели они так вторгнуться в нее.

Бетти посмотрела на нее.

– Мэм?

– Сегодня я не присоединюсь к мужу за ужином, – услышала Розалинда собственный голос и поразилась его любезности. – Не могла бы ты сообщить миссис Хардкасл? Это все.

Розалинда оставалась в ванне с ножками-лапами, пока не остыла вода, из которой бледным архипелагом выступали только ее колени, груди и лицо. Лежа в покрытой пленкой воде, держась на ее поверхности, она зависла над остальным домом. Она вслушивалась в непрекращающиеся вечерние дела: шаги слуг на лестнице; тиканье напольных часов; доносящийся снаружи занудный клекот петуха. Все шло как должно. Как всегда.

Когда она чуть погрузилась в воду, так, чтобы уши закрывала вода, она услышала совсем близко биение собственного сердца. Лежа там, покрытая мурашками и дрожащая, Розалинда впервые за всю свою взрослую жизнь пожелала увидеть мать – но потом вспомнила, что та за человек, и пожелала вместо этого другую мать. Возможно, такую, как у Бетти, – которая вместе с мужем управляла бы пабом, имела склонность перебарщивать с джином, но к которой можно было бы обратиться со своими бедами. Но как же глупо думать о таком. Твоя мать останется твоей матерью, нравится тебе это или нет. Выбирать нельзя. Будь у нее джинолюбивая мать, работавшая в деревенском пабе, где бы она оказалась теперь? Уж точно не в ванне с ножками-лапами. Точно не владелицей чистого розового масла для ванны. И Розалинда следила, как свет на стене ванной медленно перетекает из золотого в персиковый и серый.

Следующим утром в ее спальню зашел доктор.

Розалинда предположила, что Бетти сообщила миссис Хардкасл о новой выпуклости на ее теле, и эта информация была передана как доктору, так и Джасперу, потому что на подносе с завтраком лежал маленький букетик примул. Это доставило ей облегчение, потому что она не представляла, как сама расскажет Джасперу. Итак, сперва примулы, а потом доктор – и все до того еще, как она встала с постели. Теперь она стала носительницей возможного сына и наследника Сигрейвов, и ее муж был готов дарить ей цветы и позволять незнакомцам посещать ее спальню для осмотров.

Его звали доктор Гарольд Ратледж. Друг Джаспера. Пузатый и румяный, как пивная кружка. Розалинда не отрывала взгляда от полога над кроватью, пока он ощупывал ее живот, наклоняясь так низко, что она чувствовала вчерашнее бренди в его дыхании.

– Все, кажется, на высоте. Достаточно отдыха, никаких поездок верхом, но обычные супружеские отношения могут продолжиться, – сказал доктор Ратледж, а затем засмеялся удивительно триумфально. – Старый добрый Джаспер, – добавил он, отводя в сторону вырез ее ночной рубашки, чтобы прижать к груди холодный стетоскоп.

Розалинда задумалась, что он слышит через свой металлический инструмент. Ей представился глухой шелест камыша. Она чувствовала переполняющее ее отчаяние, оно утихло только тогда, когда она сосредоточила внимание на дальнем углу полога.

Доктор отвел стетоскоп и запахнул ее ночную рубашку с непринужденностью человека, переворачивающего страницу газеты.

– Великолепно, великолепно, – сказал он.

Все казались ужасно довольными, и, хотя Розалинда не рассказала ни единой душе, ни от кого не укрылось ее положение. Деревенские дети приходили с букетами. Мальчишка мясника прибыл с куском мяса. Даже викарий церкви в Чилкомб-Мелл доброжелательно улыбнулся ей с кафедры, говоря о плодовитости. Будто все только этого и ждали.

Она припомнила, как дружелюбно ее приветствовали в день прибытия. Руки, готовые помочь, открывали двери, несли сумки, предлагали чай. Они гладили ее одежду, наливали ей вино, и она чувствовала себя едва ли не членом королевской семьи, кем-то важным. Но она им была совершенно не важна, не так ли? Им было нужно это.

Розалинда удалилась в свою спальню, ссылаясь на нервное напряжение и принимая только Бетти, миссис Хардкасл или Уиллоуби, если он привозил ей что-то из Лондона. Джаспер, на удивление уступчивый, отступил, бормоча:

– Как пожелаешь.

Время от времени доктор Ратледж заходил осмотреть ее растущий живот. Он посоветовал ей начать курить, уверяя, что женщины в положении склонны к истерии.

– Мозг лишен питательных веществ. Попробуйте парочку каждый день после еды, и все с вами будет в порядке.

Сигареты (предоставленные Джаспером) в серебряном портсигаре с гравировкой в виде ее инициалов (предоставленном Уиллоуби) были омерзительны, но она терпела. Ей почти нравилось, как от них кружилась голова. Она представляла себя со стильным мундштуком на вечеринке в Белгравии. Ей больше не нравилось смотреть на свое тело. Она предпочитала ту версию себя, для которой заказывала одежду: светская хозяйка с талией в двадцать один дюйм.

Глубоко в ее животе росло чуждое создание. Она изо всех сил игнорировала его, но ее мучили жара и усталость, превращая в раздувшийся сосуд. По ночам, даже с широко раскрытыми окнами, она вертелась в собственном поту. Ее тело создавало жар, как плавильная печь. Каждое утро она просыпалась без сил, с кислым металлическим привкусом во рту, будто всю ночь сосала монеты.

Конечно, они и не подумали рассказать Кристабель. Такая мысль даже не пришла им в головы. Она осталась вне их сознания, как и большинство вопросов, касающихся Кристабель. Подобные мысли не имели большой ценности. И, как часто бывает, подобные позабытые вопросы были подняты слугами.

Однажды вечером Моди Киткат заглянула в чердачную спальню Кристабель и сказала:

– У тебя будет братик или сестричка, тебе рассказали?

Кристабель подняла глаза с кровати, где коллекция камешков с лицами выстраивала себе дом под ее подушкой, чтобы защититься от разорительных атак открытки с собакой по имени Собака.

– Тот самый братик?

– Возможно.

Камушки с лицами высыпали из-под подушечного убежища со смесью радости и облегчения, и открытка с собакой по имени Собака была опрокинута, как великая стена.

Моди посмотрела на это своим удивительно неподвижным взглядом и продолжила:

– Бетти говорит, если это не мальчик, они продолжат стараться, пока не получится.

– А где братик живет сейчас? – спросила Кристабель.

– В животе миссис Сигрейв. Она поэтому так растолстела.

Кристабель потянулась под кровать, чтобы из своей горстки палок достать несколько для маленького праздничного костра. Она осторожно прислонила палки друг к другу, а затем сказала:

– Я не жила в ее животе.

– Не жила.

– Я жила здесь. В этом месте. Это мое место.

– Точно.

– Братик тоже будет здесь жить. Со мной. Я буду за ним присматривать. – Она посмотрела на Моди, и та кивнула, а затем ушла по чердачному коридору.

Кристабель положила открытку с собакой по имени Собака на костер и выложила камешки с лицами вокруг. Сегодня будет большой праздничный ужин. Открытку с собакой по имени Собака зажарят с красным яблоком во рту. Будет свежий снег. И тарталетки с джемом. Всем дадут добавки. И никто не пойдет спать.

Под кроватями

Под кроватью Кристабель

Перья, палки, овечья шерсть, череп чайки, высохший комочек клея, одна большая клешня лобстера.

Три улитки в банке.

Окопная зажигалка.

Деревянный меч.

Игрушечный аэроплан.

Изображения солдат, иногда с собаками, верблюдами или медведями, с подписями: «ДЕРЖИТЕСЬ РАДИ АНГЛИИ», «БРАТЬЯ, ОБЪЕДИНЯЙТЕСЬ», «ВЕРНЫЕ ДРУЗЬЯ» и «ИХ ВЫКОРМИЛА МЕДВЕДИЦА».

Списки имен, некоторые из которых вычеркнуты.

Одна ириска, полусъеденная и снова завернутая в обертку.

Под кроватью Моди

Четыре письма Уиллоуби для Кристабель.

Старый кусочек мыла, найденный в гостевой комнате.

Книга об охоте на диких зверей Африки, взятая из кабинета.

Карманный нож.

Кусочки мела, найденные на Хребте.

Доска, на которой учатся писать буквы.

Дневник.

Карандаш.

Под кроватью Розалинды

Обувные коробки со следующим содержимым:

Приглашения и танцевальные карточки с приемов, проходивших в июне и июле 1914-го.

Салфетка, взятая в кафе «Рояль», Лондон, в ранние часы 17 июля 1914-го.

Шесть билетов в театр.

Два билета в кино.

Венок из ромашек, высушенный.

Тридцать семь иллюстраций свадебных нарядов, вырезанных из журналов между 1913-м и 1918-м.

Сто пятьдесят две вырезки из журналов с изображениями различных предметов, в том числе: граммофонов «Виктрола», кремов от морщин с черепашьим жиром, иллюстраций правильного этикета за ужином, орнаментов индейцев сиу, электрических ламп для чтения, молотков для игры в крокет, турецких сигарет, камфарных кремов для похудения, дорогих чулок, чайных чашек «Королевского Вустера» и бодрящих тоников для восстановления естественной живости тела и разума после большого напряжения.

Статья, озаглавленная: «Какой брак оказывается лучшим?», вырезанная из «Еженедельного журнала для женщин» за февраль 1919-го, где подчеркнуты следующие строки:

Он страшится современных девушек с мнением и маслом для губ. Он хочет жену с одной-двумя мыслями в голове и дом.

Любимой женщине нет нужды в амбициях.

Мужчина может вести себя достойно – но женщина должна!

Без страстной любви.

Магнетическая искра.

Фотографии, вырезанные из разных женских журналов, с подписями:

Волна прогресса, что оставляет женщину с правом голоса в руке, но едва той одеждой, что у нее на плечах, должна отхлынуть и вернуть ее к женственности.

Бесплатная вкладная иллюстрация Флоренс Ла Бади, незатухающей звезды кинокорпорации «Танхаузер»

На парижские модные парады в гигантском аэроплане из Кройдона!

Статьи под заголовками:

«Новейшие способы обогреть дом»

«Ноша любящей жены»

«Истории из жизни: На распутье!»

Объявление: Корсет для материнства: все новейшие модели, дарующие владелице Вполне Обычный Облик – физический, как и душевный комфорт. Простежка, отделка лентой, боковая утяжка позволяет регулировать размер.

Спящая женщина

Август 1920

Одним летним вечером Уиллоуби говорит:

– Раньше это была комната моей матери. Тогда она выглядела совсем по-другому.

– Вот как? – Розалинда поднимает глаза от образцов ткани. Седьмой месяц беременности. Она лежит в постели в цветастой ночной рубашке и постельном жакете.

Длинное тело Уиллоуби раскинулось на хрупком стуле возле ее туалетного столика. Бетти в ванной комнате, чистит новую раковину. На полу стоит подарочная коробка с наполовину снятой крышкой, что-то шелковое и бледно-зеленое выглядывает из одного угла.

– Мама предпочитала траурный стиль интерьера, – говорит он. – Закрытые от заразы окна. Закрытые шторы, чтобы защитить мебель. Я вынужден был сидеть возле ее постели в сумерках, пока она читала Библию.

– Моя мать считает допустимыми книгами только Библию и пособия по этикету, – отвечает Розалинда. – По ее мнению, женщине не подобает чтение. Она говорила мне, что я не должна пристраститься к литературе.

– Вам нравятся журналы, – говорит Уиллоуби, оглаживая усы.

– Картинки мне нравятся больше статей.

– Мне тоже.

– Я, конечно, благодарна матери, – говорит Розалинда после паузы.

– А я нет. Я рядом с ней дышать не мог. Я говорю о своей матери, конечно. – Уиллоуби ерошит волосы, оглядывает комнату. – Теперь мне здесь больше нравится. Даже с этими обоями в цветочек.

Розалинда моргает.

– Дамасская роза. Из «Хейнс» в Паддингтоне. Рада, что вы одобряете. Вы ведь одобряете?

Уиллоуби смеется, низко и плотно.

– Одобряю. Обитательница комнаты тоже намного лучше. Хоть нам редко доводится увидеться за ее пределами.

– Я надеюсь вскоре встать на ноги, но доктор Ратледж уверяет, что мне необходим отдых, – говорит Розалинда. – Но не могу сказать, что это неприятно. У этого всего усыпляющий эффект. Я лежу в постели и представляю приемы, которые буду проводить осенью и на Рождество. Лежу и рисую себе вечеринки, что я буду на них надевать, как я буду их организовывать. После этого я закрываю глаза и ни о чем не думаю. Просто перестаю на какое-то время, а мир продолжает крутиться, будто меня в нем и нет. Разве не странно. – За время речи ее руки потеряли покой, пальцы запутались в волосах.

Уиллоуби ерзает.

– Я буду ждать этих выдуманных приемов.

В ванной Бетти отворачивает краны на новой раковине. Трубы с громогласным клацаньем кашляют.

Уиллоуби встает, улыбаясь с чуть опущенными уголками губ.

– Мне не стоит вам докучать.

Розалинда смотрит, как он уходит.

Уиллоуби продолжает навещать Розалинду в последние недели ее беременности, доставляя купленные по ее просьбе в различных бутиках Мейфэра вещи. Осмотрев их, Розалинда часто засыпает. Уиллоуби приходит в голову, что он никогда ранее не наблюдал спящих женщин в таких обстоятельствах. Обычно, когда женщина спит, он и сам спит. Или собирает одежду с пола на пути к выходу. Он остается на стуле возле туалетного столика и тихо говорит Бетти:

– Я посижу тут немного, вдруг она проснется. Может, принесешь ей свежих цветов?

Ему нравится изучать лицо Розалинды, во сне становящееся будто детским, одновременно невинным и яростным. Иногда она хмурится, словно сосредотачиваясь, иногда уголки губ раз за разом чуть тянет улыбка, будто она одного за другим приветствует гостей. Иногда, что удивительней всего, он видит шевеление ребенка в ее животе – ее ночную рубашку на мгновение приподнимает крошечная нога или кулачок.

Однажды он тихонько прикрывал за собой дверь, покинув Розалинду, когда его заметила миссис Хардкасл и смерила суровым взглядом.

– Миссис Сигрейв нуждается в отдыхе, мистер Уиллоуби.

– Чем она и занята, – ответил он, невинно поднимая руки.

Он, конечно, не может не замечать ее тело под ночной рубашкой – все еще стройное, несмотря на выступающий живот. Спящая женщина не следит за разошедшимися пуговицами или тем, как покрывала очерчивают ноги.

Но есть что-то еще – ему это нравится, потому что совершенно непохоже на любое другое времяпрепровождение с женщиной. Он из таких мужчин, для которых двери и ночные рубашки распахиваются с легкостью. Мир для Уиллоуби полностью доступен, все его блага лежат повсюду, как военная добыча, ожидая, когда он ее захватит. Но его разговоры с Розалиндой скованы ограничениями и приличиями. Они кажутся пристойными, учтивыми, успокаивающими. Вручение подарков в тихой комнате. Развязывание лент на коробке. Ничего больше.

За вуалью век Розалинда бродит во тьме. Она заметила одну занятную вещь. Присутствие Уиллоуби она ярче всего чувствует с закрытыми глазами. Она чувствует, что он где-то во тьме вместе с ней, и они плавают вокруг друг друга, как воздушные шары. Чувствует, что, пройдя вперед, прорвется сквозь тьму, наткнется на него, раскинувшегося в кресле возле туалетного столика, покачивающего ногой взад-вперед как маятником, ждущего в комнате, так сильно похожей на эту.

Все чаще ей не удается заснуть, когда он в комнате с ней, хотя она старательно пытается. Она сосредотачивается на черноте за глазами и приказывает ей пропустить ее, концентрируясь на ограничении движений, контролируя дыхание. Иногда ее уносит в дремоту и затем обратно, в дремоту и обратно, будто привязанную к пирсу лодку в прилив.

Снаружи горит лето. Прорывающийся сквозь цветастые шторы солнечный свет окрашивает комнату в теплый розовый, как внутренности ракушки или же телесное сияние мира, каким видит его ребенок, прижавший пальцы к глазам.

Однажды в последнюю неделю августа Розалинда лежит на своей высокой кровати, элегантно раскинувшись в маскараде сна. Уиллоуби отправил Бетти на кухню за графином воды. Вдруг Розалинда слышит, как скрипит его стул. Он движется. И с замершим в горле дыханием она понимает, что он знает: она не спит. Его мягкий голос раздается прямо возле ее уха:

– Не двигайтесь.

Она слышит скрежет стула по паркету, затем то, как он садится рядом с ней. Она не шевелится, не в силах признаться в своей шараде даже после его слов. Тьма за ее глазами съежилась в ничто. Она существует только в своем горле, в краешках ноздрей. Она могла бы существовать в этом едином мгновенье вечность – затем стул скрежещет еще раз, и она слышит, как он выходит из комнаты.

Он возвращается на следующий день. Приказ Бетти. Стук возле кровати.

Он приходит несколько дней спустя. Бетти уходит. Стул еще ближе.

Он снова приходит, и это первый день сентября, а он кладет ладонь на ее тело, туда, где начинается выпуклость живота. Он оставляет ее там на мгновение, будто за чем-то следит, а затем растягивает пальцы, будто пианист тянет октаву, так что большой палец касается нижней стороны груди. Они замирают так на какое-то время, пока он не убирает руку. Но мгновением позже она возвращается, ложится на ее бок, переходит к запястью, талии, горлу.

Розалинда, придавленная тяжестью живота и с закрытыми глазами, не в курсе его движений, пока он не касается мимолетно ее тела. Она будто стала огромным горным хребтом, а его руки – крошечными, легкими прикосновениями исследователей со схемами и компасами, медленно продвигающимися по дремлющей земле и спутывающими ее веревками.

(Но где же Джаспер? Он в конюшнях, на скачках, на аукционе, в церкви, в единственном приличном ресторане Шерборна, в джентльменском клубе в Марилебоне: он в любом месте, что вдали от жены, которая с недели на неделю должна родить. Он существует в тонкой складке обычных мест обитания, которые дарят ему роскошь не смотреть ни вверх, ни вниз, ни по бокам, а только вперед, чаще всего – сквозь дно стакана с бренди, потому что на что-либо еще он смотреть не в силах.)

Когда отходят воды, когда Уиллоуби над ней в ее безвоздушной спальне теплым сентябрьским днем, кажется, будто Розалинда расплавилась – из плоти превратилась в жидкость и оставила собственное тело позади.

Кристабель и истории

Август 1920

Кристабель нужно многое подготовить к прибытию брата. Моди говорит, что дети надоедливы и она бы их оставляла на лужайке, чтоб грачи им выклевали глаза, но Кристабель кажется, это оттого, что у Моди нет братьев. Сестер тоже, но главное – братьев.

Брат, если верить прочитанным Кристабель книжкам, – это отважный парень, полный жизни и решимости, готовый к приключениям. Дядя Уиллоуби – брат, и он любит приключения намного сильнее ее отца. Брату Кристабель понадобится деревянный меч, как у нее, а еще она сложила в люльку некоторые свои камушки с лицами, чтобы составили ему компанию, потому что в ветреные ночи на чердаке завывает так, что испугается и самый отважный брат.

Она также планирует рассказывать брату истории. Ее нынешние подопечные – камушки и открытка по имени Собака – всегда жаждут историй. Она читает им ненужные газеты или письма дяди Уиллоуби. Иногда ей даже удается украсть книгу из кабинета отца. Ей запрещено заходить в кабинет или трогать книги, но, если комната остается без присмотра, она проскальзывает внутрь и заталкивает книгу себе под платье. Но только одну за раз, и вскоре возвращает, чтобы полки не зияли подозрительными промежутками.

В кабинете хранится коллекция греческих мифов, «Илиада» и «Одиссея» в кожаных переплетах, книга о контрабандистах под названием «Лунный флот», и самое лучшее – ряд приключенческих рассказов кого-то по имени Дж. А. Генти, с названиями вроде «На кончике штыка» и «Храбрейший из храбрых». Судя по авторским предисловиям, они основаны на реальных эпизодах славной истории Англии. Именно из этих книг она и узнала об отношениях братьев.

Книги Генти – в тряпичном переплете, на обложках – золоченые названия и иллюстрации в виде перекрещенных винтовок или рыцарей на турнирах. На форзаце каждая аккуратно подписана одним и тем же беглым почерком – Дж. Сигрейв, эск., – и многие страницы хранят отпечатки сальных пальцев. Когда Кристабель впервые открыла «Бросок на Хартум», на колени со страниц высыпался целый дождь старых крошек. Они оказались съедобными.

Кристабель понравилась каждая из этих книг, и каждую она постаралась запомнить, но ей хотелось бы подарить брату что-то новое, не украденное. Его историю.

– У вас есть какие-нибудь истории? – спрашивает она французскую гувернантку, которая закатывает глаза и говорит:

– Non.

– У тебя есть истории, Бетти?

– Что мне до историй? – отвечает Бетти, на коленях черня решетку камина на чердаке.

– Ты читаешь истории в журналах новой матери.

– Это романы, мисс Кристабель. Они не подходят таким, как вы.

– Почему? Что там?

Бетти тяжело откидывается на пятки. Ее лицо раскраснелось и вспотело.

– Они о свадьбах и всяком таком.

Кристабель хмурится. Истории о свадьбах брату не понравятся. Ему, как и ей, они наверняка покажутся скучными, так что она решает наилучшим образом использовать то, что уже имеется. Она может прочитать ему письмо от дяди Уиллоуби о том, как он нашел скорпиона в своем сапоге в Константинополе, а после репортаж в найденной ею газете о повешении человека в Онтарио, который не умирал часами, а закончить сможет рассказом Генти о том, как англичанин повел отряд крестьян к победе над запятнанными кровью сынами Франции. После этого она может повторить их в обратном порядке.

– Моди, а история всегда должна идти с начала в конец? Можно наоборот?

– Как пожелаешь, мисс Кристабель, – говорит Моди, осторожно натачивая карандаш карманным ножом. – В дневнике я иногда возвращаюсь и читаю немного с прошлого года, и никакой разницы. Все ведет к одному. Приятно иногда нагрянуть к себе…

Дневник Моди Киткат

25 декабря 1918

мороз

церковь

рождественский пудинг

помню когда поцеловала Чарли в последнем стойле слева после церкви в тот раз и как он дрожал

– …и увидеть, что ты все еще там. Но когда читаешь, знаешь больше, чем знала тогда. Поэтому чувствуешь себя умной. Умнее, чем эта Бетти Бемроуз, вот уж точно.

– А что в твоем дневнике, Моди?

– Ничего такого.

– Можно мне посмотреть?

Моди качает головой.

– Никогда. А то мне придется перерезать тебе горло во сне.

– Этим самым ножом?

– Им самым.

Моди в каком-то смысле отличная учительница, и Кристабель ужасно благодарна внять ее совету насчет историй. Вперед или назад, разницы никакой.

Ожидание и желание

25 августа 1890 Тридцать лет назад

Впервые за несколько месяцев родители одарили его хоть взглядом, а Джаспер все портил. Костюмчик моряка стискивал его шестнадцатилетнюю пухлость, а сам он старался не уронить малыша-брата в душной фотостудии в Дорчестере, пока мужчина, спрятанный под черной тканью, вглядывался сквозь линзу деревянного аппарата и кричал на Джаспера, если тот слишком явно дышал. Каждый раз, когда кричал фотограф, кричал и отец Джаспера, мать вздыхала, и вздыхал ассистент фотографа. По комнате носилось эхо криков и вздохов. И все по его вине.

Но его родители – Роберт и Элизабет – не могли заставить себя отругать его как следует. Они были слишком увлечены восхищением девятимесячным Уиллоуби в пышном крестильном платье. Этим они занимались и по пути домой – сюсюкали как идиоты над младенцем, пока тряслись в запряженном лошадьми экипаже. Джаспер прижимал лоб к дрожащему стеклу окна и смотрел на тянущееся небо. Величавые облака, проходящие над заливными лугами за городом, казались плотными, обитаемыми. Огромные белые облака. Огромные белые мифы.

Малыш Уиллоуби был чудом. Все так думали. На протяжении почти всей жизни Джаспера его мать Элизабет была беременна, но после Джаспера каждый ребенок Сигрейвов умирал, обычно сразу же. Другие дотягивали до наречения тяжеловесными родовыми именами, которые они уносили с собой в крипту Сигрейвов в деревенской церкви, где их маленькие гробы выстроились на полке будто посылки в ожидании отправки.

Не пристало раздувать историю, но это казалось бедствием – эта повторяющаяся упаковка крошечных тел, это умолчание, эта тишина. Чилкомб был немым местом закрытых дверей, где горничные с покрасневшими глазами прижимали платки к ртам. По окончании каждого приема пищи Элизабет без единого звука клала приборы четко по центру тарелки из костяного фарфора.

Один из лакеев сказал Джасперу, что дети получаются, потому что «женатые делают то же, что коровы с быками». Джаспер это видел: фыркающий бык дергается на корове, корова смотрит вдаль, фаталистично жуя жвачку. Его тело узнавало такое действие как возможное, но он не мог представить своих родителей за этим занятием, потому что казалось, что они едва в курсе существования друг друга.

Мать носила черные платья, что спадали от подбородка к полу, и плавала по дому медленным призраком, тогда как отец существовал где-то за стенами дома, носясь по Империи. Если Роберт и возвращался, то бурно и ненадолго; он носился по дому вихрем сброшенных сапог и выкрикнутых слугам приказов, будто сосредоточенное торнадо: впечатляющие последствия, но без настоящего контакта. Порой единственным признаком возвращения отца домой было появление в Дубовом зале нового чучела.

Метод производства детей казался невероятным, но их смерть – неизбежной. Джаспер был единственным выжившим: всепобеждающим и чудовищным. Лежа в своей постели ночью, он порой слышал плач ребенка и превращал эти звуки в крики побежденных арабов Хартума. Он представлял, как ведет разные британские полки, как быстро приходит всенародная слава, как гордый отец хлопает его по спине. Когда крики наконец прекращались, в дрожащем воздухе повисала тишина, тягучая и выжидающая.

Затем родился Уиллоуби. Джаспер едва заметил его появление, ожидая, что младенец отправится за предшественниками, но Уиллоуби, с рыжими волосами и изогнутыми луком губами, не умер. И однажды Элизабет неожиданно уронила посреди завтрака приборы и попросила принести ей ребенка из детской. Джаспер, который в чердачной классной повторял с учителем латинские глаголы, услышал топот ног, а затем – как мимо несут Уиллоуби, будто юного махараджу на параде слонов.

На следующий день случилось нечто еще более удивительное. В классной комнате появилась его мать. Прежде она здесь не бывала. Раньше классная комната была всего лишь названием места, что существовало где-то над ней, так же далеко, как небеса.

– Одна из горничных предположила, что Уиллоуби хочет игрушку, – сказала Элизабет.

Появилась горничная с двумя оловянными солдатиками Джаспера.

– Эти подойдут, мэм?

– Идеально, – сказала его мать, и захватнический отряд удалился, оставив Джаспера с одними только amo, amas, amat, amamus, amatis, amant.

С тех пор в доме будто бы начался какой-то праздник, присоединиться к которому Джасперу не разрешали. По пути на ежедневную прогулку с учителем вдоль побережья он видел собирающихся в гостиной гостей, прибывших посмотреть на чудо-ребенка – и мать с Уиллоуби на руках и лицом, напряженным от тревожной надежды. Такое выражение Джаспер видел у Кухарки каждый раз, когда она создавала новое блюдо для его родителей.

(Джаспер частенько прятался в углу кухни, пока Кухарка ждала новостей о том, как приняли плоды ее трудов, потому что, заметив его, она подмигивала и говорила: «А вы-то съедите все, что я вам дам, мастер Джаспер», после чего одаривала чем-нибудь вкусненьким: кусочком сыра или быстро обтертым о фартук яблоком. Это было правдой. Джаспер съел бы все, что Кухарка ни дала бы ему, в основном потому, что она была одной из немногих, кто разговаривал с ним без принуждения. Кроме того, что-то это в нем удовлетворяло – принять еду и съесть, неважно какую. Он был заброшен и капризен, капризен и заброшен. Сложно сказать, что брало верх.)

– Не спи, Джаспер, – говорил его учитель, поторапливая его, и Джаспер всю прогулку бил траву своим деревянным мечом.

По вечерам, когда наставал час Джасперу поприветствовать родителей перед их ужином, он, пригладив волосы слюной, спускался по лестнице и начинал слоняться по залу, пока не получал разрешения зайти в столовую; порой он видел их лишь мельком, потому что ему не позволялось по-рыбьи пучить на них глаза. Стены были выкрашены кроваво-красным, чтобы подсветить мясо, подаваемое на фамильных сервизах, над освещенными свечами родителями нависали длинные тени. В углах тайком ждали слуги, стремясь услужить, так же как и столовая ждала каждый день Джаспера, ждала, чтобы посчитать его недостойным.

Однажды вечером Роберт, начинавший беседы где-то с середины, сказал:

– Настало время тебе узнать что-то помимо латыни, мальчик. Тебе надо будет показать Уиллоуби пример. Поедешь завтра со мной.

При упоминании Уиллоуби Элизабет улыбнулась обеденному столу, будто разглядывая собственное отражение в пруду. Джаспер оглядел портреты на стенах. Портреты Сигрейвов с алебастровой кожей, тех времен, когда и мужчины, и женщины носили локоны. Казалось, все они прижимали одну ладонь к груди, чуть отставив один палец, будто пытаясь незаметно на что-то указать: на роскошные ткани, в которые были одеты, возможно, или фальшивый классический пейзаж позади – Смотри! Среди деревьев! Маленький храм с куполом! – или даже на тревожно высокий лоб человека на соседнем портрете. В дальнем конце комнаты висела фотография угрюмого Джаспера в моряцком костюме с Уиллоуби в крестильном платье на руках.

– Этот твой деревянный меч, – сказал Роберт. – Это детская игрушка. Отдай его брату. Можешь быть свободен.

Джаспер поднялся к себе и забрался в постель, где достал спрятанное под подушкой печенье и взялся за книгу о короле Артуре. Затем он отложил их. Нужно меньше читать. Меньше есть. Нужно забыть о мечтах. Джаспер уставился в потолок.

Следующим утром – точнее даже все следующие утра всех следующих лет, всю молодость, все свои двадцатые и тридцатые годы – Джаспер мрачно следовал за отцом из дома, чтобы узнать о своих обязанностях в качестве наследника, пока оставшийся внутри младший брат с легкостью расцветал. Уиллоуби выучился ходить за один день; Джаспер украл виски из отцовского буфета, отправился поздней ночью плавать в море, поскользнулся на камнях и так неудачно сломал ногу, что на всю жизнь охромел. Уиллоуби резвился повсюду с его любимым деревянным мечом; Джаспер ковылял, без оружия, в ожидании, пока умрет отец, чтобы он смог проявить себя.

Хромота не помогала. Джаспер чувствовал неловкость, посещая фермеров-арендаторов. Он предпочитал объезжать их на лошади. Верхом он оказывался на достаточном расстоянии от населения, чтобы достичь доброжелательности. Пешком, переваливаясь с ноги на ногу, он был неуклюж, как цирковой медведь. Он подмечал острые глаза работников поместья, их ухмылки, когда он неловкими рывками, будто двигая шифоньер, пробирался по неровным полям.

Его социальная жизнь была схожим образом ограничена. Он очень хотел быть благородным английским джентльменом, но не мог танцевать, поскольку его слабая лодыжка не могла удерживать его. Он сидел у стенки на балах, представляя ужасные кончины молодых холостяков, которые могли вальсировать. Его стихи не покидали карманов. Он утешал себя мыслью, что благородный Гектор никогда, черт подери, не вальсировал. По ночам, если он за ужином съедал слишком много (а так обычно и случалось), он слышал во сне, как пускает газы, будто беспомощно ускользающий воздух был своего рода продолжением его жалких попыток завести разговор и нерешительно поделиться поверхностными остротами.

Иногда, следуя за своим все еще вполне живым отцом, Джаспер придумывал, как изменит жизнь в Чилкомбе, если возьмет его в свои руки. На самом деле, размах идей отца не оставлял места его идеям. Растущая викторианская уверенность Роберта Сигрейва доминировала над будущим, как планируемая им огромная буковая аллея. Роберту не суждено было увидеть, как вырастут эти деревья, но он не сомневался, что через сотни лет другие Сигрейвы будут вышагивать под ними.

Забавно, что жизнь отца Джаспера служила препятствием для его собственной. Порой – ноябрьскими вечерами, к примеру, когда низкое солнце блестело над кобальтовым морем – океан вдохновлял огромные, невыразимые чувства, которые сокращали мысли Джаспера до разбитых полупредложений.

Я люблю…

Как можем мы не верить, что…

Встретить кого-то, кто…

На что будет похоже…

Предложения, разломанные надвое до того, как они получили возможность стать клише, до того, как его мрачный разум мог отбросить их как вздор, как невозможный нонсенс.

– Джаспер, не витай в облаках, бога ради, – рявкал его отец.

На кухне его ждал сыр. И кекс. Яблочные клецки. Мятный зефир. Рахат-лукум. Покрытая желе корочка старого пирога со свининой.

Рождественская охота

Декабрь 1914

Шесть лет назад

Уиллоуби. Уиллоуби! Джаспер изо всех сил старался игнорировать брата. Это было первое и, бог даст, последнее Рождество войны, и младший Сигрейв был дома в увольнительной. В перерыве между солдатством Уиллоуби прогуливался по передней лужайке в белых галифе, алом мундире и цилиндре, опрокидывая бокал портвейна и ведя резвую лошадь для воздушной светловолосой наследницы. Джаспер слышал, как наследница восклицает:

– Какая отвага! Мы все думаем о вас, – и знал, что не британские полки она и другие женщины Англии держали в уме, стоя на коленях в деревенских церквях или вглядываясь за море в израненную боями Францию, а проклятого Уиллоуби.

Уиллоуби Сигрейв был любимцем общества, и, что больше всего раздражало, любимцем женщин. Джаспер видел, как даже самые неказистые старые девы кидают страстные взгляды на его длинноногого брата. Косоглазые перестарки, которых Джаспер сопровождал на балы графства, никогда не смотрели на него так. И ловя свое отражение в зеркалах в серебряных рамах, он знал почему. Он был скучноватым мужчиной за тридцать, с напоминающим хаггис[6] лицом, и вечно смотрел по сторонам, будто пытаясь сообразить ответ на вопрос, который всем был известен.

Джаспер надеялся, что ситуация может измениться, когда он станет главой семьи. Что его начнут уважать. И действительно, когда его отец был так добр покинуть мир – свалившись как дерево после воскресного обеда, будто показав пример смерти англичанина, – дела пошли на лад.

Вся деревня выстроилась вдоль дороги к церкви снежным днем похорон, прямо перед Рождеством 1913 года, и Джаспер шел с несущими гроб мужчинами, чувствуя на себе взгляды жителей. Шагая следом за телом отца, он мысленно напевал гимн «Добрый князь Вячеслав». Так, след в след слуга ступал при погоде скверной[7].

Нельзя сказать, что он был счастлив на похоронах; отсутствие отца он ощущал как огромную свистящую пустоту. Но когда траурное шествие покинуло церковный двор, сложив Роберта в крипте рядом с женой и всеми их детьми, Джаспер обнаружил, что еле заметно насвистывает – Что ж, неси вино и снедь, – а к тому времени, как вернулся в дом (дом, который теперь принадлежал ему) и налил себе бренди, он уже тихонько напевал: Кровь твоя, ты верь и знай, не застынет в жиии-ииилааа-ааах.

Но вскоре стало ясно, что ничего не изменилось. Когда бы Джаспер ни встречался с местными жителями, они хотели говорить только о его отце и о том, что не будет ему равных. Роберт был благословлен даром рассеянности, за который, казалось, деревенские им восхищались. Когда бы Роберт ни проносился мимо на лошади, он махал им так неопределенно, что можно было подумать, будто он слеп и жестикулирует в направлении, в котором, как ему сказали, находятся люди. Если же он появлялся пешим шагом, то сквозь суматоху приподнятых шляп и поклонов проходил подобно исследователю, пробирающемуся сквозь заросли джунглей. В редких случаях, когда Роберт замечал-таки среди масс кого-то – особенно милого ребенка, крайне уверенного конюха, – этому человеку казалось, будто на него пал взгляд Божий.

Джаспер не был и никогда не будет Богом.

– Все в порядке, сэр? – спросил Том Хардкасл, человек, держащий лошадь Джаспера.

– Хм, – ответил Джаспер, наблюдая, как восторженная наследница наклоняется в седле, чтобы отпить из бокала Уиллоуби. Их отец никогда не разрешал женщинам присоединяться к охоте, так как был уверен, что их хаотичные реакции испортят спорт, но Уиллоуби приветствовал их с распахнутыми объятьями.

Затянутая в сапог нога легла в сильные ладони Тома, и Джаспер устроился в седле, тут же направляя свою лошадь Гвиневру в сторону от других охотников.

* * *

К счастью, Уиллоуби долго не протянул. После часа в седле он объявил, что лиса, которую они загоняли, была непобедимым зверем, вскричал:

– Портвейн, портвейн, все царство за портвейн, – и повел своих последователей и запыхавшихся гончих обратно по полям к дому.

Джасперу понадобился еще час решительной скачки, прежде чем он смог найти успокоение в природе: в механическом треске крыльев фазана, вырвавшегося из кустов, в далеком море того же размытого белого цвета, что и небо.

Верная Гвиневра несла его, пока они не остались одни. Он почти начал приходить в равновесие, когда к нему галопом приблизилась женщина в черном жакете для верховой езды и шляпе с вуалью. Она была не в дамском седле, а сидела прямо, как мужчина.

– Пытаетесь сбежать? – спросила она, переходя на рысь.

Джаспер что-то нечленораздельно проворчал.

– Развит не по годам, не так ли? Ваш брат, – сказала она. – Меня предупреждали.

– Загонит свою чертову лошадь до чертовой смерти, – сказал Джаспер.

– Жаль, что предупредить лошадь было невозможно. Считаю, поле для галопа просто отличное – давайте.

Она рванула. Гвиневра радостно скакнула вперед, и Джаспер понял, что следует за ней. Словно жокеи, они с громом понеслись по твердой зимней земле.

На дальней оконечности поля женщина остановила лошадь. Джаспер заметил, что уздечку она держит в руках твердо, но нежно. Она не дергала за нее, как делал частенько Уиллоуби и его криворукие друзья.

– Там неподалеку есть приличный паб, – сказала она. – Мы можем дать этим прекрасным созданиям заслуженный отдых.

Она привела его на место, а там с мальчишеским задором спрыгнула с седла. Джаспер спешился, как всегда ощущая падение своего статуса, неизменно сопровождающее его сход на землю. Его слабая лодыжка подвернулась, едва ноги коснулись земли.

Счищавшая грязь с сапог женщина подняла на него глаза:

– Несчастный случай на лошади?

Джаспер перебрал свой обычный список мужественных объяснений хромоты, но ее раскрасневшееся лицо, дружелюбное как у лабрадора, неожиданно заставило его сказать:

– Каменистый пляж. Виски.

– Не повезло, – поморщилась она, привязывая их лошадей к забору. – Сильно мешает?

– Досаждает на оленьей охоте. Не держит порой.

– У меня есть хромой жеребец, – сказала она, распахивая дверь в паб, низко сгорбившийся под соломенной крышей. – Сбрасывал меня в самых невероятных местах, но потом выучился смотреть, куда ставит ноги. Сами понимаете, как это может быть полезно охотнику. Думаю разводить в следующем году.

– Вот как? Я подыскиваю пару Гвиневре.

Джаспер поспешил к бару, насколько позволила хромота. Пара стаканов бренди, и вскоре они уютно устроились у камина, галопом проносясь по всем его любимым темам: лошади, охота, родословные, разведение. Ее звали Аннабель Эгнью. У нее были черные волосы, проволочными завитками выбивающиеся из-под сетки для волос, а одна из скул запачкана грязью. Ему следовало бы сказать ей об этом, но, возможно, не сейчас.

– Я не думал, что прекрасный пол увлекается лошадьми, – сказал Джаспер, надеясь, что выйдет шутливо.

– Всегда их обожала. Теперь, когда я помогаю отцу управлять нашим поместьем, мне чаще доводится ездить верхом. Мой старший брат погиб во Франции, так что пока младший не научится всему, мне придется всем управлять. Он в Харроу. Надеюсь, там и останется до окончания войны.

– Ужасная история. Но немцам долго не продержаться. Англия всегда встает на ноги. Что привело вас в Чилкомб?

– У меня есть и младшая сестра. Упала с лошади, не успев на нее даже сесть. Отец дал строгий наказ держать ее подальше от вашего брата. Чем – если подумать – я сейчас не занята. Ее просто сшибают с ног мужчины в форме.

– Так вы дуэнья, а?

– От старых дев часто требуется удерживать младших сестричек от слишком усердной помощи фронту.

Джаспер расхохотался.

– Значит, надо вернуться в дом.

Аннабель нахмурилась и откинулась на спинку стула.

– И насколько он быстр, этот ваш роковой братец?

– Что ж. Полагаю, в доме не одна юная леди.

– И ему необходимо очаровать их всех.

– Совершенно верно.

– Что займет у него примерно столько же времени, сколько нам – пропустить еще один стаканчик.

– Вы, вероятно, правы.

– Итак, эта Гвиневра – расскажите, где нашли ее. Впечатляющее животное.

Потом, три стакана бренди спустя, когда они рысили обратно в Чилкомб, Джаспер заметил, что на лошади она не кажется такой высокой. В пабе, когда она стояли у камина, она возвышалась над ним, но в седле, благодаря Гвиневре, он был выше почти на половину ладони.

Джаспер и Аннабель спешились перед домом, оставив лошадей Тому. Джаспер быстро прохромал вперед, надеясь проводить ее внутрь, но когда он открыл дверь, то услышал раскаты смеха.

В Дубовом зале он увидел Уиллоуби в кресле у камина – кресле, которое он, вероятно, вытащил из гостиной, – и в окружении последователей, которые хлестали портвейн и бездумно бросали бревна в свирепый огонь. Рядом с Уиллоуби развалилась женщина, одетая в нижнюю часть доспеха и неуклюже дудящая в рог. Другие части доспеха были разбросаны по полу, как отрубленные части тела.

– Почти получилось, дорогая, – сказал Уиллоуби.

– Этот доспех не для того, чтобы в него наряжаться, – отрезал Джаспер. При звуке его голоса слуги, таящиеся на галерее, испарились в свои комнаты.

– Только вернулся, Джаспер? Верно, попалась очень пронырливая лисичка, – сказал Уиллоуби, не оборачиваясь.

Женщина, громко икнув, попыталась сесть прямо. Это была светловолосая наследница.

– Эту женщину необходимо отвести в ее комнату, – сказал Джаспер, чувствуя, как заливается краской лицо. – У нас есть гостевые комнаты для гостей. Ей следует прилечь в одной из них.

Копьем от доспехов Уиллоуби затолкал бревно в огонь.

– Мы так поступаем, брат? Просим гостей не выходить из своих комнат?

– Я не это сказал, Уиллоуби.

– Джаспер, мы вернулись ненадолго с кровавого мероприятия, с благородной битвы. Ты же не будешь нас корить за пару пропущенных стаканчиков?

Джаспер только собирался высказать им все, что думает, когда вдруг услышал удивительнейший звук. Аннабель от души хохотала. Надо было догадаться, что что-то с ней будет не так. Она, должно быть, одна из этих сумасшедших старых дев. Он уже начал думать, остановится ли она когда-нибудь, когда она хлопнула себя руками по бокам и сказала:

– Вы не поверите, но именно это Джаспер и сказал.

– Что я сказал? – сказал Джаспер.

– Я была непоколебимо уверена, что, если мы вернемся и застанем вас за валянием дурака, Джаспер должен будет всех вас, наглых бездельников, выгнать, – сказала Аннабель. – Но он сказал, что я не должна ругать за пару стаканчиков вернувшихся с фронта мальчишек.

Джаспер бросил взгляд на Уиллоуби, который обернулся к Аннабель.

– Он даже оставил деньжат на баре паба в деревне, чтобы вы, парни, могли пропустить пинту-другую перед ужином, – продолжила она. – Разве не так, Джаспер?

Джаспер открыл рот, а Аннабель вложила в него слова.

– Так что вы думаете о посещении местного питейного заведения, парни?

Те переглянулись, а затем один из них, по имени Перри, сказал:

– Отличная идея, Джаспер, старина.

И вскоре все они уже надевали шляпы и выдвигались, оставив наследницу в руках миссис Хардкасл.

Уиллоуби, замыкающий строй, замер перед Аннабель.

– Не думаю, что имел удовольствие, – пробормотал он, аккуратно застегивая мундир.

– Аннабель Эгнью, – сказала она, протягивая руку. Со стороны Джаспер заметил, что у нее профиль римского императора.

– Я знавал девчонку с таким именем в Хэмпшире, – сказал Уиллоуби, беря ее ладонь в свою. – Она предпочитала, чтобы ее звали Белль.

– Аннабель, – сказала Аннабель.

– Подруга Джаспера, верно?

– Именно что, – ответила она резким как удар хлыста голосом. – Не думаю, что знаю ваше имя.

Уиллоуби улыбнулся.

– Уиллоуби Сигрейв к вашим услугам.

– Вот и прекрасно, – сказала она.

Джаспер заметил, как они обменялись взглядом строгого учителя и непослушного ученика, трезво оценив силу друг друга.

Когда Уиллоуби вышел, Аннабель обернулась к Джасперу.

– В деревне ведь есть паб?

– Да. Место под названием «Кораблекрушение».

– Слава небесам. Я рассчитывала на это. Лучше бы послать туда мальчишку с инструкциями для владельца, а то эта свора хулиганов заявится туда и не найдет, чем промочить горло.

– Черт возьми. Да, обязательно.

– Торопиться нет нужды. Никто из них не показался мне способным на что-то большее, чем вяло перебирать ногами.

Джаспер вызвал младшего лакея и послал его в «Кораблекрушение» с приказом дать Уиллоуби и его друзьям все, что они захотят. Его неожиданно вдохновил этот щедрый жест. Он подумал, не стоит ли по особым случаям делать что-то подобное для прислуги. Он даже захотел вслух озвучить эту идею Аннабель Эгнью. Он решил, что сделает это, показывая ей дом.

Собравшись с духом, он повел ее через кабинет, столовую, сад и конюшни, но в итоге, когда они вернулись в гостиную, он сказал:

– Может, воспользуюсь этой вашей идеей. Напитки в «Кораблекрушении». Для прислуги, в смысле. Новый год. Возможно, фейерверк для деревенских детей.

– Великолепная идея, – сказала она.

– Спасибо, что вмешались, – пробормотал он. – У меня все пошло наперекосяк.

– К вашим услугам.

– От Уиллоуби у меня кровь вскипает.

– Тогда лучше держать его подальше от дома, – сказала она, и исходи это заявление от кого-то еще, а не от прямолинейной Аннабель, Джаспер бы принял его за флирт. С ней же оно показалось честной оценкой ситуации. Хотя он не мог быть уверен в том, что в ее глазах не было искорки. Затем он понял, что уже какое-то время рассматривает ее лицо, пожевывая собственные усы.

– Я жую их, когда размышляю, – сказал он, разглаживая усы.

Аннабель взяла выскользнувший из сетки для волос локон – кончики волос секлись.

– Черт.

Одной рукой Джаспер все еще поправлял усы, другая внезапно почувствовала возбуждение и пустоту. Слышно было только горящие в камине бревна – их треск и вздохи да его собственное дыхание.

Аннабель все еще держала свои волосы.

– Всегда завидовала собакам, что они могут жевать кости.

– Да, – ответил Джаспер. Он теперь слышал ее дыхание, как и собственное, и тишина казалась только гуще.

– Всегда хотела кучу собак, – сказала она, смотря на него с поражающей откровенностью.

– Очень люблю, – сказал он и почувствовал в это мгновение, что каким-то образом каждый его вздох притягивал ее ближе к нему, хоть и не мог вспомнить, чтобы кто-то из них двигался.

Затем зашла горничная с ведерком для угля.

– Прошу прощения, мистер Сигрейв, – сказала она. – Я думала, все ушли.

– Не все, – сказал Джаспер, сглатывая. – Не могла бы ты принести нам чаю?

– И пирожных, – добавила Аннабель.

Джаспер осознал, что широко улыбается удивительной мисс Эгнью.

– Да. Да, да. Много пирожных.

Джаспер и Аннабель провели остаток дня у камина в гостиной. Это была тихая комната – сквозь выходящие на север окна падал холодный свет, на вересково-зеленых стенах висели картины с деревенскими пейзажами: скот в снегу, скот идет вброд через реку, скот у реки на закате. Они пили чай, ели пирожные и говорили о лошадях и собаках, собаках и лошадях. Он рассказал ей свои любимые исторические факты о регионе, и оказалось, что и у нее есть что рассказать интересного.

Время творило удивительные вещи. В один момент Джаспер мельком взглянул на каминные часы, и на них было четыре, а когда он посмотрел на них секундой позже, уже было шесть. Затем, когда он наблюдал, как Аннабель с раскрасневшимися от жара камина щеками успешно расправляется с куском кекса, она подняла глаза и встретилась с ним взглядом, – и он чувствовал каждую проходящую секунду. Когда шумная компания Уиллоуби вернулась из паба и Аннабель встала, говоря, что должна перед ужином навестить сестру, Джаспер вдруг стал несчастен.

Покидая комнату, Аннабель обернулась.

– Прокатимся завтра?

Джаспер кивнул. Аннабель взмахнула локоном и исчезла.

Ужин тем вечером был не настолько ужасен, как он боялся, несмотря на то что рядом сидели двое безмозглых друзей Уиллоуби. Он мог выносить их, потому что каждый раз подняв глаза, он видел на другом конце стола Аннабель в вечернем платье из синего шелка. В свете свечей ее волосы сверкали черным, как нефть.

Мужчины вокруг говорили о войне. Они не могли дождаться, когда вернутся во Францию и покажут немцам. Домой они вернутся к весне. Уиллоуби хвалился светловолосой наследнице своим назначением в Египет и обещал привезти ей пирамиду.

Это мой дом, думал Джаспер. Завтра эти люди уедут, а это все еще будет мой дом. Аннабель Эгнью живет в Уилтшире. Уилтшир не так далеко.

Среди несмолкаемого шума и гама столовой он отсалютовал ей бокалом.

Его

Февраль 1915

Пять лет назад

– Естественно, у моей сестры разбито сердце, – сказала Аннабель, усаживаясь в кресло в гостиной. – Едва она услышала, что печально известный Уиллоуби отправился в Египет, она взялась читать газеты, а теперь, когда началось оттоманское вторжение, не может найти себе места.

– Ей не о чем беспокоиться, – сказал Джаспер, разливая бренди по бокалам. – Мой брат обладает талантом ускользать от всего, что напоминает тяжелую работу. Последнее, что я слышал, так это то, что он учится ездить на верблюде.

Аннабель засмеялась.

– Слава богу, ты совершенно на него не похож.

Джаспер замер перед буфетом. Из окна ему была видна лужайка, по которой взад-вперед расхаживал петух, чья вдумчивая походка напоминала человека с заложенными за спину руками, который убивает время в ожидании новостей. Февраль был серым и мрачным, с моря накатывал густой туман. Только петух, лужайка, туман и комната, в которой стоял Джаспер.

Обернувшись к ней с бокалом, он собирался спросить: «Не хочешь выпить?» – но Джаспер Сигрейв никогда не умел складывать слова, и вырвались они совсем иначе.

– Ты выйдешь за меня?

Аннабель приняла из его руки бокал и сказала:

– Позволь мне сперва выпить.

Джаспер развернулся, чтобы уйти, чтобы пожалеть, чтобы раскаяться, чтобы переживать этот момент снова и снова, но Аннабель опрокинула в себя бренди единым глотком и уже ставила бокал на кофейный столик, говоря:

– Думаю, да, знаешь ли. Да, думаю, что с удовольствием.

* * *

Когда они поженились в деревенской церкви месяцем позже, это была скромная церемония, ведь многие были вдали от дома на войне. Медовый месяц они провели в Озерном крае, в прекрасном Камберленде. Впоследствии Джаспер вспоминал тот день, те первые недели яркими вспышками, будто картинки, замеченные из движущегося поезда. Казалось удивительным найти такое счастье, когда новости из-за границы приходили все более мрачные и тревожные, но Аннабель Эгнью – Аннабель Сигрейв – все делала удивительным.

По возвращении в Дорсет он казался себе выше. Он был уверен, что слуги смотрят на него иначе. Аннабель была такой практичной, такой неунывающей: ее сильные руки перебирали счета за хозяйство, вязали шарфы для солдат, подтягивали стремена Гвиневре или проверяли зубы одной из их новых собак. Она оказалась превосходно умелой.

Они не были уверены, сможет ли она когда-нибудь иметь детей. Несчастный случай во время верховой езды, из-за которого она сидела в седле прямо, по-мужски, а не боком, повредил кости ее таза. Были опасения. Аннабель было за тридцать, а Джасперу за сорок. Порой он думал, что умрет счастливым и без наследников просто потому, что каждое утро будет просыпаться рядом с ней. Рядом, хмурясь на записную книжку за стеклами очков для чтения, с карандашом за ухом – а затем поворачиваясь к нему с улыбкой. Она была порой неусидчивой, но всегда собиралась, когда он говорил.

– Поняла, – говорила она и всегда понимала.

Они вместе занимались лошадьми, обсуждали, что выставят несколько на скачки. Они даже отправились в Аскот в тот год и думали, что в обморок после первого забега она упала из-за нового корсета под платьем. Она привыкла ходить в бриджах для верховой езды и по возвращении заявила, что больше не хочет выходить никуда, где нужно носить корсет. Месяцем позже, когда стало ясно, что миссис Сигрейв беременна, они смеялись и плакали, пока Аннабель не сказала перестать, потому что они взбудоражили собак.

Она мучилась всю беременность. Поврежденный таз доставлял ей немало боли.

– Лучше бы это быть мальчику, – сказал Джаспер, занося одного из новых щенков, чтобы показать ей, – я не могу позволить тебе еще раз пройти через это.

Уиллоуби был на удивление восхищен. Из Каира он прислал телеграмму:

Великолепные новости тчк Великолепная женщина тчк Вне себя от радости за вас двоих тчк У

Джаспер подозревал, что Уиллоуби переживал за тот случай, если Джаспер не обзаведется наследником, потому что тогда огромная тяжесть семейного имени сойдет с оси и скользнет в сторону Уиллоуби, и все верблюды Персии не смогут развить достаточной скорости, чтобы спасти его от погребения под ней.

Но какое это имело значение, когда Чилкомб действительно стал принадлежать Джасперу – так, как никогда не принадлежал прежде. Когда они с Аннабель, его женой (его женой!), прогуливались по лужайке под руку, он чувствовал, что вернулся на свое законное место. Он следовал за ней по дому, наблюдая, как она открывает двери, открывает окна, открывает комоды и находит невероятные вещи: арфу (на которой она – почти – могла играть), чучело слоненка (которого она поставила на колеса, чтобы катать на нем их ребенка) и старую копию «Илиады» Джаспера, которую они вместе читали ребенку в ее животе.

Аннабель. Она была бодрящей: она была ветром, что бил в лицо, когда ты пускал лошадь галопом; она заставляла кровь приливать к щекам; она была согревающим бренди, что ждал дома у огня. Весной у них должен был родиться ребенок. Сын, он был в этом уверен. Теперь все шло к нему.

Они не пускают его

Март 1916

Четыре года назад

Они не пускают Джаспера в комнату. Они не пускают его в комнату. Нужно трое, четверо, чтобы оттащить его. Он пытается выломать дверь, он хочет видеть ее, но они говорят не сейчас, сэр, не сейчас, сэр, вы не хотите, сэр, доктор говорит, там много крови, сэр, это к лучшему, сэр, но он только ее нашел, он только ее нашел, ему нужно к ней, ему нужно увидеть ее, ему нужно сказать ей, она должна была помочь ему, она должна была сделать его, она была его, она была его умная сверкающая Аннабель, чистопородная, вот кем она была, и она согласилась на него, она согласилась на него, она приняла его, она взяла его руку, она держала все в порядке, она вела счета, она была чудесным бухгалтером, а когда она от рабочего стола поднимала к нему голову спросить, не нужно ли ему что-либо, он говорил, что все было вполне удовлетворительно, что он сядет почитать газеты, но новости дня скользили сквозь пальцы на пол, и он мог только следить за концентрацией концентрации в основании ее шеи, где жесткие пряди волос лежали на воротнике, и он никогда не представлял, что будет восхищаться в женщине умом, но у нее был ум хорошего охотника, она знала, когда перепрыгнуть ограду и когда остановиться, где земля была болотистой, а где твердой, все, что она ни делала, казалось простым, этот длинноногий шаг женщины, которая могла не моргнув глазом свернуть шею фазану, потому что добрее было быть быстрой, а по вечерам он сидел перед камином и смотрел, как она смеется, пытаясь играть на арфе, выщипывая звук из струн, которые нашла спрятанными на чердаке, и она приходила к нему с откровенностью, с прямой и приятной легкостью, будто сбрасывала одежду на пляже, без всякой этой косой, боковой как седло ерунды, с которой носились некоторые женщины, хлопая веерами, перешептываясь с подружками, она приходила к нему честно, длинноногая как мальчик, прямолинейная как солдат, шевеля тонкими пальцами, пальцами, подвижными как у обезьянки, быстрыми как у бухгалтера, пальцами, что вспыхивали магией и вытягивали золото и музыку из воздуха, будто золото и музыка всегда были там, и кто теперь займется счетами? Кто займется им теперь? Он готов поклясться, что потерял опору и падает, они не пускают его в комнату, они не пускают его в комнату, и откуда-то он слышит растущий младенческий крик, ребенок, говорят они ему, девочка, сэр, девочка, удивительно похожая на мать, сэр, ее мать, ее мать, ее мать, она так хотела быть матерью, а они не пускают его в комнату сказать ей, они не пускают его в комнату.

После

Апрель 1916

Четыре года назад

Они упаковали Аннабель. Убрали ее в крипту. Были похороны. Он, кажется, был там. Но он также знал, что это было невозможно.

Джаспер знал, что за днем шел другой день, но это также было невозможно, потому что каждый день был тем же днем. В Европе шла война. В его доме была пустота. Вот и все.

Ее имя напечатали в газете рядом с именами мертвых пехотинцев. Он продал арфу. Раздал собак. Убрал чучело слоненка на чердак, кверху ногами, и маленькие колесики вертелись в воздухе.

Все это казалось фальшивым. Немыслимо, что события продолжались, а ее не было рядом, чтобы увидеть их. Иногда он просыпался среди ночи с мыслью рассказать ей, что случилось что-то страшное, разбудить ее и сказать: «Дорогая, ты просто не поверишь в это». Но рядом никого не было, только свистящие стены и пустая темнота.

Она скоро вернется. Не в этот длинный пустой день, но, возможно, в следующий. Жаль только, никто не брался успокоить этого шумного ребенка.

Она скоро вернется.

Овощ

Сентябрь 1920

– Все в порядке? – говорит Уиллоуби, кивая на ее живот.

– Я не знаю, – говорит Розалинда. – Я что-то почувствовала.

Она осторожно опускает ладонь под одеяло и обнаруживает, что постель мокрая. Украдкой кинув взгляд на пальцы, она обнаруживает, что жидкость окрашена кровью в розовый, и чувствует отдаленный укол страха.

– Я позову Бетти. – Уиллоуби отодвигает стул, отходит от кровати.

Бетти на удивление быстро появляется в комнате.

– Что-нибудь случилось, мэм?

– Кажется, случился несчастный случай, Бетти. Кровать мокрая. Я не знаю почему, я…

– Боже правый, это значит, что роды начались, мэм. Я велю Моди позвать доктора. Давайте я помогу вам выбраться из этой мокрой рубашки.

– Начались сейчас?

– Они начинаются, когда пожелают, мэм. Поднимите-ка руки, вот и славно.

Розалинда позволяет Бетти обходиться с ней как с куклой. Она ошеломлена, все еще потеряна в хмельном мире под веками – и Уиллоуби нет, хотя он был рядом, его рот был так близко к ее, что она чувствовала тепло его дыхания.

Бетти посылает горничных за чистыми полотенцами и горячей водой. Ботинки топают вверх и вниз по лестнице. Миссис Хардкасл появляется в дверях, перебирая пальцами, затем исчезает. Снаружи раздаются крики, грохот упавшего на землю велосипеда. В Солсбери, где Джаспер посещает конюшни, посылают сообщение.

– Когда это произойдет, Бетти? – спрашивает Розалинда.

– Я уверена, доктор сможет вам сказать.

– У меня изрядно болит спина. Это правда так больно, как говорят?

– Не может быть так уж плохо, мэм, иначе люди давно бы забросили это занятие.

Вскоре прибывает доктор Ратледж, навещавший пациента в деревне, и миссис Хардкасл провожает его в спальню. Он слушает сердце Розалинды стетоскопом и, хмурясь, оглаживает ее живот. Затем он просит ее поднять колени и держать их раскрытыми.

– Прошу прощения? – говорит она.

– Нужно быстренько посмотреть, – говорит он. – Понять, что как.

Бетти утешительно улыбается и начинает складывать одеяло у изножья кровати, чтобы доктору было удобнее.

– Быстренько посмотреть, мэм. Проверить, что все в порядке.

Бетти и миссис Хардкасл на пару подтягивают колени Розалинды к ее груди, а затем раздвигают их. Розалинде приходится отвернуться, ее руки взлетают к лицу, а доктор наклоняется ближе, вооруженный каким-то стальным инструментом.

– Понятно, – говорит доктор через некоторое время. Он возвращается к ощупыванию ее живота, бегло осматривая комнату, будто оценивая декор. – Понятно.

Женщины ждут.

Чуть позже доктор Ратледж поворачивается миссис Хардкасл.

– Сложно сказать, где ребенок.

– Да, доктор.

– Большущий ребенок, кстати. – Доктор Ратледж долго смотрит на миссис Хардкасл, поправляя жилет. Между ними будто проходит какая-то молчаливая оценка. Наконец он произносит: – если он лежит неправильно, дело будет непростым.

– Наследник Сигрейвов по традиции рождается в доме, – отвечает миссис Хардкасл.

– Лучше не полагаться на удачу. Особенно после.

– Да, доктор, – говорит миссис Хардкасл.

Бетти кладет ладонь на руку Розалинды.

– Джаспер скоро вернется, миссис Хардкасл? – спрашивает доктор Ратледж.

– Мы еще не получили ответа, доктор.

– Я ведь правильно понимаю, что у мистера Уиллоуби Сигрейва имеется автомобиль?

– Мы его сейчас же найдем, доктор.

* * *

Бетти и миссис Хардкасл помогают Розалинде спуститься по лестнице. Обе они говорят с ней, такой перекрестный поток поддержки и утешения. Другая прислуга топчется неподалеку, нервно сцепив перед собой руки. Розалинду переодели в чистую ночную рубашку, халат и тапочки, отчего у нее возникает забавное чувство, будто она ребенок, которому разрешили не ложиться подольше.

– Удачи, мэм, – говорит Блайз, открывая переднюю дверь.

Снаружи Уиллоуби – одна рука на руле его машины с открытым верхом, одна рука зажигает сигарету, – заводит мотор. Миссис Хардкасл открывает заднюю дверь и помогает Розалинде забраться внутрь, пока доктор Ратледж с довольной улыбкой шлепается на переднее пассажирское сиденье и говорит:

– Великолепная машина. «Уолсли», если не ошибаюсь.

– Четырехцилиндровый двигатель, коробка передач с четырьмя скоростями. Эта красавица может преодолеть много миль, – отвечает Уиллоуби, похлопывая деревянную панель. – Миссис Сигрейв в порядке?

Розалинда замечает, что день перешел в вечер. Длинные тени падают на лужайку, а деревья по ее краям стоят темными силуэтами на фоне неба цвета хурмы. Она слышит, как за деревьями мягко волнуется море. Идеальный вечер, чтобы посидеть на улице с коктейлем, смеясь над колкой остротой, откинув голову, с ниткой жемчуга на шее.

– У миссис Сигрейв все великолепно, – говорит доктор Ратледж. – Давайте доставим ее в больницу.

– В больницу? – спрашивает Розалинда, но ее голос теряется в реве мотора. Они уносятся прочь, и она оборачивается, чтобы кинуть взгляд на стоящих возле увитого плющом дома Бетти и миссис Хардкасл: Бетти с одной рукой в воздухе, миссис Хардкасл с обоими ладонями у рта.

Машина трясется по дорожке, мимо каменных столбов, что отмечают вход в поместье. На вершинах столбов застыли неопределенные геральдические животные, которых Джаспер как-то называл ей, но Розалинда не может припомнить, что он говорил. Кованые ворота, раньше висевшие между ними, давно сняты, остались только каменные создания, зеленые от возраста тотемы старой цивилизации.

* * *

Пока машина несется сквозь деревню и через Хребет, кашляя бензинным выхлопом, боль в спине Розалинды усиливается. Она пытается сказать об этом доктору Ратледжу, но он занят кричащей беседой с Уиллоуби о расходе топлива, а когда он оглядывается на нее, ей кажется должным вежливо улыбнуться. Она пытается наклониться вперед и похлопать Уиллоуби по плечу, но движение машины и неповоротливость ее живота не позволяют ей дотянуться до него. Проще просто перекинуть верхнюю часть тела через край автомобиля и заглатывать вечерний воздух, пока мимо тянутся деревенские пейзажи. Она и не подозревала, что Дорсета так много. Он казался намного меньше на виденных ею трех картинках.

Машина неожиданно останавливается, взвизгнув тормозами. Дорога впереди полна овец, их черные лица издают какофонию беее. Среди них стоит пастух, с открытым ртом пялясь на автомобиль. Уиллоуби заводит машину в кусты, разворачивается задом и едет по дороге в обратную сторону.

– Попробуй свернуть налево, – кричит доктор Ратледж, указывая на покрытую травой тропинку.

– Тут никаких знаков, – говорит Уиллоуби, – мне в чертовой Сахаре ориентироваться было проще.

– Ах! Вот ведь проклятье, да? – кричит доктор Ратледж, цепляясь за шляпу, когда они набирают скорость. Он поворачивается к Розалинде: – У вас там все в порядке?

Боль в нижней части тела Розалинды усилилась. Кажется, это уже не просто боль, а что-то более целенаправленное. Она накатывает волнами, что сжимают как железный корсет, пока на самом пике не возникает момент, когда она готова выброситься из автомобиля, но затем все затихает и мир возвращается. Она не уверена, длится этот цикл минуты или часы. Она слышит утешения доктора, что они вскоре найдут правильную дорогу, но ответить невозможно, потому что оно накатывает снова, это чувство. С каждым выдохом она испускает стон, как корова. Пока она может наполнять голову этим стонущим звуком, она все еще может дышать. Пока она может цепляться за край машины, она может это вынести.

Затем они съезжают на обочину тропы неподалеку от фермы, и доктор Ратледж карабкается по кожаному сиденью к ней. Она какой-то частью себя осознает, что он тянется к ней между ног, но сейчас она уже не в силах об этом беспокоиться.

– Так и думал, – говорит он. – Началось. Ложитесь на спину, миссис Сигрейв, на спину.

Уиллоуби и доктор Ратледж вместе укладывают ее на заднем сиденье. Уиллоуби поддерживает ее под спину, а доктор Ратледж открыл заднюю дверь, чтобы дать себе пространство для маневра, и стоит наполовину на улице, балансируя ногами на подножке и расстегивая ее халат.

– Вы можете что-то ей дать? Укол морфина? – спрашивает Уиллоуби.

– Для этого слишком поздно.

– Совсем ничего?

– Так велела природа. Следуйте моим инструкциям, миссис Сигрейв. Давайте без суеты.

Доктор отработанным жестом разрывает ее ночную рубашку, и Розалинда видит, что ее ноги измазаны кровью. Она вдруг начинает плакать, яростно и навзрыд, как ребенок.

– Не пытайтесь встать, миссис Сигрейв, – говорит доктор Ратледж. – Когда я скажу тужиться, вы должны будете тужиться со всех сил.

– Но я не хочу, – говорит она.

Уиллоуби берет ее за руку.

– Вы уже завязли, дорогая. Боюсь, выход только один.

– Миссис Сигрейв, вы должны тужиться. Прямо сейчас, – говорит доктор Ратледж, закатывая рукава и сгибаясь меж ее колен.

Розалинда откидывает голову, чтобы посмотреть на небо, и оно кажется за много миль от нее, будто поверхность океана. Невозможно оставаться в собственном теле, когда все это происходит, кажется вероятным, что она умрет, если останется здесь, от боли и стыда, и потому она покидает его и плывет вверх к синей пленке неба, слыша, как ее собственное занятное мычание разносится эхом по полям внизу. Уиллоуби крепко сжимает ее ладонь, и какой-то далекой частью себя она силится избавиться от тяжелого камня, застрявшего в структуре ее тела.

– Вот так! – восклицает доктор Ратледж.

Уиллоуби смахивает волосы с ее лица.

– Крепись, солдат.

Когда доктор Ратледж снова говорит ей тужиться, Розалинда ревет сквозь сжатые зубы, пытаясь вытолкнуть камень из своего тела. Она тяжело дышит и снова думает, что этого никогда не случится, но внезапно случается, и доктор поднимает младенца с фиолетовым лицом, говоря:

– Это девочка, девочка.

Ее кулачки сжаты, беззубый рот распахнут, как у просящего червяка птенчика, а желтоватые глаза расфокусированы тем же блуждающим образом, что и у слепых. Когда Розалинда смотрит на нее, мгновение наполняется тишиной и пустотой.

– Боже правый, ребенок просто одно лицо с Джаспером, – говорит Уиллоуби, и голос у него неожиданно дрожит.

– Не переживайте, миссис Сигрейв, следующий будет мальчиком, – говорит доктор Ратледж, устраивая ребенка в изгибе локтя. – С этим вы справились великолепно. Мы тут все приберем и отвезем вас домой. Перебирайтесь на плед для пикника, вот умничка. Не хочу, чтобы вы испачкали сиденье.

Доктор Ратледж осторожно вытирает лицо лежащего у него на руках ребенка носовым платком, а потом улыбается Уиллоуби, который тянется, чтобы коснуться сжатого кулачка, будто они двое – гордые новоиспеченные родители.

– Привет, – говорит Уиллоуби. – Как дела?

Напрочь

Сентябрь 1920

Кристабель просыпается перед рассветом и не знает почему. Затем она слышит – младенческий крик. Она спешно выбирается из кровати, натягивает поверх ночной рубашки кардиган и уже готовится бежать вниз по чердачной лестнице, когда вдруг видит Моди, уже одетую в форму горничной и с выскальзывающими из-под белой шапочки кудряшками, которая поднимается к ней с масляной лампой.

– Братик… – начинает Кристабель, но Моди обрывает ее покачиванием головы.

– Это девочка. Крупная.

Кристабель, нахмурившись, садится на деревянные ступени.

– Они уверены?

– Лицо как у твоего отца, но определенно девочка. Миссис Сигрейв она не нравится. Говорит, похожа на овощ.

– Ты говорила, что они еще раз попробуют, если не получится мальчик.

– Попробуют. Она здесь для этого.

Кристабель вздыхает. Она не на это надеялась. Письма братику придется достать из-под его подушки. И камни с лицами. Это мучительный удар, но, несмотря на это, она чувствует долю сочувствия овощному ребенку, который не нравится новой матери. Наверное, и сестры чем-то могут быть полезны. Они умеют ткать и готовить простую согревающую пищу. Иногда они присматривают за пожилыми родителями, когда все остальные покинули их. Иногда их приковывают к камням и приносят в жертву. Возможно, на что-то такое она сгодится.

Моди задумчиво смотрит на нее.

– Я знаю, ты хотела брата.

Кристабель кивает.

– Но у меня сестра.

– Сводная сестра, – отвечает Моди. – Она тебе не мать, эта. И лучше бы тебе об этом помнить.

Розалинда рада вернуться в Чилкомб, где может спрятаться в убежище спальни и оставить позади унижение происшествия в машине. За ней ухаживает верная Бетти, которая приносит ей укрепляющие блюда из печени и сердца. Бетти помогает ей принять ванну в ароматизированной воде, достаточно горячей, чтобы прийти в себя, а после обматывает живот Розалинды длинным отрезом льна, чтобы она могла восстановить фигуру.

Лежа в постели, Розалинда пробегает пальцами по тугим слоям ткани. Она чувствует себя раненой, разобранной на части, и бинты – это защитный корпус, утешение. Снаружи наступает осень, и ветер несется меж деревьев как слух. Времена года сменяются.

Иногда Бетти спрашивает, не хочет ли она увидеть ребенка, но Розалинда говорит нет, ребенку лучше там, где он есть. Бетти кивает с пониманием. Она видела, как ее сестры едва не сходят с ума, пытаясь присмотреть за орущими младенцами. Это не та работа, которой может заниматься хрупкая леди вроде Розалинды. Для этого дела нанимается няня. Мать Розалинды пишет ей, чтобы выразить свое удовлетворение тем, что Розалинда достигла успеха в главной и самой счастливой обязанности жены.

Одним поздним вечером Розалинда просыпается и видит Джаспера, стоящего у окна ее спальни и громко сморкающегося в смятый платок. Его изобилующий подбородками профиль удивительно похож на ребенка, отправленного на чердак. Ребенок, рожденный в машине. Как неприлично. Она вдруг чувствует, как проясняются чувства, что она испытывает к мужу, будто все, происходившее до этого момента, собралось и отвердело.

Он говорит, не глядя на нее:

– Бетти говорит, что тебе нравится имя Флоренс. В честь знаменитой сестры милосердия, полагаю. Я доволен этим выбором.

– Думаю, буду звать ребенка Овощем, – говорит она. – Он похож на овощ.

Джаспер удивленно поворачивается к ней.

– О чем ты? Тебе она не нравится?

Розалинда не отвечает. Она смотрит на него. Он был этому причиной, и ему не пришлось брать на себя ничего из мерзких обязанностей. Она чувствует то же бессильное раздражение, как и в детстве.

Джаспер продолжает:

– Гарольд Ратледж сказал, что ты можешь быть расстроена тем, что это не мальчик. В следующий раз получится.

Розалинда ничего не говорит; тишина – ее маленькое оружие. Она аккуратно расправляет покрывало. Ей нужно начать составлять списки. Она хочет провести вечеринку в честь дня рожденья Уиллоуби в ноябре.

Джаспер хмурится.

– Меня задержали. В тот день. Не хотел беспокоить тебя.

– Я не беспокоилась, – говорит она.

– Уиллоуби говорит, ты держалась молодцом.

– Вот как?

– Ты можешь попросить принести ребенка, когда пожелаешь. Я просто рад, что ты в порядке, – говорит он и пересекает комнату, чтобы подойти к ней, вытянув руки в странном, наполовину умоляющем жесте, будто несет что-то неудобное и тяжелое: свернутый коврик, чужое пальто, старую больную собаку.

– Я в полном порядке, – говорит Розалинда, пряча руки под покрывалом. Мысль о том, что он коснется ее, вызывает дрожь. – Ты не мог бы позвонить слугам?

– Я могу что-то для тебя сделать?

– Позови Бетти.

– Конечно. – Джаспер послушно нажимает кнопку на стене, чтобы вызвать горничную.

– Имя. Флоренс. Оно не в честь сестры милосердия, – говорит Розалинда после паузы. Под покрывалом она оглаживает бинты, поправляя в тех местах, где они кажутся ослабшими. – Какое мне дело до какой-то дряхлой занудной медсестры? Нет. Я видела фильм. Когда была в Лондоне. «Женщина в белом». Он о красивой женщине по имени Лора, которая влюбляется в учителя рисования, но злобный старик по имени сэр Персиваль обманом заставляет ее выйти за него. Но он не знает, что существует другая женщина, которая выглядит совсем как Лора. Затем – ну, это все сложно, но сэр Персиваль умирает при пожаре, а Лора и учитель женятся, как и должны были. А, Бетти, заходи. Я рассказывала Джасперу об одном фильме. Бетти любит слушать рассказы про кино. Она ужасно хочет попасть в кинотеатр, правда, Бетти?

Бетти кивает.

– Хочу, мэм.

– Актриса в кино, Джаспер. Ее звали Флоренс Ла Бади. Я никогда ее не забуду.

– Понятно, – говорит Джаспер.

– Пусть мой ребенок похож на овощ, но по крайней мере звать ее будут как кинозвезду, – говорит Розалинда. – Или ты считаешь, что так только хуже? Быть неказистой девчонкой с роскошным именем.

– Ваша дочь не может быть неказистой, мэм.

– Ты такая милая, Бетти. Я хочу сама сводить тебя в кино, – говорит Розалинда. – Ты еще чего-то хотел, Джаспер?

Джаспер снова сморкается.

– Только передать тебе мои наилучшие пожелания, – отвечает он с формальностью совершающего исход судьи.

Розалинда следит, как ее муж пересекает комнату. Когда за ним закрывается дверь, она выдыхает. Затем она выбирается из постели и в ночной рубашке и босиком проходит к туалетному столику, где садится на стульчик, располагаясь перед тройным зеркалом так, чтобы увидеть себя и два своих приятных профиля: успокоительный триптих. Бетти становится позади, пробегая ладонью по длине волос, блестящих в сиянии мягко вздыхающих масляных ламп.

Розалинда говорит:

– Ты увидишь кино, Бетти. Я возьму тебя в Лондон и специально отпущу на полдня.

– Это был бы настоящий подарок, мэм.

Розалинда кивает, а затем открывает ящик своего туалетного столика и достает вырезанную из журнала фотографию, которую передает горничной.

– Пока ты будешь в кинотеатре, Бетти, я отрежу волосы, – говорит она. – В лондонском салоне.

Розалинда через зеркало встречается глазами с Бетти, а затем двумя руками поднимает волосы и прижимает к макушке, так что они кажутся короче, каре длиной до подбородка.

– Вот так, – говорит она. – Напрочь.

Штуки

Октябрь 1920

В четыре года Кристабель оценит все могущество логики и всю жизнь будет придавать ей очень большое значение.

Ей не позволено новых ботинок, потому что старые она испортила, бросив в море в качестве якоря. Она должна носить испорченные солью, пока не выучит урок. Это она может понять. Такой логике можно следовать. Но есть что-то, что кажется непостижимым, сколько об этом ни размышляй. Те штуки, которые есть у мальчишек.

Впервые она заметила штуку, когда на пляже встретила жену рыбака, которая играла с маленьким сынишкой, разрешив ему сидеть на мелководье у кромки воды. Голый мальчик, шлепающий пухлыми ручками по воде, был похож на младенца Иисуса в витражах деревенской церкви. Немного недовольный, с круглой головой. Но между его ног была странная штука: мясистая улитка, изогнувшаяся на кожаном морщинистом мешочке с камушками. Это, объяснила ей потом Моди, была та штука, которая делала его мальчиком, а мальчиков и должна была предоставлять новая мать.

У Кристабель не было штуки. Она проверила. Поэтому она не была мальчиком. Она не была желанной. У овощного ребенка тоже не было штуки. Моди это подтвердила. Таким образом, овощной ребенок тоже не был желанным.

Узнав о существовании этих предметов, Кристабель внимательно следила за всеми, что попадались ей на глаза, чтобы узнать, делали ли они что-то интересное. Никогда. Штуки, которые она видела на деревенских мальчишках, когда они плавали в море, были всего лишь более длинными версиями той, что она видела у ребенка на пляже.

Как штуки назывались, было загадкой. Бетти на этот вопрос ответила строго:

– Не твое дело, мадам, – и забрала завтрак Кристабель, не дав ей доесть. Жена рыбака просто рассмеялась. Моди, обычно такая прямолинейная в своих ответах, скорчила рожу и сказала:

– Я знаю только слова, которые твоей мачехе не понравятся.

Штуки казались категорически неважными, но были под защитой этой странной анонимности и несли своим владельцам значительные преимущества. Мальчишкам со штуками разрешалось носить брюки и ходить в школу. Люди трепали их по волосам, бросали им яблоки, давали забавные прозвища, хвалили их находчивость. Им не нужно было обзаводиться нижними юбками или мужьями. Они могли оставить свою фамилию и водить автомобиль.

У братика тоже будет штука, братик будет наследником, а все хотели именно наследника. Кристабель думала, что «наследник» – странное слово. В нем будто была ошибка, и произносили его шипяще и тягуче, тянули звук, не зная, что сказать, а потом спотыкались.

Значение его тоже было непонятным. Можно было родиться наследником или быть им назначенным, если в дело вступал меч.

– Объявляю тебя Наследником, – говорит Кристабель стойке для зонтов в форме индийского мальчика, похлопав его по плечам своим деревянным мечом. Она точно узнает больше, когда прибудет братик. Он, наверное, поделится тем, что наследник, с ней. Они всем будут делиться, кроме тарталеток с джемом и вещей, что принадлежат Кристабель.

До того как узнать о штуках, она считала, что может быть мальчиком. У нее были черты и амбиции, подходящие мальчишеству. Интерес к улиткам, картам и военному делу. Бродяжный нрав. Никто ее не разубеждал. Если ее заставали за сооружением колесницы из тачки и двух молотков для крокета, это было весьма типично для Кристабель. Брови поднимались. Наказания обсуждались вяло, а потом забывались.

Только когда новая мать начала выращивать в животе ребенка, люди вспомнили, что Кристабель на самом деле не мальчик, и стали насаждаться более строгие стандарты поведения. Окружающие начали говорить, что она должна «вести себя пристойно, как большая девочка». В этих новых правилах наблюдалось четкое отсутствие логики, но, когда она отмечала это, ей велели перестать вести себя как надменная маленькая мадам.

Когда овощного ребенка крестили (Флоренс Луиза Роза Сигрейв – предложение Кристабель назвать ее «Кристабель-младшая» было проигнорировано), дядя Уиллоуби купил Кристабель платье и скрипучие туфли, чтобы надеть на церемонию в церковь. Платье состояло из кучи бантов и рюш, и ей пришлось стоять перед зеркалом в спальне новой матери, пока ее наряжали. Его долго утягивали и застегивали, и ей это казалось своего рода ограничением, помехой.

Ее тело более не было чем-то послушным, что могло быстро переносить ее с места на место, будто отличный рикша, оно было чем-то, принужденным к неподвижности, к тому, чтобы на него смотрели.

– Вот, – сказала Бетти, поправляя банты на платье, переводя взгляд с настоящей Кристабель на ее отражение и обратно. – Вот и ты.

Будто прежде ее там не было.

Однажды вечером на чердаке с Моди, которая читает ей «Илиаду» в обмен на один из карандашей, Кристабель вдруг осознает, что все интересные люди в «Илиаде» – мальчики. Все они обладатели штук. Единственные девочки в книге – грустные жены, грустные слуги или грустные прекрасные девы, которые вызывают войны.

Темная, дождливая ночь. Ветер вздыхает в трубе. Накатывает звук моря. Моди, в своем черно-белом наряде горничной, сидит, скрестив ноги, на лоскутном коврике перед камином и медленно читает вслух, водя пальцем по словам:

– «Нечего мне к Ахиллесу идти! Мольбы не почтит он, не пожалеет меня и совсем, как женщину, тут же голого смерти предаст, едва лишь доспехи сниму я»[8].

– Что значит «как женщину»? – спрашивает Кристабель, укутанная в постели. Покатая комната освещена несколькими трепещущими на каминной полке свечами.

Моди задумывается на мгновение, затем отвечает:

– Это значит, что мистер Гомер никогда не встречал меня. Или Бетти Бемроуз, если на то пошло. Ее просто так с ног не свалишь. – Она продолжает чтение, пока Кристабель обдумывает ее слова.

– Моди…

– «Останемся плакать в чертоге,

Здесь, от сына вдали!»

– Почему в этих историях нет интересных девчонок?

– «Такую ему уже долю мощная выпряла, видно, Судьба, как его я рождала: псов резвоногих насытить вдали от родителей милых».

– Моди, почему все самые лучшие персонажи – мужчины?

Моди с грохотом захлопывает книгу.

– Мы еще не все книжки прочитали, мисс Кристабель. Не верю, что все истории одинаковые. А вам пора спать.

Охотничья луна

Ноябрь 1920

Поздний обед Джаспер съедает в одиночестве. Заливает в себя целую бутылку бордо. Начинает вторую. Он несколько месяцев не видел Розалинду за столом, и Уиллоуби нечасто показывается даже ради десерта. Джаспер ложка за ложкой угрюмо проводит лимонный силлабаб сквозь бороду, рассеянно размышляя – без какой-либо реальной надежды или ожидания – смогут ли они с Уиллоуби когда-либо достичь приязненных братских отношений. Он сожалеет, что они по-прежнему соскальзывают в наезженную колею древних ссор и препирательств. Уиллоуби – пустоголовый павлин, у которого волос больше, чем мозгов, но он храбрец. Бесстрашный. Он слышал, как другие офицеры с восхищением говорят об Уиллоуби. Джаспер хотел бы иметь возможность называть брата другом. Это было бы достижение.

К тому времени как он поднимается из-за стола после молчаливого обеда с четырьмя переменами блюд, накрытого на троих, уже настал вечер и снаружи опустилась тьма. Джаспер проходит по первому этажу своего дома меж слуг, спешащих подготовить все к прибытию гостей на празднование дня рожденья Уиллоуби. Когда Джаспер открывает дверь в кабинет, он замечает, что лунный свет приглашающе льется сквозь окно.

Теперь его больше тянет задернуть шторы и разделить одинокий свет настольной лампы с графином бренди, но в юности он никогда не мог сопротивляться лунной ночи. Он сбегал на пляж, с книгой в одном кармане и пирогом со свининой в другом, одинокий свидетель мира, залитого потусторонней белизной.

Даже в ту ужасную ночь, когда он сломал лодыжку и лежал на спине и плакал, он по-прежнему продолжал смотреть на разлитый по морю лунный свет. И, конечно, то время с Аннабель – когда они вдвоем плавали в сверкающем океане, такие легкие в воде, что он мог поднять ее как невесту – какое это было чудо, какой подарок. Как он скучает по ней. По возлюбленной. По жене.

Откуда-то сверху он слышит грохот. Наверняка Уиллоуби разбил очередную бутылку вина, за которую не платил. Джаспер открывает ящик стола, достает фляжку, прячет ее в карман пиджака и выходит через Дубовый зал на ночной воздух. Он проходит по краю лужайки, поднимая голову, чтобы взглянуть на луну.

Последние несколько ночей, когда бы он ни вышел поговорить с лошадьми, его завораживал вид огромной луны, поднимающейся над деревьями, что окружают дом. Гигантский диск, желтый, как ногти на ногах, медленно и тяжело взбирающийся в ночное небо. Такое бесстыдство на обнаженном пустом лике. Охотничья луна, вот как зовут ее деревенские. После сбора осеннего урожая, когда на полях остается только жниво, в ноябре восходит полная луна, чтобы осветить всех мягких снующих существ, которым негде больше прятаться. Ночь для хищников. Последнее убийство года.

Слишком много было убийств. Когда бы Джаспер ни взглянул на переднюю лужайку, он вспоминает лето 1914 года, когда объявили войну. Мужчины из Чилкомб-Мелл, вступившие в армию, перед отправкой во Францию собрались перед домом. Был обед. Имбирное пиво. Гирлянды. Очень весело.

Отец знал бы, как говорить с ними, этими полугордыми, полусмущенными людьми, неловко бродящими по траве в жесткой новой форме. Но когда бы Джаспер ни взглянул на них, он цеплялся взглядом за знакомые лица и отвлекался: малыш Альберт, который всегда приносил почту, Том Хардкасл, старший конюх и верный муж домоправительницы Ады, Фрэнк и Клайв из конюшен, а рядом их отец Сидни, прыщавый сын кузнеца Рэг и Питер, младший лакей, по-прежнему в очках в тонкой оправе. На следующий день все они сядут на лондонский поезд из Дорчестера и отправятся воевать.

Джаспер, слишком старый и хромой, чтобы записаться на Большую Драку, откровенно завидовал. Быть вне происходящего, быть гражданским во время войны казалось тошнотворным. Его терзала эта статичная бесполезность. Если бы он мог сделать что-то полезное, доказать, что он не был из тех, кого отец называл «сопливыми трусами».

Он хотел вдохновить этих людей на храбрость, поэтому прошелся по зачитанному томику «Илиады» в поисках способа распалить чувства, которые он испытывал, читая о храбром Гекторе, уходящем от стен Трои навстречу воину Ахиллу, несмотря на мольбы семьи. Джаспер искал в этом эпизоде подходящую речь, но нашел только изобилие «погибели», что казалось едва ли подходящим. Но там были и другие чудесные главы, которые он тихонько отрепетировал в туалете.

И вот Джаспер: стоит в дверях Чилкомба со слугами по бокам, лицом к лицу с солдатами. (Внезапно поток осознания: разве он не представлял себе это мгновенье? Разве не шел всегда к этой точке?) Он начал:

– «Знаменье лучшее всех – лишь одно: за отчизну сражаться!» Так считал Гомер, так считаю и я.

Он услышал в деревьях карканье, увидел, как лакей Питер аккуратно снял очки, чтобы протереть их, проследил, как Рег повернулся к Клайву и спросил:

– О чем это он?

– Черт меня подери, если я в курсе, – пробормотал Клайв.

Джаспер прочистил горло.

– Любому, конечно, хотелось бы присоединиться к вам. – (Разочаровывающий звук собственного голоса; мужчины наклоняются вперед, силясь расслышать.) Он попробовал снова. – Конечно, любой хотел бы присоединиться к вам.

Но они не хотели слушать о нем, это был их день. Он знал это, черт подери, он думал об этом в туалете. И тут из-за спины раздался чистый голос, будто вилка коснулась фужера.

– Мой брат Джаспер, естественно, жаждет внести свой вклад, но нам не нужна будет помощь. Единственные, кто будет в ней нуждаться, – те несчастные, что будут биться с нами!

Смех, одобрительные возгласы!

– Богом клянусь, я уверен, что каждый из вас встанет рядом со мной, Уиллоуби Сигрейвом, и выполнит свой долг, за короля и отечество, и за Дорсет, этот прекрасный край, и его прекрасных женщин.

Знающий смех, одобрительные возгласы!

– Вы знаете меня, парни, и пока мы будем там сражаться за славное дело, моя семья удостоверится, что ваши семьи окружены заботой, как мы делали всегда.

Согласное бормотание, шмыганье носами со стороны служанок.

– Когда мы вернемся домой с победой, мы встретимся снова на этом самом месте, и Джаспер будет приветствовать нас.

Одобрительные возгласы, согласные крики!

– Не очень и долго это займет, парни, потому что перед нами капустники не стоят ни единого шанса.

Красные и белые гирлянды полоскались на ветру меж деревьев, солнце пестрыми пятнами расцвечивало лужайку, радостные лица кричали «ура», Уиллоуби в офицерской форме распахивал им всем объятья, а Джаспер стоял у стен Трои, зная, что вызвался на гиблое дело, потому что слишком боялся прослыть трусом.

– Что скажете, парни, пропустим по кружке, прежде чем пуститься в дорогу? – вскричал Уиллоуби, бросаясь через лужайку к мужчинам.

Джаспер отступил в дом. Он надеялся найти в кухне яблочный кекс. Он жалел, что надел церемониальный меч. Тот ужасно бренчал.

Альберт. Фрэнк. Клайв. Том. Синди. Рэг. Питер. Уиллоуби. Только Фрэнк, Рэг и Уиллоуби вернулись.

Джаспер продолжает бродить по лужайке, прикладываясь к фляге. Он слышит шепот моря, робкое оханье неясыти – кроме этого, вокруг тишина. Он оглядывается на Чилкомб, видит тени слуг, порхающих мимо окон, без сомненья следуя приказам Розалинды.

На первом этаже горят лампы, но остальной дом погружен во тьму. Высоко на чердаке слышен рев ребенка. Детский плач доставляет ему физическую боль. Он жалеет, что ему в жизни хоть раз довелось его слышать. За домом возвышается Хребет, суровый и темный. За ним другие холмы и другая тьма, города и соборы, Англия и весь остальной мир, все теснится позади.

Он устал. Посечен под коленями. Пробит под ватерлинией. Газеты пишут, что «военная усталость» иссушила коллективную нервную силу нации, позволяя распространиться смертоносной «испанке». Ужасно, конечно, что столь многие умирают от нее, но мысль о лихорадочном падении довольно привлекательна – внезапный вирусный конец, захвативший тело так же быстро и необратимо, как любовь. Он находит себя тяжкой ношей. Песок с мешком. Он прихлебывает из фляжки, шатаясь, заворачивает за угол дома в сторону конюшни, чуть спотыкаясь о кромку лужайки.

Густой дух конюшен успокаивает. Фырканье и ржание лошадей. Он проходит к стойлу верной Гвиневры, гладит ее бархатный нос. Каждый выезд на охоту был на ней. На ее широкой спине он сидел, когда его взгляд впервые упал на Аннабель Эгнью. Когда он в последний раз выезжал с гончими? Почему в нем больше не было такого желания? Еще одна вещь, оставленная где-то и позабытая.

Он распахивает дверь в стойло, выводит лошадь. Находит седло и уздечку, неуклюже надевает их, бормоча пропахшие виски извинения в дрожащие уши Гвиневры. Он подтаскивает стульчик, опасно балансирует на нем мгновенье, прежде чем забросить себя в седло, засунуть ноги в закрутившиеся стремена. Здоровая нога вперед. Еще раз. Вперед.

Человек и животное громогласно выбираются из конюшни, направляясь вокруг дома, сквозь деревья и вниз по дорожке, что ведет к побережью. Ночь морозна и тиха. Луна низко нависает над морем широкой, изрытой оспинами сферой. Джаспер закрывает один глаз и щурится на нее. Потускневший свет древнего металла, упавших щитов и разбитых мечей. Она пронзает его взглядом.

Движение костей Гвиневры под седлом бросает его слева направо, слева направо – старая лошадь осторожно пробирается по жесткой земле. Гвиневра хорошо знает эту дорогу, поэтому Джаспер отпускает поводья, позволяет своему телу неуклюже мотаться из стороны в сторону. Он закрывает глаза, дает подбородку опуститься, пока тело все еще трясется, будто атакуемое с обеих сторон невидимыми врагами. Каким утешением был бы сон. Он охлопывает себя в поисках фляги, и именно во время этого жеста, этого детского хлоп-хлоп-хлопанья по собственному животу, копыто Гвиневры попадает в кроличью нору, и она дергается вперед, выкидывая Джаспера из седла.

Было бы не страшно, держи он поводья. Было бы не страшно, не запутайся его хромая нога в стремени, отчего его тело швырнуло к земле перпендикулярной аркой, и лоб первым встретился с землей, с силой ударяясь о валун. А так его мозг тряхнуло в черепе, и срочные сигналы, спешившие по синапсам с предупреждением об увечье так и не достигли места назначения, и раздавленные клетки мозга принялись умирать в огромных количествах, затухая как исчезающие с ночного неба звезды, отчего его последняя мысль была и не мыслью толком, а скорее ощущением чего-то бросившегося мимо, и обликом, который он представлял в мгновенья перед падением, – женщины в море, очерченной серебристой луной.

Верная Гвиневра выравнивает шаг. Фыркает. Ждет указаний. Не дождавшись, продолжает привычный путь по давно знакомой тропинке, волоча за собой тело Джаспера.

Дневник Моди Киткат

3 ноября 1920

сегодня вечеринка. разные приедут.

Мистер джаспер укатился на лошади. серьезно нализался. Мистер уиллоуби говорит нельзя на вечеринке нализаться больше всех, если только вечеринка не швах. затем подмигнул. Бетти говорит следить за ним а то он повеса. а в другие разы говорит Моди слишком ты на него смотришь много. ей бы уж на чем-то одном успокоиться.

подмигивание это секреты. маленькие крючки. на корсетах Миссис Розалинды есть застежки которые называют крючками и петельками. это и есть подмигивание. маленькие застежки которые видно не всем.

дедушка говорил мне что слуги на этом чердаке раньше мигали лампами контрабандистам. большинство не замечает что прямо у них под носом. я могу встать у окна в одной только рубашке а внизу никто не узнает.

Мистер уиллоуби подмигивает чтобы я краснела но мне плевать. я так тоже делаю. подмигнула парню в деревне и поцелувала его в лесу. завтра мне 15. добыла себе подарков а то мне ведь не подарят так.

один из платков Мистера уиллоуби из корзины с бельем пахнет им

коробок спичек

стеклянный шарек с пузырьками внутри

на день рожденья поцелую кого-нибудь еще. неважно кого.

Акт второй

1928–1938

Падение кита

Март 1928

Она тянется к небу, пытаясь нащупать, за что ухватиться. Поверхность под пальцами гладкая и скользкая. Цепляться не за что. Примерно на высоте головы деревянный колышек, который она старательно заколотила на место камнем. К нему привязана скакалка, которую она с силой, всем весом тянет. Колышек дергается, но держится. Придется лезть по скакалке, а потом встать на колышек, чтобы добраться до верха.

Прежде чем приступить к попытке забраться на вершину, она оглядывает залив: кипучее сине-зеленое море под безоблачным небом и остров Портленд у горизонта. После ночного шторма воздух свеж, как чистое белье. Прохладный туман, что неделями лежал на округе, унесло ветром, будто на сцене поднялся занавес, чтобы показать береговую линию в весенних цветах – утесы покрыты желтым дроком, занятые птицы скачут с куста на куст. Нетронутое утро: ее царство.

Солнце поднялось уже с полчаса назад, и заинтересованные чайки появляются над головой, кружа и взывая. Времени у нее осталось немного. Она поправляет вещи, закрепленные на спине, хватается за скакалку и начинает подъем на большой холм. Ведущую ногу вперед. Дальше и выше. У вершины склон выравнивается, и она продолжает путь ползком на животе, помогая себе дедушкиным охотничьим ножом с рукояткой из слоновой кости.

Наконец она достигает вершины. Она поднимается на ноги, достает сделанный вручную флагшток из перевязи на спине и становится на цыпочки, прибавляя себе роста и силы, чтобы вонзить заостренный конец древка в тушу мертвого кита, левиафана, что растянулся на пляже больше чем на шестьдесят футов, смердя темно-зелеными глубинами океана, по которым путешествовал, прежде чем штормом его прибило на ее пляж, где она сможет заявить о своем, Кристабель Сигрейв, праве на него. Она издает могучий воинственный клич и слышит, как он разносится вокруг по заливу, заливу, заливу.

Кристабель на мгновение замирает, держась за флагшток – заостренную рукоять метлы, – когда досадно неглубокая рана, проделанная ею в резиновой шкуре кита, начинает сочиться прозрачной жидкостью и немного беконистым запахом. Она оглядывает позвоночник животного, изгибающийся к плоскому хвосту. Прошлой ночью, когда она сбежала из дома, чтобы посмотреть на шторм, и обнаружила, что на камушки выбросило мертвого кита, его темная кожа была блестящей, как влажный лак. Теперь, за пределами своей стихии, она начала высыхать: морщиться, бледнеть. Она видит белые заплатки наростов на его спине.

Несколько деревянных лодочек выходят в море из ближней бухты, где-то в миле к западу. Она слышит слабый скрип и плеск, когда рыбаки отходят от берега. Их звуки разносятся вплотную к воде, как прыгающие по поверхности камушки. Они слышали ее клич. Они будут знать, что она ждет их.

Сзади слышно, как кто-то несется по крутой тропинке к пляжу. Это ее сводная сестра Флоренс, почти всем известная как Овощ. Она запыхалась, ее круглое лицо раскраснелось, на ней халат и единственная расстегнутая туфля, а на лице выражение крайней тревоги.

– Я пришла, как только получила твою записку, – говорит она. – Боже, я и не думала, что он окажется таким большим!

У создания вытянутая цилиндрическая форма, оканчивающаяся огромным русалочьим хвостом. Оно завалилось набок, и один плавник, размером с обеденный стол, без толку раскинулся по камням. В высшей точке, где стоит Кристабель, кит достигает семи футов в высоту, темно-серый цвет на странном складчатом брюхе переходит в бледно-кремовый. Огромная голова почти целиком состоит из нижней челюсти; верхняя челюсть кажется только плоской крышкой для нее. Тонкая линия китового рта опущена вниз, а маленький глаз, все еще открытый, прячется в уголке этого рта, будто его едва не забыли добавить. Оно похоже, думает Овощ, на огромную наручную куклу с глазками-пуговками, вроде тех, которыми они с Кристабель играют в картонном театре, и из-за огромного размера его мрачное выражение трогает до слез.

– Как грустно, – шепчет Овощ, чувствуя, как глаза наполняются слезами.

– Соберись, Ов, – говорит Кристабель. – Он был мертв, когда я нашла его прошлой ночью, и оставался мертвым, когда я пришла со снаряжением этим утром.

– Он?

– Не знаю. Сложно определить. Где Дигби?

– Я здесь, я здесь, – и худой темноволосый мальчик в рубашке, шортах и парусиновых туфлях кубарем несется по тропинке. Вокруг его шеи повязано клетчатое кухонное полотенце, развевающееся за спиной, когда он топочет мимо Ов. Он останавливается, только добравшись до подножия кита, прямо под Кристабель, и восхищенно присвистывает.

– Какой красавец.

– Не правда ли? – широко улыбается Кристабель.

– Я будто сплю, только наяву. Кит на нашем пляже. Ты заявила о своих правах, Криста? О, я вижу! Ты взяла флаг!

– Вспомнила в последний момент, Дигс. Скажи мне, что творится в доме? Твои родители проснулись?

– Ситуация остается неопределенной, – говорит Дигби, которому исполнилось шесть лет. Он долгожданный брат Кристабель, хоть на самом деле ей не брат.

– Я разбудила Дигби, едва нашла твою записку. Мы пришли так быстро, как только могли, – добавляет Ов, которой семь с половиной. – Ты так высоко забралась, Криста.

– Там рыбаки, – восклицает Дигби, показывая пальцем на море.

Девочки оборачиваются, ладонями прикрывая глаза от солнца. Утреннее солнце разливается резким белым светом по океану, а приближающиеся на деревянных лодках рыбаки кажутся на ярком фоне силуэтами. Приблизившись, они опускают весла и сдвигают назад кепки, щурясь на детей и кита.

– Что у вас там? – кричит один.

– Могучий левиафан, – кричит Кристабель в ответ. – Я заявила на него права.

– Вот как? – Смех доносится с лодок, которые мягко покачиваются на шлепающих их по бокам волнах. – Ты, случайно, не мисс Кристабель Сигрейв?

Кристабель пристально смотрит на них, крепко держась за флаг.

– Скоро начнет пахнуть, – кричит другой рыбак.

– Это моя проблема, – говорит она.

– Посмотрим, что на это скажет береговая охрана, – доносится ответ.

Овощ кричит своим высоким голоском:

– Кристабель нашла его.

– Так и думал, что это ты, мисс Кристабель, – говорит первый рыбак. – Осторожнее там наверху.

Кристабель выпрямляется и кивает: молчаливое принятие.

– Славный народ рыбаки, – говорит она младшим детям. Ей только исполнилось двенадцать, нет почти ничего, что она не знала бы. Она прочитала почти все книги в доме и кучу всего узнала от людей вроде этих.

Ей нравятся рыбаки, лесники, кузнецы, мясники. Их компания и их полезные умения нравятся ей, потому что она восхищается умело сделанными вещами в той же мере, в какой страстно желает инструментов, которые можно со щелчком закрыть и убрать в карман. Когда местные мужчины учат ее полезным умениям вроде завязывания узлов или насаживания приманки на крючок, а она потом может выполнить их самостоятельно, у нее возникает такое же чувство, как будто она сказала: «Ну-ка все вы все, слушайте меня». Чувство, будто она написала какие-то правила и раздала их по округе. Чувство, будто она одна оказалась впереди, как сейчас на вершине кита, глядя вниз на Дигби и Ов.

Но кто-то еще приближается. Мистер Билл Брюэр, земельный агент Чилкомба, бывший сборщик долгов из Лондона, замеченный в армейской службе снабжения другом Уиллоуби Перри, у которого глаз был наметан на полезных людей, неторопливо спускается по тропинке в компании своего спаниеля, который с возбужденным сопением начинает обходить кита.

– Так-так, – говорит мистер Брюэр. – Кто хочет объяснить мне происходящее?

– Мистер Брюэр, я хочу, чтобы вы уведомили власти, – говорит Кристабель. – Я заявила о правах семьи Сигрейв на кита.

– Я вижу, мисс Кристабель. У вас есть на него какие-то планы?

Кристабель и Дигби обмениваются взглядом.

– Мы сохраним его для анналов истории, – говорит Кристабель.

– Мы овеем славой имя Сигрейвов, – добавляет Дигби, со значением похлопывая кита.

– Мы изучим его внутренности для науки.

– Мы выставим его на обозрение, чтобы все могли прийти им восхититься.

– Мы повесим его кости у потолка в Дубовом зале.

– Да! У нас в доме будет огромный скелет!

– Экспонат национального значения.

– Бедный кит, – тихонько говорит Овощ.

Мистер Брюэр вглядывается в кита.

– Я сомневаюсь, что миссис Брюэр разрешит вам принести это на ее чистые полы.

Кристабель осторожно отпускает флаг, с облегчением отмечая, что он остается стоять, и опускается на корточки, чтобы прошипеть Дигби:

– Он не хочет с нами сотрудничать. Нам придется самим уведомить власти. Можешь добежать до дома? Нужно будет послать телеграмму.

– Кому?

– Властям. Я останусь тут. Сторожить.

– Ладненько. – Дигби убегает, утаскивая с собой Ов.

Они взбегают по крутой тропинке, что ведет от пляжа к их дому. Это, как часто отмечает Ов, одна из тех тропинок, по которым волнующе ходить, если не знаешь, куда она ведет. У нее, говорит Ов, какая-то запретная атмосфера. Она изгибается и вертится вверх по утесу – дрок и терновник теснят ее с обеих сторон, сплетаясь шипастыми ветвями так, что невозможно рассмотреть, куда она ведет.

Наверху в неопрятной живой изгороди старая деревянная калитка с предупреждающим знаком: ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ. Дигби и Ов с грохотом влетают в калитку и продолжают бежать по тропинке сквозь густую рощу. Под ногами трещат ветки, вяхири взлетают из папоротника, панически хлопая крыльями, лезвия солнечных лучей наискось взрезают кроны. Роща редеет по мере того, как ширится и становится более очевидной тропинка, обрываясь у кромки большой лужайки. Дети несутся по ней к главному входу в Чилкомб. Они открывают тяжелую дверь и, обернувшись шикнуть друг на друга, осторожно проходят в Дубовый зал, где свет из нового стеклянного купола, встроенного в крышу, падает с высоты всего здания на осколки разбитой бутылки виски, которые заметает стоящая на коленях горничная.

– Оставь, оставь, – говорит Уиллоуби, босиком спускаясь по изгибу главной лестницы, заправляя залитую рубашку в помятые брюки. – Разбитых бутылок будет больше, уверен. Можно начать привыкать ходить по ним. Главное – завтрак. Я отчаянно хочу завтракать.

– Да, мистер Уиллоуби, сэр, – говорит горничная. – А ваша жена, сэр? Требуется ли принести что-то в ее комнату?

– На время Великого поста Розалинда отказалась от всей твердой пищи. Она наслаждается исключительно жидкой диетой.

Дети смотрят, как на галерее открывается дверь и появляется обернутая в персиковый шелковый пеньюар Розалинда со следами макияжа на глазах.

– Я тебя слышу, Уиллоуби. Ты просто грохочешь. Я хочу чая и тостов. Ты же знаешь, что я хочу чая и тостов. Мой портсигар пропал.

Уиллоуби, дойдя до горничной, театральным голосом шепчет:

– К черту чай и тосты. Я хочу позавтракать снаружи на лужайке. Организуешь мне?

– Мой серебряный портсигар, – продолжает Розалинда. – Тот, что ты мне подарил.

– Проверь карманы брюк у Перри. Он точно был у тебя, когда ты сидела у него на коленях.

– Ты меня заставил там сидеть, Уиллоуби. Ты всегда так говоришь, будто ни при чем.

– Я нуждаюсь в яйцах, – говорит Уиллоуби, по-прежнему обращаясь к горничной. – Как тебя зовут – ты Люси или Элси? Вечно путаю.

Розалинда быстро спускается, шлепая атласными тапочками по ступенькам и затягивая пояс халата.

– Люси уже несколько месяцев как уволилась, а Элси у нас никогда и не было. Оставь девушку в покое. Как бы ее ни звали, она должна принести мне чай.

– И почему твой чай, а не мой завтрак? Чего ты хочешь, Розалинда?

Теперь она рядом с ним, и ее руки заняты его талией – вытягивают рубашку из брюк, укладывают тонкие пальцы на плоть его живота.

– Я не слышала, как ты встал. Проснулась, а тебя нет. Ты оставил меня там одну.

– Я практически уверен, что выполнил свой мужеский долг. Я был голоден, женщина. И все еще не ел.

– Дигби! – восклицает Розалинда, вдруг замечая детей. – Что ты делаешь? Ты был на улице? Что это у тебя на шее?

– Прекрасный плащ из козлиной шкуры, мама.

– Похоже на кухонное полотенце. Надень курточку. Помнишь, как ты в тот раз весной ужасно простудился? Ты не так здоров, как отец.

– Его отец голоден и собирается позавтракать яйцами, если только кто-то их ему принесет. – Уиллоуби проходит мимо детей, ероша мышиные волосы Ов мимоходом.

Горничная быстро шмыгает в сторону кухни.

– Наши гости тоже рассчитывают на завтрак, Уиллоуби, – говорит Розалинда. – Сколько у нас вчера было народу?

– Семь человек? Десять? Эта ужасная женщина в тюрбане определенно осталась, – его голос разносится по каменной прихожей.

– Она американская поэтесса. Любимая публикой.

– Какая жалость, – доносится голос Уиллоуби с солнечной лужайки.

Розалинда вздыхает.

– Ты мог бы с ней хотя бы поговорить.

Ов ободрительно кивает Дигби, выталкивает его вперед.

– Мама? – говорит он.

– Да, милый.

– Могу я послать телеграмму властям?

– Это один из глупых прожектов Кристабель?

– Это не глупый прожект. Это дело национальной важности.

– Ты не должен позволять ей третировать тебя, милый, – говорит Розалинда. – Я знаю, что она старше, но она не твоя старшая сестра – всего лишь кузина. Принимая все во внимание, она должна быть благодарна, что живет здесь.

– Криста никогда бы не стала меня третировать, мама.

На галерее открываются двери спален, появляется все больше одетых в халаты людей с осоловелыми красными глазами. У одного из них, худого мужчины с рыжими усами, на голове сдвинутый набок лазурный тюрбан.

– Перри! – восклицает Розалинда, поднимая руки так, что падающий из купола свет превращает ее рукава в крылья бабочки. – Дерзкий мальчишка. Сними скорее, пока никто не увидел.

– Военный не должен появляться на людях без должного головного убора, – отвечает он. – Боже правый, я чувствую себя отвратительно. Надеюсь, мне положена хоть крошка.

– Милый, конечно. Идем, идем. Будем завтракать на лужайке.

– Мама?

– Спроси мистера Брюэра, Дигби. У меня нет времени на это все. – Розалинда пускается в путь к лестнице, чтобы встретить спускающихся гостей, затем поворачивается к Ов. – Что на тебе надето?

– Мой халат, мама. И одна из моих туфель. Я оставила вторую в…

– Ты умудряешься быть еще менее привлекательной, чем обычно. Пусть Моди расчешет тебе волосы, как бы мало их ни было.

– Да, мама, – говорит Овощ.

Дигби берет Ов за руку, сжимает ее и утаскивает за собой. Они проходят по залу и вниз, в лишенный окон мир слуг, где пробегают по коридору, украшенному рядом подписанных колокольчиков – СТОЛОВАЯ, ГОСТИНАЯ, КАБИНЕТ, ХОЗЯЙСКАЯ СПАЛЬНЯ, ГАРДЕРОБНАЯ, ВТОРАЯ СПАЛЬНЯ, ГОСТЕВАЯ 1, ГОСТЕВАЯ 2 – два из которых невротично, упорно звенят.

По обе стороны коридора чуланы, холодильные комнаты, кладовые, винные подвалы. Эти подземные пещеры от пола до потолка забиты продуктами: консервами, тушенкой, джемами, ветчиной, маслом, банками с печеньем, копченой рыбой, мясом, кексами и бутылками шампанского, набитыми в стеллаж как стеклянные соты. В дальнем конце коридора главная кухня – плиточные стены увешаны медными кастрюлями, огромная черная плита с печами по обе стороны, толпа занятых слуг и шипящий и шкворчащий завтрак: копченая селедка, яйца, черный пудинг. Прошмыгнув сквозь кухню, дети могут покинуть дом через заднюю дверь, которая ведет на окруженный кирпичными постройками двор. Квартира мистера Брюэра, где он живет с женой и маленьким сыном, находится здесь, над прачечной.

– У мистера Брюэра есть телефон в кабинете. Думаю, мы можем воспользоваться им, чтобы послать телеграмму, – говорит Дигби, когда они добираются до двери, которая ведет в дом мистер Брюэра. – Ты знаешь, как пользоваться телефоном?

– Нет, – говорит Овощ, – и мы не можем без спросу зайти в его кабинет. Это будет проникновение со взломом.

– Это не проникновение, если нам надо уведомить власти.

– Уведомить их о чем? – спрашивает Бетти Брюэр, урожденная Бемроуз, открывая дверь. – Что вы двое задумали? И где эта бедовая Кристабель?

Дигби и Ов обмениваются взглядом – они не уверены в благонадежности Бетти. Пусть даже теперь она домоправительница в Чилкомбе и замужем за уравновешенным мистером Брюэром, они подозревают, что в первую очередь она отчитывается перед Розалиндой.

– Доброе утро, миссис Брюэр, – вежливо говорит Дигби. – Мы ничего не задумали.

Бетти хмурится, вешает большую связку ключей на петельку у пояса.

– Сегодня нет времени на глупости. Мне нужно покормить восемь голодных гостей и их прислугу.

– Кристабель нашла мертвого кита, и нам нужно уведомить власти, – вырывается у Ов.

Бетти поправляет платье, выпячивает широкую, властную грудь, крепко захлопывает за собой дверь, так что она со щелчком запирается, и деловитым шагом направляется в сторону кухни.

– Мисс Флоренс, кажется, я сказала, что сегодня нет времени на глупости.

Дигби и Ов переглядываются.

– Нам придется вернуться на пляж и сказать Кристе, что мы столкнулись с непредвиденными сложностями, – говорит Овощ.

Дигби корчит рожу.

– Давай, – говорит Овощ. – Она что-нибудь придумает.

Дети пускаются в обход дома, снова направляясь в лес, но их останавливает величественная женщина с осветленными волосами и в узорном халате, прогуливающаяся по лужайке с мундштуком и бокалом шампанского.

– О, привет, – говорит она, забавно растягивая слова. – А вы, шустрые белочки, – наследники поместья? Можете сказать мне, где море? Я нахожу крайне живительным общение с океаном до завтрака. Я чувствую, что он рядом – в воздухе слышно дыхание соли.

Овощ показывает на тропинку через лес.

– Туда.

– Благодарю вас. Но расскажите, отчего вы несетесь сломя голову?

– Там мертвый кит, и… – говорит Ов, замолкая после тычка Дигби.

– Вы шутите. – У женщины продолговатое выразительное лицо, одновременно мрачное и шутливое, и, кажется, нарисованные брови. Она оборачивается и кричит группе людей, что собираются у стола возле дома. – Эти дети рассказывают про мертвого кита. Такое часто случается?

Дигби кричит:

– Доброе утро! Криста заявила о правах Сигрейвов на кита. Нет нужды волноваться.

– Слишком поздно, старик Дигби. Если на пляже кит, у него уже есть владелец, – кричит мужчина в тюрбане – армейский друг Уиллоуби Перри, настолько частый гость в доме, что дети зовут его дядей Перри.

– Владелец? Кто?

– Король, милый мальчик. Все, что выбрасывает на пляжи Англии, по праву принадлежит монарху. Киты, дельфины, черепахи. Если их выбрасывает на берег, они становятся «королевскими рыбами». Закон, принятый еще в саксонские времена, если мне не изменяет память.

– Правда-правда, дядя Перри?

– Клянусь честью.

Блондинка хлопает в ладоши.

– Никогда не перестану удивляться эксцентричным английским законам. Зачем вам вообще закон о китах? Право слово. Прекрасно в своей абсурдности.

Розалинда кричит, стоя у стола:

– Миртл, дорогая, не трать свое время на детей, иди лучше завтракать. Я хочу больше узнать об этом русском, которого ты встретила во Франции.

Женщина скользит по траве, кружась и почти танцуя, вызывая у гостей смех.

Ов кладет руку на локоть Дигби.

– Тебе придется рассказать Кристе о короле.

Дигби обращает широко открытые карие глаза на сводную сестру.

– Ох, проклятье, Флосси, – говорит он. – Ей это не понравится. Ни капельки.

На пляже Кристабель сидит на ките, скрестив ноги и придерживая флагшток, пока ее флаг, старый носовой платок с чернильной версией герба Сигрейвов – вздыбленного льва в короне, – полощется на ветру. Ее лицо под ровной линией челки твердое и решительное. Кит окружен любопытствующими зеваками, местными рыбаками и деревенскими жителями, которые тыкают в него пальцами и громко восклицают, пока дети забираются на его хвост, притворяясь, что едут на нем. Мистер Брюэр и его собака по-прежнему тут, как и несколько других слуг из Чилкомба. Ходят разговоры о появлении кого-то из Береговой охраны и, возможно, фотографа из газеты.

Дигби и Овощ пробираются сквозь толпу.

Кристабель встречается взглядом с Дигби.

– Как дела, Дигс?

Он качает головой.

– Боюсь, у меня дурные новости. Дядя Перри говорит, ты не можешь заявить о правах на него. Говорит, он принадлежит королю.

– Кому?

– Королю. Перри говорит, королю Георгу принадлежат все мертвые киты.

– Но он мой. Я нашла его. Король Георг даже не знает, что он здесь.

– Перри говорит, что есть закон. Прости, Криста.

– Как вообще может быть закон о мертвых китах?

– Полагаю, если ты король, можешь принять законы о чем пожелаешь, – говорит Овощ.

– Это самая чертовски несправедливая вещь из всех, что я когда-либо слышала! – говорит Кристабель, выдирая свой флагшток из тела и швыряя его вниз на камни, где на него с радостью набрасывается спаниель мистера Брюэра.

Мистер Брюэр, спокойно доставая палку из собачьей пасти, говорит:

– Немногое в жизни справедливо, мисс Кристабель. Сейчас вы спуститесь? Уже наверняка настало время вашего завтрака.

Дигби добавляет:

– Позавтракаем тогда, Криста? Ты разве не страшно голодна? Мы можем вернуться позже. – Он дружелюбно опирается на кита и смотрит на нее снизу вверх.

Кристабель закрывает глаза и кладет руки на создание под ней. Она чувствует весенний ветерок на лице, слышит, как волны ударяются о камни. Она устала до головокруженья после всенощного бодрствования. Она возносит разум над болтовней окружающих людей и вызывает воспоминание о раннем утре, когда впервые забралась на кита, и он принадлежал ей: что-то, что она нашла и объявила своим. Этот огромный зверь, ее заслуженное сокровище, теперь отнятое дурацкими старыми правилами.

Она слышит, как Овощ говорит далеко внизу:

– Мы можем выкопать вокруг кита ров, Криста.

Глаза Кристабель распахиваются, и она соскальзывает с кита, ловко приземляясь на ноги. Она быстро проходит мимо мистера Брюэра и пялящейся с открытыми ртами толпы. Овощ и Дигби догоняют ее, когда она поднимается по тропинке со сжатыми кулаками.

Она говорит, не глядя на них:

– Он может быть его, но не должен быть. Правила должны быть честными. Так в Англии положено. Я иду домой, потому что проголодалась, но это все равно мой кит. Тем самым я хочу сказать: этот кит будет моим. Мне только надо придумать как, и если придется лично поговорить с королем, пусть будет так.

Прибытие бога Посейдона

Март 1928

Наклонная крыша чердака создает у Кристабель ощущение, что она превратилась в Алису в Стране чудес, будто она переросла комнату. Лежа на узкой кровати, она представляет, как растут ее ноги, пока ступни не вылезут из окна. Снаружи солнечно, на деревьях клекочут грачи. Ей хотелось бы быть на пляже с китом. Она гадает, какой именно глупый король придумал китовые правила. Она думает о человеке, который написал книжку об Алисе в Стране чудес. Он тоже не мог быть особо разумным.

– Бога ради, мисс Кристабель, не дергайтесь, – говорит Моди, которая сидит на корточках у кровати, пытаясь завязать шнурки на ее ботинках.

С головой на подушке Кристабель может поднять руки и дотянуться до места на потолке, где он наклоняется, чтобы коснуться пола. И стены, и потолок недавно оклеили яркими обоями в белую и красную, будто у циркового шатра, полоску. По словам Розалинды, это последний писк моды.

Вокруг теперь много последних писков моды. Кристабель ничто из этого не волнует. Хромированная ванна. Застекленный коктейльный буфет. Покрытый синей бязью бильярдный стол. Пуфик, обитый шкурой жирафа. Последние писки моды прибывают в Чилкомб в ящиках на руках потеющих курьеров, принося с собой всеобщее волненье, будто этот писк все изменит, но каждый из них, поставленный на место и обращенный в будничность, быстро теряет свое очарованье. Последние писки ненадолго остаются последними. Слишком современные, чтобы соответствовать старинному дому, или недостаточно современные, чтобы избежать замены, они вскоре перестают удовлетворять, сливаются с фоном или отправляются на выход.

– Встаем, – говорит Моди, теперь молодая женщина двадцати двух лет, с сильными руками, густыми бровями и копной мелких каштановых кудряшек, едва удерживаемых шапочкой горничной.

Кристабель ставят на ноги, отряхивают и оправляют. Ее черные волосы увлажняются водой и быстро расчесываются в привычное резкое каре: ряд жестких границ вокруг неулыбчивого лица. Ее заставляют съесть миску студенистой овсянки, прежде чем их с Ов отправляют по чердачному коридору в школьную комнату на урок французского с их новой гувернанткой, мадемуазель Обер.

Мадемуазель Обер – уже шестая французская гувернантка. Розалинда настаивает, что им необходима именно французская гувернантка, несмотря на исправность, с какой они расправляются с каждой. Хотя Кристабель с готовностью признает, что ускоряет их исход, она считает, что большей частью в быстрой смене прислуги в Чилкомбе виновато сумасбродное поведение Розалинды. Кристабель слышала разговоры о пьяных выходках, возмутительных требованиях. Слуги говорят, что Розалинда тратит все до последнего пенни из страховки Джаспера на мебель и развлечения, но редко вспоминает о выплате им зарплаты. Кристабель так и сказала дяде Уиллоуби.

– Розалинда не вызывает у прислуги достаточно уважения.

– Кристабель, солнышко, ты прекрасно знаешь – она предпочла бы, чтобы ты не звала ее Розалиндой.

– Ты не можешь на полном серьезе ожидать, что я буду звать ее матерью.

– Полагаю, нет. Тетушка? Не хмурься так.

За партой в чердачной школьной комнате Кристабель слышен мерный рев нового автомобиля дяди Уиллоуби, спортивного «Даймлера», спешащего по подъездной дорожке. Весь световой день он проведет вне дома, носясь по дорогам, и мир будет катиться под колесами как раскрученный глобус.

– Внимание, мисс Кристабель, s’il vous plaît[9], – говорит мадемуазель Обер, суровая молодая женщина с лицом, отмеченным темными родинками. – Оставьте глобус в покое. Он нужен для изучения мастером Дигби географии.

Кристабель в последний раз раскручивает глобус, следя, как страны сливаются в разноцветную массу, в которой господствует раскинувшаяся розовым Британская империя, с индейцами, чайными плантациями и древними цивилизациями, где дедушка Роберт подавлял восстания, вскрывал гробницы и стрелял львов. Никто никогда не пытался помешать ему заявить права на его сокровища. Она гадает, приходилось ли ему когда-либо объясняться с королем. А еще: можно ли сделать чучело из кита? Кристабель делает мысленную заметку спросить об этом последнего учителя Дигби, того еще неженки, но довольно полезного в плане предоставления научной информации.

В душной классной комнате раздается только визг мела мадемуазель Обер по доске, когда она выводит глагол être, жужжание бьющей об окно мухи и регулярное тык, тык, тык ботинка Ов о ножку стула. Далеко внизу Кристабель слышит, как открываются и закрываются двери по мере того, как горничные занимаются делами. Еще где-то в доме Дигби и его учитель пытаются залатать неровное образование Дигби прежде, чем он отправится в школу-интернат в сентябре.

На чердаке затхлый воздух. Всегда слишком жарко или слишком холодно. В спальне девочек только один маленький камин с экраном из деревянной вешалки, на которой парит влажная одежда, и кресло-качалка, в котором няньки успокаивали поколения капризных младенцев Сигрейвов, скрипя полозьями по паркету.

– Как думаешь, нам стоит спасти эту муху? – спрашивает Овощ.

– Non, – говорит мадемуазель Обер. – Мы будем заниматься глаголами, пока вы не сможете правильно их произнести.

– Глаголами? Alors![10] – восклицает Кристабель, всплескивая руками в галлическом жесте. – Pourquoi? Бедная moi[11].

Овощ хихикает.

– Очень умно, мадемуазель Кристабель, – говорит мадемуазель Обер, изучая свою кутикулу. – Очень умно смеяться над уроками. – Флегматичная мадемуазель Обер представляет собой крепкого оппонента. Она уже продержалась дольше, чем все ее предшественницы, в основном потому, что не имеет желания полюбиться кому-либо. Она рассматривает любой признак дружелюбия как слабость в тех, кому хватает глупости приблизиться к ней с приязнью. Уиллоуби отметил, что Розалинда наняла единственную неприятную француженку из встреченных им.

Кристабель говорит:

– Вы, должно быть, тоже ненавидите глаголы.

Мадемуазель Обер складывает руки на груди.

– Французские глаголы просты. Английские глаголы трудны. Если бы вам пришлось учить английские глаголы, у вас могли бы быть причины для жалоб.

– И зачем вы так утруждали себя?

– Потому что я не ленивая тупица. Вы, мадемуазель Кристабель, будете как те английские леди, что приезжают в Париж за модными шляпками, и кричат на продавщиц по-английски, и не слышат, когда те говорят им, что возьмут с них за модные шляпки двойную цену. Они не понимают, потому что были слишком ленивы для заучивания глаголов.

– Я ненавижу модные шляпки.

– Но если кто-то скажет, что у вас ослиное лицо, вам, возможно, захочется знать. – Мадемуазель Обер стучит костяшками пальцев по доске. – Être[12].

– Как будет осел по-французски? Baudet? Как сказать, что у кого-то ослиное лицо?

– Être.

– Vous visage de baudet?[13]

– Без нужных глаголов ваши оскорбления навсегда останутся слабыми.

Кристабель на мгновение опускает голову на парту. Затем говорит приглушенным голосом:

– Так и быть. Я выучу глаголы. Но только чтобы правильно оскорблять людей.

Непроницаемая мадемуазель Обер смотрит в окно, медленно сворачивая в трубочку тетрадь с упражнениями.

– Être, – говорит она и избавляется от жужжащей мухи метким ударом.

После многих бесконечных часов наступает время обеда. За еле теплым тушеным мясом и вареной картошкой, а после – молочным пудингом Кристабель пытается затянуть Ов в обсуждение путешествий во времени. Смог бы изобретатель создать машину, используя рычаги и часы, чтобы вернуть их во вчерашний день?

– Мне не понравилось вчера, – говорит Овощ. – Вчера был чернослив. – Ее круглое лицо серьезно нахмурено.

– Мне тоже не понравилось, но это будет в интересах продвижения знаний, – говорит Кристабель. – Представь, если отправиться во вчера, можно встретиться с собой.

– Встретиться с собой? – Ов выглядит взбудораженной.

Кристабель продолжает.

– Или можно было бы отправиться во времена саксов и потребовать переписать китовые правила, потому что они нечестные.

– Хватит глупых историй, – говорит мадемуазель Обер, которая считает почти все истории глупыми.

– Как по-французски будет кит? – спрашивает Кристабель.

– Baleine.

– Как по-французски будет несправедливость?

– Ешьте свой пудинг.

После обеда девочки отправляются на прогулку. Следом за мадемуазель Обер они спускаются по лестнице и проходят через Дубовый зал, который под руководством Розалинды наполнился дорогими меховыми коврами, изогнутыми креслами, обитыми кремовой тканью и инкрустированными ярким деревом, и круглыми столиками с декоративными лампами, журналами и пепельницами. Старинные латунные канделябры сняты со стен и заменены стеклянными сферами с электрическим светом. Где раньше были гобелены с битвами, теперь искусные зеркала. Рояль подвинут в центр комнаты, и теперь уставлен рамками с фото людей в теннисных костюмах рядом с вытянутой стеклянной вазой, полной плотоядных цветов.

Но хотя внизу он не напоминает более средневековый зал, далеко вверху деревянные панели из темного дерева все еще сохраняют строгость. Дневному свету, льющемуся через новый стеклянный купол, кажется, требуется целая вечность, чтобы упасть на современную мебель, точно так же, как замедляется столп света, проходя сквозь глубины океана, или как изменения в законе тормозят, проходя через Палату лордов.

Снаружи прекрасная погода. Мадемуазель Обер поправляет шляпу Ов, чтобы спасти ее лицо от солнца, и они идут по лужайке: Кристабель боевито ведет их с ведерком в руке, Овощ плетется следом, напевая себе под нос, мадемуазель Обер замыкает строй. Они выбрали кружной путь, поскольку мадемуазель Обер не желает идти по тропинке, что ведет на пляж к гниющему киту, потому что от его вида ей ду’но.

* * *

Пребывание кита в Дорсете было непростым. Через несколько дней после того, как его выбросило на берег, одетый в форму клерк из Береговой охраны Его Величества прибыл из Портленда, чтобы встать возле головы кита и объявить об аннексии его королем. Но вскоре, после обмена краткими телеграммами с персоналом дворца, стало ясно – король не собирается забирать свое новое приобретение.

Клерк в форме затем объявил, что продаст кита с аукциона от лица короля. За этим последовали громогласные протесты от Кристабель, которую увела домой мадемуазель Обер, после чего она начала писать письма королю, сравнивая себя с величайшим английским исследователем, капитаном Скоттом, который героически пробил путь на Южный полюс, только чтобы обнаружить, что вероломные норвежцы уже воздвигли там свой флаг. Ответа она не получила.

Кристабель с отвращением узнала от мистера Брюэра, что ставки на аукционе были не блестящими, и в итоге кит был продан ушедшему на пенсию директору школы из Аффпаддла за тридцать фунтов. Директор сообщил местной газете, что выставит скелет в своем саду и будет давать лекции о самом могучем из божьих созданий. Приехали столяры с большими ножницами и пилами, и дети Сигрейв присоединились к собравшейся на пляже толпе посмотреть на зверское зрелище.

Это был тревожный спектакль. Мужчины в резиновых сапогах ползали по киту, врезаясь в его гладкое тело, будто это был огромный кусок ветчины, а кровь потоками лилась вниз, окрашивая камни. Однако, вскоре оказалось, что ушедший на пенсию директор школы не обсудил свои амбициозные планы с женой, и новый дом в Аффпаддле кита не ждет. Посмертное вскрытие было приостановлено, и мужчины в резиновых сапогах с ворчанием удалились в паб. Местным мальчишкам заплатили, чтобы они на тачках отвезли отрезанные куски кита в деревню, откуда подкожный жир отправился на рынок в Дорчестере для продажи на мыло, а органы – местным охотникам на корм гончим.

Несмотря на все усиливающийся сомнительный запах, остатки расчлененного кита оставались популярной местной достопримечательностью. Прибывшие студенты факультета биологии определили его как Balaenoptera physalus, финвала. Взрослая мужская особь, вдали от своих привычных охотничьих угодий. Они удивились, но предположили, что он столкнулся с кораблем. От продолжающегося гниения голова кита сдулась, а челюсть открылась, обнажив щетинистую бахрому на месте зубов. Студенты сказали, что этот материал, похожий на плотно уложенные перья, называется «китовый ус» и нужен для фильтрации морской воды так же, как служат в качестве ситечка для супа усы джентльмена.

Студенты сказали им, что полоски китового уса использовались для костей в викторианских корсетах, и дети восхитились этой идеей – использовать ситечко для супа из китового рта для утяжки женских талий. Старые фотографии бабушек Сигрейв заиграли теперь новым светом – под платьями с высокими воротниками на телах у них были подвязаны куски рта, будто у каннибалов.

Пока студенты продолжали рассказы о побочных продуктах китового тела и как они были неотъемлемой частью развития человечества сквозь века, Кристабель тихонько положила ладонь на бок ее сломленного создания. С маленьким глазом, без толку установленным сбоку массивной головы, ей невозможно было представить, как он видел, куда плывет. Его глаз был будто иллюминатором для пассажира на океанском лайнере, местом, откуда можно глядеть на проплывающие мимо вещи.

Кит снился ей почти каждую ночь. Во сне она снова становилась триумфальным первооткрывателем, а кит, целый и прекрасный, упокоенно лежал у ее ног. Иногда ей снилось, что кит был жив, и тогда она покоряла океан на его спине – владелец морей, по праву воскресший.

Кристабель думает об этом всем, о китах и снах, когда они с Ов и мадемуазель Обер наконец достигают берега. Остатки создания можно разглядеть за низким мысом где-то в полумиле.

Вечернее солнце расчерчивает лицо мадемуазель Обер темными линиями, когда она садится на землю, прислоняясь к большому валуну и закрывая глаза.

– Найдите что-нибудь, что можно сложить в ведро, девочки. Наберите мадам Розалинде ракушек.

Вот их шанс. Они по опыту знают, что мадам Обер уснет, едва смежив глаза, поэтому, если поспешить, они могут добраться до кита прежде, чем она проснется.

– Побежали, – шипит Кристабель, отбрасывая ведерко и хватая Ов за руку. Они срываются с места – камушки скрипят и опасно выскальзывают из-под их ботинок.

Но завернув за мыс, Ов останавливает Кристабель, потому что по их киту лазают дети. Четверо или пятеро ползают по его телу как крабы – голые, как дикари, и их обнаженная плоть сияет на солнце. Кристабель прожигает их свирепым взглядом. Видеть, как ее кита захватывают, так же больно, словно видеть пиратов на борту британского судна. Один из них садится на корточки, балансируя на ребрах кита, и пялится в ответ. Все они мокрые, темные волосы прядями лежат на плечах, и лазают они с ловкостью гибралтарских обезьян.

Ов, покрасневшая и ошеломленная, шепчет:

– Что они делают?

Но ошеломление на этом не заканчивается. Потому что в этот момент они слышат, как с моря доносится грохочущий голос. Бородатый мужчина стоит в прибое, и он тоже не одет. Он кричит:

– Вода божественная!

На мгновение Кристабель уверена, что это бог Посейдон, поднявшийся из соленых глубин, чтобы забрать их в своей колеснице, но она слышит ответные голоса и, обернувшись, видит, как две женщины в шортах и рубашках скачут по пляжу. Они несут полотенца, а у одной в руках корзинка для пикника, которую она с грохотом роняет, крича в ответ:

– Не такая божественная, как шампанское, готова поспорить!

– Ха! – восклицает Посейдон, и его голос отскакивает от моря. – Отлично! – Раскинув руки, он падает на спину и лежит на прозрачной воде.

Одна из женщин идет в сторону Кристабель и Ов, помахивая рукой.

– Привет, – зовет она. – Не уверена, что мы имели удовольствие познакомиться.

Овощ может только пискнуть мышкой, поэтому Кристабель приходится объявить, что они дети Сигрейв.

– Вы здесь живете? – спрашивает женщина, запуская ладонь в волосы, остриженные по-мальчишески коротко.

– Мы живем в своем доме, Чилкомбе, – говорит Кристабель.

Вторая женщина кричит издали:

– Эта девочка упомянула Чилкомб? Разве не там осела Розалинда Эллиот? Мне матушка говорила, уверена.

– Розалинда Эллиот? В такой дали от Лондона? – говорит первая женщина. – Немыслимо.

– Дорогая, именно так я и подумала.

– И что, черт возьми, она здесь делает? Открывает ярмарки?

При упоминании матери Ов обретает новую смелость и заявляет:

– Розалинда моя мать.

– Какой книжный сюжетный ход, – говорит первая женщина. – Мы должны нанести Роз визит. Узнать, зачем она одичала. Можно представить только, что у нее не осталось выбора.

– Какая ты мерзкая, Хилли, – говорит другая. – Как и вонь от этого гниющего кита, боже мой.

– Не стой с подветренной стороны, дорогая. Иди сюда.

Теперь, когда женщины рядом, Кристабель видит, что они почти одинаковы. Обе худые, плоскогрудые – сплошные углы и впадины, с короткими светлыми волосами, откинутыми от угловатых лиц. Женщины, состоящие из прямых линий, как иллюстрации в журналах Розалинды.

Раздается грохот – это Посейдон выходит из океана, спотыкаясь на гальке. Большая часть его широкого тела покрыта кудрявыми волосами, полоска темного меха сбегает вниз по животу.

– Привет! – кричит он, размахивая руками в сторону Сигрейвов. – Что у нас тут?

Кристабель в ступоре – ей незнаком протокол приветствия обнаженных волосатых мужчин. Ов решает эту дилемму, закрыв лицо руками и сказав:

– Мы Флоренс и Кристабель. Приятно познакомиться.

Кристабель, уколотая тем, что Ов ответила до нее, решает смотреть только на бороду и ни на что больше. Когда она поднимает глаза, чтобы найти ее, то обнаруживает, что та движется навстречу.

– У этого ребенка такое лицо, – говорит мужчина, – что мне показалось на мгновенье, будто за мной сюда последовала Анна Ахматова. – Он протягивает влажную от океана руку, и она охватывает челюсть Кристабель как повязка от зубной боли. – Я должен нарисовать тебя, – говорит он, и на мгновенье она думает, что он хочет ее раскрасить, покрыть ее студенистой краской, будто она безглазая статуя. Издали слышен жалобный, комариный призыв мадемуазель Обер.

– Нам надо идти, – говорит Ов из-под ладоней, медленно отступая. – Это наша гувернантка. Она заметила наше отсутствие, поэтому вы не должны пытаться захватить нас.

Голый мужчина доброжелательно улыбается и широким жестом поднимает руки.

– Так всегда и происходит, нет? Едва мы встречаемся, как должны расстаться. – Его редеющие черные волосы зализаны назад, обнажая выступающий лоб и глубоко посаженные в черепе темные глаза. У него по-боксерски квадратные скулы и бычья шея.

– Прошу прощения, но это наш пляж, – говорит Кристабель. – Это наш пляж, а эти дети стоят на моем ките.

– Это твой кит? – говорит одна из женщин. – Не можешь ничего сделать с вонью?

Другая женщина говорит:

– Не волнуйтесь, девочки, мы знаем вашу мать. Заглянем навестить. Роз будет вне себя.

– Вот уж точно, – говорит первая женщина, обвивая талию подруги и примыкая к ней. Позади них дикие дети скачут по киту. Один из них высовывает язык.

– Розалинда мне не мать, – говорит Кристабель, игнорируя то, что Флосси тянет ее за рукав.

К этому времени мадемуазель Обер обогнула мыс и быстро приближается – крепкие ноги несут ее по камням.

– Alors! Криииистабель! Флооооренс! Отойдите от этого вонючего кита!

Мужчина взял полотенце и оборачивает вокруг талии – призыв заставляет его с интересом поднять взгляд.

– Bonjour, – восклицает он и добавляет по-французски с сильным акцентом, – и какие же гроши они платят, чтобы вы бегали вместо них за детьми?

Мадемуазель Обер отрезает на родном языке:

– Простите, но это не ваше дело, месье.

– И всего-то, а? – говорит мужчина, все еще по-французски. – Но это же привилегия для служанки, не так ли? Гонять детей богачей в такой прекрасный день.

Мадемуазель Обер приближается, тяжело дыша.

– Я не служанка, месье. У меня хорошее происхождение.

– Я в этом не сомневаюсь, мадемуазель. У меня тоже хорошее происхождение и красивый дом в лучшем городе России, но в прошлом году мой брат водил по Парижу такси, пока я рисовал портреты жен богачей на берегах Сены, и никто из нас не мог сказать, живы наши родители или нет. Таково нынешнее время, нет? И мы обнаруживаем себя здесь, выброшенными на пляжи Англии.

Мадемуазель Обер хмурится на этого странного незнакомца, который говорит на ее языке, и переходит на медленный английский.

– Вы знаете Париж?

– Как знаю тела своих любовниц, – отвечает он, тоже по-английски.

Мадемуазель Обер хмурится сильнее.

– Это был мой дом.

– Тогда мы должны поговорить о Париже. Это единственный город, не так ли?

Мадемуазель Обер складывает руки на груди.

– Для вас, возможно. Для меня больше нет.

– Но почему?

Мадемуазель Обер кидает на него сердитый взгляд.

Мужчина внимательно смотрит на нее.

– Позвольте, угадаю. Ваша семья не та, что прежде. Настали тяжелые времена.

Она кивает.

Он продолжает:

– А до того была жизнь, полная удовольствий. Прекрасный дом.

Мадемуазель Обер горько смеется.

– В Фобур Сен-Жермен. Каждый день года – свежие цветы.

– Фобур Сен-Жермен? А теперь бегать за детьми. Ах. Что за ужасный рок пал на дом цветов?

– Это, месье, вас не касается.

– Не касается, – дружелюбно соглашается он.

Мадемуазель Обер двигает челюстью из стороны в сторону.

– Не надо держать меня за дуру.

– Как можно.

– Дом был потерян не из-за глупости.

– Кто бы так подумал?

– Мой отец погиб героем при Марне. Он никогда не верил, что умрет.

– Герои никогда не верят.

– Теперь моя мать живет над магазином на Рю-де-Розье. Шьет на дому. Она надеется, что богатый человек возьмет ее в жены и наша семья вернет былую славу. Но она стара и некрасива.

Кристабель и Ов не отводят глаз от мадемуазель Обер. Они ни разу не слышали, чтобы она так много говорила. Прежде они видели в ней только твердую преграду в не льстящем ей черном платье, а не человека, и уж точно не человека с историей. Как любопытно узнать о людях, живущих в красивых парижских домах, и старых матерях, шьющих на дому, ведь о Франции они знают только, что там солдаты Империи храбро отдали свои жизни в Великой войне и куда Розалинда и Уиллоуби направляются, чтобы сбежать от детей, – а ничто из этого даже не намекает на существование коренных жителей, которые занимаются чем-то интересным.

– Время идет медленно для тех, кто ждет возвращения прошлого, – говорит мужчина и протягивает руку. – Я Тарас Григорьевич Ковальский. Для меня честь познакомиться с вами.

Мадемуазель Обер, чьи зрачки сузились до оценивающих точек, задумчиво оглаживает родинку над верхней губой, после чего протягивает руку Тарасу Григорьевичу Ковальскому – и не кажется удивленной, когда он склоняется, чтобы поцеловать ее.

– Я мадемуазель Обер, – объявляет она над его склоненной головой, – Эрнестина Обер.

Одна из блондинок, заметив широко распахнутые глаза Ов, громко сообщает в сторону:

– Все в итоге рассказывают Тарасу историю своей жизни, милочка. Обычно перед тем, как согласиться снять для него одежду. Он ловкий зверь, вот увидишь.

Мадемуазель Обер прожигает женщину взглядом, а затем хватает Ов за руку и пускается в обратный путь по пляжу, бросая за спину:

– Au revoir, Monsieur Kovalsky[14].

Месье Ковальски, бог Посейдон, рисовальщик портретов, ловкий зверь, машет вслед мадемуазель Обер и Ов, поворачивается, чтобы ласково улыбнуться Кристабель, и эта улыбка кажется абсолютно естественной, будто продолжением череды предыдущих улыбок. Он наклоняется к ней и кивает на кита:

– Я пришел за этим созданием. Я хочу нарисовать его. Ты говоришь, что он твой. – Глаза у него черные и сияющие.

– Я его нашла, месье, – говорит Кристабель.

– И заявила о своих правах.

– Именно.

– Могу я просить разрешения нарисовать его портрет?

Она задумывается на мгновенье, затем говорит:

– Ну ладно. Oui. Я даю свое разрешенье. Но заставьте этих детей слезть с него. Они должны относиться к нему с уважением.

– Будет сделано. – Он складывает ладони вместе. – Merci[15].

– De rien[16], – говорит Кристабель. – Надеюсь, портрет выйдет великолепным.

Месье Ковальски отворачивается, говоря:

– Надеюсь, наши пути пересекутся вновь, хранительница кита.

Кристабель бежит за Ов и мадемуазель Обер. Она оборачивается только однажды, чтобы мельком увидеть, как месье Ковальски, запрокинув голову, пьет из бутылки шампанского, а две женщины стаскивают друг с друга рубашки. Затем месье Ковальски ревет на диких детей, и они исчезают с кита, будто сметенные мощью его голоса.

На протяжении послеобеденных занятий у Кристабель перед глазами стоит месье Ковальски; его образ она хранит, как подобранную ракушку. Мадемуазель Обер – Эрнестина! – схожим образом витает где-то мыслями. Кристабель и Ов замечают, как она смотрит в окно, мурлыкая под нос незнакомую мелодию. Она просит ответить на вопросы: «Как далеко станция метро?» и «Сколько стоят красивые тюльпаны?»

Блондинка говорила о Розалинде и возможном посещении Чилкомба. Но Кристабель не поделится этим знанием, этой возможной встречей с сорокой Розалиндой, потому что Розалинда захочет, чтобы месье Ковальски и его странные компаньонки стали ее последними писками. Розалинда со своей склоненной набок головой, со своими когтями. Нет, Кристабель будет держаться за это сокровище, за это блестящее открытие так долго, как сможет. Это ракушка, тщательно спрятанная в ладонях; ее прижатые вместе ладони будто готовятся зааплодировать.

Добро пожаловать в Чилкомб

Апрель 1928

В доме оставаться слишком жарко. У мадемуазель Обер после обеда выходной, и она пишет письма – предположительно с жалобами, – поэтому Кристабель и Ов вышагивают по меловому мысу, который отмечает восточную границу известного им мира: Сил-Хэд. Это обнаженная порода высотой в 500 футов, что тянется в океан на дальнем конце их пляжа, напоминая длинноносый профиль спящего дракона. Крутые бока дракона покрыты зелено-коричневой растительностью; заплатки белого мела просвечивают сквозь нее будто старые кости.

Иногда Сил-Хэд посещают группы школьников – они стучат по камням молоточками в поисках научных знаний. Пласты горных пород здесь представляют интерес для увлеченных горными породами и учителя Дигби. Сейчас он – учитель – шарится по подножью утеса в поисках окаменелостей: силуэт согнутой спички под меловым лицом истории. Дигби безразлично стоит позади него с ведром.

Девочки Сигрейв следуют по изогнутой тропе вверх по Сил-Хэд, держась ближе к краю, поглядывая вниз на террасу, спутанную полоску дикого леса, что бежит вдоль подножия мыса, откуда слышны настойчивые ку-ку-ку переговоров вяхирей и деловитое снип-снип-пиип! снип-снип-пиип! каменок. Иногда они замечают, как коноплянки, певчие птицы, рискованно устроившиеся на самых верхних ветвях дроковых кустов, разражаются переливчатой песнью.

По мере того как Кристабель и Ов взбираются все выше, деревьев у тропы остается все меньше, а оставшиеся жилисты и согнуты ветром. Деревьям на открытой местности лучше убирать пояса, думает Кристабель. Она одобряет вещи, что соответствуют своей цели. Оглянувшись, она видит группу взрослых, разложивших пикник на их пляже, на безопасном расстоянии от кита. Их пляж известен в округе как пляж Чилкомб-Мелл, но дети Сигрейв не знают других пляжей, поэтому не называют его никак. Кристабель может распознать Уиллоуби и Перри. Остальных разглядывать она не пытается. Она хочет идти, пока они не уменьшатся до ничего.

– Марш-бросок, Ов, – говорит она. – В твоем возрасте я в одиночку взбегала на этот холм.

– А этот учитель не профан, – говорит американская поэтесса Миртл, крутя свой бокал и вглядываясь в даль, в бродящего по пляжу учителя. – Для меня все камни одинаковы.

Пикник съеден, большей частью мужчинами, как и выпиты несколько бутылок шампанского. Еще несколько бутылок полузакопаны в гальку у кромки воды. День влажный, и поверхность у океана ровная как стекло. Небо и море – прозрачно-серые, сливаются друг с другом у горизонта в единую плоскую стену; деваться некуда.

Уиллоуби, лежащий на спине в полосатом плавательном костюме, говорит:

– Скажи-ка, Миртл, ты что, одета в мужскую пижаму? Ты совершила набег на гардероб Перри?

– Она намного выше меня, – говорит Перри, отмахиваясь от москитов. У него худощавое аскетичное тело, вспыльчивый характер, бледная кожа с утиным пушком и еле заметный присвист в речи.

Миртл смеется.

– Уиллоуби, не дразни. Это шелковая пляжная пижама. Я приобрела ее в Ницце.

– Когда ты была в Ницце? – тихим голосом из-под зонта от солнца спрашивает Розалинда.

– У меня вилла на побережье, и я езжу туда каждый раз, когда хочу погрузиться в тот роскошный свет, – говорит Миртл, бесцельно вскидывая длинные руки. – Но сейчас там становится многолюдно. Я подумываю об Италии. Что-нибудь менее en vogue[17].

Розалинда кивает.

– В прошлом году едва не половина Кауса была заполнена иностранцами. Куда именно в Италии ты бы поехала?

– Венеция, Рим, Верона. Меня ведет сердце, а я следую за ним как собака.

– Ты должна еще почитать нам свои стихи, Миртл. Возможно, вечером.

– Ты слишком добра, Розалинда. Для меня честью будет поделиться с тобой своими словами.

Уиллоуби перекатывается на живот, пряча лицо.

Достигнув вершины Сил-Хэд, Кристабель и Ов всматриваются в море. Оно спокойно, как мельничный пруд. Если выглянуть с обрыва, можно увидеть пустельгу, неподвижно висящую рядом с обрывом.

Что-то есть в том, чтобы подняться над ястребами. Вид открывается на мили вокруг. На востоке линия берега склоняется и взмывает вдаль; там уединенные бухты и меловые столбы, и Кристабель поклялась все их покорить, едва ей только разрешат уходить от дома дальше Сил-Хэд. На западе вид не настолько впечатляющий, но более знакомый. Можно разглядеть трубы Чилкомба и Дигби, сбежавшего от учителя и теперь несущегося вприпрыжку по прибрежной тропе в их сторону. За Чилкомбом лежат неизведанные земли. У горизонта вдали прибрежный город Веймут и остров Портленд, держащийся за большую землю галечным перешейком и сделанный (так ошибочно верят девочки, подслушавшие однажды разговор о знаменитых каменоломнях острова) целиком из камня: безжизненное, луноподобное место.

Из-за отсутствия какого-либо систематического образования знания детей Сигрейв о мире были сложены из разрозненных источников в иногда рабочего информационного монстра Франкенштейна. Они знают названия большинства бабочек (Перри); как снять шкуру с кролика (Моди); что нельзя есть ежевику в октябре, когда на нее плюет дьявол (Бетти); и как быстрее всего добраться до деревенского паба (Уиллоуби). Но они не знают никого в деревне (Розалинда считает это неподобающим), и как в деревне живется (они только проходят по ней, когда забирают Уиллоуби из паба), и что лежит за Хребтом кроме Лондона, короля и чайной в Дорчестере, куда Уиллоуби водит их есть липкие булочки на их дни рожденья.

Что до прочих частей планеты, они могли бы сказать, что Франция лежит по другую сторону Ла-Манша вместе с ледяными водами Атлантики, Диким Западом и Висячими садами Вавилона, но имеют слабое представление о том, что там происходит. Время от времени Дигби пересказывает усеченные версии своих уроков, но эти изолированные острова образования быстро забываются – туманные залежи латыни или алгебры, необитаемые, оставленные птицам.

Кроме того, их разреженное фактическое образование покрыто толстым художественным слоем. Самое драгоценное их имущество – книги, большая часть которых была высвобождена Кристабель из кабинета после смерти отца, когда все были заняты и весь дом был в ее власти.

Кроме любимых греческих мифов и приключений, у них есть томик «Алисы в Стране чудес», оставленный отъезжающей гувернанткой, а кроме того, девочки были названы совладелицами «Историй Шекспира» и иллюстрированного издания «Бури», которые Дигби получил от матери на Рождество. Они используют их в постановках картонного театра с труппой наручных кукол, а также разыгрывают сцены на чердаке, где перекинутая через веревку для сушки белья простыня служит театральным занавесом. В «Буре» Дигби всегда играет роль духа Ариэля, Ов – романтической героини Миранды, а Кристабель впечатляюще перевоплощается в Калибана. Она дополняет изображение гротескного рабского создания, бугристо округлив лицо засунутыми за щеки грецкими орехами, чтобы капала слюна.

– Придержите коней, свиноподобные лорды, – кричит Дигби, с пыхтением взбегая по холму.

– Тебе на пользу пошло бы держаться учтивого тона, нахальный бандит, – отвечает Кристабель, выдергивая из земли длинный стебель ворсянки и угрожающе взмахивая им.

Дигби останавливается поправить завязанное вокруг шеи кухонное полотенце.

– Как смеешь ты обращаться к отважному Робин Гуду в такой манере? – Он подбегает к Ов и хватает ее за руку. – Прекрасная Марион! Скорее идем разбойничьей тропой! Там лежит путь к свободе!

Самые любимые книги были перечитаны столько раз, что достаточно посмотреть на обложку, чтобы погрузиться в их миры. Но миры эти не остаются только в пределах обложек. Они просачиваются наружу и накладываются на географию их жизни. Дети уверены, что тропинка у обрыва на Сил-Хэд – та, по которой ходили контрабандисты в «Лунном флоте». (Она начинается там, где терраса сливается с меловым обрывом, и покатисто вихляет к вершине. Пастухи зовут ее Зигзагом, и…)

– «Даже овцы спотыкаются на ней, а что до людей – я слышал только об одном прошедшем по ней храбреце», – говорит Дигби горячечным шепотом, утаскивая Ов за собой.

– Я не хочу, Дигби, – говорит Ов. – Там скользко.

– Тогда стой на вершине стражем и не опускай мушкет, дорогуша, – говорит Дигби.

«Лунный флот», полный рассказов о разбушевавшихся морях и в щепки разбитых о каменистые берега кораблях, также виновен в представлении Кристабель о том, что только галечная дамба, тянущаяся от Веймута к Портленду, удерживает штормовой океан по ту сторону. Ей нравится представлять, что случится, если ее прорвет, как волны с ревом понесутся по заливу многотысячной армией.

В неистовые ночи она подходит к чердачному окну и говорит Ов и Дигби звенящим от дурного предчувствия голосом:

– Сегодня я слышу волны. Мы можем только надеяться, что дамба выдержит.

И когда говорит, она верит в свои слова, и по ней пробегает ужасный трепет, сильнейшее возбуждение, усиленное видом того, как Ов жмурится и складывает ладони для молитвы.

– Вы должны попытаться уснуть, – говорит Кристабель. – Я останусь на страже.

Дигби серьезно кивает, застегивая пуговицы пижамы.

– Потом я сменю тебя, Капитан.

Контрабандистская тропа на Сил-Хэд лежит неподалеку от построенных высоко над уровнем моря из красного кирпича коттеджей береговой охраны, решительно встречающих любые атмосферные фронты, что приходят с Ла-Манша. Ушедший в отставку офицер береговой охраны, что живет в одном из коттеджей, сидит в своем саду с биноклем в руке. Они с Кристабель обмениваются кивками.

– Заметил кое-что, что может быть вам интересно, мисс Кристабель, – говорит он, когда Дигби с Ов подбегают к ним. Плащ Дигби теперь повязан вокруг его головы.

– Что случилось, Джим? – спрашивает Кристабель.

– Мужчина с иностранной бородой идет к вашему дому. Не похож на бродячего торговца, но я его прежде в округе не видел. С ним женщины. В брюках. Доброго дня, мастер Дигби, мисс Флоренс.

– Добрый день, Джим, – говорит Дигби. – Как здоровье жены?

– Идет на поправку, мастер Дигби, чему я очень рад. Что это у вас на голове? Снова играете в крестоносцев?

– Это мастерская маскировка, – шепчет Дигби.

– Когда ты видел этого мужчину, Джим? – спрашивает Кристабель.

– Не более пяти минут назад, полагаю.

Кристабель кидает взгляд вниз на пляж. Взрослые по-прежнему там.

– Премного благодарна, Джим.

– Никаких проблем, мисс. Я хотел показать вам морские узлы, но раз вы спешите, не буду беспокоить.

– Приношу свои извинения, Джим, но, похоже, это дело не терпит отлагательств, – говорит Кристабель. – Давай, Ов, взбодрись.

– И зачем нам все время бегать? – говорит Ов. – Почему никогда нельзя присесть на минутку? Вон там отличное место для посиделок.

– Нет времени на слабость, – говорит Кристабель. – Это месье Ковальски. Он идет в Чилкомб.

– Веди же нас! – восклицает Дигби, пускаясь бегом, и каждый третий его шаг – скачок или дикий прыжок через куст.

Внизу на пляже Перри спрашивает:

– Там наверху твои дети?

Розалинда кидает взгляд на утес из-под зонтика.

– Сложно сказать.

– Они довольно быстро спускаются по этой тропинке. Кажется, их трое.

Уиллоуби, все еще прячущий лицо в гальке, говорит:

– Ну же, Перри, – ты знаешь, что у Розалинды только один ребенок. Мальчик по имени Дигби. Эти девочки к ней отношения не имеют.

– Признаюсь, я путаюсь, какой ребенок чей, – говорит Миртл. – Младшая девочка твоя, Уиллоуби? Улыбчивая? Такая булочка.

Уиллоуби поднимается и идет к морю.

– Не хочешь искупнуться, Перри?

– С удовольствием, старик, – говорит Перри. – Сегодня невыносимо душно.

Розалинда сообщает:

– Мы с Миртл вернемся в дом переодеться к ужину.

– Думаю, это все же были дети, – говорит Перри, поднимаясь и отряхивая мелкие камешки с ног. – Я их больше не вижу.

Уиллоуби исчезает под водой.

На полпути вниз Кристабель, Дигби и Ов резко сворачивают вправо, чтобы срезать дорогу. Они перелезают через каменную стенку и несутся через окружающий Чилкомб лес, когда до них доносится узнаваемый смех.

– Передняя лужайка, – говорит Кристабель, несясь во всю голову. – Месье Ковальски на передней лужайке.

И он на лужайке, целиком: развалился на спине. Две коротковолосые женщины сидят за столом с напитками и сигаретами в одинаковых мужских нарядах: полосатых кофтах и широких брюках. Блайз, с сифоном для содовой в руках, стоит неподалеку вместе с Моди. На их лицах одновременно и легкая озабоченность, и крайний интерес.

– Ура, а вот и дети. Они за нас поручатся, – говорит одна из женщин.

– Мастер Дигби, мисс Кристабель, мисс Флоренс, эти посетители желают увидеть миссис Сигрейв. Они уверяют, что уже знакомы с вами, – говорит Блайз.

– Прекрасно, – говорит Кристабель. – Так и есть. Благодарю, Блайз.

Услышав голос Кристабель, месье Ковальски садится. На нем распахнутая рубашка и свободные вельветовые брюки. Босые ноги покрыты пятнами краски.

– Дитя здесь, – говорит он. – Хранительница кита с лицом Ахматовой.

Кристабель вздергивает подбородок и идет через лужайку ему навстречу. Она протягивает руку и, когда он вкладывает свою широкую ладонь в ее, твердо пожимает.

– Кристабель Сигрейв, – говорит она. – Добро пожаловать в Чилкомб.

Она много раз репетировала этот момент в своей голове, и он проходит идеально – в точности как и должно. Его едва ли портит прибытие Розалинды и Миртл, поскольку в момент их появления месье Ковальски жмет руку Кристабель, и это значит, что она – отныне и впредь, всю вечность – будет знать его первой.

– Розалинда, – говорит она, – это месье Ковальски. Художник из России, что жил в Париже, в стране Франции.

Розалинда, вопреки обыкновению раскрасневшаяся от прогулки с пляжа, на мгновение лишается дара речи. Затем одна из светловолосых женщин кричит:

– Роз! Ю-ху, дорогуша! Сюрприз!

– Филли? Филли Фенвик? Это ты?

– Она самая, – говорит Филли, салютуя бокалом. – Почему бы тебе не присоединиться к нам? Кажется, ты здесь живешь.

Розалинда подходит к столу, передавая зонтик Моди.

– Филли, боже правый, сколько времени прошло?

Филли привстает, чтобы обнять ее.

– Тысячелетия, не меньше. Чем ты надушена? «Мицуко»? Боже, сразу навевает воспоминания. Ты ведь знаешь Хилли? Хиллари Вон. Мы познакомились в «Слейд». Неразлучны с тех самых пор. Филли и Хилли. Что ж, это просто судьба.

– Мы неразделимы. Очень приятно, – говорит Хилли.

– Что привело вас в Чилкомб? – спрашивает Розалинда.

Филли указывает в сторону лужайки двумя пальцами с зажатой в них сигаретой, будто размахивает дымящим пистолетом.

– Мы с этим сомнительной репутации негодяем. Спутались в Париже. Хилли работала моделью, я изучала рисование. Мы обе сердечно заскучали от жизни дебютанток.

– До тошноты, – говорит Хилли. – Бесконечные обеды, за которыми только и говоришь, что об обедах. Все наши любовники и братья мертвы. Что нам за дело до обедов?

– Он нашел нас в ночном клубе Монмартра, где мы танцевали ки-ки-кари, и захотел изобразить нас близняшками. Мы выпили бессчетное количество абсента и переехали в его студию в ту же апокалиптическую ночь. Целое приключение.

– Мы последовали за Дионисом, – говорит Хилли, не отрывая взгляда от Тараса.

– Мы последовали за великим художником, – говорит Филли. – Он правда гений, Роз. Картин, подобных его, ты никогда не видела. Мы едем в Корнуолл. Решили заглянуть в гости.

– Тарас захотел нарисовать знаменитого кита, – добавляет Хилли.

– Как забавно и чудно, что у тебя по-прежнему есть дворецкий. Старинный прислужник, – говорит Филли. – А грот у тебя есть?

– Тарас? Тарас Ковальски? – восклицает Миртл. – Боже правый! Это тот русский художник, о котором я рассказывала тебе, Розалинда. Месье Ковальски, нас снова свело провидение. Миртл ван дер Верфф. Мы встречались в Антибе.

Тарас Ковальски, сидящий на лужайке и улыбающийся Кристабель, переводит взгляд на Миртл.

– Мы не встречались.

– Это было на вечеринке у бассейна, устроенной парой из Флориды. Вы были окружены толпой поклонников, но мы сосредоточенно обсуждали скульптуру. Ее пластичность.

Тарас легонько хмыкает.

– Нет, – повторяет он. – Но теперь мы встретились – на этой зеленой лужайке.

– Я читала стихи, – говорит Миртл. – О рыбацкой сети.

– Миртл поэтесса, – говорит Розалинда. – Очень известная. Мы встретились, когда катались на лыжах в Швейцарии. Она будет читать нам стихи этим вечером. Возможно, вы к нам присоединитесь, мистер Ковальски? Ужин и поэзия. И вы тоже, Филли, Хиллари. Ничего выдающегося. Салат из лобстеров. Гребешки. Легкий mousse au café[18].

Тарас поднимается и подходит к Розалинде, берет ее ладонь в свои забрызганные краской лапы.

– Зовите меня Тарасом. Я благодарен за вашу доброту. Я очень устал сегодня. Я рисую, рисую, но ничего не выходит.

– Добрый ужин может оживить ваш художественный пыл, мистер Тарас, – говорит Розалинда. – Вам нравится лобстер?

– Чем бы вы ни желали поделиться.

– Моди, пожалуйста, передай Бетти, что у нас будут гости на ужин. Где вы все остановились?

Филли смеется.

– Мы богема, дорогая. Цыгане. Мы торчим в грязных деревенских хижинах.

– Стучимся в двери и умоляем пустить нас на ночь, – говорит Хилли.

– И твоя мать не против? – спрашивает Розалинда. – Оставайтесь здесь – я настаиваю. Хотя бы на несколько дней.

– На самом деле это здорово, Роз, – говорит Филли. – Стоит только научиться ценить жизнь без забот о деньгах, и ты откроешь себя судьбе.

– Даже в самых маленьких деревнях мы можем найти жилье и местную женщину, что будет готовить. Нужд у нас немного, – говорит Хилли.

– Всегда найдутся те, кто верит в искусство, – говорит Тарас, поднося ладонь Розалинды к губам. – Вы очень щедры. Я приведу с собой других. Есть дети.

– У нас полно места, – говорит Розалинда.

В это мгновение в саду появляются Уиллоуби и Дигби с перекинутыми через шеи полотенцами, а следом – учитель Дигби с ведром камней.

Розалинда машет мужу.

– Хорошо поплавал, дорогой? У нас гости.

– Я вижу, – говорит Уиллоуби.

Розалинда снова поворачивается к гостям.

– Как насчет ужина в восемь? А следом стихи. Какой очаровательно внезапный салон. Скажите мне, мистер Тарас, вы рисуете портреты?

– Меня выбирают модели, – говорит он.

– У нас в Чилкомбе много удивительных картин. Возможно, я могла бы провести для вас осмотр? – Розалинда указывает на дом, и Тарас проходит внутрь. Она торопливо догоняет его, говоря, – если вы повернете налево, то найдете…

Но Тарас уже пересек холл и босиком поднимается по лестнице, едва удостаивая взглядом картины, что вывешены вдоль нее.

– Лошади, лошади, собаки. Это что, кабан? Англичане со своими животными. Это неестественно.

– Более современные картины я держу на первом этаже, мистер Тарас, – говорит спешащая за ним Розалинда, – хотя с галереи открывается прекрасный вид на купол. Его установили по моему заказу. У него зодиакальные мотивы.

Тарас замирает, чтобы перегнуться через перила и посмотреть на холл внизу, где собрались дети, учитель Дигби, Миртл и Перри. Уиллоуби улизнул в гостиную выпить, следом направились и Хилли с Филли. Тарас показывает на Кристабель, и его указующий перст столь же знаменателен, сколь у Бога Микеланджело.

– Где они держат тебя, дитя? Где вы спите со своей французской служанкой?

– На чердаке, – отвечает Кристабель.

– Традиционная семейная детская, – говорит Розалинда. – Скажите, мистер Тарас, откуда вы знаете, что у нас служанка-француженка?

– Дети и слуги всегда на крыше. Как много открывается в том, что спрятано на вершинах домов, – говорит Тарас. – Кристабелла, покажи мне дорогу на твой чердак.

Кристабель взбегает по лестнице и ведет Тараса по галерее, мимо спален взрослых и комнаты Дигби, туда, где деревянная дверь скрывает коридор без окон, что ведет к узкой лестнице наверх. За ними следуют Перри, Миртл, Дигби в головном уборе из полотенца, учитель Дигби, Ов и Розалинда с застывшей улыбкой – цепочкой, будто связанные страховкой альпинисты.

На тесном чердаке Тарас вынужден пригнуться. С его широкими плечами и босыми ногами он кажется великаном на вершине бобового стебля, уменьшающим каждую комнату, в которую заходит. Спальня девочек с полосатыми обоями и картонным театром кажется не более чем кукольным домиком, тогда как комната Моди под самой кровлей, с разбитым чайником у кровати, чтобы ловить капли с протекающего потолка, всего лишь каморкой.

Дети привыкли к тому, что посетители обходят интерьеры дома медленно и уважительно – как подводные ныряльщики, и потому им кружит голову, когда Тарас заходит в места, куда гости никогда не заходят, без спросу распахивая двери.

Ведущая в комнату мадемуазель Обер дверь в дальнем конце чердака заперта, а пространство за ней напряженно от тишины, как будто кто-то стоит без движения и внимательно слушает. Тарас шумно дергает за ручку, затем переходит к соседней двери поменьше, за которой кладовка с низким потолком, в которой хранятся ящики, чемоданы и модель индийского дворца из слоновой кости.

Один из ящиков лежит на боку, выплеснув трости для ходьбы, ятаганы и копья. Картины и гобелены беспорядочно сложены у стен вместе с треснутыми стеклянными кейсами с чучелами тетеревов и перепелов, тогда как рамы с головами антилоп лежат на полу, бездумно пялясь вверх. Позади чучело слоненка на колесиках шатко прислонено к викторианской детской люльке, а в затянутом паутиной углу за люлькой башня из книг, украшенная яблочным огрызком, записной книжкой и чем-то похожим на нарисованную от руки карту, придавленную каменной бирюзовой фигуркой.

– Что все это такое? – спрашивает Тарас.

– Я не часто сюда заглядываю, – говорит Розалинда, поднося к лицу носовой платок. – Кажется, эти вещи собирал отец моего мужа, Роберт Сигрейв – великий путешественник.

– Собирал? – говорит Тарас. – Будто они как багаж ждали, когда он заберет их домой. Полагаю, они никому не принадлежали, пока дедушка их не нашел.

– Не уверена, что понимаю вас, – говорит Розалинда. – Многие из этих предметов – антиквариат. Они не просто валялись где-то.

Тарас забирается в каморку, опрокидывая голову антилопы по пути к бирюзовой статуэтке за колыбелькой. Места, чтобы развернуться, ему не хватает, и с фигуркой в руках он выходит спиной вперед, как огромный автобус, дающий задний ход.

– Это – это творение – египетская богиня, нуждающаяся в поклонении. Кто поклоняется ей здесь?

– Это богиня? – говорит Кристабель.

– Нам нужно ее вернуть? – говорит Дигби.

– Она ценная? – спрашивает Розалинда. – Мы могли бы более ценные предметы переместить вниз.

– Теперь, когда у нее есть цена, вы ее желаете, – говорит Тарас.

– Я ничего не знаю о ее цене, – Розалинда смеется – сухой, натужный звук.

– Если она вам так нравится, мистер Ковальски, почему бы не сделать предложение? – говорит Перри. – Вы же продаете свои картины.

– Деньги – величайший разрушитель искусства, – говорит Тарас.

– Разве? – говорит Розалинда. – Многие известные мне художники считают деньги большим подарком.

– Подарок, что становится лишь тяжелее и тяжелее, – говорит Тарас, нежно стирая пыль с бирюзовой скульптуры – сидячей фигуры с головой льва.

– Уверена, у каждой семьи на чердаке есть коробки. Семейные сокровища, спрятанные на черный день, – дрожащим от волнения голосом говорит Розалинда.

– Разве в Англии большую часть года небо не черное? – отвечает Тарас.

– Все это очень интересно, – говорит Розалинда, – но мне необходимо переговорить с Бетти насчет гребешков. Если позволите, дети будут очень рады показать вам дом, уверена. – Ее аккуратные шаги удаляются по деревянному полу. Толпа на чердаке расступается, чтобы дать ей дорогу, затем собирается снова.

– Прошу прощения, мистер Тарас, – говорит учитель Дигби, – вы, кажется, сказали, что этот предмет – богиня?

– Египтяне называли ее Сехмет, – говорит Тарас. – Богиня огня и войны. Она защищала фараонов в битве и по пути в загробный мир.

Миртл вглядывается в Сехмет.

– У меня есть похожий objet[19] из Нидерландской Новой Гвинеи. Примитивное искусство увлекательно.

– Я не знала, что это богиня, – говорит Кристабель.

Тарас поворачивается к ней.

– Но тебя к ней тянуло, нет? Ты хранила ее рядом. Там ведь твое хранилище, не так ли?

– Что ты там делала, Криста? – говорит Ов.

– Ничего. Я захожу туда, когда захочется, – говорит Кристабель.

Тарас кивает.

– Подсознание ведет нас к мистическим символам, и мы должны переводить их. У детей сильная связь с этим инстинктом. Что еще ты делаешь здесь, Кристабелла?

– Ничего. Я рисую карты. Пишу пьесы. Истории.

– И как давно ты занята этой работой? – спрашивает Тарас.

Кристабель хмурится.

– Это не уроки.

– Ты начала работу художника. Так это и происходит. Чердаки. Тайные уголки, – говорит Тарас. – Это работа твоей души.

– Я не художник, – говорит Кристабель.

– Ты в себе сомневаешься? – говорит Тарас.

– Нет, – отвечает она.

– Хорошо. – Тарас стряхивает пыль с богини, затем передает ее Кристабель. – Храни ее. Она тебя призвала. – Затем он поднимается в полный рост и объявляет, будто о принесенных из дальнего королевства вестях: – Я голоден.

Набившиеся на чердак люди топчутся, а потом начинают тянуться к лестнице – кроме Ов, втискивающейся в кладовку, – когда Тарас оборачивается к Кристабель.

– Чей ты ребенок, хранительница кита? Не Розалинды. В это я не поверю. И определенно не этого рыжеволосого мужчины с женственным ртом.

– Мистер Уиллоуби Сигрейв, – вставляет Перри. – Хозяин этого дома.

– Мои родители мертвы, – отвечает Кристабель.

– Я не видел никого похожего на тебя на портретах, – говорит Тарас. – Кроме разве что того, с носорогом.

– Дедушка Роберт, – говорит Кристабель. – У меня его охотничий нож.

– Но в нем нет твоей свирепости. Возможно, только у женщины может быть такая свирепость. Где портреты твоей матери?

– Их нет, – говорит Кристабель.

Перри ловко встревает:

– Возможно, я могу помочь. Полагаю, портреты Аннабель, покойной матери Кристабель, были возвращены в ее родовое имение после смерти.

– Где ее родовое имение? – спрашивает Тарас.

– Его больше не существует, – говорит Перри. – У матери Кристабель было два брата – оба убиты на войне, и очаровательная младшая сестра, последовавшая за мужем в Индию, поэтому имение Эгнью досталось дальнему родственнику из Суффолка, если мне не изменяет память. Я слышал, он продал дом и его содержимое, чтобы покрыть налоги на наследство. Печальная история, но не уникальная.

– И ничего не осталось дочери мертвой дочери, – говорит Тарас.

Кристабель кидает на Перри пронзительный взгляд.

– Это мое родовое именье, – говорит она. – Чилкомб.

– Конечно, – говорит Перри, а затем хлопает в ладоши: одинокий ровный звук англичанина, восстанавливающего порядок. – Не знаю насчет остальных, но я бы пропустил стаканчик. Позволите? – Он предлагает руку Миртл.

– Здесь наверху жара как в аду, – говорит поэтесса, и компания удаляется, оставив детей на чердаке.

Ов, вспотевшая и покрытая паутиной, снова возникает из кладовки с плюшевым слоненком. Дигби помогает ей вытащить его на свободу, а затем поворачивается к Кристабель:

– Мистер Тарас сказал, что твоя богиня присматривает за людьми в посмертии? Возможно, ее достали из гробницы.

– Возможно, Дигс. Она вполне может быть и проклята, – говорит Кристабель.

Ов поднимает глаза от слоненка, чью голову ласково гладит.

– Я чувствую мистическую привязанность к этому слону. Разве у него не милая мордочка? Я назову его Эдгар.

Дигби подходит ближе к кузине.

– Криста, ты сердишься, что дядя Перри…

– Дядя Перри знает, что это мое родовое имение, – говорит Кристабель. – Он говорил о другом месте, о котором я никогда не думаю. Я о нем вообще не думаю.

– Не думаешь, – соглашается Дигби.

– Вам, бедным горемыкам, стоит и вовсе позабыть о своей матери, – говорит Кристабель. – Она покажет себя полной дурочкой перед месье Тарасом. Вы знаете, как она млеет от художников.

Овощ кивает.

– Она всегда мечтала о портрете.

– Мы первые его нашли, Ов, – говорит Кристабель.

– Ты ему определенно нравишься, Криста, – говорит Дигби. – Он хочет нарисовать твоего кита.

Дверь позади них вдруг распахивается, и мадемуазель Обер выходит из своей комнаты. Дети быстро разражаются положенными bonjours, она отвечает в своей отрывистой манере, а после добавляет с коварным выражением на лице:

– Вы знаете, mes enfants[20], месье Тарас хорошо говорит по-французски. Возможно, вы захотите поработать над языком, non? Мы можем поговорить все вместе. В качестве разговорного упражнения.

Кристабель не меняется в лице, пока мадемуазель Обер не уходит с чердака, потом поворачивается к остальным.

– Ваша мать понимает французский?

– Non, – говорит Ов, отряхивая пыль со слона.

– То есть, если мы научимся французскому, чтобы говорить с месье Тарасом, она не будет понимать, о чем мы говорим?

– Она знает только названия духов, – говорит Дигби.

– Formidable[21], – говорит Кристабель. – Тайный код.

– Когда ты нашла это место, Криста? – спрашивает Ов, заглядывая в кладовку.

– После того, как дядя Уиллоуби женился на вашей матери. Она все время выкидывала мои вещи. Мне нужен был тайник.

– А почему ты нам о нем не рассказала? – спрашивает Дигби.

– Вы были детьми. А детям верить нельзя. Кроме того, каждому капитану корабля нужна своя каюта, – говорит Кристабель, прежде чем направиться в свою комнату, чтобы установить богиню Сехмет на прикроватном столике.

Что узнали дети

Когда они выбираются из постели и прячутся за пальто в маленькой гардеробной позади главной лестницы в Дубовом зале во время вечеринки той ночью

1. В апреле ночью может быть очень тепло, если спрятаться за пальто в маленькой гардеробной.

2. Голоса взрослых становятся громче после каждой перемены блюд – кроме Перри, чей голос остается уравновешенным, ровным журчанием, спокойной рекой, что вьется меж гор и долин разговора.

3. Слуги, которых постоянно посылают за сигарами, шампанским и портвейном, могут ругаться – и ругаются множеством удивительных способов себе под нос.

4. Месье Тарас считает искусство единственным разумным ответом безумному миру.

5. Уиллоуби считает это полной ерундой.

6. Уиллоуби верит, что лучшие умы были потеряны на войне. Осталась, уверяет он, только идиотская так называемая «золотая молодежь», что скачет по лондонским постелям в одежде друг друга и друг друга трахая.

7. Существует что-то под названием «траханье».

8. Есть русские люди по имени Ленин и Троцкий, которых Уиллоуби и Перри упоминают только с пометкой «этот»: «этот малый Ленин», «этот приятель Троцкий».

9. Розалинде интересно, встречали ли Хилли и Филли кого-то из так называемой «золотой молодежи» и бывали ли на их вечеринках.

10. В России считают, что пустая бутылка несет семье несчастья.

11. Можно угадать, когда Миртл начинает читать собственные стихи, потому что поэма начнется тремя или четырьмя словами, объявленными громко и звеняще, единым тоном и ритмом, будто она бьет слова друг о друга: «СИНИЙ АТЛАНТИКИ СВЕТ», «С СЕРДЦЕМ СЛЕПЫМ, СПОТЫКАЮСЬ», «О, ЭТОТ МИР ОГРУБЕЛЫЙ».

12. Во Францию Тарас отправился, чтобы стать художником, потому что не мог рисовать, как хотел, в собственной стране. Он просит других гостей не забывать, что они не живут в стране, где рисование считают актом неповиновения.

13. Владельца пальто можно определить по запаху.

14. У Тараса русский акцент, что значит, что он странно выдеЛЯет неожиДАНные слоги, тогда как гласные звуки катятся и виляют. Некоторые слова растягиваются почти до невыносииииииииииимости, тогда как другие выплевываются. С. Отвра. Щением.

15. Розалинда считает прекрасным, что Англия – свободная страна, и очень хочет знать, умеет ли кто-то за столом танцевать джаз.

16. Тарас говорит, что в Англии свобода отмеряется серебряными ложками тем, кто может ее себе позволить.

17. Звук разбитого стекла может через какое-то время перестать заставать врасплох.

18. Перри интересно, писал ли кто-то семье Аннабель Эгнью, чтобы сообщить, как дела у Кристабель.

19. Розалинда считает, что Джаспер был в написании корреспонденции хуже чем даже бесполезен, и что, вероятно, собирался, но так и не сделал.

20. Розалинда говорит, что если бы могла найти способ отослать такого нахального ребенка в другую семью, то сделала бы это.

21. Розалинда говорит, что шутит.

22. Уиллоуби не позволит шутить о своей племяннице.

23. У Филли в портсигаре лежит что-то, что может взбодрить людей, если они теряют задор.

Что дети узнали бы, не усни они в очень теплой маленькой гардеробной позади главной лестницы в Дубовом холле, и не отнеси их наверх Моди Киткат и мистер Брюэр, которые узнали об их местоположении из-за храпа Ов

1. Иные ужины так затягиваются, что, покончив с десертом, гости могут потребовать, чтобы им подали завтрак, крича ЯЙЦА-ЯЙЦА-ЯЙЦА-ЯЙЦА.

2. Розалинда переговорила с мистером Брюэром и устроила так, чтобы Тарас и его соратники остановились в пустом коттедже на окраине Чилкомба у моря.

3. Розалинда не спросила на это разрешения Уиллоуби.

4. В конце вечеринок люди начинают заводить те же разговоры, что и в начале, только громче и перекрикивая друг друга.

5. Уиллоуби считает, что три утра – вполне прекрасное время, чтобы прокатиться на новой машине, и что сопровождать его должна соблазнительная тарелка с яйцами.

6. Иногда взрослые плачут, одновременно уверяя, что с ними все в порядке.

7. Полное имя Перри – полковник Перегрин Обри Бломфилд Дрейк.

8. Слуги умеют спать стоя, прислонившись к стене.

9. После ужина люди расходятся по спальням, и раздаются последовательные звуки открывающихся и закрывающихся дверей: сперва бойко распахиваются и захлопываются двери ванных и туалетов, затем, уже спокойнее, закрываются двери спален, защелкиваются замки и выключается свет, и наконец, после осмотрительной паузы, замки осторожно отпираются снова, медленно открывающиеся двери скрипят, следуют тихие шаги, едва слышный стук и шелест закрытых дверей – и этот третий вид звуков будет продолжаться, снова и снова, будто пойманное в коридорах эхо, до самого утра.

Сквозь колокольчиковые леса

Май 1928

Апрель уносят новые шторма, когда гроза катается по заливу подобно деревянному шару для игры в кегли, затем с реверансом заходит май, и Дорсет расцветает с головокружительным энтузиазмом, будто юная девушка на своем первом деревенском балу кружится в сильных руках фермера. Оживают изгороди, купырь радостно трепещет каждый раз, когда Уиллоуби проносится мимо в своем «Даймлере»; конский каштан Чилкомба радостно машет похожими на рожки мороженого цветами, а лютиковые луга колышутся в приглашении. Скорее пикник, скорее плед, скорее коленки, на которые можно лечь, и голову, которую можно возложить уже на свои коленки.

Леса на западе от Чилкомба, в основном элегантные буки с несколькими дубами и соснами, теперь стоят в море колокольчиков, затопленные подожженными падающим сквозь листья солнцем цветами. Тут и там теснятся группы геометричного папоротника, и белые вспышки помпонов цветущей черемши наполняют воздух распутным ароматом.

Трое детей Сигрейв, что пробираются сквозь деревья, чувствуют, что их окутала осторожная тишина. Стоит середина утра, вторник первой недели мая, и с заходом в лес их разговор утих. Все они вслушиваются, хоть и не смогли бы сказать, во что. Они хорошо знают эти леса, но колокольчики изменили их; они кажутся заряженными странным ожиданием, той тишиной, когда слышно собственное дыхание.

Колокольчики тянутся, насколько детям хватает глаз, а ряды буков – и взмывающие ввысь вертикали стволов, и тянущиеся вдаль диагонали рядов – повторяются и пересекаются, пока глаза не устают следить за ними. Точка схода исчезает, четкое становится нечетким, а деревья превращаются в бесконечную стену. Сквозь них ничего не видно. То, что за деревьями есть мир, кажется сомнительным. Только лес и лесная тишина. Кристабель представляет, что среди деревьев прячутся Робин Гуд и его славные товарищи, думает о крестьянских воинах Вандеи, что могли так тихо сливаться с подлеском, что будто растворялись в нем.

Они спускаются по тропинке к старому домику на границе поместья, где поселился со своей свитой Тарас. Бетти часто предупреждала их об опасности загадочных джентльменов, что бродят по лесам фейских колокольчиков, но они хотят увидеть Тараса за лесом и надеются, что это безопасно. Кристабель слабо верит в рассказы о феях, особенно в дневные часы, хотя Ов втайне надеется встретить кого-нибудь волшебного – Пака или Титанию, – а Дигби порадовался бы кому угодно.

Дети идут в молчаливой процессии, выстроившись по росту: нахмурившаяся Кристабель в авангарде, Ов накручивает на палец локон спиралькой, Дигби задумчиво поглядывает по сторонам. Девочки одеты в простые хлопковые платья; Дигби в шорты, рубашку и плащ из кухонного полотенца. На всех высокие посеревшие носки, съехавшие гармошкой по бледным ногам, и удобные сапожки на шнуровке. Ов сдвинула со лба соломенную шляпу от солнца, и теперь она болтается на спине на желтых лентах. Шляпа Кристабель висит на кусте в полумиле к дому. Она заменила ее платком, по-пиратски скрученным. С собой она несет палку, чтобы оббивать кусты, и дедушкин нож – делать засечки на стволах деревьев.

Только Кристабель начинает задумываться, не суждено ли им до смертного одра идти сквозь колокольчики, как замечает, что ствол, на котором она делает засечку, – не бука, но цветущего боярышника, что отмечает неровную границу леса. Трио выходит на открытый солнечный свет с чувством облегчения и меньшим, тихим чувством потери. Деревья смыкаются позади. Кристабель, знакомая с их изменчивой натурой, складывает несколько камней у корней боярышника, чтобы не потерять путь обратно.

* * *

Они следуют по травянистой тропинке, что ведет к коттеджу, который стоял в запустении с тех пор, как последние арендаторы съехали в поисках более оплачиваемой работы. Он спрятан в локте залива, где Сил-Хэд спускается к морю, в нескольких сотнях ярдов на восток от кита. Жимолость захватила крыльцо, а окна первого этажа заросли мальвами и гортензиями. На стенах греют крылышки бабочки, а чайки с руганью прыгают по крыше, вырывая из нее солому. Это дом флоры и фауны; наполовину захваченный, наполовину живой.

Напротив коттеджа старый каменный амбар с соломенной крышей и распахнутыми деревянными дверьми. Внутри Тарас – босой, в заляпанном краской комбинезоне, с палеткой в руках, он увлеченно рисует на трехфутовом холсте, прислоненном к перевернутой кастрюле для лобстеров. Детям видно – то ли Хилли, то ли Филли, замотанная в простыню, лежит на сене в тени.

Между амбаром и коттеджем без устали бегают дикие дети, которых они видели на пляже, теперь одетые в беспорядочный набор взрослой одежды – вышитую блузку, жилет, резиновые рыбацкие сапоги. Они кричат друг на друга на смеси французского и других незнакомых языков. Темноволосая женщина в косынке время от времени выглядывает из домика, чтобы прикрикнуть на детей и потрясти метлой – будто сердитая кукушка из часов; Тарас периодически поворачивается рявкнуть на них на русском. Во время одного из таких взрывов он и замечает Сигрейвов.

– Ах, Кристабелла! Неужели ты пришла спасти меня от этих ужасных людей, которые не знают, как держать рот на замке, когда работает великий художник? – говорит он.

На холсте дети видят грубую фигуру и зеленые холмы, нарисованные просто, будто ребенком – одна изогнутая линия поверх другой. Все радостно раскрашено и расплющено. Совсем не похоже на картины, что висят в Чилкомбе, с мускулистыми лошадьми и эпическими горизонтами.

Кристабель подходит ближе, стаскивая головной убор из платка и кивая дикарям. Один из самых маленьких – кажется, девочка – улыбается в ответ, за что ее тут же бьет по руке бегущий мимо дикарь побольше. Ребенок перестает улыбаться, но не плачет.

– Боже, это, наверное, было больно, – морщась, говорит Ов. – Не похоже, чтобы у них была няня.

– Вон у того жаба, – говорит Дигби.

– Они играют. Это сказка, я не помню какая, – говорит Тарас. Он кричит что-то на русском, и дети убегают в сторону пляжа.

– Мы тоже так притворяемся, – говорит Дигби. – Притворяться мне нравится больше всего.

– Всем детям нравится театр, – говорит Тарас, проводя кистью по холсту.

– Мы никогда не бывали в настоящем театре, мистер Тарас, – говорит Ов, – но у нас есть отличный картонный.

Тарас кивает.

– В Париже я рисовал декорации для театров ради пропитания. Ложь! Я рисовал ради выпивки. Затем я прятался за кулисами и смотрел постановки.

– Вы рисовали декорации? – говорит Кристабель, а затем оборачивается к Дигби с приподнятыми бровями.

Дигби изучает ее выражение, пока не находит в нем что-то, что заставляет его быстро кивнуть.

Кристабель поворачивается к Тарасу и говорит голосом чуть громче, чем обычно:

– Мы часто обсуждали возможность постановки настоящего спектакля в Чилкомбе. Многие выказывали интерес.

– Очень многие, – добавляет Дигби.

Кристабель продолжает:

– Но было крайне трудно подыскать подходящего художника. Здесь. В деревне.

Уголок бороды Тараса вздергивается.

– Ты полагаешь, что я смогу нарисовать тебе декорации?

– О, давай поставим спектакль, – кричит модель из амбара. – Будет веселуха.

– Театр – не, как ты говоришь, веселуха. Это искусство, – говорит Тарас.

– Я до смерти хочу сыграть в настоящем спектакле, мистер Тарас, – говорит Дигби, подпрыгивая от возбуждения.

– Мама будет в восторге, если мы поставим спектакль, на который все придут, – говорит Ов.

Тарас улыбается.

– Хитрая мисс Флоренс, ты права. Леди Розалинда приютила меня как бродячего кота в надежде, что родится великое искусство. Мы не можем ее разочаровать.

Филли – это Филли лежит на груде соломы, завернутая в простыню, – кричит:

– Из нас выйдет отличная труппа! Я всегда хотела сыграть датчанина.

Хилли, выходящая из домика в мужской рубашке, передает Тарасу бокал и говорит прохладным тоном:

– Датчанина? Или даму в молчании?

– Не шепчи, дорогая, – говорит Филли, поправляя простыню.

– Поскольку Филиппа Фенвик не шепчет, не так ли? – говорит Хилли.

– Достаточно, – строго говорит Тарас, хотя и обнимает Хилли за талию и ласково поглаживает ее рукой, держащей кисть. Позади них женщина со шваброй выплескивает ведро грязной воды в гортензии.

Хилли говорит:

– Я подозреваю, что Розалинда захочет сыграть главную роль, едва услышав, что будет шоу.

– Розалинда не умеет играть, – говорит Кристабель.

– О, думаю, умеет, – отвечает Хилли.

– Какую мы поставим пьесу, Тарас? – кричит Филли. – «Ромео и Джульетту»?

Тарас оборачивается к детям.

– Кристабелла, скажи мне. У тебя есть любимая история? Та, что ты рассказываешь себе в постели перед сном. Я был одиноким ребенком на чердаке. Я знаю, каково это – рассказывать себе истории.

Кристабель долго не думает.

– «Илиада». Я рассказываю ее и Дигби с Ов.

– Идеально, – говорит Тарас. – Мы создадим тебе Трою и деревянную лошадь, в которой ты сможешь спрятаться.

Кристабель так довольна этим поворотом, что умудряется удержаться от напоминания, что троянская лошадь вообще-то появляется не в «Илиаде», а в другой великой работе Гомера, «Одиссее», но не может совсем промолчать, поэтому отходит в сторону и тихим голосом быстро выдает поправку запутавшейся Ов.

– Деревянная лошадь что? – говорит Ов.

– На холме неподалеку отсюда есть большое изображение лошади, – говорит Тарасу Дигби, – из мела. Ее сделали для короля. Но король рассердился, потому что на ней он скакал от моря, а должен был скакать к нему. Поэтому бедняга, что нарисовал ее, повесился на дереве.

– Бетти говорит, что его призрак по сей день бродит по лесам, – добавляет Ов.

Тарас смеется – звук похож на тюлений рев.

– Художники и патроны. Эти истории не всегда хорошо заканчиваются. Постараемся не расстраивать леди Розалинду. Я не жажду свисать с дерева. – Он поворачивается к холсту и рисует силуэт лошади на одном из холмов. Дети в восторге от того, что их разговор так беззаботно оказался в его работе.

– Мы будем изо всех сил трудиться над постановкой, мистер Тарас, – говорит Кристабель, сжимая ладони в кулаки и упирая их в бедра.

– Какое веселье, – говорит Хилли ровным, как поверхность пруда, голосом.

Филли вздымается с тюков сена.

– Хилли, у тебя будет сигаретка? Мои все кончились.

Тарас разворачивается, размахивая кистью.

– Я тебя не отпускал, – кричит он, – назад, назад, назад, назад, назад, назад, назад! – Голос у него настолько громкий, что дети подпрыгивают, но они никогда не видели художника за работой и решают, что это часть процесса.

Тарас снова тычет кистью в холст, будто дети разом исчезли. Отсутствие интереса к ним означает, что они могут толком разглядеть его – своего первого настоящего художника. Спереди он внушает трепет: черные глаза, драматичная борода. Но со спины он работящий и вытянутый. В нем есть какая-то воздушность, скопление мяса поверх мускулов, и его мощные руки свисают как окорока в витрине мясницкой лавки. Если спереди Тарас – художник-шоумен, то спина показывает природу грузчика-рабочего – труд, на котором выстроено искусство. Вместе они создают впечатление кого-то вроде циркового силача.

Ов показывает на картину и шепчет:

– Это должна быть мисс Филли? У нее нет ног.

Тарас говорит:

– Хочешь ног? И машина может сделать ноги. Искусство приходит изнутри. Из снов.

– «Мы созданы из вещества того же, что наши сны»[22], – цитирует Кристабель.

Тарас кивает.

– Ты понимаешь. Остальные? Пш. Теперь я должен работать. – Он отмахивается от них.

Кристабель принимает то, что их прогоняют, и отходит, Дигби и Ов тянутся следом. Она рада возможности прийти в движение, поскольку мысль о том, чтобы на самом деле поставить «Илиаду» – растущий пузырь радости в груди, и она хочет унести его прежде, чем кто-то сможет его лопнуть.

До этого момента при постановке спектаклей у нее были ограниченные ресурсы. Только носки, куски картона и Ов с Дигби, иногда подспорье в виде сговорчивых слуг или Берри и маленького сына мистера Брюэра, крепкого карапуза, который так сильно похож на мистера Брюэра, что они зовут его Маленьким Биллом, и который, поскольку не умеет говорить и занят крушением всего вокруг, не сильно полезен. Они с Дигби давно обсуждали постановку спектакля, но она никогда не мечтала, что это произойдет в Чилкомбе, с настоящим художником и настоящей труппой со взрослыми. Кажется, будто ее личные мечтания раздулись и вырвались на свободу с чердака, словно Алиса в Стране Чудес после того, как выпила зелье.

Они заходят в лес, и Кристабель думает о дикарях, о том, как они непослушны и как тот, что постарше, ударил младшую девочку. Она бы девочку никогда не ударила. Даже Ов. Она ценила эффективность удара. В дикарях была свирепость, которой она в какой-то мере восхищалась, и ей для «Илиады» понадобятся свирепые воины. Ей понадобятся воины, и боги, и копья, и щиты, и храбрость, и предательство, и трусость, и верность. Кристабель смотрит в колокольчиковый лес, чувствует его певучую живость, тихое натягивание дрожащей тетивы. Она их поведет. Они будут на ее стороне.

Две недели спустя, в конце залитого солнцем алкогольного дня Розалинда и Миртл идут по той же тропинке через колокольчики.

– Клянусь, это идиллия, – говорит укрытая от солнца соломенной шляпой Миртл. Ее американский голос удивительно громок в притихшем лесу.

– Моим туфлям конец, – говорит Розалинда.

Миртл вздыхает – ветер прерий проносится меж деревьев – и говорит:

– Живи я здесь, я бы гуляла по этим лесам в лунном свете. С любовником.

– Выходить из дома ночью?

– Твой притягательный муж никогда не уводил тебя в леса, Розалинда? В чудные дни до того, как стал твоим мужем. Ну же, расскажи немного.

Розалинда качает головой, кутаясь в шаль.

– Не было никаких лесов. Просто так вышло. Мы нашли друг в друге утешение после смерти моего первого мужа. Как многие.

– Смерть вдохновила импульс секса. Очень по-фрейдистски.

– Как и большинство вещей в этом мире, говорят. Хотя Уиллоуби с этим категорически не согласится.

– Уиллоуби, который взял в жены вдову брата, – говорит Миртл.

Женщины идут друг за другом. Розалинда ведет, склонив голову, роняя разговор позади своих шагов; Миртл следует с поднятым подбородком, позволяя словам взлететь.

– Иногда мне кажется, что он считает, будто я все подстроила, – говорит Розалинда. – Разве не абсурдно?

– Почему?

– Мы были вместе, мы с ним. В ночь несчастного случая. Это был день рожденья Уиллоуби. Были глупые игры. Но я определенно не рассчитывала на это.

– Ты очнулась от вдовьего горя и нашла Уиллоуби – и нашла его красивым, – говорит Миртл. – Он довольно красив. Эти пламенеющие волосы.

Розалинда автоматически улыбается. Она часто получает похвалу других женщин своему мужу, будто дипломатические дары.

– Ты так считаешь? Не ты первая. – Она тянет дерево за ветку, затем добавляет: – Дело было не только в горе, знаешь. Между нами было понимание. До этого.

– До этого? Ты меня поражаешь.

– Уверена, что это не так. Ты повидала много странностей.

Миртл смеется, поднимая руку, отчего тяжелые браслеты со звоном скользят к локтю.

Розалинда продолжает:

– Ты считаешь меня скованной, потому что я не говорю о, скажем так, «интимных отношениях» так, как ты. Ты не находишь, что они портятся, если вечно их изучать и обсуждать?

– Au contraire[23]. Я нахожу, что загадка только сгущается.

Они какое-то время идут в тишине, затем Миртл говорит:

– Ты так одинока здесь. В городе все отвлекает внимание. Но в деревне? Прислушайся. Ничего. Только твое сердце. И все сопутствующие ему ужасы.

– Здесь бывает очень тихо.

– Говорю тебе, Розалинда, проведи выходные в английском поместье, и испытаешь тысячу смертей. Самые длинные часы твоей жизни проведены в ожидании, как кто-то принесет тебе коктейль. Конечно, когда они наконец появляются, с твоим напитком и в подогнанном костюме с Сэвил-Роу, ты безнадежно влюбляешься. А что еще остается? Зачем еще посещать эти большие дома с бесконечными лужайками? Все эти идеально подстриженные пустые пространства – они требуют, чтобы мы нашли способ наполнить их, какой-то смысл, что оправдал бы пустые часы.

– Да, здесь было пусто. После несчастного случая. Уиллоуби и след простыл.

– Мужчины любят исчезать на большой скорости.

– Он купил себе аэроплан. Исчез на несколько недель. Не мог вынести и мысли о заточении в Чилкомбе. И я не могла. Но у меня не было выхода.

Миртл срывает колокольчик, закладывает его за ухо.

– Что вернуло его? Уиллоуби, брат-беглец.

– Я написала ему телеграмму. Мы ожидали сына.

– Дигби.

– Я знала, что это будет сын. Уиллоуби говорит, что я не могла знать. Но я знала.

– Дитя-подменыш. Эти невинные глаза.

– Я дала ему сына и наследника. Род Сигрейвов продолжится. Не было причины ему быть со мной холодным.

– Им не всегда нужна причина, – говорит Миртл. – Я однажды вышла замуж. Разве не комично? Он был писателем. Мы встретились в Гринвич-Виллидж. Женились так быстро, как только смогли.

– Я этого не знала.

– Я приехала домой в Бостон рассказать родителям, разбить сердце папочке. Когда вернулась и зашла в нашу квартиру, я рыдала навзрыд. Я так жаждала объятий, но мой новый муж даже не поднял глаз. Только протянул мне грязную кофейную чашку и сказал: «Будь ласкова».

– Что ты сделала?

– Пошла в кухню и помыла ее.

– Я думала, ты скажешь, что оставила его.

– Три года спустя оставила, – говорит Миртл. – Любовь упряма.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что, когда стоишь на обломках, обычно можешь убедить себя, что они пригодны для жизни, что хороший ковер сделает их уютными, – Миртл смеется. – Мы все еще женаты, но я не часто признаюсь в этом. Мужчины относятся к тебе иначе, если знают.

– Я стараюсь не заговаривать о деньгах, – говорит Розалинда. – Все становится неприятным. Уиллоуби не нравится думать, что деньги вообще-то мои.

– Вот как?

– Страховка за жизнь Джаспера и мое наследство. Но он мой муж, поэтому, конечно, они его.

Пауза в разговоре. Тишина леса скрадывает все звуки. Тишина стирает. Когда женщины оглядываются, тропа позади пропала.

– Чилкомб – не очень привычная мне среда, но я стараюсь, – говорит Розалинда. – Он даже не замечает. – Подол цепляется за колючку. Она тянет его, освобождает, ковыляет дальше в изящных туфельках, говоря: – Я надеюсь, это все не окажется в стихах, Миртл. Ты могла бы все не рассказывать. Если решишь написать обо мне.

– Перегрин так и сказал вчера. Что ему нравится поэзия, но больше без людей. Пейзажи, не портреты.

– Тебе нравится Перри? Он довольно богат. – Розалинда бросает быстрый взгляд через плечо.

Миртл выпрямляется во весь рост.

– Дорогая, я сама довольно богата. Мой папочка не просто так всю свою жизнь работал. Я могла разочаровать его, но я все равно его малышка.

Женщины застают картину кипящей работы. Хилли и Филли прислонили куски грунтованного картона к стене амбара и рисуют на них замковые бастионы. Женщина в косынке шьет длинное платье, сидя на крыльце домика. Тарас в самом центре живо обсуждает что-то с Кристабель. Он замечает Розалинду и широко разводит руками.

– Ага! И пусть никто не говорит, что боги нас не слушают. Возможно, у нас все-таки будет Елена. – Даже с двадцати ярдов Розалинда слышит вздох Кристабель.

– Вам нужна помощь? – спрашивает Розалинда, подходя к нему. – Как удачно. Поэтому я и здесь.

– Прилежные волонтеры, – говорит Миртл, салютуя по-скаутски.

Кристабель, с подвязанной бородой из овечьей шерсти, манит Тараса. Он наклоняется, чтобы переговорить, задумчиво оглаживая собственную бороду.

Розалинда чувствует в груди глухое раздражение, всегда появляющееся при виде Кристабель.

– Что-то случилось?

Тарас говорит:

– Кристабель говорит, что вы можете играть Елену, но текст учить не придется. Она говорит, что вы будете немой свидетельницей кровавых сцен ужаса, что вы принесли с собой.

– Я полагала, что вы будете управлять постановкой, мистер Тарас, – говорит Розалинда.

Ов появляется возле Розалинды в перетянутой на талии наволочке.

– Ты будешь Еленой, мама? Ее лицо потопило тысячу кораблей. Кристабель – Зевс. Я Гектор.

– Мужчина? – спрашивает Розалинда, разрываясь между привычным пренебрежением к дочери и желанием не пострадать от ее неподобающего поведения. – А вы, мистер Тарас? Какая роль будет у вас?

– Ахилла. Я прибываю сжечь город. В его стенах прячется Елена со своим любовником Парисом.

– Кто Парис? – спрашивает Розалинда.

Тарас указывает на пляж, где взад-вперед вышагивает Дигби в шортах и бумажной короне, иногда останавливаясь, чтобы активно пожестикулировать. – Et voilà[24]. Юный принц учит реплики.

– Он разве не слишком мал? – говорит Розалинда.

– Это идеально, – говорит Тарас. – Все сказано изображением Париса привилегированным ребенком.

– Многозначительно, – бормочет Миртл.

Филли выходит вперед, размахивая сигаретой.

– Я буду греческими солдатами, дорогая. Мы очень сердимся от происходящего. Хилли будет троянцами, осажденными и страдающими. Типичная Хилли. У нас будут одинаковые костюмы разных цветов. Коротенькие туники. Вот досюда.

– Одинаковые, потому что в войне нет разницы, – говорит Хилли. – Все стороны едины в своей тщетности. Особенно Филли.

– Действие происходит в Греции? – спрашивает Розалинда.

– Почти, дорогая. Рядышком.

– Тогда мой костюм может быть летящим, белым или кремовым, – говорит Розалинда. – Как на картинах. Кстати говоря, как ваша картина, мистер Тарас? Надеюсь, все это вас не отвлекает.

Филли выдыхает облако дыма.

– С картиной дела идут просто превосходно, Роз. У него новая модель. Получается, она высший сорт.

– Боже, кто же это?

Тарас потирает уголок рта.

– Эрнестина очень любезно согласилась стать моей моделью. Работа – идет. Это работа. Она медленная.

– Кто такая Эрнестина? – спрашивает Розалинда.

– Мадемуазель Обер, – говорит Ов. – Мы все вместе практикуем французский.

– Мадемуазель Обер! – говорит Розалинда. – Я ей плачу не за то, чтобы ей рисовали портрет. Она здесь?

– Ты даже не поймешь, что это она на картине, – добавляет Ов. – Она очень розовая.

– Это едва ли прилично, – говорит Розалинда, поднимая руки, чтобы пригладить свежеостриженные волосы.

– Мы говорим о Париже, – сообщает Тарас. – Бульвары в обрамлении деревьев. Когда мы разговариваем, я снова вижу их. Je reviens[25].

– У вас нет других моделей на примете? – говорит Розалинда. Руки снова взлетают и приглаживают.

– Они выбирают меня, – говорит он и отходит.

Розалинду охватывает сильнейшее желание побежать следом и толкнуть его, опрокинуть на пыльный пол амбара и сорвать испачканную краской рубашку с его спины.

– Мы будем репетировать завтра, мама, – говорит Ов. – Я могу пройтись с тобой по сценарию.

– Мне не нужна помощь, – говорит Розалинда. – Принеси его мне. Я посмотрю.

Голос Тараса доносится из амбара:

– А великанша может быть Аяксом.

– Полагаю, речь обо мне, – говорит Миртл.

Кристабель кивает.

– У Аякса есть щит, сделанный из семи коровьих шкур.

– А у кого нет? – говорит Миртл. – Боже, посмотрите только на это раскаленное небо!

Розалинда автоматически нацепляет улыбку, вслепую рассыпает ее вокруг.

– Вы все должны прийти выпить. Мы можем сыграть в буль на лужайке. – Затем она разворачивается и идет обратно по заросшей травой тропе. Она слышит витийство Миртл, вкрадчивое бормотание Хилли и Филли и болтовню детей. Она заходит в лес. Оставляет их всех позади.

Розалинда Сигрейв проходит меж пестрых деревьев. Солнечный свет тянулся по лесной земле весь день, по чистотелу, ветреницам и собачьим фиалкам. Этот свет так и уйдет в ночь, потому что небо в эти солнечные весенние дни не хочет чернеть. Даже после захода солнца на горизонте остается янтарная полоска, от которой бледность размывается ввысь к голубой ленте, а над ней тянется темно-синий, цвет края мира, и потом – и только потом – совсем в вышине, забытый фиолетово-черный ночного неба ждет в стороне, осторожно придерживает золотой шарик завистливой Венеры.

Черный флаг

Май 1928

Вечер теплый, пушисто-серый и зеленый. Туман поднялся с моря и раскинулся по холмам, отрезая Чилкомб от остального мира. Часы уже пробили девять, когда Кристабель выскальзывает с чердака. Взрослые уехали на вечеринку в Сомерсет, оставив дом тем, кто не может его покинуть: слугам и детям. Никто не ест, не пьет и не раздает указаний, поэтому кто-то из прислуги спит в своих постелях, а кто-то при свечах играет в карты на кухне.

Кристабель на цыпочках спускается по главной лестнице в Дубовый зал, безжизненный как крипта, освещенный только тусклым светом, падающим через купол на рояль. Его редко открывают. Несмотря на часто заявляемое Розалиндой желание, чтобы дети «были музыкальными», для достижения этой цели ничего не делается. Одна из гувернанток давала уроки пианино, но только Ов смогла выносить их достаточно долго, чтобы научиться чему-то, и только Ов садится за рояль тренироваться, настойчиво бренча мелодии, пока не выучит их, меняя направление с каждой фальшивой нотой, будто слепой, натолкнувшийся на мебель.

Кристабель ни на что не наталкивается. Она умело пересекает холл и выскальзывает из передней двери в туманную ночь, где замечает узкий силуэт Моди, выходящей из-за угла дома. На мгновение они смотрят друг на друга сквозь сумрак, как коты в подворотне, затем Моди кивает и исчезает. Кристабель знает, что она отпущена, что осталась невиденной. Она также знает, что чем бы Моди ни занималась, спрашивать об этом не стоит.

Кристабель спешит через сад со скрытностью контрабандиста. На ней затянутые шнурками сапожки и пальто поверх ночной рубашки. Она несет с собой носовой платок, выкрашенный в черный и привязанный к палке: черный флаг – международный символ переговоров. Даже пираты знают черный флаг. Он означает предложение сесть и поговорить, как мужчина с мужчиной, отложив в сторону оружие. Она также несет с собой кусок бисквитного пирога и серебряную окопную зажигалку, два предложения мира, распиханных по карманам пальто, и дедушкин охотничий нож, спрятанный в одном из рукавов для защиты.

Она добирается до края лужайки и готовится юркнуть меж деревьев, когда слышит позади какой-то шум. Дигби. Босиком, в пижаме с монограммой. Кулаком прогоняет из глаз сон. Волнистые волосы стоят дыбом.

– Я слышал, как ты проходишь мимо, – говорит он. Спальня Дигби на первом этаже, хотя спит он там не часто, предпочитая чердак девочек. – Куда ты? Почему не разбудила меня?

– Я хочу пообщаться с дикарями. Думала, лучше идти одной.

Он хмурится.

– Почему?

Она взмахивает черным флагом.

– Я хочу просить переговоров.

– Ты никогда без меня ничего не делаешь.

– Только один человек может запросить переговоры.

– Я могу помочь, – говорит он. – Я буду твоим оруженосцем.

– Хорошо, но говорить с ними я буду сама. Ты останешься в лесу.

– В лесу?

– Стоять на страже, – говорит она. – Как только ты мне понадобишься, я дам сигнал.

– Отлично, – говорит он. – Наперегонки?

Они несутся сквозь лес будто атлеты, перепрыгивая корни деревьев, стараясь сделать так, чтобы любые страхи, прячущиеся в тенях, остались далеко позади. Когда показывается домик, Дигби прячется за боярышником и кладет невидимую стрелу на невидимую тетиву. Кристабель кивает ему, а затем выходит из леса, чувствуя, как сердце грохочет в груди.

Укрытый цветами коттедж у моря молчит, но это молчание отличается от постановочной и тяжелой тишины Чилкомба. Все двери и окна открыты. Свечки, уставленные в пустые винные бутылки, мерцают на подоконниках. Долетают интересные запахи: острой еды, скипидара, табака и чего-то еще, густого и пьянящего. Кристабель слышит тихие голоса и движется вперед, чтобы услышать, о чем они говорят, когда позади с треском ломается веточка.

Она поворачивается и видит самого высокого из диких детей, одетого в одни только шорты. Он вышел из амбара. Другие спешно скатываются с тюков сена, чтобы собраться за спиной своего лидера, многочисленные, будто крысы.

Кристабель машет черным флагом, затем кладет его на землю. Она лезет в карманы и протягивает кекс и зажигалку. Высокий дикарь хватает кекс и бросает его через плечо мелким. Затем он берет зажигалку и изучающе крутит в руках. Кристабель осторожно тянется, чтобы прокрутить большим пальцем колесико, выбивая искрой жизнь.

– Это приличная зажигалка, – говорит она, – мой дядя Уиллоуби носил ее с собой в пустыне.

Дикарь стоит так близко, что она чувствует запах его кожи. Его лицо – в тени, освещенное снизу зажигалкой, – сплошь острые углы, суровые брови. Он на голову выше ее, и в уголке рта у него сигарета, как у ковбоя. Худощавый, с широкими плечами, темными волосами до плеч и дымчатым намеком на усы. Она думает, что ему около тринадцати – достаточно, чтобы считать себя взрослым. Она слышит близость моря, его шипение и грохот на гальке.

Кристабель говорит:

– Я пришла предложить переговоры. Мне нужны люди. Для моего спектакля. Для «Илиады». Я знаю, что вам нравится притворяться. Я видела, как вы это делаете. Вы переодеваетесь.

Он наклоняется к ней. Когда он заговаривает, она впервые слышит его голос – со смешанным акцентом и протяжными гласными.

– Иди домой, маленькая девочка.

Он пытается вложить зажигалку обратно ей в руки, но она сопротивляется, толкая ее к нему, говоря:

– У меня есть предложение. Если вы появитесь в спектакле, я научу вас сражаться на мечах. – Она повышает голос, чтобы слышали младшие дети. – Всех вас. Я научу вас драться как воинов. Мой дядя научил меня. Я знаю, как это делается.

Дикарь смеется.

– Я умею драться, девочка. Единственное, что я сделал бы с мечом, так избавился бы от светловолосых шлюх в постели отца, comprende[26]?

Мгновение она недоумевает.

– Светловолосых шлюх?

Он кивает на домик.

– Погоди, – говорит Кристабель, – твой отец Тарас? Он не ведет себя как твой отец.

Дикарь хмыкает.

– А как ведет себя отец?

Кристабель ошеломлена. Дикари за его плечом следят за ней. У них всех черные волосы.

– Не говори мне, что он отец всем вам, – говорит она. Она считала, что свита Тараса состоит из его последователей, не родственников.

Мальчик бросает сигарету на землю.

– Почему мы тут, по-твоему? Мы дети великого Тараса. Возможно, у тебя скоро тоже появится светловолосый братик, а? Может, два. Моя мать сможет присмотреть за ними так же, как присматривает за остальными его ублюдками.

– Кто твоя мать? – Кристабель вдруг вспоминает про женщину в платке. – В смысле та, что убирается?

Мальчик резко отшатывается.

– Моя мать его жена.

– Я не знала, что мистер Тарас женат.

– И зачем ему тебе рассказывать? Он предпочитает об этом забыть. – Мальчик набирает полный рот слюны и сплевывает дрожащую пену на землю. – Но я скажу тебе одно, девочка, – однажды мы избавимся от этих светловолосых демониц и отправимся домой.

– Ты имеешь в виду Хилли и Филли?

– Они не первые демоницы. Была одна в Ниме. Одна в Брюгге. Иногда мы забираем детей. Моя мать становится их матерью. Понимаешь?

– Начинаю, – говорит Кристабель. – Хилли и Филли – светловолосые демоницы, и ты считаешь их узурпаторшами.

Мальчик хмурится.

– Узурпаторшами, – повторяет она. – Они заняли законное место твоей матери.

Он кивает.

– Я не знала, – говорит Кристабель. – Pardonnez-moi[27]. Это они заставляют тебя спать в амбаре.

– Мы сами выбрали амбар, – говорит он. Истерический взвизг смеха раздается из домика, будто объясняя почему. Мальчик сжимает челюсть.

– Как твоя мать терпит это? – спрашивает Кристабель.

Дикарь пожимает плечами. Странное чувство – то, что охватывает ее в этот миг. Что-то в его выражении она узнает; что-то о том, каково нести на себе груз взрослой глупости – а она всегда будет на стороне ущемленных, бессильных. И все же она не может заставить себя быть против Тараса, бога из океана, художника, который осуществит ее театральные мечты. Многое требует осмысления. Но есть также и насущная задача. У нее есть нуждающаяся в постановке пьеса, и ей для массовки нужны эти полуголые иностранцы. Она вспоминает строку из книги Генти: «Англичанин всегда должен тем или иным образом распрямить плечи и добиться своего, как француз не сможет никогда».

Кристабель прочищает горло.

– Я пришла на переговоры. Чтобы заключить сделку. Скажи мне, ты француз?

Мальчик качает головой.

– Наполовину бельгиец, наполовину русский.

– Но ты говоришь по-французски.

– По-французски, по-русски, по-фламандски, по-английски. Что предпочтешь?

– Английский, естественно. Буду прямолинейна: для спектакля мне нужны актеры. Я хочу, чтобы ты со своими братьями и сестрами был в труппе.

– У тебя разве нет друзей, с которыми ты можешь играть?

Она мгновение размышляет над ответом, прежде чем сказать правду.

– Нет. У нас нет друзей. Поэтому мне нужны вы. В уплату я научу вас драться. Или я могу добыть вам вещи из дома. Чего вы хотите? Сигарет? Шоколада?

Дикари шепчут «шоколад» как заклинание.

Мальчик говорит:

– Зачем нам верить тебе? Ты можешь украсть для нас, а потом назвать нас ворами.

– Я дам вам слово чести, – говорит Кристабель.

– Твое слово для меня ничего не значит.

Кристабель задумывается. Затем протягивает руку и со щелчком зажигает огонь в зажигалке, которую мальчик все еще держит в руке. Она расправляет собственную ладонь и держит ее над пламенем.

– Смотри, – говорит она, – вот мое слово. – Она опускает ладонь к зажигалке, не отрывая своих глаз от его, даже когда веки начинают дрожать от боли.

Дикари придвигаются ближе. Мальчик ждет, пока яростно смаргивающая слезы Кристабель не опустит дрожащую руку совсем близко к пламени, прежде чем отодвинуть зажигалку и убрать ее. Кристабель прижимает ладонь к груди, глубоко дыша.

– Сигареты, да. Шоколад, да, – говорит мальчик. – И еще кое-что. Я хочу научиться водить автомобиль. Ты с этим разберешься – поговорим о постановках. Oui?

Кристабель кивает. Она еще не вернула себе контроль над голосом.

Он мгновение изучает ее, затем говорит:

– У нас тоже нет друзей.

Кристабель не уверена, выражает ли он так сострадание или угрожает.

Она широким шагом направляется к лесу, выдавив дрожащее:

– Месье, я подумаю над вашими условиями. – Свой черный флаг она оставила на земле.

Он бросает ей вслед:

– Bonsoir, mademoiselle. Je m’appelle Leon[28].

Дигби ждет ее в деревьях, дрожа на ночном ветру. Она выдавливает улыбку, а затем всхлипывает, вытирает глаза.

– Обожгла руку.

– Ты не подала мне сигнал, – говорит он. – Больно?

Она кивает.

– Это сделали дикари? – спрашивает Дигби.

– Нет, – говорит она. – Я сама. Чтобы доказать, чего стою.

– Ты это сделала? – говорит он. В лесу кричит сова, и Дигби снова вздрагивает. – Почему ты не подала мне сигнал, Криста?

– Я знала, что смогу, Дигс.

Мгновение он молчит, а затем говорит актерским голосом:

– Мы должны поспешить в замок, чтобы перевязать ваши раны, мой господин.

Он ведет ее сквозь деревья домой, периодически оглядываясь через плечо.

В темноте своей спальни над конюшней мистер Брюэр прикуривает сигарету, пока Моди спускается по лестнице и ускользает в ночь так же тихо, как пришла. По выходным, когда жена и сын уезжают, Моди появляется и исчезает из его постели, как кошка.

Он не припоминал, чтобы старался устроить это – у него в Хаммерсмите были старые знакомые, к которым он мог бы заглянуть, охвати его желание, – благодарные женщины, что звали его Билли, что помнили его амбициозным молодым человеком, хорошо известным в пабах западного Лондона мужчиной, чьей задачей было везде пролезть без мыла, – и все же он не совсем удивился, когда однажды поздним вечером появилась Моди, материализуясь в темноте, будто во сне.

Она никогда не объясняла причин своих поздних визитов, да и вообще немного говорила, что Биллу Брюэру, человеку, который двигался по миру, предугадывая требования и минимизируя ущерб, нравилось. Не задавай вопросов и все такое. Только однажды, в мгновение праздного любопытства, он спросил:

– И что же ты делаешь тут, Моди?

И она оценивающе взглянула на него сверху вниз, устроив ладони на его груди, как ей нравилось, и сказала:

– Тренируюсь.

Репетиция

Июнь 1928

[СЦЕНА: Ветхий домик у галечного пляжа. Амбар с соломенной крышей, полный полузаконченных картин и с плюшевым слоненком на колесиках. Декорации изображают стену замка. Репетиция.]

ТАРАС [рисуя на земле черту]: Зрители будут смотреть отсюда. Включается свет. Кристабелла, теперь ты начинаешь постановку.

КРИСТАБЕЛЬ: Входит Ахиллес.

РОЗАЛИНДА: Ахиллес – это мистер Тарас?

КРИСТАБЕЛЬ: В тысячный раз да. Автор начинает наш рассказ.

УЧИТЕЛЬ ДИГБИ В РОЛИ АВТОРА: Теперь я? Прекрасно. «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал: многие души могучие славных героев низринул в мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным…» Ох, как дальше?

КРИСТАБЕЛЬ: «Птицам окрестным и псам».

[Входят дикие дети – на четвереньках, рыча и лая.]

КРИСТАБЕЛЬ: Греки собираются, чтобы обосновать войну с Троей.

ФИЛЛИ [размахивая табличкой с надписью ВОЙНА]: Война. Война.

ХИЛЛИ: Добавь жизни, дорогая, ну же.

РОЗАЛИНДА: А мне где быть?

ОВОЩ: Здесь, со мной, мама. Мы в Трое.

ТАРАС В РОЛЛИ АХИЛЛЕСА: «Должно нам, вижу, обратно исплававши море, в домы свои возвратиться, когда лишь от смерти спасемся».

ОВОЩ [шепотом]: Ахиллес не хочет сражаться, мама. Он хочет вернуться домой.

КРИСТАБЕЛЬ: Можно ответственные за морские эффекты займутся делом?

[Бетти Брюэр, Моди Киткат и мадемуазель Обер, работники сцены, костюмеры и богини, пробегают, волоча за собой синие ленты.]

УЧИТЕЛЬ ДИГБИ В РОЛИ АВТОРА: «Услышала вопль его матерь, в безднах сидящая моря, в обители старца Нерея. Быстро из пенного моря, как легкое облако, вышла, села близ милого сына, струящего горькие слезы…» Горькие слезы? Здесь нет ошибки?

КРИСТАБЕЛЬ: Богиня, на сцену. Нет, мы решили, что рыбы не нужны.

[Дикие дети с рыбами входят и уходят.]

МИРТЛ В РОЛИ АЯКСА: «Выи им подняли вверх, закололи, тела освежили, бедра немедля отсекли, обрезанным туком покрыли вдвое кругом и на них положили останки сырые». Это не моя реплика, но я ее обожаю.

МАДЕМУАЗЕЛЬ ОБЕР В РОЛИ БОГИНИ: «Или на славу Приаму, на радость гордым троянам бросят Елену Аргивскую, ради которой под Троей столько данаев погибло, далеко от родины милой?»

РОЗАЛИНДА: Почему она смотрит на меня?

ОВОЩ: Ты Елена Аргивская, мама.

РОЗАЛИНДА: Она могла бы не смотреть так сердито.

ПЕРРИ В РОЛИ НЕСТОРА, ГРЕЧЕСКОГО ЦАРЯ: «Если ж кого я увижу, хотящего вне ратоборства возле судов крутоносых остаться, нигде уже после в стане ахейском ему не укрыться от псов и пернатых!»

УИЛЛОУБИ [лежа на земле посреди места для зрителей]: Браво, старик.

УЧИТЕЛЬ ДИГБИ: В этой пьесе полно собак.

[Дикие дети лают.]

КРИСТАБЕЛЬ [ударяя по декорациям]: Никакого лая!

ЛЕОН ДИКИЙ В РОЛИ ПАТРОКЛА [указывая на диких детей]: Quand allez-vous faire les choses, vous ècervelès fils de putes? Zut alors[29].

КРИСТАБЕЛЬ: Париса похищает Афродита. Миссис Брюэр, это вы. Если не можете поднять рук в этом костюме, просто поманите его пальцем.

РОЗАЛИНДА: Я сейчас что-то делаю?

КРИСТАБЕЛЬ: Нет.

ТАРАС: Вы должны лицом показать, что мужчина, которого вы любите, – дилетант. Мужчина, который предпочел красоту мудрости.

УИЛЛОУБИ: Я возвращаюсь домой выпить. Вы отлично справляетесь.

Загадочные путешествия голосов в ночи

Июнь 1928

Она дает сигнал после ужина – тянет за мочку уха, шмыгает носом – и это значит: наверх. Сегодня ночью мы поднимемся наверх. Они встречаются в чердачной спальне девочек. Там с помощью подставленного к окну стула и не любящей высоты Ов на стреме в коридоре они помогают друг другу выбраться из окна – как пара акробатов, по очереди подтягивая и толкая.

На крыше они на мгновение прислоняются к фронтону, прежде чем начать свое обезьянье восхождение по черепице к коньку, отправляя к краю крыши шматки мха. Их место назначения – группа печных труб на самой верхней точке крыши. Между этими высотными колоннами Кристабель и Дигби обустроили еженощное гнездо.

Сидя бок о бок, они занимают то же воздушное пространство, что и летучие мыши, совы и мотыльки, собратья по ночным воздушным путешествиям. Быстрый вихрь летучих мышей, подброшенных тряпок хлопающего крыльями хаоса; призрачное парение белолицых сипух в елизаветинских воротниках; тихие шлепки неуклюжих мотыльков о чердачные окна. Иногда далеко внизу они могут разглядеть кого-нибудь, например бродящего по лужайке Перри с трубкой, на макушке которого красуется кружок редеющих волос.

– Никто никогда не смотрит наверх, – говорит Дигби, устраивая подбородок на руке. – Я не должен забывать смотреть вверх.

За выпадающим кирпичом печной трубы спрятана жестяная банка для печенья с сигаретными карточками, французским словарем и записной книжкой. Еще Дигби и Кристабель оставляют в ней друг другу письма, поэтому она служит тайным почтовым ящиком. Огарок свечи, воткнутый между черепицей, дает достаточно света для чтения или писания, а оловянные солдатики Дигби выстроены в желобе вдоль края крыши: тонкая линия обороны. Иногда слышно, как их зовут по именам, и как же сладко молчать и скрываться вместе.

Кристабель достает из кармана два яблока и передает одно Дигби, стараясь не использовать обожженную левую руку.

Какое-то время не слышно ничего, кроме дружелюбного хруста яблоками, потом Кристабель говорит:

– Я представляла первый спектакль. Вон там. За деревьями.

– Все смотрят, – говорит Дигби.

– Гектор отходит от стен Трои, чтобы защитить свой дом.

Дигби аккуратно отправляет свой огрызок катиться по крыше в желоб, затем обнимает колени и говорит:

– У Флосси эта сцена получается идеально.

Они на миг затихают, вслушиваясь в храп своего верного стража, своего благородного Гектора, который всегда исправно засыпает на посту в чердачном коридоре, зачастую с открытой на коленях нотной тетрадью, поскольку она упражняется на рояле даже когда не сидит за ним, перебирая послушными пальчиками по невидимым клавишам.

Другие звуки обитателей Чилкомба поднимаются к крыше воздушными шариками. Тут же раздается голос Розалинды, высокий и звенящий подобно колокольчику:

– Заведи граммофон, Филли, дорогуша.

Уиллоуби, теплым баритоном, украшенным звоном бокалов с толстым дном:

– Тебе подлить, старик?

Миртл следует за Перри подобно сплетне, ее мольбы словно патока:

– Перегрин, не потанцуешь со мной?

Загадочные путешествия голосов в ночи.

Дигби продолжает:

– Флосси сказала мне, что представляет, будто защищает Чилкомб, а не Трою. Разве не великолепно? Мы всегда будем защищать Чилкомб, не так ли? Когда он станет нашим.

Кристабель выплевывает яблочное зернышко со стремительным тьфу.

– Твоя мать говорит, что Чилкомб будет целиком твой. Полагаю, что меня и Ов она продаст за гроши.

– Я никогда не позволю этому случиться, – говорит Дигби. – Это было бы непостижимо.

Он приваливается к ней, чтобы найти ее ладонь, переплетает их пальцы и ударяет этим единым сжатым кулаком по своему колену.

Он так и не избавился от привычки держать ее за руку. Будь это кто-то другой, Кристабель посчитала бы это сопливым, но его естественная приязнь проникает за ее броню невозмутимости (точно так же, как почти сорок лет назад дружелюбный карапуз Уиллоуби постоянно хватал руку неуклюжего подростка Джаспера), и стоит только ему взять ее за руку, как все неприятности и помехи будто отступают, и все кажется проще, возможнее, и совсем нетрудно привалиться друг к другу, ударяясь коленками: братья, преступники, альпинисты, робинзоны. Легче, когда вас двое.

Дигби говорит:

– Подумай обо всех пьесах, которые мы могли бы поставить, будь мы главными. Мы могли бы нанять известных актеров.

– Не нужно ждать, Дигс. Мы должны ставить пьесы сейчас, пока Тарас здесь, – говорит Кристабель. Она хрустит огрызком, пока не остается ничего, кроме хвостика. – У меня огромный запас идей. Блестящих идей. Это дело моей жизни.

Дигби задумчиво говорит:

– Не всегда люди, которых представляешь хорошими актерами, в актерстве хороши. Я думал, маме понравится, но нет.

– Люди порой проявляют себя с неожиданной стороны, – говорит Кристабель. – Я думала, дядя Перри посчитает все это глупостью, но у него здорово получается. – Она ловко отщелкивает хвостик, затем натягивает кардиган на колени. Воздух на крыше, даже в эту весеннюю ночь, холодный и небесный. Над ними полное звезд небо.

– Криста, – говорит Дигби, – я кое-что заметил в домике. Там только две спальни.

– Да?

– Дикари спят в амбаре, а темноволосая женщина занимает одну комнату. Но это оставляет только одну спальню для Хилли, Филли и Тараса. Получается, они все спят вместе. Криста, ты не думаешь, что Хилли и Филли хотят быть мальчиками?

– Что?

– Одежда, которую они носят, их волосы. Перри говорит, что они похожи на итонцев. Он говорит, что будь у него дружок, похожий на Хилли, школьные годы были бы совсем другими.

– Может, брюки им просто кажутся более практичными. Я тоже могу скоро перейти на брюки.

– Иногда они носят платья, – говорит Дигби. – Помнишь те с блестящими бусинами? Они будто наряжаются другими людьми.

– Я вообще-то их однажды видела, – говорит Криста. – Тараса с Хилли и Филли. Я хотела тебе рассказать. Я шла по лесу.

– Ты опять пошла без меня?

– Дигс, это было важно. Мне нужно было встретиться с Леоном, чтобы заключить наше соглашение.

– Я не думаю, что он хороший актер, – говорит Дигби. – Он никогда не помнит свои реплики.

Кристабель толкает его плечом.

– Я рассказываю тебе, что видела. В коттедже. Две светловолосые головы, одна темная. Много ног. Было сложно понять, что где.

– На одной постели?

– Да. – Кристабель вспоминает сплетение ног, привычные объятия анонимных тел, освещенных мерцанием свечи, и болезненный стук пульса в собственной груди. Это было как-то связано с воспоминанием о голосе Леона возле ее уха – эти светловолосые шлюхи в постели моего отца – и последующей встречей с ним на пляже без свидетелей, чтобы пообещать, что дядя Уиллоуби научит его водить машину. Она даже нашла Уиллоуби, когда он был сильнее всего пьян и весел, чтобы удостовериться в его согласии, и расчетливость этого шага заставляла сердце биться быстрее.

– Как ты думаешь, Криста, почему они этим занимаются? – говорит Дигби.

Она пожимает плечами.

– Я не знаю.

На самом деле, Кристабель кажется, что она отчасти знает, почему троица в домике делит постель; она имеет грубое представление. Какие-то шутки она слышала от Уиллоуби, сказанные под нос комментарии от деревенских мальчишек, определенные абзацы в книгах, которые Миртл оставляла на лужайке. Но многое оставалось неясным. Даже Моди, их честный, хоть и беспорядочный проводник в мир взрослых, с неохотой касалась этой темы, просто улыбалась и дергала себя за локоны. Кристабель снова думает о трех телах: их закрытых глазах, отсутствии в самих себе. Все окна в домике открыты, будто он был заброшен, будто они отправились в путешествие.

Дигби снова толкает ее коленку своей.

– Как думаешь, на что будет похоже?

– Что?

– Наша постановка.

– О. Нервничаешь, Дигс?

– Нет, пытаюсь представить.

– Я представляю, как она должна пройти, и думаю, что так и пройдет, и станет большим успехом. Первым из многих. – Она сжимает его ладонь. – Не волнуйся. Я буду рядом.

Часы в доме бьют полночь. Ночь перекатывается к утру, и взрослые голоса внутри становятся громче, но теряют четкость. Не мягко поднимающиеся воздушные шары, они теперь осколки и фрагменты, громкие восклицания, разломанные посередине хлопаньем двери и взрывом басистой музыки в граммофоне.

– Пахнет беконом, – говорит Дигби.

– Готова поспорить, яйца и бекон для тех, кто еще не спит. Ты знал, что, если бросить с этой крыши на лужайку яйцо, оно не разобьется? Я пробовала десять раз подряд.

– Не может быть!

– Я тебе покажу завтра. Нам пора спать.

– Я могу поспать у тебя, Криста? Я не хочу возвращаться в свою комнату.

– Только если не будешь пинаться.

Они задувают свечу и сползают по неровной крыше к окну, набрасывают одеяло на спящую сестру и запрыгивают в кровать, чтобы закрыть глаза и позволить ночному небу крутиться и вертеться без их участия.

Илиада

Июнь 1928

Для Кристабель Чилкомб и его окрестности всегда были местом постоянства. Солнце каждый день следовало по одному маршруту, описывая над головой дугу подобно отправленному в полет мячу для крикета. Галька на пляже задумчиво стучала, когда накатывала и отступала волна. Поля, округлые поля и древние деревья, на которых она и только она вырезала свои инициалы. Надежное тихое место – первое, на что обращали внимание посетители, когда затихал рев моторов их автомобилей. «Боже, разве тут не тихо?» Ответ был неизменным: «Да, заходи в дом», будто подвергать себя такому большому объему тишины было как-то неразумно.

И все же в утро показа «Илиады», когда Кристабель открывает чердачное окно, она чувствует свежий ветер, летящий к ней издали, за много миль, через сверкающее море, с быстротой тени аэроплана. Он настал. День. Ее день.

Ничто не похоже на себя. В животе Кристабель ерзает комок, подобный мышиному гнезду. Есть завтрак кажется абсурдным. Ов бормочет под нос реплики, жуя овсянку, а шерстяная борода уже обвязана вокруг шеи. Дигби скачет по чердаку на одной ноге. Откуда-то доносятся звуки лихорадочной активности. Еду доставляют. Стулья переносят с места на место. Из деревни привозят сборные столы на козлах.

Эта непривычная суматоха продолжается весь день, и Розалинда в самом ее сердце надзирает над декором и едой. Бетти с полным ртом булавок готова внести последние поправки в костюмы. Блайз и мистер Брюэр отправлены украсить тропинку через лес бумажными китайскими фонариками, и к раннему вечеру сам коттедж преображается руками Тараса, Хилли, Филли и Миртл. Длинные отрезы ткани свисают с окон второго этажа до земли, где вонзенные в землю колышки превращают их в шатер для предводителей греков. Флаг с нарисованным галеоном реет с колпака на трубе. Перед амбаром стоит фанерная крепостная стена осажденного города Трои, украшенная Тарасом ракушками. Разноцветные стеклянные бутылки со свечами отмечают край сцены.

Все сорняки и колючки убраны, трава между зданиями подстрижена, и одолженные деревянные стулья и шезлонги заполняют места для зрителей. Кристабель аккуратно раскладывает на все места написанные вручную программки, пока Ов, следуя указаниям Розалинды, кладет срезанную в саду розу поверх каждой, придавливая сверху галькой. На пляже стоит большой костер из плавника, который они зажгут в последнем акте, чтобы окончание разыгралось на фоне поднимающегося пламени. Все готово; пустая церковь ожидает прихожан.

Но придут ли они? Кристабель лично доставила все приглашения местным. Она позаимствовала у мистера Брюэра карту, реквизировала у мальчишки мясника велосипед и – после болезненного дня самостоятельных попыток выучиться езде на нем – провела неделю, носясь по округе с приглашениями сильным и достойным Южного Дорсета.

Было волнительно разыскивать адреса, идти по карте подобно исследователю. Она и не знала, что столько деревень было спрятано в долинах. Осмингтон, Саттон-Пойнтз, Челдон-Херринг, Тайнхэм. Густые летние изгороди так нависали над узкими тропинками, что издалека казались непроходимыми, но, когда Кристабель приближалась, взвизгивая тормозами, путь открывался подобно тайному ходу. Теплыми вечерами она катилась мимо полей, полных торжественно жующих коров, и затухающий зов кукушки следовал за ней в сумраке.

Розалинда могла ничего не знать о Елене Троянской, но она знала – Кристабель это с неохотой признавала, – как организовать мероприятие. Вызывала уважение та хитрость, с которой она собирала то, что было ей нужно. Она привлекла портниху, знакомую Филли, к созданию костюмов и лаской уговорила викария отдать ей практически все, чем он владел. Розалинда даже сама написала приглашения, сказав:

– Если хочешь позвать правильных гостей, личное участие – это все.

Миртл, курящая в боевом костюме в перерыве во время репетиции, ответила:

– Я бы точно захотела прийти.

– Дорогая, они все хотят прийти, – сказала Розалинда. – Люди до смерти хотят встретиться с Тарасом. Разве не оригинальный способ представить его? Великий художник в театральной постановке с детьми.

Теперь большой день настал, и время, написанное на приглашениях, – 7 часов для коктейлей перед спектаклем – становится все ближе. Кристабель садится под деревом и ждет. Делать больше нечего.

Сперва она слышит их голоса. Голоса людей, идущих по подъездной дорожке. Мистер Брюэр провожает их на лужайку, где горничные с оливковыми венками в волосах ждут с подносами коктейлей. Кристабель видит, как несколько мужчин, знакомых с мистером Брюэром, шутят над его голыми ногами и кожаной туникой. Дружелюбные подмигивания и подкалывания. Она никогда прежде не видела, чтобы мистер Брюэр вел себя так жизнерадостно. Затем начинают прибывать автомобили. Один за другим, хрустя гравием. Звонкое приветствие Розалинды разливается над садом, будто триумфальный крик павлина.

На лужайке начинает собираться толпа с бокалами коктейлей. Они смотрят во все глаза, крутятся, осматривают старинный дом, уединенный сад, других гостей, и даже иногда изучают саму Кристабель. Она узнает пару друзей дяди Уиллоуби из числа землевладельцев, свиноподобных и щетинистых, и несколько будто аршин проглотивших армейских товарищей. Группа оживленных молодых людей с интересными стрижками и тонкими запястьями – решает, что они друзья Хилли и Филли по художественной школе, которые, по словам Хилли, теснятся по съемным комнатушкам с конфорками на полу, выживая на вареных яйцах и лихорадочно спариваясь для сохранения тепла.

Важные пожилые матроны, утяжеленные антрацитово-черными драгоценностями прошлой эпохи, громко обсуждают Тараса и его ИСКУССТВО, и она решает, что они должны быть теми спонсорами, которых он называет «английскими старушками с большими кошельками». Еще она ловит конец очередного восторженного представления Розалинды и заключает, что среди шатающейся толпы находится «знаменитый ресторатор» и «современная скульпторесса». Почти пятьдесят человек, если не больше.

Десять минут до поднятия занавеса. Кристабель бежит к домику. Ей нужно надеть костюм и сделать последние приготовления. Блайз тем временем начинает вести аудиторию через лес. Это довольно волшебное действо, все они согласятся позже, – петлять между деревьев в канун середины лета, следуя тропе, украшенной бумажными фонариками. Когда они доходят до домика, то понимают – и почему не понимали прежде? – что это идиллическое место, спрятанное в травянистой выемке в земле у пляжа. Кругами летают ласточки и стрижи. Убаюкивающий шум прибоя. Один намек на запах кита. Они занимают места и берут в руки программки.

Вручную нарисованная картинка на обложке изображает мужчину, в ярости грозящего замку копьем. Под ним чернильные буквы сообщают:

СЕГОДНЯ ПОМЕСТЬЕ СИГРЕЙВ С ГОРДОСТЬЮ ПРЕДСТАВЛЯЕТ ПЕРВУЮ В ГРАФСТВЕ ДОРСЕТШИР ПОСТАНОВКУ ЗНАМЕНИТОЙ «ИЛИАДЫ» БЛАГОРОДНОГО МИСТЕРА ГОМЕРА

РЕЖИССУРА МИСС КРИСТАБЕЛЬ ЭЛИЗАБЕТ СИЛЬВИИ СИГРЕЙВ, ЭСКВАЙРА (ЗЕВС)

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ПОСТАНОВКА МИСТЕРА ТАРАСА ГРИГОРЬЕВИЧА КОВАЛЬСКИ (АХИЛЛЕС)

ПРОСИМ ВОЗДЕРЖАТЬСЯ ОТ РАЗГОВОРОВ ИЛИ ВМЕШАТЕЛЬСТВ

Кристабель Элизабет Сильвия Сигрейв, стоящая в закулисье и подглядывающая сквозь щель в стенах Трои, разглядывает изучающую программки аудиторию. Обычно ей не нравятся незнакомцы, но она начинает чувствовать приязнь к своим зрителям. Она поднимается в груди одобрительным теплом по ее готовому согласию; как они уделяют должное внимание ее программке и склоняются друг к другу, чтобы указать на детали декораций.

Она отходит от наблюдательного пункта и натягивает в амбаре костюм. На контрасте с тихим ожиданием аудитории, амбар представляет собой лихорадочное, перевозбужденное место, постоянно сотрясаемое взрывными происшествиями, что пробегают по труппе подобно пожару. Патрокл потерял щит! У Гектора большой палец застрял в бороде!

Тарас, точка спокойствия в центре урагана, сидит на перевернутой кастрюле для лобстеров и глоточками пьет водку в короткой тунике, которая обнажает его невероятно мощные ноги, каждая толщиной с детское тело, и покрытые курчавыми черными волосами, как у сатира. Хилли и Филли порхают вокруг него, тонкие как тростинки в своих солдатских костюмах, с зализанными назад волосами и обведенными сурьмой глазами. Бледный Перри с прямой спиной стоит рядом в доспехах. Десятилетия военной жизни, обычно хорошо скрытые, сейчас очень заметны, будто роль Нестора позволила ему приподнять какую-то внутреннюю завесу, чтобы показать Перри-полковника, Перри-мужчину, привыкшего к войне. Мистер Брюэр также вернулся к солдатской манере: спокойная, сдержанная компетентность; чуть веселый фатализм эффективных нижних чинов.

Ов серьезно ходит из стороны в сторону с деревянным мечом, в бороде очень похожая на отца, и ее детская округлость как никогда к месту; ее Гектор – бочонок храбрости, герой, несмотря на обстоятельства. Миртл, высокая как амазонка, надевает шлем поверх осветленных волос, невзначай опираясь на слоненка. Самые маленькие дикари бегают друг за другом, потрясая копьями; Леон несет ведро с кроличьей кровью для финальной битвы (первому ряду во время антракта раздадут зонтики). Дигби, прекрасный принц, с цветочным венком в темных волосах. Розалинда, трепещущая колонна белого. Три служанки в драпировках богинь: Бетти, исполненная щедрости, лесная нимфа Моди со встрепанными волосами и Эрнестина Обер, твердая и непоколебимая как судьба.

Кристабель любит свою труппу. Теперь она это понимает. Она любит их, как боги любят смертных: благодушно и с прощением. На репетициях они были невыносимы, выводили ее из себя, но сейчас, под воздействием какой-то загадочной алхимии, – они идеальны. Она делает вдох и начинает взбираться по лестнице, приставленной к стене амбара, которая позволит ей появиться над Троей, будто паря в небе, в момент своей первой реплики, примерно через десять минут после начала первого акта.

Из своего укромного места на вершине лестницы она видит учителя Дигби, автора, когда он выходит на сцену – первый актер, ступающий за деревянный крепостной вал. Аудитория затихает. Сдержанное покашливание. Крик чайки, затем —

Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына!

Началось.

Сперва Кристабель не отвлекается от автора, мысленно повторяя строки за ним, но, когда он обретает уверенность, обращается к другим членам труппы. Она смотрит, как каждый выходит на сцену, как каждый находит себя. Дрожащие голоса и нервные жесты находят силу. Перри даже обменивается парой едких замечаний со зрителями. Наконец Кристабель может обернуть свой взор к толпе и внять их увлеченным лицам.

Ее безмерно радует то, что она создала. Это напоминает ей игру с картонным театром на чердаке – ее любимой частью было лежать на полу, говорить разными голосами, заставлять персонажей общаться и видеть, как Дигби и Ов лежат на животах, подпирая подбородки ладонями, полностью завороженные историей, как будто она разворачивается сама собой. Это была магия заклинателя, божественная сила.

Она никогда не расскажет Дигби и Ов, что, когда настало время ей произнести свою первую реплику, она испытала настоящий страх, кровавый прилив ужаса, что залил ее с головы до пальцев ног, закрутивший сердце будто мельничное колесо. Но едва она начинает говорить, она становится Зевсом, царем богов, и она знает, как быть им.

Хотя аудитория уделяет ей вежливое внимание, она, как хороший режиссер, видит, что в труппе проявляются более естественные исполнители. Перри, к примеру, со знающей и спокойной манерой. Но их однозначный любимец – Дигби. Она замечает, что они ищут его глазами, даже когда он молчит. Толчки и кивки прокатываются по толпе каждый раз, когда он появляется на сцене.

Однажды она встречается с ним взглядом и видит, что ее Дигби отступил в глубину. Парис смотрит в ответ. Выступая перед взрослыми, Кристабель чувствует себя чуть горячно и неловко, боясь, что над ней будут смеяться, – но для Дигби, который не видит разницы между собой и другими, это просто, как дыхание. Его естественная искренность означает, что ничто не разделяет его и его роль, смущение не стоит между ними барьером.

Еще есть Тарас в роли воина Ахиллеса. Другие актеры появляются на сцене с чувством соучастия от аудитории, своего рода теплым пониманием, что они все ползут к финалу вместе. Но когда появляется Тарас, нет никакого общения. Его Ахиллес – убийца. Мужчина, знающий обо всех душах, которые должны быть принесены в жертву, чтобы обрести бессмертие, и как именно они должны умереть, и какие при этом издадут звуки. Он берет это осознание и без пощады возлагает на наблюдателей.

Представление пролетает. Последняя сцена – падшего Гектора-Ов затаскивают за слоненка, костер на пляже полыхает – некоторые зрители даже промакивают глаза носовыми платками, трепещущими белыми флагами покорности. Затем аплодисменты, АПЛОДИСМЕНТЫ, самый удивительный звук, накатывающий волнами, когда они выходят на поклоны, вздымаясь валами, когда выступает Дигби. И снова – для похитителя сцены Перри. И снова для великого Ахиллеса. И снова для Бетти, практически вываливающейся из своего щедрого костюма. И снова для всех них. Замершая нота хлопков, хлопков, хлопков, которые, надеется Кристабель, никогда не умолкнут.

После исполнители спешат за кулисы, хлопая друг друга по спине. Они задыхаясь обсуждают спектакль, заново отыгрывая его друг с другом, части, которые едва не пошли прахом – Я почти забыл встать на колени! – и части, которые прошли хорошо – Ты эту речь прочитала лучше, чем когда-либо! – стараясь сохранить его в живых, перебрасывая его друг другу как что-то, чему нельзя дать возможность коснуться земли. Они украшают друг друга венками похвалы, сцепляют руки, кружатся как танцоры. Зрители тоже находят путь в амбар и поздравляют их, пожимают руки; медленно двигающиеся простые жители, встречающие блестящих драматургов. С Кристабель никогда столько людей не говорило, не звало ее по имени.

В конце концов зрители и труппа начинают собираться обратно в Чилкомб. Покидая амбар, Кристабель встречается взглядом с Леоном. Он покрыт кроличьей кровью, даже на лице с широкой улыбкой есть запекшиеся следы. Он поднимает пачку сигарет и кивает в сторону костра. Она качает головой. Сейчас она хочет быть в доме. Она находит Ов и Дигби, и они вместе бегут через лес в сумерках, все еще наполовину одетые в костюмы, и цветы слетают с волос Дигби подобно мотылькам.

Розалинда уже там, приветствует каждого зрителя. Для всех у нее есть комментарии, и манеры подобраны под каждого гостя. Для богатых пожилых леди она любезная дебютантка; для легко поддающегося лести старого простака из соседнего поместья она искрящаяся кокетка; для слабохарактерного викария она скромная мать. Кристабель замечает с некоторой фрустрацией, что Розалинда кажется способной актрисой вне пределов сцены.

Дом представляет собой идеальную декорацию. Все окна широко открыты, передняя дверь тоже. Чилкомб со скрипом распахнут, будто кукольный домик, открывая интерьеры, освещенные чашами с плавающими свечами, сияющий и мерцающий, будто пещера сокровищ.

Когда дети проходят мимо, Кристабель слышит слова мачехи:

– Твоя постановка получила положительные отзывы, Кристабель.

Дигби и Овощ заходят в дом. Кристабель останавливается.

Розалинда говорит, не глядя на нее.

– Другая постановка, случись она, должна быть иной.

Кристабель ничего не говорит.

Розалинда машет рукой кому-то на другом конце сада, затем отмечает:

– В деревьях должны быть электрические гирлянды, и сама сцена должна быть освещена. Мистер Брюэр может это организовать. Костюмы должны быть сшиты профессионально. В Хэмпстеде есть одна женщина, у меня есть ее контакты.

Пауза. Шум гостей, шампанского, успеха. Грачи кричат с деревьев.

Розалинда продолжает:

– Меня в ней не будет. Слишком много других дел. Но Тарас должен участвовать, у Дигби будет главная роль, и случится это до конца лета. В антракте Ов может исполнить что-нибудь на рояле, Миртл говорит, что она довольно хороша – но только не эту ее любимую канитель. Что-то, что нравится всем. Мы также пригласим людей из газет. – Она кидает взгляд на Кристабель, удостовериться, что ее услышали, затем добавляет, – скажи Дигби, чтобы пообщался с гостями. Все жаждут с ним познакомиться.

Кристабель говорит:

– У меня есть пара идей. – Как и Розалинда, она говорит в воздух, будто озвучивая вслух мысли. – Собственных идей.

– Не сомневаюсь, – говорит Розалинда тоном хозяйки.

– Возможно, я сделаю список, – говорит Кристабель – и ждет, неподвижно. Она не часто стоит возле мачехи и рада обнаружить, что теперь у них не такая большая разница в росте.

Розалинда поджимает губы, будто игрок, задумавшийся у карточного стола, затем говорит:

– Хорошо.

Кристабель кивает и вливается в спешащую в дом толпу. Она с некоторым удивлением отмечает, что ее появление в Дубовом зале вызывает волнение. Она слышит сказанные шепотом комментарии, имя отца. Некоторые даже бросают улыбки в ее сторону. Она коротко кивает в ответ, предлагает рукопожатие тут и там. В конце концов, приветствовать людей важно. Оказать гостеприимство. Всякое такое.

Она замечает Дигби и Ов – они едят шоколадный торт возле камина, который Розалинда наполнила экзотичной цветочной композицией, – и идет к ним, по пути перемещая оставленный без присмотра на рояле серебряный портсигар Миртл в собственный карман.

– Ваша мать хочет, чтобы мы поставили еще один спектакль, – сообщает она им.

– Это прекрасно! – говорит Ов взрывной россыпью крошек. – Я так рада! Это был самый идеальный день в истории! Посмотри на всех этих людей!

– Лучшие из слышанных мной новостей, – говорит Дигби, качая головой. – Мы могли бы поставить что-то из Шекспира, Криста.

– Могли бы, Дигс, могли, – отвечает она, отламывая кусок торта на его тарелке. Она ест его, изучая смотрящих на них людей, улыбчивых, в своих лучших нарядах, с коктейлями, – и думает об «Илиаде». Думает о том, что случилось после, в следующей истории, когда хитрые греки наконец проникли в Трою, чтобы выиграть войну.

После того, как тело храброго Гектора было сожжено на погребальном костре, греки построили огромную деревянную лошадь, чтобы сделать жителям Трои подарок. Могучий жеребец на колесах, полый внутри, – они заполнили его молчаливыми солдатами, стоящими впритык, опасливо разминающими затекшие члены и осторожно пробегающими пальцами по заостренным кромкам своих мечей.

Если найти способ дать людям желаемое, они впустят тебя, думает Кристабель. Если создашь зверя, в которого можно спрятаться, они отопрут двери и затянут тебя внутрь.

Когда затихли звуки

Спальня в домике у моря

ХИЛЛИ: Ты был лучше всех, дорогой.

ТАРАС: Да.

Гостевая спальня в Чилкомбе

МИРТЛ: Ты был лучше всех, дорогой.

ПЕРРИ: Умоляю, Миртл. Хватит.

Главная спальня в Чилкомбе

РОЗАЛИНДА: Дигби был лучше всех, ты так не думаешь, дорогой?

УИЛЛОУБИ: Я оставил курево внизу.

Поле на полпути между пабом «Кораблекрушение» и поместьем Чилкомб

ФИЛЛИ: Я все гадала, кого из нас ты выберешь. Мои лондонские друзья поспорили. Старушка Хилли была фавориткой. Будто бы шансы были больше у нее. Они не думали, что я в твоем вкусе.

УИЛЛОУБИ: Дорогая, так и есть.

ФИЛЛИ: С каким очарованием ты говоришь такие ужасные вещи. Почти получается поверить, что в тебе вовсе нет злобы.

УИЛЛОУБИ: А разве есть?

ФИЛЛИ: Зачем ты так себя ведешь? Все эти женщины, измены.

УИЛЛОУБИ: Я бы не назвал это изменой. Кроме того, ты без ума от этого русского великана. Ты здесь лишь потому, что сегодня ночью очередь Хилли.

ФИЛЛИ: Тарасу нравится доводить женщин до безумия, потому что он верит, что безумие – высшая форма выражения. А у тебя какое оправдание? Думаю, ты втайне ненавидишь женщин.

УИЛЛОУБИ: Вы все друг друга ненавидите вполне достаточно. Никогда не понимал, почему женщины не могут ужиться друг с другом. Вечно нудят обо всем подряд. Усложняют жизнь. Сигарету?

ФИЛЛИ: Зачем тогда заниматься со мной любовью?

УИЛЛОУБИ: Ты так говоришь, будто я тебя за волосы сюда притащил.

ФИЛЛИ: У тебя есть зажигалка?

УИЛЛОУБИ [после паузы]: Наверное, если делать что-то долго, это становится привычкой. Когда я был в армии, какие-то вещи я делал каждое утро. Ботинки, пуговицы, шляпа. Через несколько лет даже перестал замечать, что занимаюсь ими. Это просто происходило.

ФИЛЛИ: Идеальное определение бессознательного действия. Как же легко это должно быть для тебя…

УИЛЛОУБИ: Никто никогда не отказывается, дорогая. И кто в этом виноват?

В Лондон

Июль 1928

За ужином от Перри поступило предложение.

– Почему бы тебе не взять с собой на балет детей? Они совсем здесь одичали.

– Одичали? – спросила Розалинда. – Они доставляют тебе неудобства, Перри? Девочки проявляют определенную отсталость, признаю, но у Дигби великолепные манеры. Мы можем взять с собой Дигби.

– Вылазка в столицу им всем пойдет на пользу. Цивилизует, – ответил Перри. – Я буду в Лондоне на следующей неделе и встречу тебя там. Угощу их послеобеденным чаем в «Ритце». Бабуля водила меня туда в детстве.

Ладонь Миртл ниспадает с локтя Перри как салфетка.

– Какая восхитительная идея, Перегрин. Глаза детей должны быть открыты силам просвещения.

– Должны ли? – сказала Розалинда.

– О, Розалинда, – сказала Миртл. – По меньшей мере это сделает их интереснее на вечеринках. Если будешь так хмуриться, появятся морщины.

– Я почти не хмурюсь, – сказала Розалинда. – Просто представила, как Кристабель будет маршировать по улицам Лондона. Ей нельзя разрешать брать с собой меч.

– Ты не думала, что Кристабель будет реже маршировать, если чаще станет посещать Лондон? – сказал Перри. – Она там вообще была? Она когда-либо где-либо была? Удивительно, но пройдет совсем немного времени, и она станет дебютанткой. Ей надо научиться вести себя. Никто не будет коситься на бодрую девушку из деревни. Практичную. Но все заметят, если она не умеет пользоваться вилкой.

– Конечно же, она пользуется вилкой?

Уиллоуби засмеялся.

– Боюсь, нет, дорогая. Она взялась есть с охотничьего ножа. Как пират. Меня это, по правде сказать, забавляет.

– Вы оба это знали, – сказала Розалинда.

Мужчины в вечерних костюмах с сочувствием улыбнулись ей через стол, невинные и самоуверенные.

Кристабель поднимает глаза на локомотив и с восхищением присвистывает.

– Великолепный зверь. Только посмотрите на его размеры!

Дети Сигрейв, к своему пущему удивлению, были одеты в свои лучшие наряды и на машине отвезены на железнодорожную станцию в Дорчестере, где теперь ждут посадки на поезд в 8:15 до Ватерлоо вместе с Миртл, Тарасом, Хилли, Филли и напряженной Розалиндой солнечным утром среды в июле 1928 года.

Станция яркая и модная, украшенная висячими корзинами красной герани, тогда как поезд – оливково-зеленый и блестящий – самая удивительная машина из виденных детьми. Отполированный цилиндрический двигатель. Шесть компактных вагонов. Он как ящерица греется на солнце, распространяя вокруг запах горячего металла.

Они едут в театр Принцев на Шафтсберри-авеню на дневное представление легендарного «Русского балета» в последнюю неделю летнего сезона ансамбля в Лондоне. У Миртл есть знакомый костюмер, который организовал это, и Миртл надеется, что Тарас встретится с Сергеем Дягилевым, человеком, которого она описывает «прославленным импресарио ансамбля», будто читая с брошюры.

Она снова это говорит, и громко, пока носильщик затаскивает сумки в поезд.

– А Дягилев – прославленный импресарио ансамбля – по слухам на этой неделе в городе. Такая удачная возможность, Тарас. Тебе понравится он, ему понравишься ты, и voilà! Ты станешь художником, создавшим следующую восхитительную постановку. Говорят, он собирает поклонников в «Савое» после каждого спектакля, поэтому туда, дорогой, мы и направимся.

– Там, дорогая, мы с Хилли и будем во время спектакля, – говорит Филли. – Мы видели «Русский балет» в Париже сто лет назад. Тогда они были действительно авангардными.

Филли и Хилли сражают всю станцию Дорчестер своим видом – они в ярких изумрудном и шафрановых платьях с заниженной талией и таких же головных повязках. Стоящая рядом Миртл в зеленом тюрбане и китайской шали с кистями похожа на вытянутого джинна.

Хилли, в шафране, говорит:

– Теперь Дягилев продает массам популярную ностальгию.

– Он с таким же успехом мог бы работать в рекламе, – фыркает Филли. – Все эти церкви с маковками куполов, которым хлопают люди без малейшего понимания русской души.

Тарас фыркает моржом.

– Женщины! Хотят видеть своих художников бедными и неуспешными.

– Настоящий художник всегда добьется успеха, – говорит Хилли. – Но Дягилев в первую очередь делец и только потом художник.

Филли добавляет блудливым тоном:

– Я слышала, он в первую очередь заинтересован содержимым трико своих танцовщиков.

Миртл хватается за колье из бусин венецианского стекла.

– Я его не виню. Бедра Нижинского. Глаза наполняются слезами!

– Он до ужаса низкий, Миртл. Как гном. Ты раздавишь его как улитку.

– Дягилев заинтересован чем? – спрашивает Розалинда.

– Хватит болтовни, – восклицает Тарас, наряженный для путешествия в столицу в широкополую черную шляпу и расшитую рубашку, клетчатые брюки и ботинки на шнуровке без носок.

Словно в знак согласия, ожидающий поезд раздраженно шипит паром, заставляя женщин взвизгнуть и засмеяться. Двое других пассажиров на станции – жена фермера и продавщица – вежливо их игнорируют.

Смотритель станции дует в свисток, и дети забираются на борт, направляясь в вагон первого класса. Их купе похоже на маленькую комнату с дверью и окнами, бархатные сиденья накрыты салфетками с вышивкой и источают слабый запах табака. Кристабель тут же занимает себя попытками выяснить, как правильно пользоваться окном, откуда есть доступ к наружной ручке на двери, чтобы она могла должным образом сойти с поезда, когда он прибудет в Лондон, тогда как Ов нервно теребит шляпу. Дигби так переполнен впечатлениями, что может только пялиться на багажную полку над головой. Взрослые идут дальше, в сторону вагона-ресторана, где планируют позавтракать яичницей-болтуньей и шампанским.

Кристабель говорит:

– Мне ужасно нравится это окно. Смотрите. Нужно потянуть за эту кожаную лямку, чтобы открыть его, – когда поезд совершает неожиданный рывок, чтобы объявить о скором отбытии. Раздается громкий ффффффламп, ффффффламп, будто переворачивают гигантский матрас – это начинает тащить поезд паровоз; триумфальное ту-тууууу из свистка, когда он покидает станцию; а затем туду-тук-туду-тук-туду-тук вагонов, гремящих по рельсам со все большей скоростью. Дети спешат высунуться из открытого окна, чтобы посмотреть на длинную змею поезда с россыпью голов других обитателей окон, любителей свежего воздуха, с широкими улыбками держащихся за шляпы.

– Жаль, что у меня нет свистка, – перекрикивает Кристабель шум локомотива. – Я его просила на каждое Рождество.

Они несутся по сельской местности, и белый дым валит из трубы поезда. Иногда, когда поезд обходит поворот, изгиб позволяет детям заглянуть в кабину локомотива, где измазанный сажей печник лихорадочно закидывает уголь в жадно полыхающую топку, приводящую в действие огромную машину, и как же захватывающе, когда они ныряют в тоннель в вихре дыма, с ревущей в ушах тьмой.

– Мы еще в Дорсете? – спрашивает Ов через какое-то время, устраиваясь обратно на сиденье. – Или где-то еще?

Дети смотрят друг на друга.

Дигби пожимает плечами.

– Я не знаю, как определить.

– Наверное, уже покинули пределы графства. Я спрошу у проводника, – говорит Кристабель. – Боже, только посмотрите на всех этих коров. Вы не обращали внимания, что они как будто все время стоят боком? С ними крайне редко удается встретиться лицом к лицу.

Мимо продолжает нестись обширными акрами сельская местность. Сады, фермы, ульи. Пастухи с овчарками. Висящие на воротах дети, машущие им платочками. Пассажиры сходят и садятся на каждой станции, и у каждой станции свое имя. Вейрхэм, Хэмворти, Паркстоун. Иногда попадаются идущие навстречу другие поезда, и звук их приближения – неумолимый галоп, все громче и громче, пока они не проносятся друг мимо друга стремительно кричащими кляксами и шумом ужасного расставания. Брокенхерст. Саутхэмптон. Винчестер. Одинокие домики, больницы, церкви, озера с лодками, доки, океанские лайнеры со множеством труб, лампы, школы, поля для крикета, кинотеатры. И люди. Так много людей. Это оказывает смиряющий эффект на детей: проносящаяся мимо с безразличной занятостью масса всего этого. Сложно поверить, что так всегда и было, продолжалось без их участия. Так много всего.

Когда Кристабель представляла поезд в Лондон, она думала о нем так: поезд, который покинет Дорчестер, пересечет сельскую местность, которая выглядит примерно так же, как и уже знакомая ей сельская местность, а затем достигнет Лондона. Но оказывается, что между Дорчестером и Лондоном лежит множество мест. Линия между Дорчестером и столицей – не единый легкий росчерк, но волнистая загогулина, полная остановок и пауз. Бессчетные города и деревни, о которых она никогда даже и не слышала, и все они кажутся населенными людьми, счастливо занятыми собственными делами, без малейших переживаний о загадочной неизвестности своего расположения. Что же все они делали? Что могло занимать жителей Больё, Свэй, Хинтон-Эдмирал? Ни в каких книгах их не было. Их никто даже и не упоминал.

Еще одна занятная мысль не оставляла Кристабель: никто из них не знал ее. Никто не знал ее имени. Даже проводник в поезде не знал его, а она вообще-то ожидала обратного.

Через некоторое время проводник заглядывает в их купе сообщить, что они приближаются к Лондону. Они выглядывают из окна в радостном ожидании, но в город они будто заходят через закулисье, потому что им открывается вид на ряд оставленных без присмотра функциональных мест – почерневших производственных зданий, захудалых дворов, пристроек, спутанных заборов. Но здания подтягиваются сами, вырастая в размерах и важности по мере приближения к пункту назначения. Они мельком видят Биг-Бэн, а затем из-за угла появляется и сама станция Ватерлоо, огромный, открытый с концов ангар, с крышей-сеткой закопченного стекла и чугунными арками, с воробьями и голубями и свисающими с потолка огромными часами.

Поезд с сипением подъезжает к платформе, останавливаясь подле товарищей. Затем двери купе распахиваются и появляются носильщики, стаскиваются чемоданы, и показываются цветочные палатки и продавцы газет, а люди на платформе машут и зовут. Сигрейвы сходят с поезда, и Хилли и Филли тут же отчаливают таким же быстрым шагом, как и многие другие пассажиры.

– Увидимся, дорогуши, – кидает Филли. – У нас обед с родителями Хилли. Труба зовет.

– Мы не можем взять с собой Тараса, – добавляет Хилли. – В последний раз папочка попытался пронзить его вилкой для тостов. Увидимся в «Савое».

Детей сквозь многолюдную станцию проводит неожиданный дуэт из Миртл и Тараса, высокой американки и безносочного русского, пока позади тащатся потеющий носильщик с их сумками и неуверенно бормочущая под нос Розалинда:

– Когда я была тут в последний раз? Не могу припомнить свой последний раз тут.

В какой-то момент Тарас оборачивается к ним с дикими поверх черной бороды глазами и выкрикивает:

– Вдохните безустанный город, дети большого дома! Позвольте ему войти в ваши вены.

Они вдыхают. Снаружи Ватерлоо их ждет автомобиль без верха – об этом договорилась Миртл – и, пока он везет их по шумным, полным дыма улицам Лондона, дети заглатывают все, что могут. Вздымающиеся здания, полицейских в белых перчатках, что направляют скопление трафика; бессчетные красные мотоавтобусы, каждый с изогнутой лестницей сзади, чтобы пассажиры могли подняться на верхнюю палубу, лестницами, что изгибаются кверху как декоративные ленты с непонятными словами: ДАНЛОП. КАССОНС. ШВЕПС. Когда автомобиль проезжает по мосту через Темзу, дети видят подъемные краны, выстроившиеся вдоль кромки воды; деловито снующие буксиры и доверху засыпанные черным углем баржи, прокладывающие путь по реке.

Миртл ведет их в шумный ресторан, изнутри декорированный отражающими поверхностями: зеркалом, серебром и стеклом. Каждый раз, когда дети поднимают глаза от свиных котлет, они видят множество изображений других посетителей, разбитых и разбросанных вокруг. Они никогда прежде не ели со взрослыми, и этот опыт дезориентирует.

Розалинда оглядывается по сторонам:

– Не думаю, что была здесь прежде. Нет, не думаю, что была.

– Тебе стоит настойчивее просить Уиллоуби брать тебя в Лондон, – отвечает Миртл поверх пирамиды из устриц. – Дух оставленных надолго в деревне вянет. Слишком много природы, недостаточно театра.

Тарас добавляет сквозь полную картофеля вилку:

– Современный город – это толпы. Бензин.

– Уиллоуби никуда меня не берет, – говорит Розалинда.

– Оставь мужчину в покое, – говорит Тарас, добавляя глоток вина к полному рту картофеля. – Ты всегда у него под ногами, как кошка, все выставляешь себя напоказ.

– Кто-нибудь может мне рассказать, – говорит Кристабель, взмахивая ножом, чтобы привлечь внимание, – что такое «импресарио»? Как мистер Дягилев.

– Он человек, управляющий театральной труппой, Кристабелла, – отвечает Тарас. – Он находит деньги, принимает решения о постановках. Он локомотив.

– Не думаю, что мне нравится вино, – говорит Овощ, отодвигая свой бокал.

– Добавь еще воды, – советует Тарас, двигая его обратно.

– Знаешь, Тарас, – говорит Миртл, отодвинувшая устрицы в сторону и курящая украшенную камнями трубку, – чем больше я думаю, тем больше мне кажется, что я могу быть тебе полезной. А ты мне.

– Вот как?

– Поэзия всегда останется делом моей жизни, но у меня есть видение: постер на стене станции метро, рекламирующий новую выставку Тараса Ковальски, устроенную меценатством Миртл ван дер Верфф. Нет! Устроенную «Обществом поддержки искусства имени ван дер Верфф». Ах, мой папочка будет в восторге от того, что у меня свое Общество.

Тарас улыбается.

– Я с удовольствием помогу тебе потратить американские доллары твоего папочки.

– И это, – говорит Миртл, – именно то, что я хотела услышать.

Далее следуют скучные взрослые разговоры о галереях и возможностях, а также отличный десерт: запеченные бананы, поданные в роме с щедрой порцией сливок.

После обеда они отправляются в дом подруги Миртл в Белгравии для смены одежды. Когда они добираются то театра Принцев, многочисленные такси уже высаживают пассажиров в роскошных вечерних нарядах, хотя на улице солнечный день. Они толпятся у входа в отделанное плиткой лобби, звенящее от ожидающих посадки голосов гостей.

Под крылом Миртл дети проходят на свои места в первом ряду балкона. Они наблюдают, как многочисленные театралы находят свои места в партере под ними. За партером и оркестровой ямой, где музыканты разогреваются в пилящей какофонии, с потолка до пола свисает красный занавес. Он подсвечен снизу. Он сияет.

Затем огни гаснут, и бормочущие зрители затихают. Дирижер поднимает палочку, скрипачи кладут инструменты под подбородки, и все вдыхают. Они ждут. Розалинда кашляет. Занавес поднимается.

Из-за кулисы выбегает длинноволосая фигура, прыгает по-оленьи высоко, воздев руки, полностью вытянув ноги, изогнув застывшее в воздухе тело. Кристабель сосредоточенно смотрит в маленький бинокль, который нашла перед креслом. Она видит, как от досок сцены поднимаются облачка пыли, когда танцор опускается на землю.

Дирижер взмахивает палочкой, и оркестр начинает играть. Танцовщик, мускулистая фигура в обтягивающем как вторая кожа костюме, отвечает на музыку преувеличенными жестами, что отражаются в каждой связке. Некоторые движения грациозны и изогнуты, другие резки и функциональны. Движения, что просят, успокаивают, достигают; другие, что отвергают, топчут, настаивают.

Из-за кулис выбегают другие танцоры. Освещенные огнями сцены, они бросают себя в воздух, и лица их подчеркнуты драматичной раскраской. С помощью бинокля Кристабель приходит к выводу, что некоторые должны быть женщинами, поскольку они одеты в воздушные платья и танцуют на кончиках пальцев. Она никогда прежде не видела, чтобы люди так двигались, и никто не стесняется того, что делает. Декорации тоже интересные. Раскрашенные формы тянутся друг к другу с краев сцены, чтобы изобразить лесную хижину, но, когда освещение меняет цвет, формы начинают казаться чем-то иным: церковным нефом, стропилами мастерской, трюмом корабля.

Она снова наводит бинокль на первого танцора. Несмотря на прозрачный костюм, не сразу понятно, что спрятано под ним, но она практически уверена, что выпуклость наверху мускулистых ног обозначает штуку, которая является признаком мужчины. Захватывающе, почти шокирующе – увидеть тело, такое очерченное, такое открытое. Он выглядит обнаженным. Кристабель замечает капли пота, слетающие с его лба, когда он кружится, но на лице ни разу не отображаются прилагаемые усилия.

Его лицо яркое. Его глаза обведены. Он мужчина, но не такой, как Перри или Уиллоуби, закрытый и насмешливый. Он выразительный, чувственный, руки вытянуты, рот приоткрыт. Иногда ладони обрамляют его собственное лицо, будто у актрисы, позирующей для журнала. Его прыжки кажутся физически невозможными – он может взлететь вверх с вертикальной позиции, будто не человек, а кот. Он напоминает ей о худощавых духах, что карабкаются по деревьям и хулиганят на иллюстрациях «Историй Шекспира» Артура Рекхэма. Пака из «Сна в летнюю ночь». Ариэля из «Бури». Не добрые и не злые; не мужчины и не женщины. Что-то совсем иное.

Кристабель слышит, как Розалинда шепчет, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Не соображу, как это понимать.

Музыка нарастает, и скрипка тянет ноту, что висит высоко в воздухе, а партия виолончели покачивается под ней; танцоры поднимают друг друга и кружатся в унисон, и все движущиеся части вдруг кажутся объединенными, и в груди Кристабель вдруг вздымаются эмоции, заставая ее врасплох. Она не знает, как описать то, что чувствует, или как ее заставили чувствовать. Но что бы это ни было, как бы это ни сотворили, оно кажется заразительным, потому что, кинув взгляд по бокам, она видит зачарованные лица Дигби и Ов, смотрящих на сцену с сияющими глазами.

Она снова переводит взгляд на представление, на то, как все участники работают на одну цель – от главного танцовщика, кружащегося в центре сцены, до невидимого человека высоко на стропилах, контролирующего прожектор, до терпеливого ударника, отсчитывающего пустые такты перед своим единственным мягким дзынь на треугольнике. Это трогает ее так же, как истории о солдатах, вместе идущих в бой, – коллективное устремление для достижения единой цели. Она очень хотела бы участвовать в таком. Нет. Она очень хотела бы руководить таким.

После представления, когда зрители высыпают обратно на улицу, моргая от солнечного света, они все словно ходят друг вокруг друга, заглядывая в лица, будто пытаясь определить, оставил ли балет впечатление. Кристабель хмурится, глядя в ноги. Она не хочет, чтобы ее изучали.

Миртл, с опухшим лицом и потеками собственного макияжа, в восторге. Она хватает Дигби за руки и восклицает:

– Балет всегда трогает меня до слез – ох, я тону! Тебе понравилось, милый мальчик?

– Очень, очень понравилось, – говорит Дигби. Его глаза распахнулись до размера столовых тарелок. – И я мог бы так прыгать, если бы потренировался.

– Мы еще сделаем из тебя танцовщика, – говорит Миртл.

– Танец местами был божественен, – говорит Розалинда, охлаждая себя кружевным веером, – но музыка показалась немного грубоватой.

Тарас предлагает руку Ов, когда они начинают прогулку на юг в сторону «Савоя».

– Скажи мне, мисс Флоренс. Балет тронул тебя?

Овощ говорит дрожащим голосом:

– Боже правый, мистер Тарас. Мне кажется, будто у меня сердце рвется на кусочки по швам. Оркестр был таким удивительным – и история волшебного магазина игрушек. Как куклы оживали! Ç’etait très bien[30].

– О чем ты? Та история в конце? С марионетками? – говорит Розалинда, идущая позади них.

– Да, La Boutique Fantastique[31], мама. Куклы так сильно любили друг друга, что не могли вынести разлуки, – вздыхает Овощ. – Но, мистер Тарас, я подумала, что раз их любовь была такой сильной, они могут встретиться в загробной жизни. Как в греческих историях, когда люди на самом деле не умирают, а отправляются жить с богами. Думаете, куклам разрешено жить в загробном мире?

– Вполне возможно, мисс Флоренс, – говорит Тарас океанически глубоким голосом, который напоминает ей, что он пришел из моря и знаком с богами, и любовью, и всем, что неведомо.

Дигби, который скачет по тротуару прыжками и пируэтами, добавляет:

– Флосси, не забывай, что сегодня вечером они будут выступать снова. И завтра. И послезавтра. Поэтому они будут вместе снова и снова.

– Тоже верно, – говорит Тарас. – Кукла в истории, мисс Флоренс, она любила всем своим сердцем?

– Да!

– Но что позволяет нам узнать об этой любви? Ее танец. Это мы будем помнить, даже когда кончится любовь. Искусство переживет нас всех.

– Ах, – говорит Миртл. – Но что вдохновляет искусство? Любовь. Любовь вдохновляет искусство. Без любви нет танца.

– Ты слишком чувствительна, – не без приязни говорит Тарас. – От этого пострадают твои стихи.

– Кажется, там «Савой», – говорит Розалинда. – Мои волосы пережили путешествие?

Тарас останавливается, чтобы обратить внимание Ов на сводную сестру, которая идет позади всей компании, хмурясь на землю с отстраненным напряжением.

– Посмотри на Кристабеллу. Она уже работает. Представляет свои будущие постановки. Американка права в том, что любовь вдохновляет искусство, но не только любовь. Искусство вдохновляет искусство. Злость, ненависть, голод – все это тоже может вдохновлять. Но что бы это ни было, как бы ни произошло, всегда следует работа. Мир искусства никогда не заканчивается. Даже когда мои руки пусты, я всегда рисую.

Ов задумчиво кивает.

– Кристабель любит размышлять о всяком. По сто лет.

– Многие сдаются, – говорит Тарас, – но меня бы удивило, будь она одной из них.

В «Савое» детей оставляют в лобби ждать Перри, который отведет их в «Ритц», а взрослые проходят внутрь, где мистер Дягилев в окружении поклонников сидит за пианино. Дети мельком видят круглого мужчину с аккуратными усами и меланхоличными глазами с опущенными уголками – франтоватый морж, терпеливо принимающий комплименты, не отрываясь от мастерского бренчания на пианино. Вокруг элегантно одетые мужчины и нарядно сверкающие женщины с подтянутыми лодыжками танцоров, и их разговор похож на песню, в которой куплеты исполняются гастролирующими русскими, низко и гулко, а припевы – их пылкими последователями: коммуникабельными смеющимися американцами, вежливо хлопающими англичанами. А-ха-ха-ха! А-ха-ха-ха! А-ха-ха-хааа, верно.

Они вздыхают с облегчением, когда появляется Перри в форме полковника с фуражкой под мышкой. Бледная рыжеватость, что в гражданской жизни делает его таким прозрачным, уничтожена военной формой, которая дополняет его, придает ему обнадеживающее присутствие.

– Вижу, аколиты[32] нашли свою цель, – говорит он, подгоняя их на улицу. – Не выношу богему в массах, когда все они перекрикивают радикальные мнения друг друга. Посмотрим, как скоро Розалинда заметит ваше отсутствие.

– Нам не стоит расстраивать маму, – говорит Ов.

– Я оставлю ей записку у носильщика, – говорит Перри и подзывает его.

Зайти в «Ритц» в компании полковника Дрейка и пройти к столику в Пальмовом дворе – желтой с золотом комнате канделябров и пальм в кадках – все равно что заставить расступиться Красное море. Выдвигаются стулья, расправляются салфетки, задаются вопросы о здоровье родителей полковника Дрейка, благожелательные улыбки посылаются как персоналом, так и другими посетителями. Появляется менажница с крошечными сэндвичами и сконами, которые нужно есть с топлеными сливками и клубничным джемом. Перри заказывает шампанское, отмечая, что, по словам его бабули, каждый визит в «Ритц» заслуживает шампанского, и всем им достается по бокалу. Его вызывающие чиханье пузырьки смешат и храбрят их.

– Не думаю, что я когда-либо пойду в школу, – важно заявляет Дигби.

– Это очень изысканное место, – говорит Ов. – Интересно, дядя Перри, как вы думаете, мистер Тарас женится на Хилли или Филли?

– Хиллари, – отвечает Перри. – В ее глазах холодная сталь супружества, а если он на ней не женится, она ничем не будет отличаться от других его девушек. Хотя Ковальски сперва придется избавиться от своей обременительной первой жены, перед тем как перейти к бракосочетанию.

– У мистера Тараса есть жена? – говорит Ов.

– Именно, – говорит Кристабель, опрокидывая в себя шампанское. – Женщина со шваброй. Леон мне сказал. Она его мать. Они жили в Брюсселе. Она вообще-то бельгийка. Из Фландрии.

– Наоборот, милая девочка. Жена фламандка. Из Бельгии. Говорят, она и сама довольно талантливая художница, – добавляет Перри. – Или была до свадьбы с Ковальски и потока русских детишек.

Ов выглядит взволнованной.

– Надеюсь, когда я влюблюсь в своего мужа, у него не будет жены.

– Не будь дурочкой, Ов, – говорит Кристабель с набитым булочкой ртом.

– Я не дурочка.

– Ведешь себя как дурочка, значит, дурочка. Если у него есть жена, он не может стать твоим мужем. Леон считает, что Хилли и Филли узурпаторши, и он прав.

– Я не веду себя как дурочка. Есть такая вещь, как второй брак, так ведь, дядя Перри? У мамы два брака. Она говорит, что только невежи не одобряют настоящей любви. И знаешь, что, – говорит Ов, заливаясь краской, – не думаю, что хочу впредь зваться Овощем. Это некрасивое имя. Это даже не мое имя.

– Не твое, – соглашается Дигби.

– Дигби никогда не называет меня Овощем, так что не понимаю, почему вам всем нельзя делать так же.

– Ты Флосси, – говорит Дигби и берет ее за руку.

– Именно.

Застигнутая врасплох, Кристабель на мгновение сбивается, пережевывая скон.

– «Флосси» тебе очень идет, – сообщает Перри.

– Идет, – говорит Флосси, часто моргая. – Думаю, что идет.

– Кто хотел бы послушать о том, как я был награжден медалью в Индии и ездил верхом на слоне? – говорит Перри, одновременно давая знать проходящему мимо официанту, что хотел бы виски и счет. – Мне пришлось управлять им с помощью ушей.

После рассказа о слоне беседа переходит на другие медали и плашки на форме Перри, что они значат и откуда взялись – прикосновения смерти, жуткие эскапады и храбрость солдат, что защищали империю. Затем он рассказывает им, что скоро настанет час садиться на поезд до дома и спрашивает, помнит ли кто-то название поезда, на котором приехали.

– У него было название? – спрашивает Кристабель.

– Обычно бывают. И номер. Вы помните, какого он был цвета?

– Синий, – говорит Дигби.

– Нет, – говорит Кристабель, – зеленый с золотом.

Перри кивает.

– Это полезная привычка – запоминать детали поездов. Хорошее упражнение для памяти. В следующий раз вы также должны запомнить его название и номер.

После этого Перри посылает за машиной, которая отвезет детей обратно на Ватерлоо. За рулем сидит солдат в форме, который отдает детям честь, когда они забираются в салон – и еще раз, когда вылезают на вокзале, теперь опустевшем и звенящим эхом.

Поезд ждет их на платформе, они бегут к нему, и он отправляется почти сразу. Каким подарком были посещение балета и «Ритца», шампанское и поездка по городу с солдатом, но теперь они направляются домой, и кажется, будто все подошло к довольно внезапному концу. Перри сказал, что мистер Брюэр заберет их в Дорчестере, поэтому им ничего не остается делать, кроме как сидеть в набирающем скорость поезде, едущем от города обратно в сторону Дорсета. Уже темно. День кончился.

Когда они утром покинули Дорчестер, шум поезда был размеренным и дружелюбным – механическая лошадь, радостно скачущая вперед. Но теперь они покидают Лондон, и шум поезда превратился в печальный рев. Это чудовище. Это фабрика. Черные окна показывают лишь отражения сидящих внутри пассажиров, усталых и тревожных.

Дигби внимательно разглядывает свое отражение, поднимает подбородок, обрамляет лицо ладонями, как танцовщик, затем переводит взгляд, чтобы его отражение смотрело на Кристабель. Она изучает его, изучает их соседние монохромные лица, а потом оборачивается к сводной сестре, которая в третий раз перечитывает программку балета.

– Я буду, знаешь, – говорит Кристабель.

– Будешь что?

– Звать тебя Флосси. Если хочешь.

– Я бы хотела. Если не трудно.

– Тебе стоило сказать.

– Теперь сказала.

После паузы Кристабель говорит:

– Рассказ Перри про слона был отличный. Тебе же нравятся слоны, правда?

Флосси кивает.

– Мне правда нравятся слоны.

Кристабель поворачивается и смотрит на потемневшую сельскую местность. Она может разглядеть несколько одиноких огоньков вдали – будто корабли в море. Машины, решает она. Фермы. Жизнь продолжается.

Где-то между Саутхэмптоном и Борнмутом все они засыпают, убаюканные движением поезда, дрожащие от усталости и жмущиеся под шерстяным пледом, который одолжил проводник. Кристабель в середине, заботливо обняв своих подопечных: мягко сопящую Флосси, крепко уснувшего Дигби.

Дневник Моди Киткат

22 июля 1928

Мистер Уиллоуби снова улетел на своем аэроплане поэтому миссис Розалинда несет околесицу. Моди сделай то Бетти сделай это. забила весь дом заказами. Бетти у меня швы ровные. Моди хватит пялиться.

Ничего нельзя пропустить но нельзя чтоб заметили за смотреньем. Вроде как Билл никогда не смотрит на меня когда жена рядом но я знаю что он прячет за закрытой дверкой лица.

Билл все говорит, ты осторожнее, Моди, но всем плевать что я делаю. им дело будет только если я обрюхачусь. этого не будет ведь у Билла есть те штуки. У мистера Уиллоуби тоже. во внутреннем кармане пиджака. не замечает, когда некоторые пропадают.

они забывают что я выворачиваю его карманы. они забывают что я опорожняю их горшки и стираю их простыни. они совсем про меня забывают. я вижу когда они засыпают пьяные голые как младенцы но когда они просыпаются а я зажигаю огонь, они изображают удивление, все такие скромные натягивают простыни.

кроме мистера Уиллоуби, ему плевать. Разваливается бесстыдно как кот на солнце. Как тигр в цирке в Веймуте. открывает глаза и не говорит ни слова. следит как я смотрю.

Представьте

Июль 1928

Лето продолжается, и дети пользуются увеличивающимися перерывами в расписании. Мадемуазель Обер все либеральнее относится к их учебе, учитель Дигби отвлекается на поиск окаменелостей, а Розалинда озабочена своими гостями. Все отошли от того, чем должны были заниматься. Такое время года. Июльское солнце почивает на лаврах в широком голубом небе, удобно и бездумно. Любая иная погода едва заметна, одни лишь мелкие намеки на высокие облака.

В это оставленное без присмотра золотое пространство входит Флосси со слоненком на колесах и во главе группы диких детей, которых ведет на пляж. Она изобретает игру под названием «наша школа», в которой она добрая учительница, дающая уроки пения и разрешающая покататься на Эдгаре. Кристабель и Дигби также проходят сквозь солнечный свет. Когда им надоедает планировать театральные постановки, они заглядывают в амбар, где пишет картины Тарас. Иногда они болтают с ним на французском, но чаще просто наблюдают за его работой, а он поощряет это, полностью их игнорируя.

Когда Тарас рисует, он часто останавливается и закрывает глаза, будто пытаясь что-то представить или вспомнить. Кристабель и Дигби замечают, что это случается и когда он не работает: его глаза вдруг закрываются посреди еды, посреди прогулки, будто что-то всплыло внутри и потребовало его внимания. Даже открытые, его глаза часто недоступные, скрытные черные изюмины. Они крепко запирают ход его мыслей, но Дигби и Кристабель добросовестные наблюдатели.

Они заметили, что, хотя Тарас радостно соглашается с частыми просьбами Розалинды зайти в Чилкомб встретить гостей, он редко возвращается из дома с пустыми руками. Он не только умело добывает полезные предметы, вроде чайных ложек для домика или контактов человека, который продает масляные краски, он также возвращается с чем-то еще: с материалом.

На его картинах начинают проявляться знакомые лица – викарий и местный парламентарий – вместе с изображениями, найденными на портретах предков Сигрейв, намекая на то, что, устав от собеседников, он переносит внимание на молчаливых людей на стенах. Его ленивая гениальность начинает казаться схожей с лежащим на мелководье крокодилом с улыбчиво открытой пастью. Тем больше он нравится детям за это.

Они также восхищаются его способностью всегда оставаться Тарасом. Им часто приходится становиться более чистыми, вежливыми версиями самих себя, но Тарас никогда не меняется. Он обращается ко всем в одной манере, носит что ему нравится и всегда испачкан. Краска вкрапляется под его ногти, впитывается в линии на его ладонях и разбрызгивается по его подвернутым манжетам. Он носит работу с собой вместе с лакричным запахом скипидара. Пока большинство людей петляет по своим дням, перекатываясь от обязательств к приемам пищи, от желаний к заминкам, мыслям о политике, или о сардинах, или о чем-то еще, что будет дальше, Тарас идет единой дорогой, дорогой Тараса-художника.

Одного за другим он водит жителей дома в амбар. «А теперь я должен написать твой портрет». Они не знают, как отказать. Это кажется невозможным. Иногда они приходят, а холст уже наполовину заполнен, либо же их ждет россыпь декораций, что подает им одновременно приятную и нервную мысль, что о них уже думали. Кухонный нож для мадемуазель Обер. Россыпь монет для мистера Брюэра.

Когда Тарас приводит новую модель, он ведет ее в амбар, в обрамление дверного проема. Следует серия поправок, когда он устанавливает и переставляет как мольберт, так и модель. Когда же он начинает писать, его внимание становится поразительно изменчивым – оно не сосредотачивается на человеке, но кружит около, постоянно проверяет свет, небо, свет, небо. Дети внимательно следят за ним, надеясь определить, как это происходит: преображение их реальности.

Иногда Тараса раздражает его работа даже до ее начала. Однажды, когда мистер Брюэр пришел для портрета, Тарас насквозь пробил холст кулаком, положил его на пол и спокойно прошагал через амбар, чтобы взять новый.

– Все в порядке, сэр? – спросил мистер Брюэр.

– Множество раз, когда у меня все идет не так, – сказал Тарас, – уже меня утомили.

Мистер Брюэр почесал усы.

– По вашей команде, сэр.

– Нет нужды в «сэрах», – ответил Тарас. – Мы немножко порисуем, а затем пропустим стаканчик, ты и я, да? Я Тарас, ты Билл. Приступим, мой друг.

Дети наблюдают и за этим: его способностью признать безнадежность и все равно попробовать. Начать с оптимизмом, пусть даже ты вскоре обнаружишь себя у старта. Они привыкли к тому, что их попытки чего-либо отмечаются решительной галочкой или крестиком, но Тараса будто не тревожат крестики. Он сам выдает их себе. Это вверхтормашечный образ мыслей, но в нем есть занятная простота, расширение пространства. Это кажется хорошим подходом, особенно сейчас, в это лето расслабленности, в это время застывшей воды.

Время от времени Тарас отправляется на пляж делать угольные наброски кита, и Дигби с Кристабель тянутся следом. Его тянет, по его словам, к костям создания, которые становятся все более видимыми по мере того, как падальщики растаскивают плоть. Он просит их посмотреть на кости и сказать, что они видят. Кости, говорят они. Нет, говорит он. Снова. Ребра – это корзина, позвоночник – пианино, челюсть – косточка желаний. Лучше, говорит он. Снова. Ребра – это сложенные в молитве руки, позвоночник – зубчатая стена замка, челюсти – клюв птеродактиля. Лучше, говорит он. Но всегда снова.

Когда они шагают обратно к амбару, Дигби спрашивает:

– Когда вы пишете Хилли или Филли, почему всегда отрубаете им головы?

– Чтобы не пришлось слушать их, когда работаю. – Тарас смеется, затем добавляет, – женское тело величественно. Я превозношу его.

– Вы превозносите ту часть, что без головы, – говорит Кристабель.

Он пожимает плечами.

– Возможно, мне нравится отрубать им головы.

Он дает Кристабель несколько листов бумаги и уголь и велит ей попрактиковаться в портретах, пока Дигби взбирается на тюки соломы в задней части амбара, притворяясь ковбоем. Кристабель рисует Тараса крокодилом, выходящим из моря; себя она рисует китом под волнами.

– А что с мисс Флоренс? – спрашивает Тарас.

– Певчий дрозд? Нет, соня. Нет, полевая мышка, – говорит Кристабель.

– Где она живет? Какой у нее дом?

– Ей нравятся укромные местечки. Укромное гнездышко с мягкими джемперами.

– Подушечки для спанья, – говорит Дигби, слушая вполуха. – Шерстяные носки.

– Покажи мне, – говорит Тарас, и она рисует это для него. Затем он спрашивает: – Как ты нарисуешь свой дом, Кристабелла?

Дом? Она никогда не думает о слове «дом»; она думает о чердаке на вершине дома. Она рисует узкий силуэт чердака, под ним воронку, заполненную вздымающейся спиралью как вихрем. Она уже знает, кем будет Розалинда – сорокой. Уиллоуби – мечом. Летающие вещи. Она добавляет их на рисунок.

– Вот видишь, – говорит Тарас, похлопывая ее по макушке кончиком кисти. – У тебя уже все есть. Все, что тебе нужно. Не забудь поставить свое имя.

Они работают над своими картинами в уютной тишине, Тарас у мольберта, Кристабель лежа на животе на траве неподалеку. Через некоторое время она встает и подходит к Тарасу со своим рисунком в руке, тихо говоря:

– Я не знаю, как нарисовать Дигби.

Она пыталась, но каждый раз, когда она подносит уголь к бумаге, останавливается, потому что сразу не получается. Они оба поднимают глаза на Дигби, который лежит на тюках в пыльном столпе света.

Проблема в том, что он – множество вещей. Брат, которого она хотела, и брат, который у нее есть, две совершенно разные сущности, и кузен Дигби, который ей на самом деле не брат, и настоящий Дигби, ее самый верный и ободряющий компаньон. Он закрашенный рисунок, смятый и снова расправленный и навсегда оставленный в кармане. Его присутствие в ее жизни похоже на собаку, спящую в изножье кровати: верность столь теплая и постоянная, что замечаешь ее только изредка, проснувшись и осознав ее отсутствие, и тогда хочется только одного – встать и найти ее, чтобы можно было выйти из дома играть. Или, возможно, он просто слишком близко, чтобы она могла его толком разглядеть, как зеркало, поднесенное к носу.

– Лучше нарисуй меня еще раз, – предлагает Тарас.

Дигби возбужденно поворачивается к ним.

– Там огромный паук.

Вскоре наступает очередь Розалинды встать в амбаре с букетом роз, предоставленных Тарасом. Она отчаянно хочет, чтобы он написал ее портрет, особенно учитывая, что угрюмая мадемуазель Обер и взбалмошная Моди уже получили свои, но находит позирование неприятным опытом. Досадно не иметь возможности посмотреть, как он ее изображает.

– Можно мне посмотреть? – спрашивает она, но на холсте только силуэт ее тела и размытый вихрь там, где должно быть лицо. Вообще-то, чем дальше двигается портрет, пустота там, где должно быть лицо, становится еще более пустой, тогда как цветы в ее руках осыпаются деталями.

– Когда ты рассчитываешь написать мое лицо? – спрашивает она, кидая быстрый взгляд на небо в попытке понять, что может привлекать его внимание.

– Я пишу, – говорит Тарас с удовлетворением в голосе, большим пальцем разглаживая бороздки в краске. – Это отполированная поверхность.

– Когда ты планируешь закончить его? По-нормальному.

Она хочет, чтобы портрет был завершен и вставлен в раму. Она не приемлет необрамленные картины. Обрывки холста, натянутые на дерево. Они с Уиллоуби однажды ужинали в доме, полном необрамленных картин, сделанных одним рыбаком и напоминавших рисунки недоразвитого ребенка. Гости восторженно восхищались ими, но Розалинде нравится искусство, доведенное до конца и спрятанное за стеклом.

Необрамленные картины напоминают ей о том разе, когда Хилли и Филли взяли ее на вечеринку в студии художника в Фицровии после похода на русский балет. Наконец-то, подумала она, взбираясь по лестнице, шанс соприкоснуться с богемой. Но богема оказалась маленькой и захламленной. Толком никакой мебели, и все пространство завалено холстами, покрытыми безвкусными изображениями пишущих машинок и эскалаторов. Холсты были стопками сложены на полу и прислонены к стенам, и люди в бесформенных одеждах опирались на них, проливая вино и осыпая пеплом сигарет. Кто-то напевал матросскую песенку, венгерский композитор стучал в кастрюлю, в воздухе стоял дым от благовоний, а валлиец с заплеванной бородой все кричал ей в ухо про кубизм. У всех них были громкие мнения об искусстве, и все они пьяно спотыкались о него. Они все будто собрались уверить друг друга в том, что они были бьющимся единым сердцем, но затем вдруг перепугались, что это не так, и продолжили творить шумные бездумные вещи в попытке прикрыть зияющую дыру в центре.

– ЧТО МОЩНЕЕ ВСЕГО, ТАК ЭТО ЧУВСТВО ЗЛОВЕЩЕЙ ТЕХНОЛОГИИ, СОВЕРШЕННО СЛЕПОЙ К ЧЕЛОВЕЧЕСКОМУ СОЗНАНИЮ, – проревел валлиец. Я бы хотела присесть на стул, подумала Розалинда.

В амбаре перед Тарасом Розалинду снова посещает эта мысль: я бы хотела присесть на стул. Треугольник света падает сквозь открытые двери прямо ей в глаза. Она вспоминает, что Миртл (которая в восторге от безликого портрета Розалинды и попросила Тараса продать ей его) знает итальянского художника, который пишет картины того рода, что восхищают Розалинду. Размером от пола до потолка портреты женщин в вечерних платьях на венецианских виллах. Художник, который напишет ее как настоящую, только выше. Как раздражающе, что ее художник, которому она дала дом и кров, не видит ее такой. Она уже представляет.

Крылья и кости

Август 1928

Если бы вы, как Уиллоуби, летним вечером летели над Чилкомб-Мелл в одноместном аэроплане, вам открылся бы следующий вид: поля, живые изгороди, домики, церковь, а затем заросли в окружении потрепанных грачей. Ни намека на скрытый за деревьями дом, пока не окажешься прямо над ним, затем мимолетный проблеск труб и кусочек лужайки, после которого показывается сверкающий океан.

Уиллоуби верит, что вид из аэроплана верно отображает ненужность человека. С воздуха человеческие структуры видны в перспективе, всего лишь временные насесты для птиц. Англия кажется игрушечной железной дорогой, образцовой деревней: предсказуемой, аккуратной и доступной по билету. Но за ней лежит море, небо, горизонт: бесконечные места, настолько же обширные, как и любимые египетские пустыни Уиллоуби. Несколько строк знакомого со школьных дней стихотворения всплывают в голове:

Кругом нет ничего… Глубокое молчанье…

Пустыня мертвая… И небеса над ней…[33] —

но ускользают прежде, чем он может вспомнить, кто написал их.

Он обожает летать в царстве белых облаков; необъятные структуры, отбрасывающие тени размером с цитадели по мере скольжения по небу с таким достоинством, будто верят в собственную невероятную твердость. Запертый в гостиных, Уиллоуби всегда ищет окна с видом на небо и следит за проплывающими облаками, вспоминая, что и он был среди них.

Он с неохотой спускается на землю, направляясь к фермерскому полю в полумиле от Чилкомба, где сможет безопасно приземлиться, а пара любезных работников фермы с трактором смогут отбуксировать его аэроплан в ангар, если испортится погода. Он выключает двигатель на последнюю часть полета, оставляя только свист воздуха в проводах и где-то внизу стаю грачей. Их различные крики – грубое кар, задумчивое аарррррк, веселое акакакакака – эхом разносятся по долине. Постоянный зов и ответ: да и нет, вороний парламент. Джаспер утверждал, что, по местной легенде, если грачи когда-либо покинут Чилкомб, семья Сигрейв падет. Кристабель кормит их намасленным тостом каждое утро.

Уиллоуби купил свой аэроплан в страшные дни сразу после смерти Джаспера. Дни, когда он резко просыпался перед рассветом с раскалывающейся головой, и все накатывало снова: вечеринка в честь дня рожденья, игра в сардинок[34], прятки в дальней комнате вместе с Розалиндой, на подоконнике за шторами, ее рот, закрытый его ладонью. Затем крики снаружи. Ржание лошади. Грохочущий стук в дверь. Вбегающий мистер Брюэр.

В эти переполненные, сворачивающиеся воронкой дни он просыпался в четыре утра. Внезапный стук виноватого сердца. Иногда он приходил в себя в постели Розалинды, обвив ее тело своим, от чего его сердце заходилось снова. Он крался обратно в свою комнату, обычно в чудовищном похмелье, чтобы перетерпеть неопределенное время до утра и первого разрешенного стакана. Он принимал решение не посещать более ее комнату, но она выискивала его: полные слез глаза, умоляющая нужда, хорошо подобранная ночная одежда. Он был слаб. Он был блудливым братом. Он может с таким же успехом принять участие в происходящем.

Через две недели после смерти Джаспера он купил свой первый аэроплан – дерзкого малыша «Сопвит Снайп», построенного в последние недели войны, слишком поздно для службы, – и это подняло его выше. Он назвал его May, «Мэй». Любимый месяц года, май, и одно из любимых слов, используемых в связке с «ты». May I? Могу я? You may. Можешь.

Возможно, было странно, что ему даже приходили в голову такие вещи – авиация, женщины, то, что Джаспер называл «холостяцким баловством» – когда Джаспер умер так недавно. Но в его голове будто не укладывалась мысль, что брата больше нет. Страшно, смешно, и перед лицом такого бреда его разум подпрыгивал и несся к любимым развлечениям. Даже идя за гробом брата, держа за руку малышку Кристабель, он пытался вспомнить имя гибкой итальянской актрисы, которую встретил в Ковент-Гардене.

Как грубый шут с палкой с колокольчиками, его разум периодически тыкал его напоминанием, что он был занят «холостяцким баловством» с женой брата, когда тот умер. Это сочетание событий казалось ужасно несправедливым, чем-то, что не могло разрешиться, приговор, клеймо. Особенно несправедливым, учитывая, что он не сблизился с женой брата обычным способом. Так получилось иначе, и все же закончилось так же, только хуже.

Что можно было сделать? Помеченный, заклейменный, Уиллоуби сбежал. В «Мэй» он пересек небеса. Провел Рождество, играя в Монте-Карло. Отправился кататься на лыжах с австрийской чемпионкой по фехтованию по имени Гретхен. Заполнил ванну в «Савое» пузырьками и танцовщицами в канун Нового года. Пока он двигался, все было в порядке. Дальше, и дальше, и дальше. Его побег был одновременно сопротивлением и принятием отметины, выжженной на боку.

Пролетая над Чилкомбом по пути куда-то еще, он чувствовал жалость к нему, сдувшейся вялой куче, пустой и бесхозной. Но он совсем не был пустым. Он был полон женщин: обретшая богатство вдова, малютка, дочь-сирота, стайка встревоженных служанок. Бедные Блайз и мистер Брюэр остались держать оборону, двое несгибаемых мужчин, тонущих в море женщин. Но дом не был бесхозным: ждал, когда единственный оставшийся Сигрейв бросит играться и спустится на землю.

Но каждый раз, когда он возвращался в Англию, она казалась спертой и маленькой. Колеса «Мэй» ударялись о землю, и где-то в ноздрях со щекоткой селилось что-то горькое, когда он вдыхал свою туманную родину. Запах мокрой собаки. Влажный мох. Прохладный серо-зеленый плющ. Пожилая Англия: знакомая, невпечатленная, как всегда бубнящая что-то под нос. Он заполнял баки так быстро, как только мог. Взмывал в облака. С крыльями на пятках.

Когда же он наконец вернулся домой в Чилкомб – получив телеграмму о том, что скоро станет отцом, – Розалинда вцепилась в него и сказала:

– Ты вернулся за мной. Я знала, что вернешься. Пожалуйста, больше не оставляй меня. Я этого не вынесу. Думаю, я умру.

Она сказала:

– Возможно, это было суждено. Ты и я.

Она сказала:

– У нас будет сын. Сын и наследник Сигрейвов.

Она сказала:

– Так кто такая Мэй? Я ее знаю?

Вот и все. Ловушка захлопнулась. Механизм пришел в движение. Была история, которую Розалинда рассказывала о них, – элегантная история любви, расцветшее открытие, когда младший брат Сигрейв и переживающая трагедию вдова Сигрейв нашли друг в друге утешение, как часто бывает, – и под ней раскручивалась сложная машинерия. Не то чтобы он ей не верил. (Хотя верил ли?) Не то чтобы он не хотел ее. (Хотя теперь, когда она стала его, хотел ли? Время от времени хотел. Время от времени). Просто что-то не давало покоя. Что-то, что он замечал иногда, между ее медленно смежаемыми веками; что-то в том, как ее ступни с длинными пальцами напоминали ему об обезьянке на рынке в Каире.

В моменты прозрения он подозревал, что она знает, что он знает, что в ней есть что-то большее, чем обещали круглые глаза, но обоим было проще притворяться. Ее привязанность была усыпляющей. Он был Одиссеем для ее Калипсо: искателем приключений, опутанным сетями сладкоголосой нимфы на острове удовольствий. Он был Парисом для ее Елены: прекрасным похитителем прекрасных, опутанных сетями жен. Лучше было не спрашивать, откуда взялась ее привязанность или чего она хотела. Лучше было не вглядываться слишком уж пристально.

После свадьбы – сдержанной лондонской церемонии, спешно проведенной ради возможности заявить, будто Дигби (удачно маленький августовский ребенок) родился раньше срока, – он обнаружил, что его взгляд на нее снова изменился. Она будто слилась с самим Чилкомбом, как краб-отшельник, так что, когда он думал о ней, она была частью дома и всех его ожиданий. Был Чилкомб, и была Розалинда в нем, желающая каких-то вещей, беспокоящаяся об обстановке. Как она спешила приветствовать его с заботой и вопросами, выискивая пальцами плоть на его талии, нажимая, разминая и поднимаясь на цыпочках, так что он чувствовал, как впиваются ее ногти. Полоска крошечных улыбчивых укусов.

Казалось нереальным, что она стала его женой. Чем-то несущественным. Тот факт, что он на ней женат, вдруг всплывал в голове во время турбулентных полетов, когда слабая вероятность собственной смерти вставала перед глазами; но редко до и никогда после. Даже тогда он помнил об этом как о чем-то далеком, ах да, будто когда-то виденном на отдыхе – водопаде, страусе.

Так он и вернулся в Дорсет владельцем Чилкомба, мужем, отцом и хозяином поместья. Он поставил «Мэй» в поле. Снял летный шлем и очки. И прошел петляющей тропинкой вдоль обрыва, обратно к своим обязательствам.

Жарким августовским вечером 1928 года он думает, что стоящий летний день в Англии отчасти искупает ее привычную удручающую погоду. Длинная трава шепчет и сдвигается. Шмель жужжит рядом с ухом.

Выступая на лужайку, он снова видит подготовку к театральной постановке. Двери в Чилкомбе широко распахнуты, Блайз и Бетти с хвостиком в виде крепкого сынишки следят за перемещением мебели, пока Моди борется с коробкой цветочных украшений. Несколько грачей клюют траву, но они взлетают при приближении Уиллоуби, резко взмывая в воздух с деловитым звуком, будто отряхивают дорогой костюм.

Дигби в чем-то желтом и полупрозрачном прыжками несется через лужайку к отцу. За ним следует босая и в светло-вишневом шелковом вечернем платье Миртл, размахивающая коктейльным бокалом, и Кристабель с огромными цимбалами.

– Уиллоуби Сигрейв, брат-беглец, – говорит Миртл, – мы гадали, успеешь ли ты вовремя.

– Я обещал Кристабель, что буду на репетиции, и вот он я, – отвечает он. – Кому-то, возможно, придется напомнить мне, какую роль я играю.

– Ты Антонио, – говорит Кристабель.

– Мы ставим «Бурю» одного товарища по имени Уильям Шекспир, – сообщает Миртл, кружась по лужайке. – Полагаю, ты слышал о нем.

– Всегда держу при себе томик его свежих сочинений, – говорит Уиллоуби. – Не буду спрашивать про цимбалы, поскольку не хочу давать никому повода ими воспользоваться, но хотелось бы знать, почему мой сын одет в колготки.

– Я Ариэль, папа, – говорит Дигби. – Шутливый дух.

– Нельзя давать девочкам наряжать тебя как куклу, Дигби, – говорит Уиллоуби.

– Я сам выбрал костюм, – говорит Дигби.

– Мы можем поторопиться? Пожалуйста, – говорит Кристабель, пускаясь в путь по тропинке между деревьев.

Уиллоуби предлагает Миртл локоть – «Идем?» – и они следуют за детьми.

– Ну и костюм на тебе, Уиллоуби. Это кожаная летная куртка? – говорит Миртл, дружелюбно налетая от ствола дерева по мере продвижения через лес. – Пожалуйста, не проси меня пересказать «Бурю». Я и сама не очень внимательно слушала.

– Кажется, в ней есть волшебник, – отвечает Уиллоуби. Кристабель быстро вышагивает далеко впереди. Дигби пропал из вида.

– Просперо. Он заточен на острове. Это Тарас, – говорит Миртл, передавая бокал Уиллоуби, чтобы он мог сделать глоток. – О, есть еще брат-узурпатор, не помню, как его.

– Старая история.

– Еще есть пьяный комический персонаж. А это уже моя роль. – Миртл искусно кланяется, отчего ее халат распахивается, обнажая голую кожу под ним.

Уиллоуби кидает на ее качающиеся груди благодушный взгляд, каким мог бы оценить детские рисунки.

– Миртл, старушка, ты открываешь мне потрясающее зрелище.

– Не рассказывай жене. Она вышвырнет меня из дома.

Дигби появляется из-за дерева.

– Кого вышвыривают из дома?

– Никого, – говорит Уиллоуби. – Дигби, когда тебе в последний раз подстригали волосы? С лохмами и в колготах уже перебор. Тебе нужно будет привести себя в порядок перед школой, иначе тебя съедят заживо.

– Что значит перебор? – говорит Дигби.

– Ну знаешь, – говорит Уиллоуби. – Чрезмерно. Кричаще.

– Перебор! – громко восклицает Дигби. Его голос отражается от деревьев.

– Клянусь, Дигби, ты первый человек, сказавший в этих лесах что-то громкое, – говорит Миртл.

– Мне нравится быть громким, а вам? – говорит он, а затем бежит за Кристабель и хватает ее за руку.

– Тебе не нужно больше держать Кристабель за руку, – кричит вслед Уиллоуби. – Ты не ребенок. – Он кидает взгляд на Миртл и добавляет: – Мать меня вдрызг избаловала. Я не позволю Розалинде так поступать с ними. Скажи-ка, Перри здесь?

– В отличие от тебя, Перегрин никогда не опаздывает, – говорит Миртл. – Обычно он предпочитает появляться до того, как заметишь его присутствие.

– Он назвал бы это разведкой.

– Даже на ужине в «Беркли»? – говорит Миртл.

– Полковник Дрейк всегда при исполнении, Миртл. Ты не могла не заметить.

Миртл поворачивается к нему.

– И почему полковник Дрейк всегда при исполнении? Сейчас нет войны.

– Всегда где-то идет война, дорогая. Что теперь, Дигби?

– Папа, я спросил Кристабель о моей прическе, и она сказала, что у многих храбрых воинов были длинные волосы.

– Кристабель, Дигби нужно подстричь, и это решено, – громко говорит Уиллоуби. – Никто не едет в школу-интернат с длинными волосами. Никто из тех, кто хочет выжить.

Кристабель останавливается на тропинке и разворачивается. Цимбалы она держит по бокам, будто золотые колеса колесницы.

– Я думала, только женщины беспокоятся о волосах.

– В школе есть правила, – говорит Уиллоуби. – Дигби не должен отличаться от остальных.

– Говорит человек, прибывший на собственном самолете, – говорит Миртл, прихлебывая из бокала.

– Значит, у Дигби должна быть такая же прическа, как у всех остальных мальчиков, иначе его накажут, – говорит Кристабель. – Дурацкое правило.

– Не я их придумал, дорогая, – говорит Уиллоуби.

– Но ты следуешь им, – говорит Кристабель, – и заставляешь Дигби им следовать, а если бы я пошла в школу, и меня бы заставил, вот только мне не разрешено идти в школу, и это тоже дурость.

Кристабель отворачивается и снова ведет их через лес по травянистой дорожке к коттеджу.

– Кристабель, – начинает Уиллоуби, – это всего лишь одна из неизбежных вещей, я… боже правый, что это, черт возьми, такое?

Сцена у домика снова изменилась. Место для представления теперь окружено профессиональным сценическим освещением, заказанным Розалиндой, а перед ним стоят ряды новых складных стульев. Но в центре сцены находится самое удивительное изменение: чилкомбский кит.

Огромные ребра кита были отделены от его туши, очищены от плоти и установлены на земле, чтобы создать сводчатое пространство шесть футов высотой между амбаром и домиком. Они напоминают двойные ряды огромных слоновьих бивней, изгибающихся кверху, будто борта галеона. За ними в вечернем солнце сияет море.

Кости были установлены достаточно далеко друг от друга, чтобы члены труппы могли проходить между или толпиться внутри, как делают сейчас Перри, мистер Брюэр и несколько других, представляя, что они на борту попавшего в шторм корабля в начале «Бури». Дигби и Кристабель пускаются бегом, чтобы присоединиться к ним. Пара пеших туристов в шортах и ботинках для ходьбы замерли на пляже, с озадаченным интересом наблюдая за происходящим.

– Впечатляюще, не так ли? – говорит Миртл Уиллоуби, когда они останавливаются бок о бок, изучая его. – Во время любовных сцен его подсвечивают розовым. Ничто так не говорит о романтике, как мертвый кит.

– Как они умудрились дотащить сюда эти гигантские кости?

– Я не в курсе деталей, но твоя жена одобрила.

Уиллоуби достает портсигар, предлагает его Миртл и хмурится.

– Я слышал что-то об открытом театре за ужином, но и представить не мог это.

– Розалинда надеется, что он привлечет гостей художественной направленности, – говорит Миртл.

– Только не говори мне, что все вы собираетесь остаться, – говорит Уиллоуби. – Всегда оставляй их жаждущими большего – разве не так говорят?

– Не любишь делиться популярностью, да? – говорит Миртл.

Уиллоуби поворачивается к ней с зажатой сигаретой в зубах.

– То же можно сказать и о тебе, дорогая. – Он берется за полы ее свободного халата, запахивает их и обвивает руками ее талию в поисках пояса.

– Как думаешь, что бы сказал психиатр о твоей инфантильной жажде внимания? – спрашивает Миртл, чуть покачиваясь. – Чего-то должно не хватать, не думаешь?

– Мне не нужно внимание, – говорит он, резко затягивая ее пояс и завязывая его бантом. – Все эти представления, в смысле – они подходят детям, но для взрослых это едва ли достойное занятие.

– А чем же таким достойным занят ты? – говорит Миртл. Они примерно одного роста и стоят, глядя друг другу в глаза.

Когда он не отвечает, Миртл поправляет воротник его летной куртки с осторожной нежностью пьяного.

– Я задаю себе тот же вопрос, – говорит она. – Что я делаю? Зачем я это делаю? Почему не могу успокоиться? Так говорит моя мать. Почему ты не можешь успокоиться, Миртл?

– Я делаю то, что от меня ожидают, – говорит Уиллоуби.

– Неужели? – Она щурится.

Он улыбается.

– Нет, полагаю, даже это у меня не выходит. Я делаю очень мало, Миртл, и это от меня тоже ожидают.

В это мгновение Кристабель с цимбалами в руках взбирается на один из новых стульев перед своей труппой и требует:

– Еще раз.

– Мы в этой сцене, – говорит Миртл, направляясь к костям и утягивая за собой Уиллоуби.

Пока актеры репетируют сцену, Кристабель стоит на стуле и периодически бьет цимбалами друг о друга, чтобы изобразить штормящие волны. Звук – яркий металлический шок и последующий мерцающий отзвук.

– Где она достала эти адские штуки? – говорит Уиллоуби, потирая виски.

– У местной труппы Армии Спасения, – отвечает Миртл, прислоняясь к ребру. – Это не единственное, что она у них позаимствовала.

В это мгновение Дигби возникает из амбара.

– Я нашел свою флейту, но потерял крылья.

– Флосси найдет твои крылья, – говорит Кристабель. – Отлично, друзья, раз Ариэль нашел флейту, давайте вернемся к акту второму, сцене первой, когда Ариэль насылает на всех сон зачарованной музыкой.

– У моего сына крылья, – говорит Уиллоуби.

– Дигби выглядит божественно, – говорит Миртл. – Если игнорировать чудовищные звуки, которые он издает на этой флейте, сцена завораживает.

– Очень похоже на визг тормозов, – говорит Перри.

– Дядя Уиллоуби, у мистера Брюэра твои реплики записаны на бумажке, если надо, – говорит Кристабель. – Друзья, по местам.

АНТОНИО (Уиллоуби): Благодарю. Где начало? Здесь? Бла бла надежда бла робеет. Какой мелкий почерк. «Уверен ты, что Фердинанд погиб?»

Входит кит

Август 1928

К концу августа дети Сигрейв скинули старую жизнь, будто змея кожу. Теперь они дикие создания, живущие под светом солнца вместе с дикарями и бесчинствующие в лесу в театральных костюмах. В тех редких случаях, когда они возвращаются в Чилкомб с его прохладными каменными полами, это похоже на спуск в темный пруд. Зелено-черный и замерший.

Теплыми ночами Кристабель, Флосси и Дигби спят в китовых ребрах, ютясь вместе под колючими пледами, делясь украденным печеньем. Это напоминает Кристабель о временах, когда она забирала малыша Дигби из колыбельки и уносила наверх, в свою постель, где читала ему рассказы, и как они спали вповалку, будто стайные животные, делясь теплом. Они просыпаются от шума моря, и когда бегут к краю его сверкающих вод, то находят их нетронутыми, первозданными, рулон синего шелка, развернутый у их ног.

Каждое утро Кристабель смотрит на свои кости с гордостью и облегчением. Она едва их не потеряла. Чем больше разлагался кит, тем чаще появлялись представители местной власти. Они говорили о том, чтобы закопать их или взорвать. Кристабель начала мечтать о том, как оттащит разломанные части кита в море, позволит им уйти на дно, где их хотя бы никто не сможет коснуться. Она знала, что должна найти способ спасти их.

Затем однажды ночью на крыше Чилкомба, поедая булочку и пролистывая записную книжку, она увидела рисунок деревянного Троянского коня, сделанный Дигби, – лошадка на колесах, будто увеличенный слоненок Эдгар, с маленькими человечками внутри – и на соседней странице заметка ее собственным угловатым почерком, отмечающая, что, по словам книги, которую она сейчас читает, «Моби Дика» мистера Мелвилла, короли викингов делали свои троны из бивней нарвалов. Она перевернула страницу, затем замерла и вернулась обратно. Деревянный конь. Бивни. Король.

Она посмотрела в сторону океана. Положила булочку. Взяла карандаш. Нарисовала несколько линий на странице. Округлых линий, как пейзаж, что изгибался над танцовщиками «Русского балета». Между ними она нарисовала танцующих и играющих людей. Затем она вырвала страницу и спешно слезла с крыши, чтобы найти Дигби.

На следующий день она отнесла рисунок Тарасу, который, обрадовавшись их изобретательности («Ах! Подвижный детский ум!»), сделал более подробный набросок, добавив деревянные подпорки, которые должны удерживать китовые кости на месте. Теперь им нужно было лишь одобрение Розалинды. Чтобы заручиться им, идею должен был представить Дигби или взрослые, – принеси ее Кристабель, про надежду можно было забыть. Дети знали, что положиться в таком важном деле на взрослых было рискованно, но опасались, что Дигби могут не принять всерьез, поэтому попросили Тараса предложить Розалинде идею.

Кристабель и Дигби спрятались в гардеробной под лестницей, когда Тарас пришел в дом на ужин, и смогли подслушать, как посреди болтовни между второй и третьей переменой блюд он предложил использовать китовые кости, чтобы построить своего рода театр. Это было до бездыханности волнующе – что кто-то в частной комнате взрослых тайно работал на них. Но слушать, как обсуждалось их предложение, было все равно что следить за тем, как перебрасывают мяч. Оно легонько отскакивало от гостей, развлекая одних, раздражая других и, что особо возмутительно, не привлекая внимания Розалинды, которая вместо этого постоянно спрашивала мнение об эскалопах, поданных с огурцами в сливочном соусе.

Их идею будто отнесло в сторону волнами, и они уже посчитали ее потерянной навсегда, но она вдруг снова всплыла после подачи десерта, когда Филли вдруг пошутила, что им стоит продавать мороженое, если они устроят театр у моря.

– Если мы сделаем что? – спросила Розалинда, и Тарас объяснил «свою» идею с китом снова: только на этот раз с большим энтузиазмом, поскольку ужин включал в себя несколько бутылок вина.

* * *

Удачно совпало, что, когда Тарас говорил о театре во второй раз, Розалинда наслаждалась одним из самых любимых в жизни моментов: кофе по завершении удачного ужина. Все сияли от отличной еды, обласканные и сытые, но еще не уставшие и не готовые к спору. Беседа была пространной, смешной, теплой.

– Постоянный уличный театр? – сказала она.

– Авангардный уличный театр, – сказала Хилли, – созданный художником.

– Моя милая тетушка устраивала смотры на землях своего дома каждый День Империи, – сказала Филли. – Детьми мы маршировали по округе в нарядах Боудикки и Нельсона.

Розалинда вдруг вспомнила, как ходила смотреть «Двенадцатую ночь» под открытым небом в одном сассекском поместье. Это было до войны, во время, теперь для нее потерянное. Какими захватывающими были и элегантная хозяйка дома, и идеальная обстановка: террасная лужайка и ухоженные сады, прогуливающиеся под кедрами гости. Их будто пустили в зачарованное место. Она едва могла припомнить сам спектакль, но помнила звуки благодарных зрителей, сидящих на траве, теплую коллективность, что каким-то образом смешалась с теплотой летнего вечернего неба. Спокойного и благодушного неба, оно наблюдало за человеческой возней – красивой, и в красивом месте, и как редко такое бывало.

– Твоему сыну нравится выступать, – сказала Миртл.

– У Дигби немалый талант, – ответила Розалинда, также припоминая головокружительное чувство, охватившее ее от аплодисментов сыну.

– Дар к притворству – едва ли талант, – сказал Уиллоуби, вставая из-за стола, чтобы отправиться на поиски сигарет. – У него нет будущего на сцене, дорогая.

Розалинда проследила взглядом за уходом Уиллоуби и отпила кофе. Она чувствовала, что каким-то образом настроена против будущего. В ее понимании оно ничем не помогало, только цеплялось слишком крепко за настоящее.

Она посмотрела на Тараса, откинувшегося на стуле. Его воротник был расстегнут, и он не отрывал от нее глаз. Он никогда не заботился о том, чтобы скрывать свой взгляд, и не переживал о столь демонстративном отсутствии морали. Распутин в ее столовой.

– Это ведь не будет уродливо, так? – сказала она. – Я не хочу, чтобы было смешно, чтобы люди смеялись.

– Это будет великолепно, – ответил Тарас. – Кроме того, Хиллари никогда не позволит мне создать что-то уродливое. Она привередлива.

Сидящая сбоку Хилли слабо улыбнулась улыбкой ассистентки, а затем перевела спокойный взгляд на Розалинду.

– Уродливо не будет.

– Значит, решено, – сказала Розалинда. – Создай театр.

Началось: трансформация кита. Проект, номинально возглавляемый Тарасом, но в реальность воплощенный мистером Брюэром и его сетью полезных контактов, начиная со знакомого в совете прихода, который убедил местную пожарную бригаду с хвостом из счастливых деревенских детей привезти свой мотор на пляж, где они морской водой добела обливали кости. Затем мистер Брюэр договорился с деревенскими мужиками – кузнецом и столяром – при помощи Леона и дикарей перенести кости к их новому дому. Там их покрыли лаком и поставили на место.

Кристабель надзирала за этими операциями. Она носила с собой заостренный флагшток, но, хотя ей нравилось держать его и указывать им, ее покинуло малейшее желание использовать его как оружие против животного, которого она стала считать своим подопечным.

Хотя она и написала письмо королю Георгу, дабы сообщить, что переместила кита (упомянутого в предыдущем сообщении) на земли своего семейного поместья, но не смогла заставить себя послать его. Она не была уверена почему. Она не хотела больше заявлять о своих правах на кита; он больше не был завоеванием, он стал чем-то иным. Чем-то лучшим. Она спрятала письмо под кроватью и оставила его там.

Мистер Брюэр и его команда умудрились извлечь огромные челюсти из головы кита с помощью деревенского мясника. Кости были ободраны и очищены, а затем установлены посередине между лесом и домиком, стоя по краям дорожки, что вела к театру подобно триумфальной арке, огромному игольному ушку, через которое требовалось пройти.

Белизна китовых костей привлекала трепещущих крыльями мотыльков и терзаемых голодом лисят, и они были не единственными созданиями, заглянувшими в гости. Каждый год в конце лета Бетти и Моди выносили все чучела животных из Чилкомба проветриться на лужайке денек-другой. Но в этом году Кристабель и Дигби позаимствовали парочку для антуража и декораций. Затем взяли еще, и еще, пока лужайка не обеднела, а театр не превратился в бал таксидермистов, с кавалькадой барсуков, выдр и перепелов, танцующих и дерущихся возле костей, время от времени падающих подобно неуклюжим пьяницам. Одна птица, большая гагарка, была прислонена к крыльцу домика, тогда как несколько крошечных певчих птиц были привязаны к полам цилиндра, который принялся носить Леон. Под их крыльями он прятал сигареты.

Однажды утром Леон берет одну из самых длинных рыбацких веревок, аккуратно ее сворачивает и в одиночку уходит в сторону Сил-Хэд. Охваченная любопытством Кристабель идет следом и находит его на полпути к вершине, стоящего у высокого платана рядом с обрывом. Он перекинул веревку через высокую ветку и привязывает к другому ее концу палку, чтобы сделать тарзанку. Закончив работу, он оборачивается и вручает тарзанку ей с вызовом в глазах.

Кристабель берет ее и отступает. Когда отходить дальше некуда, она делает глубокий вдох и запрыгивает на палку прежде, чем успевает передумать. Она летит мимо Леона, мимо дерева, мимо обрыва; цепляется за тарзанку, которая несет ее вверх по высокой дуге, над морем, которое накатывает и разбивается о скалу в сотне футов внизу. Головокружительное мгновение, когда веревка ослабевает, и она одна висит над океаном, невесомая как птичка, прежде чем качнуться обратно к безопасности.

Первые несколько раз Леон останавливает ее, когда она возвращается на землю, и проверяет веревку, но убедившись, что та надежна, начинает толкать ее, чтобы она качалась еще выше. Каждый раз, когда она проносится мимо, он кладет ладони на ее спину, чтобы подтолкнуть и придать ей скорости. Затем они меняются, чтобы и он попробовал, и так продолжается весь день, они качаются, едва обменявшись и словом.

Однажды ночью дети решают провести военную вечеринку, как индейские храбрецы Дикого Запада.

Кристабель говорит, что индейские храбрецы должны принести жертву. Она приносит с чердака статуэтку богини огня Сехмет, чтобы сложить перед ней костер. В качестве топлива используют плавник, и он быстро загорается, взметая искры между ребер.

Что теперь? – спрашивают они с ожиданием на лицах.

Сперва она надевает мантию Просперо. Затем шнурками привязывает чучело хорька за задние и передние лапки к палке, и дети проходят к костру, чтобы возложить его на огонь. Сначала хорек горит медленно, издавая слабый химический запах, но затем сухие тряпки внутри загораются, и его охватывает пламя.

Кристабель лопаткой раздвигает мерцающий огонь, в середине которого горит хорек. Затем она сообщает, что все они должны перепрыгнуть через жертвенное животное, чтобы доказать, что они воины.

– Я буду первым, – говорит Леон, снимая цилиндр.

– Нет, – говорит Кристабель. – Я хочу.

– Не уверена, что смогу, – говорит Флосси.

– Если подпрыгнешь высоко, то огня даже не коснешься, Флосс, – говорит Дигби, беря ее за руку. – Давай вместе. Ты, я и Криста.

Так они и делают – три держащихся за руки летящих силуэта на фоне яркого огня. Затем следуют дикари, один за другим, и всем им это так нравится, что они сжигают еще одно чучело и прыгают снова.

Иногда, когда другие спят, Кристабель обходит своего кита. В одиноком синем свете ночи это определенно ее кит, каким был, когда она нашла его. Ночи позднего лета безветренные и тихие, серебристое море спокойно в чаше залива.

Когда Кристабель проходит сквозь челюсть, она вспоминает опущенные уголки китовьего рта, его беззащитный глаз. Стоя под его ребрами, она вспоминает, как возлагала руки на внешнюю сторону его тела, а теперь она внутри его тела, в пространстве, созданном его ушедшей жизнью. Когда она поднимает глаза, она видит арки костей над головой на фоне звездного неба – как стропила крыши, как скелет странного нового дома. Что-то, что она создала из прибитого к берегу, нежеланного; что-то созданное из предназначенного ей.

Вырезки, которые дети хранят в журнале

«ДОРСЕТ ДЭЙЛИ ЭХО», АВГУСТ 1928

Любительская постановка «Бури» Шекспира в Чилкомб-Мелл привлекла значительную толпу.

Миссис Розалинда Сигрейв подавала посетителям чай со сливками. Мисс Флоренс Сигрейв дала фортепианный концерт.

«ВЕСТЕРН ДЭЙЛИ ПРЕСС», АВГУСТ 1929

На этой неделе в Чилкомбе, одном из менее известных поместий Дорсета, ставили «Сон в летнюю ночь».

Постановка проходила в структуре, возведенной мистером Тарасом Ковальски из остатков финвала, которую семейство Сигрейв использует в качестве театра. Роль Оберона играл полковник Перегрин Дрейк, вернувшийся из дипломатической миссии в Персии.

На фото изображены мисс Миртл ван дер Верфф, мисс Хиллари Вон и мисс Филиппа Фенвик в костюмах Ипполиты, Титании и Елены, вместе с юным мистером Дигби Сигрейвом в роли Пака и неизвестным участником, надевшим голову осла.

«ЛЕДИ», АВГУСТ 1930

Постоянные читатели знают, как мы радуемся художественным трудам молодых людей, поэтому с большим удовольствием смотрели «Бурю» в Чилкомбе, где Ариэля играл девятилетний Дигби Сигрейв, наследник этого поместья в Дорсете.

Его гордая мать, миссис Розалинда Сигрейв, была в первом ряду, и не напрасно, ведь у ее сына природная чувствительность. Миссис Сигрейв надеется, что одна из драматических работ мистера Ноэла Кауарда будет добавлена в репертуар новоиспеченного театра.

Юный мистер Дигби, посещающий школу Шерборн, поспешил сообщить нам, что считает свою кузину, мисс Кристин Сигрейв, 14 лет, «мозгами» их постановки. Тем не менее мы подозреваем, что присутствие художника мистера Тараса Ковальски может объяснить более занимательные драматические решения.

«ЮЖНЫЙ ТАЙМС», АВГУСТ 1931

Театральные представления Чилкомба этим летом включали постановку «Меры за меру» в удивительном «театре китового уса» вместе с отрывками «Мещанина во дворянстве» Мольера.

Последний играли на языке оригинала на лужайке поместья. Дети Сигрейв великолепно говорят по-французски благодаря усилиям их гувернантки, мадемуазель Эрнестины Обер, которая сопровождает их в поездки на свою родину.

Гостей также угощали разнообразными французскими «vol au vents»[35], поданными «en plein air»[36], что едва ли было омрачено суровой погодой.

«ТАТЛЕР», АВГУСТ 1932

На этой неделе все взоры были обращены на авангардного художника Тараса Ковальски и его новоиспеченную жену Хиллари Ковальски, урожденную Вон, вернувшихся в Англию после медового месяца, проведенного ослепительно даже среди самых устойчивых к ослеплению элементов нью-йоркского общества.

Популярные молодожены провели некоторое время в Дорсете, прежде чем отправиться в артистичное убежище в Сент-Айвс.

К величайшему сожалению, среди привычного общества Южного побережья отсутствовала Филиппа Фенвик, по слухам, отдыхающая в Швейцарии. Желаем ей всего наилучшего.

«ДЭЙЛИ ЭКСПРЕСС», АВГУСТ 1933

Мисс Кристабель Сигрейв после года на континенте вернулась для посещения Бала королевы Шарлотты.

Спортивная дебютантка, столь же ловкая на лыжных склонах Европы, сколь верхом в компании гончих, без сомнений, привлекла взгляды многих потенциальных поклонников.

Но мисс Сигрейв сообщила нашему репортеру, что пропустит большую часть сезона, поскольку планирует принять руководство постановкой «Макбета» в семейном уличном театре. Вперед!

На фотографии изображен Его Королевское Высочество принц Георг, прибывающий на бал королевы Шарлотты. Подробные детали королевских передвижений на странице 4.

«ВУМАНЗ ДЖОРНАЛ», АВГУСТ 1934

Золотые солнечные деньки подходят к концу, и это означает одно – путешествие в Дорсетшир, где Дигби Сигрейв занял главное место на сцене Театра Китового уса в роли пленительного Генриха V.

Его кузина Кристабель Сигрейв недавно вернулась из школы для молодых леди в Швейцарии. Всегда свежая миссис Розалинда Сигрейв, только вернувшаяся после выступления мужа в Каусе, сообщила нам, что Кристабель обожает заграницу.

«ДЭЙЛИ МЭЙЛ», АВГУСТ 1935

Наш критик был несколько ошеломлен необычной постановкой «Юлия Цезаря» Шекспира в Театре Китового уса в Дорсете, где Цезаря играла мисс Кристабель Сигрейв, молодая женщина из известной местной семьи.

Тем не менее фон в виде закатного солнца над океаном был достаточно живописным, чтобы перекрыть любые незрелые ошибки театральной оценки.

«ТАЙМС», АВГУСТ 1936

Испанская политическая ситуация нашла свое отражение в постановке «Ромео и Джульетты», в которой Ромео был изображен членом Интербригады.

Любительская постановка в Дорсете представила всю труппу в современных костюмах сообразно текущему тренду по модернизации страдфордского барда.

Дигби Сигрейв, 15 лет, очаровательный Ромео, сообщил нашему репортеру, что был вдохновлен британскими волонтерами, присоединившимися к битве за Испанию. Он добавил, что надеется занять место в Кембридже наряду со следованием театральным амбициям.

Постановка также включала элементы танца, напомнившие экспериментальные работы мистера У. Х. Одена для «Группового театра», под храбрым аккомпанементом мисс Флоренс Сигрейв на пианино и цимбалах.

«ЮЖНЫЙ ТАЙМС», АВГУСТ 1937

Меньшая толпа, чем в прежние годы, посетила летнюю постановку в Чилкомбе.

Труппа «Антония и Клеопатры» боролась с непрекращающимися ливнями, но также, возможно, и с притяжением комедийного фильма «О, мистер Портер!», привлекшего рекордное число зрителей в «Плаза-Синема» Дорчестера.

«ДОРСЕТ ДЭЙЛИ ЭХО», АВГУСТ 1938

Работа над новым пирсом Веймута началась после решения судей о победителе среди проектов, представленных на архитектурный конкурс.

Летние посетители могли насладиться зрелищем закладки основания достопримечательности.

Дальше по побережью посетителей развлекала постановка «Все хорошо, что хорошо кончается» в поместье Чилкомб.

Акт третий

1939–1941

Вечеринки

Октябрь 1939

Розалинда распахивает входную дверь так широко, как только возможно, и дом вдыхает: поток ветра стремительно пробегает по холлам; огонь в каминах служебных помещений вскипает ему навстречу, и пламя свечей подпрыгивает и дрожит – жадными, обогащенными кислородом движениями, что отражаются в танцующих искрах на серебряных подносах с коктейлями и рамках фотографий, стоящих на рояле, и на самом рояле, черном и блестящем, как оникс.

Розалинда, стоящая в дверях, представляет себя стоящей в дверях. Узкий силуэт на фоне горящего прямоугольника. Она поправляет лисью накидку; ждет. Они едут. Газуют к ней в своих дорогих машинах, фары, будто факелы, прокладывают путь сквозь вечернюю тьму.

Темнеет все раньше и раньше. Днем осеннее солнце низкое и щедрое, округа горит от деревьев в янтаре, умбре и охре. Деревья на землях поместья стоят гордо по мере того, как меняют цвет, будто люди с высоко поднятой головой перед расстрельной командой. Но когда солнце падает за горизонт, холод настигает внезапно и очень быстро.

Напольные часы в Дубовом зале отбивают час. Скоро прибудут гости Розалинды, и она проведет свой прием. Ее приемы не прекратились. Пока нет. Но вот выходит мистер Брюэр с замечанием, что они должны задернуть светонепроницаемые шторы, потому что дом снова светится и становится целью.

– Знаю, мистер Брюэр. Я всего лишь хотела, чтобы все увидели Чилкомб какой он есть. Мы ужасно много действий предприняли, чтобы спрятаться от немецких бомбардировщиков, когда их не видно и не слышно.

– Лучше перебдеть, миссис Сигрейв.

– Упаковочная лента на окнах настолько уродлива, что одним своим видом отпугнет любые силы вторжения.

– Я задерну шторы, миссис Сигрейв.

– Через минуту. – Потому что приближается машина, прибывают ее гости. Она должна держать в руке сигарету. – Уиллоуби!

Уиллоуби, развалившись на кресле в гостиной, покачивает виски в стакане. Он наблюдает, как Моди опорожняет гремящий совок углей в камин, с парящим шипением гася пламя, раздувает его парой мехов, пока оно снова не разгорается. Уиллоуби слышит легкий вздох раздражения с каждым вздохом мехов. У Моди дар к оживлению неоживленного, она вынуждает орудия своего труда говорить за себя. Она так и не научилась отстраняться, подобно другим слугам, даже после двадцати лет работы в доме. Она всегда присутствует, привлекает взгляд.

В углу комнаты на граммофоне крутится джазовая пластинка, повторяя скрипучие сентиментальные песни. Неподалеку крутится Флосси, оттачивая шаги танца и поглядывая в зал на прибывающих гостей. Она одета в вышитое розовое платье на два размера меньше нужного. Уиллоуби задумывается, специально ли Розалинда плохо одевает бедняжку, или ее наряды – нечаянное столкновение между любовью девятнадцатилетней Флосси к пастушьему дирндлю и верой ее матери в то, что женщина должна быть обернута в одежду так же туго, как подарок из «Харродс».

Уиллоуби вытягивает ноги, закидывает их на табуреточку. Ему никогда не нравилось начало вечеринок.

– Мне никогда не нравилось начало вечеринок, – говорит он, когда жена снова зовет его по имени. – Скучные упражнения в обязательствах. Моди, тебе нравится начало вечеринок?

– Я никогда не бывала на вечеринке, мистер Уиллоуби, сэр, – отвечает она.

– Лгунья. Конечно, бывала. Даже в унылых романах Гарди деревенские иногда ходят по вечеринкам. Провозглашают сидром тосты. Распевают песни об ухаживаниях, которые прерывает жестокая судьба, разбивающая надежды.

– Никогда не бывала на вечеринках вашего сорта, мистер Уиллоуби.

– Они переоценены. Тебе бы не понравилось, – говорит он, ероша волосы. – Моди, прости, – я не в лучшем настроении. Сегодня я ездил в Винчестер предложить службу своей стране, но мне велели отправляться домой. Предложили лучше организовать силы местной самообороны.

– Бетти сказала мне, что носит в кармане фартука перечницу для защиты от гуннов, – говорит Моди. – Ей бы не помешала некоторая организация.

– Спасибо, Моди.

– Вы стали слишком стары для сражений, мистер Уиллоуби?

– Не дождетесь, черт возьми! Мне еще нет пятидесяти – до следующего месяца. Перри просто нужно замолвить словечко. Он и о Дигби позаботится. Не могла бы ты дойти до буфета и найти виски?

– Мастер Дигби не создан для сражений.

– Когда дело доходит до войны, выбирать не приходится. Он будет делать, что должен. – В своем голосе Уиллоуби слышит обескураживающее эхо отца. Он понимает вдруг, что не может смотреть на Моди, и вместо этого опускает глаза к коленям, будто ожидая увидеть там газету, тогда как рука без стакана оказалась поднятой с растопыренными пальцами, будто в жесте, говорящем, что все уже было устроено.

С прибытием каждого гостя сквозь дом проносится сквозняк, беспокоящий огонь в каминах, отчего они издают звук, будто флаги, полощущиеся на ветру. Флосси, зависшая в дверях, рапортует:

– Каннингемы прибыли. Ее платье прекрасно.

Уиллоуби протягивает стакан Моди.

– Еще немного.

– У нее в шляпе белое перо, – продолжает Флосси. – Как думаешь, это радикальное заявление?

– Друзья твоей матери часто обозначают свои чувства головными уборами, – говорит Уиллоуби.

– Они поженились в Венеции в прошлом месяце, – говорит Флосси.

– Речь о том, кого обнаружили в Грин-парке со стражником? Полагаю, они пришли к какому-то соглашению.

Флосси поправляет колье:

– Криста говорит, что богачи после брака никогда не смотрят друг на друга.

– Если могут себе это позволить, – говорит Уиллоуби, кидая взгляд на роскошную фотографию жены на журнальном столике. – Перри не показывался?

– Пока нет, – говорит Флосси. – Прибывает джентльмен постарше в дождевике. Возможно, это тот самый польский журналист в изгнании. Мама говорит, он видел неописуемые ужасы.

– Твоя мать много говорит. Часто. Снова и снова.

– Он кажется измученным.

– Почему бы тебе не представиться ему, Флосс? Подбодришь его.

– Возможно.

– Вполне вероятно, это твоя последняя вечеринка на какое-то время, – говорит Уиллоуби. – Лучше бы тебе ею сполна насладиться. Хочешь выпить?

– Нет, благодарю. А вот и Перри.

Флосси бросается к зеркалу над камином. Последние несколько часов она провела, сидя перед зеркалом на чердаке, пока мрачная Моди безуспешно пыталась завить ей волосы парой горячих щипцов. Обычно этим занимается Бетти, но им не хватает персонала на кухне, поэтому задача перешла к Моди. Флосси пришлось наблюдать, как ее отражение раз за разом морщилось, когда шипящие щипцы жгли ей волосы; как лицо морщилось смущенной улыбкой, будто пытаясь отодвинуться.

Она смотрит на волосы. Какие-то кусочки торчат наружу странным образом, будто человек, неуверенно показывающий дорогу. Мама всегда велит ей заправлять их за уши, но Флосси в курсе, что те немного торчат, и потому предпочитает прятать их. В этом, как и во многом другом, она ощущает свое существование серией неудовлетворительных сокрытий, каждое из которых открывает что-то иное, что показывать не стоило бы. Заправить волосы – приоткрыть торчащие уши. Подчеркнуть талию – привлечь внимание к широким бедрам. Похвастать лодыжками – значит обнажить крепкие икры. Все это – серия ложных выпадов и введения в заблуждение, когда она выступает одновременно волшебником с разноцветными платками и ассистенткой, с застывшей улыбкой держащей за шкирку белого кролика, а еще почему-то самим бессильно свисающим кроликом; и все это вызывает у нее непроходящую тревогу, что она разошлась с собой, что голуби разлетелись из шляпы.

Неловкости Флосси ничуть не помогает привычка Розалинды раздражать самые болезненные моменты дочери.

– Вес у тебя с отцовской стороны, – с жалостью сообщает Розалинда, когда бы ни увидела, что у Флосси проблемы с застегиванием платья.

Или даже:

– Выглядишь прелестно, дорогая. Представь, насколько прелестнее ты будешь выглядеть, когда избавишься от детского жирка.

Колючие ремарки, которые Флосси должна молча усваивать, так же, как горничные сохраняют молчание, когда пытаются придать ей приличный вид и быстро вдыхают, натягивая на нее пояс для чулок. Ее внешность кажется вопросом постоянных усилий – со всех сторон. Неудивительно, что от одежды у нее остаются раздраженные следы.

В зеркале гостиной ее лицо блестит от напряжения. Возможно, было бы лучше, надень она этим вечером недавно выданный противогаз. За плечом возникает Кристабель, по-ястребиному не мигая.

– Криста. Ты меня испугала, – говорит Флосси. – Приехали Каннингемы и тревожный журналист. Не слишком подходящий кандидат для моей продолжающейся охоты за мужем.

– Попрошайки не выбирают, – говорит Кристабель, по-прежнему не мигая. У нее пустой критический взгляд, каким дети оценивают других детей при первой встрече, невоспитанный и безучастный. Ее волосы не завиты. Они ровные и обрезанные у подбородка. На ней платье с тонкими бретелями, которое раньше принадлежало Розалинде, а на ней не сидит и ей не идет. Широкие плечи ссутулены, будто гости застали ее в ночной рубашке. Она хмуро смотрит на Флосси.

– Ты закончила возиться?

– Я не возилась. Я расстраивалась от своего отражения, – отвечает Флосси.

– У меня никогда не хватало времени на зеркала, – говорит Кристабель. – Вы с матерью вечно в них глядитесь. И зачем? Ничего же не изменится за один миг.

Будто призванная волшебством, стуча высокими каблуками по полу, в дверях появляется Розалинда в струящемся платье королевского пурпура.

– Цзынь-цзынь, – радостно говорит она, поднимая бокал в тосте кому-то другому. – Девочки, почему вы тут прячетесь? Я пригласила множество очаровательных молодых людей. Такие бравые в новой форме. – Она яркая, сильно надушенная: ногти накрашены, волосы уложены.

– Я оценивала волосы, – говорит Флосси.

– Им ничем не помочь, – говорит ее мать. – Пойдем общаться. Та писательница-коммунистка, которая тебе нравится, – она пришла со своей компаньонкой, которая носит брюки и удобные туфли. Лесбиянки.

– Ты всегда говоришь это слово, будто держишь его щипцами, – говорит Кристабель. – Все знают, кто они, включая тебя.

Розалинда отмахивается.

– Люди все время меняют свое мнение. Я не удивлюсь, если они вскоре вступят в самооборону. Они довольно угрожающие.

– Я могу к ним присоединиться, – говорит Кристабель. – Исполню свой долг.

– Отличная идея, дорогая. Ты могла бы вступить в ЖВС[37] или что-то вроде этого. Может, найдешь там приятеля, – говорит Розалинда, отпивая из бокала. – Так, Флосси, маленький совет – держись подальше от десерта. Единственные женщины, которым можно есть сладкое, – те, по которым никогда не скажешь, что они его едят. Тогда это кажется очаровательным. Но если выглядишь так, будто регулярно их пожираешь, практически каждый час, это уже не очаровательно, это отсутствие дисциплины.

– А сладкое есть? – спрашивает Кристабель, направляясь к дверям. – Я съем его до ужина. Я предпочту десерт приятелю. Мужчин в ЖВС все равно немного. Что, по твоему мнению, значит «Ж»?

– Я знаю, что значит «Ж», – говорит Розалинда. – Где мой муж? У него мои сигареты.

– Я здесь, и у меня их нет, – говорит Уиллоуби, голос из глубин кресла.

Флосси оборачивается к зеркалу, надувает щеки, затем поворачивается к матери и чуть заметно клоунски пожимает плечами. Розалинда поднимает тонкие брови и выходит из гостиной. Флосси поднимает руки и задумчиво хлопает себя по щекам – воздушным шарикам, прислушиваясь к тихому барабанчатому звуку, затем медленно выдавливает воздух.

Кристабель поглощает тарталетку с патокой, яблочный пирог, крыжовенный кисель, затем принимается бродить по залам подобно животному в зоопарке. На вечеринке присутствует молодой человек из соседнего поместья. Молодой человек, с которым она на предыдущей вечеринке говорила о книгах. Молодой человек, на появление которого она надеялась, потому что хотела поговорить с ним за ужином, – факт, от которого она сгорает со стыда, чувствует себя настолько смешной, что едва не выбегает из дома и не бросается со скалы. Усилием воли она заставляет себя сесть рядом с ним и прожигает взглядом приборы, один за другим поедая засахаренные мускатные виноградины. Она выдавливает беседу из себя короткими вспышками. Упоминает свой театр. Упоминает фашизм. Короткие пулеметные очереди усилий.

Ее охватывает осторожный оптимизм относительно его интереса к ее мнению, хотя она и ловит себя постоянно на попытках спрятать руки в несуществующих карманах и каких-то бесполезных загребающих жестах. Он даже уговаривает ее на танец после ужина, и, к счастью, она не слишком над ним возвышается. Затем, когда она засматривается его смеющимся лицом в свете свечей, он упоминает – вскользь – женское имя. Он упоминает – вскользь – помолвку.

Разочарование знакомо. Получив это укрепляющее лекарство («Знаю, что ты не из тех, у кого брак в фаворе, но, надеюсь, мысль о нем тебя не сильно отвратит, Криста, старушка»), не остается ничего иного, как опрокинуть его одним глотком («Не глупи, Ральф. Я за вас обоих безумно рада») и снова натянуть выражение беззаботного безразличия. Какая она безупречная. Как привычна она к этому становится. Кажется, что иного и быть не может.

Почему же другие молодые женщины считаются достойными романтического внимания, тогда как она – ну что ж. Теперь ей двадцать три. Возможно, и думать об этом не стоит. Это язык, выучить который ей не суждено. Писательница-коммунистка и ее компаньонка в брюках идут к ней, без сомнения с намерением обсудить тирана Франко и ситуацию в Испании, но она вдруг не в силах вести беседы. Она выходит из дома, идет на лужайку.

Она складывает руки – в тонком платье холодно – и поднимает глаза к небу. Она даже не уверена, что хочет романтических отношений. Определенно не таких, для которых нужно втискивать ноги в неудобные туфли, как уродливым сестрам Золушки, и стоять у стенки в ожидании предложения. Она не может вынести ожидания. Это наполняет ее таким бешенством, что непритязательная болтовня становится невозможной. Болтовня! Даже это слово выводит из себя. Предлагать безобидные кусочки беседы холостякам, будто они младенцы, которым нужно мелко рубить пищу. Должен же быть какой-то другой путь, более честный путь, без этого угодничанья.

Обычно она едва думает об этом или, вернее, думает в основном в разрезе отношений в пьесах, как между Клеопатрой и Марком Антонием, которые много увлекательней. Но затем ее мачеха устроит одну из своих вечеринок, и Кристабель выкатят и представят как предмет мебели, выставленный на аукцион.

Ее участие обусловлено в основном извращенным желанием доказать неправоту Розалинды в уверенности, что никто не найдет ее привлекательной, а еще смутным ощущением, что будет полезно иметь собеседника, сопровождающего для такого рода мероприятий, чтобы не приходилось проводить вечер, переживая отказы. Но действительно стать чьей-то женой, отказаться от своего имени и дома, от своего театра – это всегда казалось ей своего рода уходом со сцены.

Кроме того, газеты уверяют, что скоро будет поток военных свадеб, когда молодые пары будут жениться перед расставанием, поэтому всех доступных мужчин, скорее всего, разберут. Война, скорее всего, будет принимать за них большинство решений, и в этом, если ни в чем другом, она находит почти облегчение.

Дигби, широким шагом приближаясь к ней по лужайке – восемнадцатилетний и стройный в вечернем костюме, – говорит:

– Выглядишь угрюмой, подруга.

– Вечеринки, Дигс, – говорит она.

– Знаю, Криста. Ты их не выносишь.

– Как ты их можешь выносить?

– Всегда найдется кто-то поболтать. Люди обычно интересные, не думаешь? А когда я устаю от людей, то отправляюсь на поиски тебя.

– У тебя это выходит намного лучше, чем у меня, – говорит она. – Как бы мне хотелось, чтобы все ушли, Дигс.

– Скоро уйдут.

– Какое счастье, у меня есть ты, – говорит она, беря его под локоть.

Он смотрит на нее.

– Выйдем на крышу покурить?

Они заходят в дом и направляются на чердак, где Кристабель и Флосси по-прежнему ютятся в тесной спальне на двух односпальных кроватях. Давящие полосатые обои теперь скрыты за блестящими постерами художественных выставок, устроенных Миртл, и вручную нарисованных плакатов, рекламирующих постановки в Театре Китового уса. Плюшевый слоненок служит импровизированным письменным столом – на его спине громоздятся книги, а под животом спрятана табуреточка, богиня Сехмет прислонилась к стеклянной пепельнице на подоконнике. Дигби, как будущий наследник, спит в спальне пороскошнее, этажом ниже, когда возвращается из школы, обучение в которой сравнивает с заключением в лондонском Тауэре в ожидании казни.

Кристабель хватает с пола шерстяной джемпер и натягивает поверх платья, затем сбрасывает туфли в угоду паре старых парусиновых кед Дигби. Они вылезают из окна и взбираются по мшистой черепице к трубам, где их ждут сигареты и фляжка. Окружающие холмы непроглядно черны. Не видно ни единого огонька.

– Криста, – говорит Дигби, прикуривая ее сигарету, – я должен сказать тебе кое-что. Я собираюсь уйти. Возможно, этой ночью.

– Что ты имеешь в виду? Куда уйти?

– Я хочу вступить в армию.

– В армию? Но дядя Уиллоуби…

– Я знаю. Отец хочет, чтобы я вступил в ВВС. Но он любит аэропланы, а я нет. Я хочу быть обычным солдатом, как парни в деревне. Как обычный человек.

– Твоя мать сказала бы, что ты не обычный человек.

– Но я мог бы быть, ты не считаешь? Я упустил шанс вступить в бой с фашизмом в Испании. Не хочу упустить этот. – Он неожиданно улыбается ей, широко и радостно, будто говорит о вечеринках, не о войне.

– Черт возьми, Дигс. – Она жадно затягивается сигаретой, обнимает его рукой и притягивает к себе. Мысль о том, что Дигби отправится в армию, заставляет живот сжиматься от страха. Она чувствует тонкие кости его плеч, беспокойство под его кожей. Он может быть достаточно взрослым для военной службы, но для нее он по-прежнему непоседливый, возбудимый мальчишка, чьи тощие ноги тычутся в ее. Она говорит:

– Я не думаю, что эта война будет похожа на войну в Испании. Ты никогда не мог меня побороть на дуэли, не то что немцев.

– Я многих солдат играл на сцене, – говорит он, беря ее ладонь в свою перед тем, как продекламировать: – «Когда ж нагрянет ураган войны, должны вы подражать повадке тигра!»[38]

– Это не спектакль. Почему бы тебе не заняться чем-то поближе к дому?

– Мне вызваться добровольцем развлекать полки в Дорчестере?

– Нет, что-то менее…

– Менее похожее на войну? – он смеется. – Криста, ты лучше остальных должна знать, что мы не выбираем свои битвы.

Кристабель щелчком сбрасывает пепел с сигареты.

– Я видела нацистов. Я рассказывала тебе, какие они.

– Ты также говорила мне, что мы прошли ту точку, когда могли остановить Гитлера, рассуждая о нем. Ты говорила мне, что нацизм делает пацифизм невозможным. Ты всегда ясно давала мне знать, что я должен тебя слушаться.

Кристабель рычит.

– Я просто не могу оставаться здесь, – говорит Дигби.

– Почему нет? – говорит она. – Я остаюсь.

– Не лукавь, Криста, – отвечает он, – ты каждый год отправляешься кататься на лыжах в Австрию.

– Потому, что должна проводить остальное время здесь, с твоей матерью, – говорит Криста резче, чем хочет.

– Ты могла бы жить где-то еще, – говорит Дигби через мгновение. – Отец помог бы тебе с этим, я уверен.

– А театр будет работать сам по себе?

Дигби кидает взгляд над деревьями в сторону береговой линии.

– Посмотри туда, – говорит он, – я не знаю, что со всем этим будет. Но я знаю, что хочу уйти. – Он замолкает, затем добавляет тоном полегче. – Кроме того, отец всегда говорит мне, что я слишком похож на мать. Слишком склонен к драме. Возможно, я смогу показать ему, что это не так. Он уважает военных.

– Он не будет уважать тебя за глупость.

Они мгновение сидят в тишине. Шум вечеринки продолжается под ними.

Кристабель говорит:

– Прости, Дигс. Ты уже принял решение?

Он склоняет голову ей на плечо.

– Принял. Мне тоже жаль. Ты сердишься, не так ли?

– Пытаюсь не сердиться. Только попробуй не писать мне каждый чертов день.

– Каждый день. – Через паузу Дигби добавляет: – Не думал, что ты чего-либо боишься.

– Как ты смеешь. Я не боюсь.

– Тогда ты не должна бояться за меня.

– Не буду, черт возьми, – говорит Кристабель, выдыхая дым и отвлеченно гладя его по голове.

Где-то в доме внизу кто-то начинает пьяно петь «Землю надежды и славы».

Флосси внизу никак не может найти возможность включить себя в вечер. Куда бы она ни повернулась, везде закрытые группы. Она растратила все вступительные разговорные кусочки. Волосы болят. Ее не приглашали на танцы. Она хотела бы сыграть на рояле, но этому мешают люди. Вокруг идет вечеринка – без нее.

Она бредет по Дубовому залу, когда напольные часы отбивают полночь, и видит сквозь щель в двери, что Уиллоуби по-прежнему развалившись сидит у камина в гостиной. Огонь потух до оранжевого румянца между углей. Мужчины в вечерних костюмах опираются на каминную полку с бокалами портвейна и сигарами. Флосси замирает на мгновение, вслушиваясь в шифрованное бормотанье разговора джентльменов: вещи, о которых говорят только в определенных кругах, вещи, о которых говорят только завуалированным, иносказательным образом.

Она представляет, как откроет дверь и присоединится к ним. Но она знает, что даже вид ее – молодой женщины – заставит голоса смолкнуть и убраться подобно подъемным мостам. Ее примут с ироничным, шутливым почтением («Ах, юная дева Сигрейв явилась облагодетельствовать нас своим присутствием»), но затем разговорные намеки станут еще менее понятными, пока не станут сплошным подтекстом. Ей никогда не услышать, что они на самом деле имеют в виду. Она никогда не услышит, о чем они говорят без женщин.

А так, подслушивая у двери, она может полууслышать разговор, кружащийся с сигарным дымом, хотя и тяжело понять, кто говорит и что. Вот Перри, она почти уверена, отпускает пренебрежительное замечание о французской армии. А вот Уиллоуби, конечно, говорит, что единственное, на что можно положиться во Франции, – это славные дамы из кафе «Голубой фонарь» в Гавре, нет, эти дружелюбные мадемуазели никогда не теряют головы, несмотря на общенародную приязнь к гильотине.

Смех. Звон бокалов. Скрежет и шипение зажженной спички.

Перри, снова:

– Удивительно недальновидно сносить головы правителям.

Уиллоуби:

– Они довольно короткорукие, французы.

Теперь кто-то другой, с громовым голосом:

– Нельзя не благодарить за разделяющую нас воду, так? Честно говоря, будь я фюрером, меня бы тоже мучил соблазн вторгнуться к ним.

Затем кто-то еще, такой же громогласный:

– Попроси Уиллоуби отвезти тебя в гости на своем летном аппарате.

Сердитый голос постарше:

– Все закончится к Рождеству. Не могу поверить, что немцы собрали армию. Мой сын уверяет, что те танки, которые они показывали на параде, сделаны из картона. Это правда, Перегрин?

– Ничуть, – отвечает Перри, так же ровно, как всегда, не человек, а уровень.

Уиллоуби добавляет:

– Кристабель видела нацистские парады, когда была в Европе.

– Неужто?

– Она была в ужасе от происходящего там.

Снова сердитый:

– Чертовски жаль, что мы потеряли Дэвида из-за той ужасной американской авантюристки – Уоллис или как ее там звать, – он бы мог нас укрепить.

– Уоллис Симпсон. Слышал, что она в Шанхае выучилась паре трюков, что сделали бедного парня недееспособным.

– После двух браков она бы выучила побольше пары трюков.

Смех, смех. Сиропное хлюпанье портвейном. Восклицания «до дна!».

– У баварцев есть хребет. С этим не поспоришь. У них есть право отстраивать свою страну.

– А ты бы что делал? Учитывая угрозу с востока.

– Не поспоришь. Вопрос национальной гордости.

Громогласный голос:

– Нас всех к этой точке привела алчность. Чистая алчность. Всегда была еврейской слабостью.

– Но ты читал эту статью в «Таймс» сегодня утром?

Гул голосов. Симпозиум. Командный пункт.

Затем Перри, с уверенным спокойствием:

– Хотя надежда на лучшее всегда остается, я считаю, что самой важной проблемой остается наша вера в то, что наши противники будут играть по-честному. Эта вера существует даже в среде разведки, которую мы сократили до опасного состояния. Я не уверен, что эта вера все еще имеет право на существование. Джентльмены, это будет не джентльменская война. Посмотрите на Гернику – исключительно гражданскую цель. Честно говоря, я не уверен, что мы оставили себе время на…

Вдруг Розалинда проскальзывает мимо Флосси и распахивает дверь гостиной, взмахами рук разгоняя сигарный дым и восклицая:

– Вот где вы все. Мы же, конечно, не закончили танцевать?

Д – К

19 октября 1939

Кент

Дражайшая Криста,

Удивительно легко записаться на убийство людей. Или на собственную смерть, полагаю. Три поездки на поезде, несколько уколов, странные полчаса, когда мне осматривали зубы, и вот я стал рядовым в Британской армии. Рядовой Сигрейв, Второй батальон, Гвардейский гренадерский полк.

Человек в призывном пункте пораженно спросил:

– Дигби Сигрейв? Мальчишка Уиллоуби?

И я не мог не вспомнить то стихотворение Одена, что нам так нравилось в школе: «Достойным их имен ты должен стать, и задавать вопросы бесполезно».

Я ответил тоном леди Брэкнелл[39]:

– В жизни о нем не слышал.

Теперь я в тренировочных бараках с вещмешком (тяжелым) и формой (колючей) вместе с еще сотней парней, шутящих о том, сколько нам еще осталось прожить. Странным образом напоминает школу.

Мое появление заметил сержант-шотландец, который обрушил на меня поток грязной ругани, которая – в грубом переводе – сообщила мне, что я слишком похож на милую юную мисс, чтобы принести кому-либо пользу, и мне стоило бы привыкнуть к чистке отхожих мест, потому что на большее я не способен. Это было великолепно. Как стоять посреди бури.

Что я видел из окна поезда, и что могло бы понравиться тебе: овчарка прыгала через высокий забор, поджав в полете ноги. Комки закопченного пара из паровоза висели меж деревьев, как попавшие в ловушку облака. Гуси, летящие косяком наравне с поездом. Пожилой джентльмен в саду за домом строил бомбоубежище возле грядки. Мужчины в форме, стоящие на платформах станций подле ожидающих прощания семей. Несколько осунувшиеся женщины. Дети с широко распахнутыми глазами, будто знающие, что что-то происходит, но не уверенные что.

Я заметил курящего в одиночестве мужчину во флотской форме, и задумался, почему никто не пришел проводить его. Надеюсь, он найдет друзей в море. Проезжать мимо них было подобно путешествию мимо удивительной живой картины. Все разодеты в костюмы, готовы выйти на сцену. Интересно, где мы будем, когда упадет занавес.

Полагаю, довольно печально, что я сейчас не в Кембридже. Комната в колледже с газовым огнем для тостов. Беседы с родственными душами. Думаю, та версия Дигби счастлива. Но вот я в кровати армейского лагеря, лежу на соломенной подушке, пишу тебе, и, похоже, этот Дигби тоже счастлив. Ç’est la vie![40]

На соседней кровати лежит потрясающий парень из Халла по имени Гроувс. Мы сразу же подружились и вскоре уже говорили о насущной необходимости национализации угольной промышленности. Все мужчины в его семье работали в шахтах. Он был довольно удивлен, обнаружив, что я что-то об этом знаю.

Здесь, как я и надеялся, среди обычных солдат присутствует истинный эгалитаризм. Моя новая форма – возможно, лучший костюм из ношенных мной. Когда мы с Гроувсом идем в местный паб, владелец приветствует меня так же дружелюбно, как и Гроувса. Нет этой почтительной глупости, которую получаешь, когда одеваешься официально.

Напиши мне скорее. До смерти хочу узнать, как был воспринят мой отъезд. Надеюсь, Флосси не слишком расстроилась. Передай, что я ужасно по ней скучаю, и мне очень жаль, что пришлось ускользнуть без должного прощания. Но как же великолепно было сделать то, чего от меня не ожидали.

Завтра мы будем тренироваться в убийстве мешков с песком. Если это все, что могут предложить нам немцы, я не сомневаюсь, что вернусь домой к Рождеству. Гроувс считает, что нас, скорее всего, в промежутке отошлют во Францию.

Куда бы мы ни отправились, я всегда буду —

Твой,

Рядовой Дигби Сигрейв

P.S. Я одолжил Гроувсу твой томик «Как зелена была моя долина». Он за ней присмотрит, уверен.

К – Д

23 октября 1939

Дорсет

Дорогой Дигби,

Какие сцены разыгрались после твоего отъезда! Великолепная загородная драма. Твой отец был в бешенстве, а сейчас погрузился в винный подвал, прокладывая путь сквозь редчайшие свои вина. Твоя мать, после грандиозных греческих трагичных стенаний объявила, что в следующем месяце передислоцируется в Мейфер пожить у Миртл. Она заявляет, что хочет ЛИШЬ СДЕЛАТЬ ЧТО-ТО ПОЛЕЗНОЕ, но я не сомневаюсь, что она будет убивать время за обедами в «Ритце» и походами в кино, чтобы попялиться на Кларка Гейбла и Фреда Астера. (Флосси тоже влюблена в мистера Астера, но ей, чтобы увидеть его в «Плазе», нужно доехать до Дорчестера, а ты знаешь, какие чувства у нее вызывают поездки на автобусе в одиночестве.)

(Флосси тоже безнадежно расстроена твоим отъездом. Я вырежу эту сцену из окончательной постановки, потому что не думаю, что она понравится тебе, Дигс. От слез она едва могла говорить. Напиши ей поскорее).

Конечно, я и сама едва могла это вынести. Вернее, совсем не могла. Чем больше я об этом думала, тем более смешным мне казалось, что ты отправляешься сражаться, пока я остаюсь тут, поэтому я решила последовать совету твоей матери вступить в ЖВС. Один из немногих ее советов, которым я последовала.

Я попросила Перри одолжить мне на поезд, и он был очень любезен. Дал мне больше, чем нужно, и теперь я сижу на лавке на станции Дорчестер со своим старым потрепанным чемоданом. В последний момент я закинула в него ту статуэтку Сехмет. Тарас говорил, что она богиня войны, вот мне и подумалось, что ей понравится поездка.

Перри велел сообщить главным офицерам, что я владею французским и немецким и хороша в математике, чтобы меня сделали «служащим по особым поручениям». Я напомнила ему, что в жизни не учила математики, а он сказал: «Ты сообразительная девочка, разберешься».

Он вернулся в Лондон. Оказывается, он завербовал в качестве водителя Леона (уж кого-кого!), хотя я подозреваю, что занят он будет не только этим. Не могу представить Леона в качестве почтительного шофера, а ты? Когда я слышала о нем в последний раз, он работал на кораблях и ввязывался в драки.

Я получила письмо от Миртл. Она пишет, что в Лондоне тихо, как в соборе, потому что всех детей эвакуировали. Странно представлять город без играющих на улицах детей. Она говорит, что все занимаются своими делами как обычно, стараясь не замечать солдат, копающих окопы в Гайд-парке и раскатывающих колючую проволоку вдоль Темзы.

Города в Европе должны затихать. Знакомые места. Улицы, по которым мы гуляли. Все те города в Нормандии, где мы сбегали от мадемуазель Обер. Австрийские курорты, где я каталась на лыжах. Даже та прекрасная деревня в Провансе, куда Миртл возила нас на мой день рожденья. Тот отель с голубыми ставнями. Флосс в восторге от tarte au citron[41]. Теперь все пусто и забаррикадировано.

Когда я уезжала, Флосси сказала, что надеется, что война будет не так ужасна, как все думают. Я напомнила ей о нацистах, которых видела в Австрии. Абсолютный УЖАС. Только тот факт, что я отправляюсь выполнять свой долг, дает мне возможность почувствовать себя лучше, хотя было невыносимо оставлять Флосс одну в Чилкомбе. Я заставила Билла поклясться, что он защитит ее и театр тоже. Маленький Билл отправился во флот, и Бетти, как понимаешь, в ужасном раздрае.

У меня есть идея на постановку «Бури» следующим летом – Просперо должен быть харизматичным диктатором, а Ариэль, Калибан и Миранда – носить одинаковую форму в качестве его подданных. Остров – фашистское государство. Черные и красные флаги на фоне. Или это слишком очевидно? Не хочется дубасить этим зрителей по голове. Хотя приходится.

Я рада, что ты нашел себе в Кенте друга, хотя меня теперь едва интересуют обсуждения внутренней политики. Можно нудеть про демократию до посинения, но суть дела в том, что, если Адольф победит, наша страна не выживет, как и мы сами. Делай все, что велят тебе инструкторы, Дигс. Не отвлекайся.

Мой поезд прибыл! Я еду на войну! Будь проклят Гитлер! Пиши мне!

Криста

Д – К

29 октября 1939

Кент

Дражайшая Криста,

Огромное спасибо тебе за письмо. Я до самых подошв моих изгвазданных сапог рад, что ты отправляешься навстречу приключениям. Ты была рождена для приключений.

Погода здесь отвратная. Ливни всю неделю дубасили по кровле, а нам приходится выходить под дождь. Мы начали шесть недель подготовки длинными маршами и муштрой. По уверениям, это «затолкает мягкотелых нас в форму». Мы должны выполнять все упражнения с мешком за спиной, что необычайно неудобно, особенно под суровым дождем и хищным ветром.

Небо в Кенте шире, чем в Дорсете. Оно кажется более открытым. Кажется, будто погоде, чтобы добраться до нас, приходится отправляться в путь издалека, и она это ненавидит. Я сказал Гроувсу, что чувствую гонения Матушки Природы, а он ответил своим удивительным йоркширским акцентом, что я говорю странные вещи. Мы тащились по размокшему полю под штормовыми порывами в то время – я подумал о короле Лире, что бродил по ветренным степям, и провозгласил: «Мы для богов – что для мальчишек мухи: нас мучить – им забава». Гроувс сказал, что отошлет меня к своему предыдущему комментарию. Я его уже очень люблю.

Бродя вчера под бесконечными потоками воды, мы увидели человека, который снимал на железнодорожной станции знак «Кентербери». Он сообщил нам, что они снимают все названия станций, чтобы запутать немцев, если они вторгнутся. Я сказал, что, по моим предположениям, у немцев могут быть карты и компасы, не говоря уже о пистолетах, которые они наставят на людей, чтобы заставить сказать, где они находятся. Человек фыркнул и снова взобрался на лестницу.

На прошлых выходных в деревенском зале неподалеку были танцы. Я сопровождал Гроувса. Он обожает танцы. Он рассказывал, что они с друзьями копят деньги, чтобы посещать большие танцевальные залы, что разрослись танцполами и оркестрами, и нет «ниче» (ничего) лучше. Он кружил девушек по танцполу, едва мы прибыли, и на лице его была широкая улыбка.

На наших танцах были только граммофонные пластинки, никаких оркестров. Но в конце ночи они сыграли одну из тех медленных песен Луи Армстронга, что нравятся матери. Я не помню, как она называется, но она о мыслях о доме, и я подумал о ней (скорее всего покачивается под свой граммофон, милая мама), и отце, и Флосси, и тебе, и Чилкомбе, и всех там.

Вы все кажетесь много дальше, чем на самом деле. Этим я имею в виду, я мог бы запрыгнуть на поезд и вернуться тем же днем, если бы захотел. Но все это кажется довольно невероятным. И как мне найти нужную станцию, раз они теперь все безымянные?

В общем, я прислонился к стенке Икхэмского деревенского зала и выкурил сентиментальную сигарету, пока Гроувс элегантно фланировал мимо с пухлой и сияющей девушкой из ЖДС[42] со стрелкой на форменных чулках.

Я по всем вам скучаю. Я говорю с тобой каждый день. Надеюсь, ты слышишь меня.

Твой Дигби

PS: Я нахожу твою идею с «Бурей» крайне интересной. Решил, что следующим летом сыграю Просперо, если немцы позволят. Не говори мне, что я недостаточно стар. Война прекрасно состарит меня, я уверен.

К – Д

10 ноября 1939

Глостершир

Дорогой Дигс,

Черт. Мы теперь оба в бараках. Мой – хижина Ниссена[43] с железными кроватями и деревянным полом. Посередине – капризная печка с трубой, уходящей в крышу. Я делю его с пятнадцатью другими рекрутами, и большую часть нашего времени мы проводим в попытках не дать проклятой печке погаснуть.

Мы просыпаемся каждое утро в шесть, затем спешно омываем себя в открытом с обоих концов укрытии, сквозь которое с воем носится ветер. Здесь занятный набор персонажей – я сплю между официанткой из Линкольна и скрипачкой из Кардиффа – но в форме мы все кажемся собранными.

Она нарядная, Дигс. Форма ВВС. Пилотка с крылатым латунным значком. Китель с латунными пуговицами и пояс с латунной пряжкой. Все латунное нужно полировать каждый день – увлекательное занятие. Видел бы ты, как ловко я теперь завязываю галстуки.

Мы много маршируем под лай младшего командира с замашками мелкого тирана. Отдаем честь, участвуем в инспекциях и так далее. Собираем и разбираем вещмешок без конца, прежде чем отправиться стоять в очередь за капустными обедами, сжимая в руках жестяные тарелки и жестяные кружки (мы их зовем нашим «железом»).

Без сомнения, полезно приучаться к этому ритуальному послушанию, но досадно иметь так мало времени на себя. С другой стороны, мы так заняты, что я засыпаю, едва голова касается подушки.

Некоторые из девушек никогда не покидали дома. Девушка по имени Эдна из Уоррингтона всю прошлую неделю проплакала в постели. Я спросила, что случилось, а она ответила, что не может спать от тревоги за свою семью. Уверена, что их отравят газом немцы.

Я сказала ей, что семье она может помочь, победив Гитлера, и что активность – лучшее лекарство для встревоженного разума. А еще планы на будущее. К слову о котором, – я могу позволить тебе сыграть Просперо следующим летом, но ТОЛЬКО если ты согласишься, что все действо будет освещаться факелами. Объясню в следующий раз.

Так или иначе, вчера мы с Эдной носили вещи для одного из командиров звена. Я рассказывала ей о том, как была в Австрии, и изобразила Адольфа – брызгающий слюной голос у меня получается отменно – и командир звена, должно быть, услышал, потому что подошел спросить, говорю ли я по-немецки. Я сообщила, что говорю по-немецки и по-французски, и, хотя никогда не изучала математику, могу ей выучиться и стать отменным «служащим по особым поручениям». Он одарил меня довольно Перри-подобным взглядом – с сощуренными глазами и шевелящимися усами.

Оказывается, все происходит очень быстро, если армия считает, что ты можешь принести пользу. Мне сказали, что, когда я закончу базовую подготовку, меня заберут на дальнейшую подготовку для – ты не поверишь – «особых поручений»!

Вчера получила письмо от Флосс. К ней заглянула Миртл, которая находит войну крайне оживляющей – разве не смешно? Оказывается, она собирает изгнанных художников под свои роскошные крылья и проводит встречи для оставшихся без государств политиков. Она рассказала Флосси, что после кратких, но ДУШЕРАЗРУШИТЕЛЬНЫХ отношений с норвежским подводником не может смотреть на соленую селедку без слез, но в целом довольно положительно относится ко всему происходящему.

Каким-то образом до меня добралась одна из загадочных открыток Тараса. Довольно потрепанна, будто несколько раз прошла сквозь руки цензора. Изображение статуи Свободы с нарисованным на обратной стороне гибридным созданием. Помнишь, как мы корпели над его открытками? Искали символы, будто пытались прочитать будущее в чайных листьях.

Странно представлять всех, кого знаем, в новых и неожиданных местах. Будто война перетрясла мир, как набор костей, и все мы разлетелись в разные стороны. И это подходящий момент, чтобы закончить письмо и сказать, что надеюсь, что у тебя все в порядке, где бы ты ни был. И где бы ты ни был, мои мысли с тобой.

Твоя Криста

Затемнение

Ноябрь 1939

Стекла на чердаке влажные от конденсата. Флосси вытирает их рукавом кардигана. День снаружи бессветный и нечеткий – скрытое туманом солнце напоминает болезненную полную луну, обернутую марлей и страдающую. Порывы ветра гоняют толпы листьев по лужайке, а голые ветви деревьев тянутся и машут.

Есть какая-то дерганность в ноябре, думает Флосси. Это месяц одновременно зловещий и нервный. Свежие картины октября, вся его официальная оранжевость и желтость, были испорчены и разбросаны, когда зашел ноябрь, таща за собой зиму подобно привязанным к веревке гремящим банкам.

Холодный ветер трясет окна, но в доме тихо. Дигби нет. Кристы нет. Многих слуг нет. Никаких гостей. Тарас и Хилли уплыли в Америку, а Филли с родителями в охотничьем домике в Шотландии, тогда как Перри, Леон и Миртл в Лондоне. Только Уиллоуби и Розалинда остались, но Розалинда скоро отправится в столицу, а Уиллоуби так занят, что его с тем же успехом могло и не быть. В деревню прибывают эвакуированные дети, которых расселят по местным семьям: жалкие создания с ярлыками и коробками противогазов прибыли заполнить пустые комнаты, оставленные ушедшими сыновьями и мужьями. Мистер Брюэр организует их расселение.

Флосси поворачивается обратно к чердаку, где ее утешают свет прикроватной лампы и мерцающий огонь в камине. Как бы она ни беспокоилась о пропавших сестре и брате и всем, что может принести война, часть ее все равно наслаждается ежегодным спуском в зиму: задраиваются люки; тоннель ведет к декабрю и сказочной пустоши Рождества, к ее любимому времени года. Возможно, ей не стоит думать о таких фривольностях, но не думать кажется скучно, особенно когда все кажется таким унылым. Она помнит сдержанный голос премьер-министра по радио, которым он сообщил, что они вступают в войну с Германией. Каким усталым он казался. Бедный мистер Чемберлен. Он не будет против, если она подумает о чем-то радостном.

Она опускается в кресло-качалку у огня, поджимает ноги, укрывает колени пледом и пытается представить сверкающие огни Рождества, будто это дальняя гостиница на открытой всем ветрам пустоши или маяк, видимый со штормящего моря. Пронзительное чувство, будто она рассказывает себе сказку; волшебная картина, увиденная сквозь камеру-обскуру.

Флосси часто у огня одолевает романтическая тоска. Она видит ее и в других людях: они разводят яркое пламя, затем рассаживаются подле и созерцают его с отрешенным выражением. Приятно насладиться этим чувством без вмешательств от Кристабель («И по какому поводу ты теперь хандришь?») или Дигби («Флосс, поиграй со мной в шарады»). У нее есть книга, дневник, вязание – все, что ей нужно. Можно попросить Моди принести какой-нибудь обед на подносе, чтобы не пришлось спускаться вниз. Можно сложить пазл. Можно прямо сейчас дочитать книгу до конца.

Флосси смотрит на пламя и вслушивается в тишину, которая через какое-то время становится осязаемым присутствием. Что-то, что спокойно отдыхает за пределами чердака в ожидании, когда она привыкнет к нему.

Двумя этажами ниже, в столовой, Розалинда наблюдает, как ее муж отодвигает тарелку с недоеденным обедом в угоду бокалу вина и смятого выпуска «Таймс». Она пытается придумать, что бы сказать. Это проклятье, что каждая тема для беседы теперь отягощена войной. Погода: война. Дети: война. Поместье: война. Сам Уиллоуби: почему он должен сражаться на войне. Или почему ей так важно понять, почему он должен сражаться на войне. Или почему война, на которой он должен сражаться, так невероятно сложна, что находится за пределами ее понимания. Последний аргумент ей кажется полностью приемлемым. Ее невозможно понять.

Большая часть бесед теперь заканчивается щелчком газеты, развернутой перед лицом мужа. Мужчины со своими газетами и своими войнами. С Розалиндой раньше уже это бывало. Что бы она ни делала, все счастливо продолжится без ее участия. С каким смаком они беседуют о ней, будто это тема для дискуссий, будто она не подразумевает мертвых мальчиков. Тысяч и тысяч и тысяч мертвых мальчиков, снова и снова.

– Интересно, чем занят Дигби, – говорит она.

Уиллоуби шумно переворачивает страницу.

– Подготовкой. Муштра и все такое. Она ему будет нужна. Подозреваю, что скоро его пошлют во Францию.

– С ним все будет в порядке, так ведь? Я не могла бы…

– Сколько раз, Розалинда? Мы знаем, чего требует война. Она требует мужества. Жертв.

Но почему, думает она, война должна всегда получать чего хочет?

– Уиллоуби, ты помнишь, когда Дигби был ребенком? Его ресницы?

– Посмотри на это, – говорит он, тыча в газету пальцем. – Россия вторгается в Финляндию. Ситуация в Китае отвратительная. Мир катится в варварство. У нас нет выбора.

Конечно, у них был выбор. У них всегда был выбор. Они выбирали экстравагантно и обстоятельно. Ткани, духи, столики в ресторанах. Люди ждали их выбора, восхищались их выбором.

Но ее муж продолжает говорить о непостижимых вещах: Белоруссии, Мажино, Рейхстаге. Слова с большой буквы. Слова-заголовки. Розалинда подозревает, что похожие разговоры ведутся в столовых по всей стране: жужжащий рой, беспрестанно кружащий над Британией с опасным углом наклона. Когда бы ты ни попытался отмахнуться от него, они просто разлетятся на миллион отдельных частиц и снова примут форму.

Она ждет появления слуги и, когда этого не случается, сама подливает себе вина, проливая немного на скатерть. Пятно расплывается, когда она трет его пальцем.

– Ну, дорогой, ты сам это говорил – из него сделают мужчину.

– Смешно со стороны Дигби пойти в армию. Еще более нелепо не пойти туда офицером.

– Это нелепо, да. – Розалинда отпивает вино, затем обходит стол, приближаясь к стулу возле мужа. – Хотя, ты говорил, что это выбьет из него дурь.

– То, что узнаешь, сражаясь рядом с другими мужчинами, когда живете и умираете вместе, – ничто на это не похоже, – говорит Уиллоуби.

– Пожалуйста, не говори о смерти. – Розалинда наклоняется, чтобы положить ладонь на его бедро, но его глаза не отрываются от газеты. Глаза Дигби никогда не бывают столь озабочены. Они всегда с тобой, будто видят тебя впервые. Ее милый, прекрасный мальчик. Ушел, чтобы стать солдатом. Она лихорадочно надеется, что Перри найдет ему какой-нибудь специальный пост, и чем раньше, тем лучше.

Она ждет, когда Уиллоуби заметит ее. Его лицо теперь часто вдали от нее. Она только мельком видит его профиль, тончайшие кусочки внимания.

– В конечном итоге он за это будет благодарен, – говорит Уиллоуби. – Лучшее, что случалось со мной.

– Не сомневаюсь.

– Ему нужно собраться.

– Верно.

Розалинду охватывает отчаянное чувство, что она будет эхом повторять его слова вечно. Она попугай; она пещера. Ей нужно, чтобы он посмотрел на нее, чтобы прекратить это. Она видит шанс в слове «собраться». Она скользит ладонью по его бедру.

– Уиллоуби, я чувствую приближение мигрени, – говорит она, ведя руку выше, чуть заметно дергая его за ремень. – Думаю пойти наверх, дорогой.

Вот. Приподнятая бровь показывает, что она зацепила забытый уголок его внимания. Газета опускается. С этим она поднимается и выходит из комнаты, волоча за собой невидимую нить, рыбак, бросающий длинную леску с мушкой легендарной щуке.

На чердаке Флосси слышит на лестнице далеко внизу шаги, затем дом погружается в тишину. Моди заходила наполнить ведерко для угля, но Флосси едва заметила ее или тот факт, что снаружи темнеет. Она глубоко погружена в последний любовный роман из библиотеки «Бутс» – «Никто меня не спросил», – следуя переплетенными путями героини-сироты и странно сдержанного героя. Элисон любит Джулиана, Джулиан любит другую, другой любит Элисон; она страдает, он страдает, мы страдаем. Его твердые, не терпящие возражений губы, его сильный и обжигающий поцелуй, его полубезразличный, полуласкающий голос. Флосси следует узорам их истории, петляющей и аккуратной, как бант.

В какой-то момент появляется обед на подносе, будто по волшебству (что почти верно: Моди несла его три пролета, а в хлебном пудинге есть изюм, ради которого Бетти ездила в сам Дорчестер на велосипеде сына, потому что автобусные рейсы были сокращены для экономии топлива), и Флосси механически, не отрывая глаз от страницы, съедает его. Не позволяя себе отвлекаться, она может остаться в безопасном коконе своей фантазии. Ее поток яростных слез, ее неверные губы, ее дикие и бесполезные импульсы.

Этажом ниже Уиллоуби отворачивается. Куда он уходит, когда делает это? Розалинда не знает. Куда он уходит, когда отворачивается и возводит перед ней стену своего плеча? Непонятно, открыты его глаза или закрыты. Его спина была так непреклонно не заинтересована в ней, что казалось возможным, будто и глаз у него больше не было. Если, лежа рядом в постели, хлопнуть его по плечу, она почувствует себя мышкой из сказки, непрошеным гостем с маленькими лапками. Шлеп, шлеп, шлеп.

– Что такое? – неизменно скажет он. Но почему должно что-то случиться? Почему нельзя было просто поболтать, чтобы дать ей понять, что она не отвратительна ему теперь, что он благодарен за ее усилия, а не отвлеченно потревожен ею, будто он пытался сойти с поезда, а она была незнакомкой, пытавшейся сообщить, что он забыл в вагоне шляпу. Простите, сэр, ужасно неловко беспокоить вас, сэр. Что такое? Просто ваша шляпа, сэр. Просто ваша жена, сэр. Шлеп, шлеп, шлеп.

Розалинда не может представить, каково это – чувствовать себя такой неподвижно твердой. Воспринимать чье-то внимание как неважное порхание, которое можно смахнуть. Отчаянное чувство поднимается вновь. Он тянется за баночкой снотворного на прикроватном столике.

* * *

Раздается стук в дверь, на который никто не реагирует. Бетти и Моди ушли на встречу в церковь по поводу воздушной тревоги. Мистер Брюэр занят с эвакуированными. Пауза, затем снова стук, на этот раз громче.

Флосси на чердаке поднимает голову. Почему никто не открывает? Она откладывает книгу. Вот опять, по дому эхом разносится грохот. Охваченная внезапной нервозностью, она встает и сбегает по лестнице прямо в чулках, застегивая по дороге кардиган.

– Минутку, – кричит она, и голос у нее тонкий как лента – глупая неестественность.

Открыв дверь и выглянув в ночь, она видит жену мясника на велосипеде.

– Извините за такое позднее беспокойство, мисс Флосси. Я была у задней двери, но никто не открыл.

– Все в полном порядке. Чем я могу помочь?

– Ну, мисс Флосси, нам не платили последние две недели.

– Боже правый. Кто обычно платит вам?

– Обычно мистер или миссис Брюэр.

– Они были так заняты. Я поговорю с ними, как только смогу.

– Прекрасно. Вы не знаете, на этой неделе вы будете свинину или говядину? Обычно заказы делает мисс Кристабель. Мы скучаем по разговорам с ней.

– Криста отправилась вступать в Женскую вспомогательную службу ВВС. Все исполняют свой долг, не так ли?

– Конечно, мисс Флосси.

– Что ж, мы должны, не так ли? Все должны засучить рукава! – Голос Флосси обретает ту бойкость, что в последнее время ее преследует. Немного безумная манера разговора. Короткие фразы, которыми перекидываются в своего рода взаимном подкреплении. – К какому сроку вам нужен заказ на мясо?

– Нам бы к этому вечеру, мисс Флосси. Если вы хотите получить его к воскресенью. Нужно сделать много доставок. Все делают запасы.

– Конечно. Свинина или говядина. Свинина или говядина… – Флосси замолкает, и на какое-то ужасное мгновение мясо во всем его разнообразии превращается в абстрактный концепт вне пределов понимания, но, к счастью, прежде чем она начинает паниковать, ее мозги выправляются, как счастливое каноэ, и она говорит: – Свинину, пожалуйста. Мне никогда не нравилась говядина.

– Благодарю, мисс Флосси. Я тоже предпочитаю свинину, – говорит женщина, а затем уезжает по подъездной дорожке.

Когда удаляется звук велосипеда, окружающая Флосси темнота будто сгущается. Она идет по дорожке, гадая, сможет ли разглядеть женщину, но велосипед исчез в ночи. Обычно дома в деревне видны сквозь деревья, но Чилкомб-Мелл тоже скрылся в затемнении, так же бесследно, как и жена мясника.

Все попрятались. Живые огоньки домов, магазинов и машин, что точками расцвечивали долину, теперь кажутся такими же незначительными, как блестки. Только чернота: черные силуэты деревьев, над которыми нависает черный Хребет, сплошная стена на фоне закопченного облачного неба. Флосси вспоминает слова Тараса о том, что самым важным ингредиентом черной краски являются обожженные остатки костей животных. Он называл это «костяной чернотой». Как хрупка нормальность, думает она, как легко низвести ее до ничего.

Она слышит хриплый лай лисы в лесу и поворачивается, чтобы вернуться в дом – сначала быстро, из-за страха, что начал скрести сердце, но затем медленней, успокаивая себя. Она говорит себе, что бояться нечего, но голос внутри сообщает, что поводов для страха множество – да все кругом, вообще-то.

Флосси смотрит на дом, будто она путник, прибывший в ночи. Чилкомб безжизненен, запечатан, выпускает только иголочку света из комнаты Розалинды, где шторы не закрыты как должно. Если Флосси постучит в дверь, никто не сбежит по лестнице открыть ее. Она сама по себе. И надо принимать решения.

Открытка

19 ноября 1939

Дорогой отец,

Я знаю, что ты, должно быть, занят, но я хотел послать тебе открытку на случай, если ты не видел моего последнего письма. Как ты можешь понять из картинки, я в Дувре, и ты понимаешь, что это значит. Дух приподнятый. Мы рады отправиться в путь, хоть мне и жаль, что нет возможности посетить Дуврский замок. На него из доков открывается идеальный вид, и он выглядит невероятно. Думаю, тебе бы понравилось, как я выгляжу в форме, хотя и знаю, что ты предпочел бы для меня другую форму. Многие офицеры, которых я встречаю, помнят тебя с прошлой войны и рассказывают, каким славным ты был солдатом. Как я и писал прежде, я думаю о тебе и маме каждый день и надеюсь, что ты будешь мной гордиться.

Твой сын,

Дигби

Записка на розовой бумаге с коробкой рахат-лукума

22 декабря 1939

Мейфэр

Дражайшая Флосси,

Надеюсь, тебе не слишком одиноко в этом болезном старом доме под полными грачей деревьями. Ты получила корзину из «Харродс»? Я помогала твоей матери выбрать ее. Она посылает поздравления с Рождеством, и я тоже.

С выключенными огнями Лондон кажется призрачным и настороженным. Мы бродим по непроглядным улицам, взывая друг к другу, когда над нами в ночном воздухе парят аэростаты заграждения подобно рыбам на привязи. Я ношу белую шубу в пол и видна издалека, скольжу подобно призраку королевы.

Милая Флосси, сегодня я подниму за тебя бокал. Но сперва: концерт Бетховена в Национальной галерее – какое наслаждение! Они сняли картины и наполнили пустые комнаты музыкой, и мы собираемся здесь – кузнецы и скорняки, солдаты и моряки, и даже американцы. Оттуда в Беркли, где будем танцевать и кружиться, пока не рассеется тьма. О, эта невообразимая жизнь!

Миртл х

PS: Я видела Кристабель на той неделе. Ее деспотичное лицо – одни неистовые углы. Перри найдет ей важное задание, не бойся.

Рождественская открытка

23 декабря 1939

Миддлсекс

Леон,

Несмотря на невероятную щедрость твоего предложения избавить меня от девственности до того, как Адольф всех нас убьет, боюсь, ты сделал несколько предположений, которые я не могу оставить без комментариев. Первое: что я ею все еще обладаю. Второе: что даже если я ею все еще обладаю, то разделю данные об этом с тобой. Третье: что даже если я ею все еще обладаю, то желаю с ней расстаться. Четвертое: что даже если я ею все еще обладаю и желаю с ней расстаться, то посчитаю тебя подходящим на то кандидатом. Хотя могут найтись глупые женщины, что поддадутся твоему образу смуглого бельгийского грубияна, пожалуйста, не забывай, что я знала тебя до того, как ты выучился носить одежду. Не мог бы ты передать Перри, что его совет сработал, и я теперь в отделе Особых поручений, со штаб-квартирой неподалеку от Лондона? И не мог бы ты или он сводить меня на обед? Меня уже СОВЕРШЕННО тошнит от армейской баланды.

Кристабель

PS: С праздниками

К – Д

20 января 1940

Миддлсекс

Дражайший Дигс, где бы ты ни был,

Я планировала в этом письме набросать свои идеи для «Бури», но должна признать, что тяжело продолжать строить театральные планы без тебя. Признаюсь также, что возможность поставить этим летом спектакль в Чилкомбе кажется еще менее вероятной. Флосси говорит, что землю у домика вскапывают, чтобы можно было посадить овощи. В Театре Китового уса будет расти картофель. Возможно, он окажется более популярным, чем мои последние постановки. Но нам нужно думать о том, что будет после окончания войны. Победное представление, естественно.

НЕВЕРОЯТНО раздражает невозможность поговорить с тобой. Кажется, будто я раз за разом делаю подачи через теннисную сетку, но мяч никто не возвращает. Но неважно, вот мысль: разве не здорово будет, если зрители «Бури» прибудут на лодке?

Ах, длинное молчание: пок, пок, пок, мяч прыгает в пыльный угол.

Теперь в моей жизни много молчаний. Меня готовят в качестве «координатора операций», поэтому я существую в подвальных комнатах, наполненных сигаретным дымом, где единственный звук – отрывистые приказы. Нас учат переводить радиосигналы на большой стол с планшетом, где члены ЖВС длинными палками передвигают металлические фигурки, изображающие воздушные цели. Похоже на то, как я двигала персонажей в нашем картонном театре, но с гораздо меньшим числом диалогов.

Пока что мы только проводили подготовительные учения, но, если Гитлер соберется с силами и пошлет на нас бомбардировщики, мы примемся за дело всерьез. Время тянется медленно. Иногда, выбираясь из нашей норы, я не знаю, встретит меня день или ночь.

Я начинаю думать о военной подготовке как о, в первую очередь, способе заставить людей замолчать. Так я и сказала Перри – они с Леоном пригласили меня на обед – и он ответил: «Милая девочка, представь это стратегией. Молчание дает нам больше времени подумать о следующем шаге». Он посоветовал мне играть терпеливого рыбака, который учится позволять реке течь мимо.

Я возразила, сказав, что мы можем лишиться жизни, если будем проводить время, пялясь на реки. Перри сказал, что на войне всегда теряются жизни, и добавил: «Это вопрос количества».

Можешь представить, как я на это зарычала. Леон тоже. Но Перри всего лишь улыбнулся и сказал, что злость полезна, только если используется стратегически. Он сказал Леону, что необученную собаку пристреливают, затем велел ему заканчивать скалить зубы и отвести меня в кафе «Рояль».

Я думала, что Леон обидится, но он всего лишь засмеялся, как он делает, изображая пирата Черную Бороду. Иногда я забываю, что он сын Тараса, но в нем есть та же вулканичность. Никогда не знаешь, как он отреагирует.

Мы отправились в кафе «Рояль», и Леон меня развлекал, пусть и несколько вульгарно, на протяжении нескольких часов. Рассказывал мне о своих беспутных приключениях в торговом флоте и как Перри учит его полезным вещам вроде удушения людей рояльной струной. Он начал было показывать мне, но получил сообщение от Перри и вынужден был спешно убежать. Из него выйдет отличный Меркуцио, не думаешь?

Черт возьми, Дигби. КАК странно, что нельзя с тобой поговорить. Перри говорит, что мы можем не увидеться месяцами, годами. Непредставимая мысль. Не могу пережить ее. Но должна.

Пиши мне, пиши мне, вернись, вернись. Нет, не слушай меня. Оставайся, и сражайся, и будь настолько храбрым, насколько можешь. Я рассчитываю на тебя в этом.

Я не буду отставать.

Твоя Криста

Страницы записной книжки

Франция, где-то

26 мая 1940

Дорогая Криста,

Сомневаюсь, что смогу отослать это, но писать тебе меня утешает.

Мы отступаем. Оказались отрезаны от нашего батальона где-то неподалеку от Арраса. Это было ужасно. Нас осталось только пятеро, включая Гроувса и меня. Мы бежим от немцев в сторону Ла-Манша.

Никогда не уставал так, что не могу уснуть. Не помню, когда в последний раз снимал сапоги. Я дрожу все время – только посмотри на мой почерк! Понимаю, что снова и снова задумываюсь о странных вещах. Речах из Шекспира. Содержимом моего мешка. Именах сотоварищей.

Мы маршируем многие мили, затем сидим в канаве и ждем, потому что не уверены, что делать дальше. Иногда встречаемся с другими британскими военнослужащими и тогда смотрим друг на друга в ожидании, что у кого-то есть понимание происходящего, но ни у кого его нет.

Мы вчера выкопали укрытие и нашли скелет немецкого солдата с прошлой войны. Металлические пуговицы его формы лежали меж костей как мелкие монетки. Кажется абсурдным, что мы снова оказались во Франции и снова пытаемся убить друг друга.

Я не привык к виду мертвых тел. Даже двадцатилетней давности.

27 мая

День мы провели, прячась в убежище, пока немцы без устали обстреливали артиллерией рощу в пятистах ярдах от нас, пытаясь накрыть британское зенитное орудие и его команду. Звук снарядов омерзителен: пронзительный визг, затем хрустящие взрывы, от которых дребезжат зубы в черепе. Парень возле меня прокричал: «И сколько, черт возьми, раз им нужно убивать?»

Мы планируем уйти полями этой ночью. Ночью легче. Днем дороги забиты сотнями французов, идущих бог знает куда. Автомобили и телеги, доверху нагруженные багажом и мебелью. Старики, вдвое согнувшиеся под тяжестью мешков. Матери в платках, тащащие за собой плачущих детей. Я видел одну женщину, что несла ребенка настолько неподвижного и синего, что не уверен, был ли тот жив.

Я едва могу поверить в это, но говорят, немецкие самолеты низко летают над дорогами и расстреливают людей. Безоружных мирных жителей. Гроувс сказал: «У них столько снарядов, что они могут потратить их на убийство детей».

Французы не хотели смотреть на нас. Меня это поразило.

28 мая

Вчера мы блуждали по лесу, пока Гроувс не заметил пару деревьев с отметками ножом. Точно как ты раньше отмечала нашу дорогу через лес в Чилкомбе. Деревья привели нас к тропе, усыпанной окурками от полков, по ней уже прошедших.

На ночь мы остановились в пустом доме, брошенном совсем недавно. Два бокала красного вина на столе. Половина буханки хлеба. Еще теплая печь. Я нашел несколько свечей, и мы сели за стол в грязной форме, отрывая куски хлеба, пируя как воры. Гроувс никогда прежде не пил вина. Он сказал, что может его полюбить.

Мы по очереди спали в комнате на втором этаже. Мы с Гроувсом пошли вместе. Когда я снимал мешок, мы услышали, как над нами летят немецкие бомбардировщики. Мы смотрели на них сквозь щель в шторах, будто дети, выглядывающие Санта-Клауса.

Гроувс сказал, что его охватывает дрожь при мысли, что они направляются в Англию, и я обнял его за плечи. Как далеко мы от дома.

30 мая

Сложно описать, каково тут. Сложно поверить, что всего несколько недель назад тут были обычные города, с садами и семьями, с детьми, идущими в школу. Будто по Франции прокатилась огромная машина, выдавившая из нее всю жизнь. Дороги усыпаны сожженными танками, мертвыми лошадьми, мертвыми людьми. Везде мухи. Мы идем мимо, пытаясь не смотреть.

Парни просят меня «рассказать про своего Шекспира», чтобы отвлечь их, так что я превратился в бродячую труппу из одного человека. Я читаю монологи, пока мы бредем по дороге. Странно думать, что не так давно в мыслях у меня был один театр. Генрих V довольно популярен. Я испробовал на них немного Одена. Им понравился больше, чем тебе.

Уже несколько дней у нас нет лидера, и парни будто ищут его во мне, хотя я столь же неопытен, как они. Возможно, из нас пятерых я младше всех. Гроувс говорит, это из-за моего «изысканного голоса с радио». Я спросил, не раздражает ли мой голос его, и он сказал, что вовсе нет.

Его голос низкий и грубоватый. Полный юмора. Каждое утро он делает вид, что принимает у нас заказы на завтрак, пока мы лежим кучей, измазанные грязью и лишенные сил.

– То же, что и всегда, сэр? Копченая пикша? Свежий кофе?

И почему-то только смешнее оттого, что он делает так каждое утро.

Прошлой ночью спали в свинарнике. Нахватали вшей.

– Ну хоть кто-то хорошо питается, – сказал Гроувс.

1 июня

Больше мы не останавливаемся. Мы должны добраться до побережья.

Нас вдохновляют неунывающие британские офицеры у мостов, что указывают нам нужное направление и говорят: «Будете дома до закрытия кухни, парни».

Есть какое-то особое благодушие, что проявляется в людях в самые трудные времена. У Гроувса оно тоже есть. Он никогда не падает духом. Он говорит, мы должны выбраться отсюда, потому что он выкурил все свои и почти все мои сигареты, а французские он не выносит.

По пути парни поют песню. Она начинается со слов: «Не хочу получить в зад штыком, не хочу, чтоб мне отстрелили яйца», и становится все красочней. Я рад, что французы, мимо которых мы проходим, не понимают, что поют парни, но я понимаю, почему они это поют. Мы не сражаемся в великой войне, просто хотим спастись с целыми яйцами.

2 июня

Мы на грани. Позади нас город в огне. Впереди серое море.

Слева и справа тысячи мужчин на длинной береговой линии. Время от времени появляются немецкие самолеты и сокращают наше число. Мы, как говорит Гроувс, чистой воды подсадные утки. Я перестал считать увиденные мертвые тела.

Пляж полон спорящих мужчин, но мы почти все время проводим, сидя на песочных дюнах и куря. Руки неистово дрожат. Вчера утром с ревом прилетел немецкий самолет, и парень передо мной выстрелил себе в голову, чтобы избавить его от трудов. Сзади слышно, как приближается их артиллерия. Остается только ждать. Это тяжкое чувство.

Иногда мы видим, как в акватории бросают якоря большие британские дредноуты. Они не могут подойти к пляжу, потому что тут слишком мелко, поэтому лодки поменьше подбирают с дюжину солдат зараз и перевозят их.

Мы послушно заходим в море, следя, как тех, что перед нами, забирают туда, где мы желаем быть всеми фибрами души. Вода полна обломков, глянцевая от топлива. Она похожа на консоме. Затем корабли отплывают в Англию без нас, и мы плетемся обратно на пляж, дрожа в мокрой форме.

Мы здесь уже два дня. Ночью хуже всего. Темнота и огонь. Немцы разбомбили что-то, где хранилось горючее, и оттуда на пляж выплевываются ядовитые облака. Прошлой ночью бедняга Гроувс не мог перестать кашлять. Он спрятал лицо мне в плечо, и я обнял его за плечи, пытаясь защитить и мечтая оказаться подальше от этого места сильней, чем когда-либо мечтал о чем-то.

4 июня

Было около полуночи. Мы увидели маленькую лодочку, которая шла мимо пляжа, поэтому группой рванулись в море. Это был норфолкский рыбак с сыновьями. У них уже была толпа солдат на борту.

Лодка отплывала, но мы цеплялись за борт, умоляя их забрать и нас, пока нас тащило все глубже и глубже. Я все уходил под воду, и рыбак перегнулся через борт, крича: «Хватай меня за руку, сынок».

Мешок на спине тянул меня вниз, пока рыбак пытался вытащить меня из воды, а затем рядом оказался Гроувз, подталкивая меня. Пока я переваливался внутрь, я видел одну из его рук на борту – он цеплялся за дерево пальцами с побелевшими костяшками. Когда я вскочил на ноги, рука уже исчезла. Я пытался выглянуть наружу, но других парней затаскивали на борт, а лодка двигалась все быстрее.

Я закричал на рыбака, что в море люди, но он оттолкнул меня, говоря, что у них едва осталось топливо. Когда мы отходили, я едва мог их разглядеть – людей в черной воде, уходящих под поверхность с широко распахнутыми глазами и ртами, будто они не могли поверить в это. Их лица. Их жестяные каски. Затем только руки, все еще пытающиеся дотянуться.

Я позвал его по имени. Я продолжал звать – кричать, пока британский морской офицер не сказал, что с удовольствием пристрелит меня, если я продолжу мешать эвакуации.

Казалось абсурдным, учитывая все усилия, что прилагали немцы, пытаясь разбомбить нас, накрыть артиллерией, чтобы наши люди умерли так просто. Открыв рты воде и уйдя на дно без лишнего звука.

Я не знаю, видел ли он меня, слышал ли.

На лодке по пути через Ла-Манш меня ужасно тошнило.

Мы пришвартовались в Рамсгейте, где женщины из Женского института приветствовали нас, будто мы прибыли с победой. Они раздали нам горячий «Боврил»[44] и чистые носки. Мне дали открытку, чтобы послать семье и дать знать, что со мной все в порядке. Со мной все в порядке. Я на поезде, полном грязных солдат, спящих вповалку. Это запечатанный поезд. Они закрыли все двери, чтобы мы не могли убежать, раз уж вернулись.

Вот некоторые вещи, которые я видел из окна: раненые французские солдаты, лежащие на носилках и поющие «Марсельезу»; крутящееся колесо мельницы посреди поля; рекламный постер фильма «Собери свои печали».

Я не могу перестать думать о нем. Дрейфующем в море, в сотнях ярдов от французского пляжа. Сталкивающимся с ногами других утонувших солдат. Он бы очень удивился, обнаружив себя там.

Недописанное письмо

Чилкомб

25 июня 1940

Дорогая Криста,

Конечно, я упаковала твои книги, прежде чем поселить эвакуированных на чердаке! Не было нужды слать телеграмму. Я не думаю, что они так или иначе стали бы к ним прикасаться. Они очень милые, но всего боятся, особенно коров. Бетти говорит, что те, кто поселился у ее сестры, полны вшей, так что нам стоит считать себя счастливчиками.

Я сказала им, что мое любимое чучело слона стояло там для их защиты, но они от этого расплакались, потому что боялись, что его «внутренности вылезут наружу», так что мне пришлось перетащить Эдгара и его протекшие внутренности в мамину комнату, где я теперь сплю. По пути оба его глаза выпали, отчего он выглядит очень несчастно, бедолага.

Ты знала, что у мамы шелковые подушки? Бетти говорит, они творят чудеса с кожей. Я на них разгульно валяюсь, так что к концу недели обзаведусь совершенно новым лицом.

Этим утром Дигби уехал обратно в бараки. Как жалко, что вы не смогли получить увольнительную одновременно. Думаю, он скучает по своему другу Гроувсу. Он показал их совместное фото в Кенте. Он считает, что следом его пошлют в Северную Африку, и его подготовят на офицерский пост.

Он был ужасно расстроен падением Франции. Все мы были. Моди говорит, что в Веймуте полно беженцев с Нормандских островов, которые привезли с собой саженцы помидоров, только чтобы не оставлять их в пищу немцам. Все считают, что скоро к нам вторгнутся. Можешь в это поверить? Мистер Брюэр говорит, что нас загнали в угол, и, поскольку мы оставили большую часть оружия во Франции, с нацистами придется биться сковородками.

Всю неделю военные грузовики ездили через деревню к пляжу с мешками с песком и колючей проволокой. Местные силы самообороны взялись за муштру в нашем лесу. Попрактиковавшись в убийстве друг друга ножками стульев и деревянными винтовками, они заходят на чашку чая и сидят вокруг кухонного стола, радостно заявляя что-нибудь вроде «Мы за правое дело» или «У Гитлера в списке мы следующие».

Ужасно думать, что мы готовимся к битве, но, полагаю, так и есть. Мы обернули настольные лампы коричневой бумагой и сняли все картины со стен, чтобы падающий предок не придавил нас, если вдруг в дом попадет бомба. Мистер Брюэр снял стеклянный купол, и теперь в потолке дыра, прикрытая брезентом.

Радио все время включено, и по дому эхом носятся голоса важных людей. Мне не нравится, когда на меня кричит герр Гитлер, но вот слышать нашего нового премьер-министра обнадеживающе. Говорят, наши войска взбодрились, когда у руля стал мистер Черчилль. Мы даже установили в кабинете телефон «на крайний случай», хотя, должна сказать, случай уже кажется крайним, и никто не уверен, кому нам звонить, если дела станут хуже.

Вчера из «Савоя» звонила мама в поисках дяди Уиллоуби, но он уехал пожить с лордом Каким-то в Ирландии. Он послал мне открытку и сообщил, что там в пабах еще остался приличный виски, поэтому он исполнит свой долг перед Англией, осушив их запасы. Этого я маме не сказала.

Мы будто перестали должным образом принимать пищу. Мы будто больше не останавливаемся, потому что, если остановимся, нас догонят страхи. Тебе никогда не бывает страшно, Криста? Иногда я думаю, что единственная…

Флосси задумчиво жует перьевую ручку. Кристабель писать всегда тяжело. Она хочет казаться храброй и смышленой, но переживает, что похожа на один из тех оживленно-радостных правительственных плакатов, что висят возле деревенской церкви.

КАРТОФЕЛЬ Питает Без Ожирения И Дает Вам ЭНЕРГИЮ!

Помогите Выиграть Войну На Кухонном Фронте: Превыше Прочего Избегайте НЕНУЖНЫХ ТРАТ!

Она не знает, как обратиться к сестре. Она хочет спросить, не бывает ли у нее тоже конвульсивных мгновений ужаса такого резкого и мощного, что приходится сесть и заплакать. Она хочет спросить, беспокоится ли Кристабель за Дигби так же сильно, как Флосси, но это кажется нарушением правил хорошего тона, будто признание в страхах и возможность того, что Дигби пострадает, что Дигби будет ранен, что Дигби взорвут, что Дигби никогда не вернется домой, а этого делать нельзя. Это будет все равно что вытащить из стены камень, который может обрушить весь замок.

Держи все под шляпой! БЕЗОТВЕТСТВЕННЫЕ РАЗГОВОРЫ СТОЯТ ЖИЗНИ.

Флосси опускает ручку и складывает письмо в ящик. Лучше послать открытку. Короткое сообщение с самым важным и без того, что действительно важно.

К – Д

16 сентября 1940

Приорат Бентли, Стэнмор

Дорогой Дигс,

Между сменами времени на письмо остается мало. Работаем четыре через четыре часа, а мне нужно спать. После того как на Лондон стали падать бомбы, передышек не было. Мы столько времени провели, подгоняя войну, чтобы она уже началась, и теперь она не даст нам и мгновенья передышки.

Жилье у нас приличное. Я в истребительной авиации, расквартированной в приорате Бентли, большом поместье, устроить которое твоя мать всегда стремилась. Ничуть не похоже на старый разваливающийся Чилкомб. Здесь несколько людей, интересующихся театром. Мы поговаривали о том, чтобы поставить спектакль в концертной комнате. Я предложила «Генриха V», но затем старшие офицеры прослышали об этом и решили, что предпочитают делать комедийные сценки в женском платье. Я не уверена, почему это считается смешным, но меня назначили главной по свету, так что…

Я подозреваю, что это письмо отправить не смогу, поскольку нам не разрешают никому рассказывать, чем мы здесь заняты, но я хочу поговорить с тобой об этом, поэтому оставлю его для тебя, чтобы передать на следующей увольнительной.

Все очень секретно. В ЖВС мы привыкли расплывчато говорить о «работе с радио», когда спрашивают, а затем менять тему. Есть все-таки преимущество в убеждении, что женская работа должна быть пустяковой.

Она СОВСЕМ не пустяковая. Мы отслеживаем немецкие самолеты, когда они летят над Ла-Маншем, рассчитываем их траекторию на настольной карте с помощью цветных жетонов, как в игре в блошки. Старшие офицеры смотрят на карту вниз с балконов, как богатые люди в ложах в театре. Они следят за происходящим и высылают истребители ВВС, чтобы встретить немцев. Воздушные тревоги тоже исходят отсюда.

Мне проще, если я притворяюсь, что это блошки в огромной настольной игре. Если я думаю о том, что там живые люди, я не могу собраться. Некоторые девчонки носят наушники и слышат по радио сквозь помехи голоса пилотов. И хорошо, когда они говорят: «Вперед!» и «Он мой», но совсем нехорошо, когда слышишь их крики.

В одну из первых моих смен здесь я изрядно перепугалась, когда поняла, что двадцать вражеских самолетов летят прямо на Чилкомб. Мгновение я не знала, что делать. Солнечное утро, и вот я палкой двигаю фигурки через море, ближе и ближе к дому. Там Флосс, подумала я. Сидит, спрятав нос в книжке «Миллс и Бун», оторванная от мира. На мгновение я подумала о том, чтобы послать ей сообщение, но нельзя же было покинуть пост!

Затем по радио сообщили, что немцы атакуют корабль королевского флота в порту Портленда. Больше сотни людей погибло, но я чувствовала только своего рода размытую благодарность. Кошмарно чувствовать благодарность за смерть чужих людей вместо своих.

Флосси мне потом рассказала, что они слышали взрывы и подумали, что началось вторжение. Оказывается, мистер Брюэр с другими спрятал оружие в кургане на Хребте в качестве какого-то секретного плана защиты. Говорит, что не бежал от немцев в прошлый раз и не собирается делать это теперь, даже если они будут разъезжать на танках по нашей лужайке.

Ребенком я представляла, как защищаю Чилкомб. Я всегда представляла, как скачу по подъездной дорожке на лошади, размахивая мечом. Я много об этом думала, знаешь. Все в опасности – Кристабель спешит на помощь! Иногда я лежала в постели и представляла, как все, кого я знаю, умирают и только я могу спасти их. (Затем меня посещал страх, что, представив их смерти по глупости, я их приближу, будто приглашу. Леденящее кровь чувство.)

Но теперь мою страну атакуют, и я не могу пойти ни на кого в атаку. Буквально этим утром офицеры на балконе смотрели на мой угол карты, где я двигала своих смертоносных блошек к Сассексу, и казалось совершенно неправильным, что такое творится, а моя единственная роль – отображать происходящее.

Я, должно быть, замедлила движения, потому что офицер позади пробормотал:

– Ты еще с нами, Сигрейв?

– Да, сэр, – сказала я и быстрее задвигала фишки.

Мне нужна возможность делать больше, Дигс. Быть здесь – без сомнения, привилегированная позиция, будто у надзирающего бога, и я стараюсь изо всех сил быть такого рода богом, из тех отстраненных, что позволяют событиям разворачиваться. Но я не могу не чувствовать, что я один из тех порывистых импульсивных богов, что спускаются на поле битвы и вмешиваются в мир смертных людей.

Перри говорит, что ты, наверное, истекаешь потом в танке в Северной Африке. Пожалуйста, будь осторожен. Мы теперь в гуще событий, не так ли?

Твоя Криста

Ночной клуб на Пиккадилли

Март 1941

Есть какая-то лихорадочность в этих опасных ночах во время Блица. Особенно в этой – лунная суббота, в воздухе намек на весну и, несмотря ни на что, выходящие на улицу люди. Авторитарная темнота превращает это в запретный побег, полуночный пир. Город высок и тенист подобно лесу, а они пробегают меж его ног, как дети.

Тысячи лондонцев каждую ночь ищут укрытия на станциях метро, вне зависимости от того, падают бомбы или нет. Они укутываются в одеяла, играют в карты, поют песни и вяжут. Но некоторые спешат в другие подземные убежища: подземный гриль в «Ритце»; подвальные винные бары в Сент-Джеймсе, где группы играют джаз до раннего утра; неприметные ночные клубы под тротуарами Вест-Энда, где никогда не перестают наливать. Места, куда попадают по крутым неосвещенным ступеням – их клиенты спускаются под черную землю в пещеры, заполненные смехом и светом.

Розалинда слишком долго живет на этом свете, чтобы вливаться в патриотические концерты на грязных станциях метро, когда вместо этого можно выпить охлажденный бокал чего-нибудь, и к тому же предпочитает немногих многим. Пара бокалов джина успокоить нервы, и вот она идет по заваленным обломками улицам, высоко поднимает ноги, хрустит каблуками по стеклу, следуя белым линиям, выкрашенным на бордюрах, присоединяясь к тем, кто идет из города.

Каждый маршрут через город без света непредсказуем. Тенистый лунный пейзаж, чью форму бомбы меняют каждую ночь. Ориентиры испаряются, улицы перекрывают, все засыпает пылью. Дружинники противовоздушной обороны в шлемах и комбинезонах длинными палками тычут в тлеющие останки зданий, пока обломки не сдвигаются и не обваливаются, как уголь, и едкий дым не расползается по дорогам туманом.

Постаменты знаменитых статуй стоят пустыми. Эроса сняли, фонтаны забили досками, а фасады разбомбленных зданий лишь фасады – позади ничего, ни полов, ни потолков, ни жителей. Дома распахнуты, разрезанные надвое; спальни, ванные, все интимные места обнажены всеобщим взглядам. Ничего священного не осталось. Это съемочная площадка, и декорации все время меняются. Это съемочная площадка, и актеры на одной есть, а на другой пропали. Только небо освещено перекрещенными лучами прожекторов, пока сирены воздушной тревоги становятся то громче, то тише.

Розалинда идет на встречу с Миртл на Пиккадилли, но не имеет значения, если ее убедят остановиться в баре-другом по пути. Теперь все иначе. Не все одеты в формальные вечерние наряды, многие в форме. Летающие Джонни и Флотские Джеки, как зовет их Миртл. Офицеры, летчики, гвардейцы. Умеет ли она танцевать джиттербаг? Да, умеет. Она замужем? Да, замужем. Но Уиллоуби так давно не смотрел на нее, и, сидя на крутящемся барном табурете, она может обернуться, чтобы ей прикурили сигарету и зеленый шелк платья натягивается на бедрах; она видит, как мужские взгляды падают на них. Это взаимный обмен. Еще один коктейль, кубики льда бьются в бокале друг о друга, а ее лицо в зеркале женской уборной весело и триумфально. Внимательные мужчины ждут ее возвращения. Ее муж отсутствует. Ее мать мертва. Она умеет танцевать джиттербаг.

Когда они с мужчинами вместе выходят на улицу, падшие женщины в тенистых проемах окликают мужчин, зовут их вернуться позже, говорят, что те не могут отправиться воевать с Гитлером без развлечения, говорят, ну же, милый, не оставляй меня совсем одну. Розалинда не может их осуждать, хоть и должна. Она видит в этом коллективную благосклонность, благодарность храбрым мальчишкам. Она надеется, что им никогда не придется прибегать к таким вещам, но кто может винить их за слабости? Все будто живут, как всегда жила она: в танце, получая удовольствие. Они присоединились к ней с бокалами в поднятых руках.

* * *

Они идут в ночной клуб «Кафе-де-Пари», кивая швейцару, что распахивает им тяжелые двери. Они сбегают вниз по двум лестничным пролетам, и она мельком ловит свое отражение в освещенном снизу зеркале в позолоченной раме, где замечает сухожилия на своей шее, натянутые как пара канатов. Она останавливается, приглядывается, вытирает чуть размазавшуюся в уголке рта помаду. Она всегда благодарна за беспринципное освещение, то, что в фаворе у медиков и актеров сцены: тех, кто знает, что лицо – это холст. Она считает, что женщины должны быть объективны в отношении собственной внешности; слишком многие проскользнут мимо зеркал, если им весело, глупо считая, что счастье их каким-то образом преображает. Нужно отучиться от такого ласкового потакания себе.

Мужчины могут так легко отвернуться. Они могут заговориться между собой и забыть, что ты рядом, и это для них ничего не значит. Она не может их винить. Они мужчины, сильные, готовые умереть за свою страну, а она женщина за сорок с декольте, которое начинает напоминать оберточную бумагу. У нее есть улыбка, готовая на случай, если ей откажут, – обаятельная улыбка и очаровательная манера складывать руки вместе. Она не может позволить им почувствовать неловкость, пусть даже это ничего для них не значит. Для нее это что-то значит. Она всегда хотела только, чтобы ее желали, но не грубым образом. Она попугай, пещера. Она устала пытаться быть всем тем, что они пытаются в ней увидеть, но что еще остается?

По городу прокатывается завывание первой за этот вечер сирены воздушной тревоги. Они к ней уже привыкли. Бомбы месяцами сыпались на Лондон. Они так глубоко под землей, это совершенно безопасно, а хозяин запасся шампанским, и оно никогда не кончится. Мужчины идут к бару.

Интерьер ночного клуба выглядит как бальная зала на «Титанике»: отполированный танцпол, окруженный столами с белыми скатертями и стильными лампами, над которыми нависает изогнутый балкон, на котором Розалинда замечает Миртл – та жестом показывает, что нашла им хорошее место. Широкий усатый мужчина со множеством медалей сидит перед ней, попивая виски.

На другой стороне танцпола широкая двойная лестница, где танцовщицы в головных уборах с перьями готовы спуститься. Знаменитая группа в вечерних костюмах, спрятавшись под лестницей, настраивает инструменты и регулирует пюпитры.

Группа начинает играть, когда Розалинде передают бокал. Перебор цимбалами – та-таа, та-таа, та-таа – и развязный ответ трубы – па-ПАА-па! па-ПАА-па! – и слушатели начинают притоптывать ногами и покачивать головой даже до того, как вступает остальная группа, потому что все они слышали эту песню по радио, это «О Джонни, О Джонни, О!» – и сразу же появляется желание пуститься в пляс. Руководитель группы – элегантный чернокожий юноша с белой бабочкой – покачивается, как Фред Астер, размахивая палочкой, беззаботно и легко. Танцовщицы на лестнице подняли руки к лицам и синхронно двигаются из стороны в сторону.

Где-то над головой – далекая дрожь вражеских бомбардировщиков и трескучая стрельба лондонских зенитных орудий.

Один из солдат забирает бокал из руки Розалинды и ставит на столик, чтобы ловко закрутить ее на танцполе. Прижавшись к широкой груди в форме цвета хаки, она вдруг вспоминает Уиллоуби – молодого офицера, заключавшего ее в объятья, даже когда она еще была замужем за его братом. Какое удовольствие – сдаться, бросить делать вид, что не прикладываешь усилий, быть взятой им. Самая желанная сдача. Самый привлекательный из мужчин. Она закрывает глаза, и они покачиваются вместе, и вечер только начинается.

Снаружи немецкие самолеты идут вдоль Темзы, в лунном свете сияющей серебряной лентой, ведущей их в город. По пути они сбрасывают бомбы. Цилиндрические бризантовые заряды выпадают из нутра самолетов и со свистящей скоростью спускаются к Баркингу, и Лаймхаусу, и Уайтчепелу, и Блэкфрайерсу, и одна, сброшенная над Пиккадилли, несется вниз и

вниз и

вниз и

вниз и

вниз и

вниз

через

маленькую

открытую

вентиляционную шахту

которая ведет

ее прямо

на двадцать футов

под землю

в галерею

над

собственной

группой

«Кафе-

де-

Пари»

где она

взрывается

газово-голубой

вспышкой

посылая ударную волну воздуха

горячий как топка взрыв

пронзающий пространство

несущий перед собой цимбалы

и стулья и нотные листы и перья и

футляры для инструментов

и музыкантов и куски

других музыкантов и шелковые платья

сорванные с танцующих тел

скоростная мозаика стеклянных осколков

каблуков вилок гобоевпепельниц

взрезающих летчиков и их подруг

и официантов с тарелками зависших у столов

пока ночной клуб и его содержимое не взорвалось

ураганом одуванчиковых часовнесущихся к краям

когда все одиночные вещи летят смешавшись

в единое все.

Решение бомбы конечно: здесь не будет ничего, кроме воздуха, останется только чистое пространство. Свет гаснет. Потолок обрушивается на танцпол. «Кафе-де-Пари» открыто ночному небу. Из развалин поднимается дым.

Записка на розовой бумаге и букет роз

17 марта 1941

Мейфер

Милые Флосси и Кристабель,

«Женщины всегда должны уходить первыми – мужчинам нравится считать, что ты идешь своей дорогой». Так мне сказала Розалинда. Она говорила, что лучшим способом привлечь внимание Уиллоуби было выйти из комнаты. В этом она была великолепна. Такая гибкость. Эти слова вспомнились мне сегодня, когда я увидела объявление о ее похоронах в газете. Она ушла первой, бедняжка. Хоть я и верю, что это могло ее успокоить. Ей никогда не хотелось постареть.

Какое-то время я пыталась жить, следуя ее словам. Я решила хорошо планировать свои выходы, синхронизировать свои движения сообразно с потенциальным интересом мужчин. Но теперь на это у меня нет времени. У мира нет времени. Война нас сжала – и мы запалились. Кроме того, мне никогда не хотелось уходить из комнат. Мне нравится быть в них: говорить, пить, читать мои стихи!

Я не смогу присутствовать на похоронах Розалинды, хотя и знаю, что в этой холодной церкви вы не упокоите ни одного ее кусочка. Завтра я отплываю в Нью-Йорк с ящиками картин, которые, надеюсь, там будут в большей безопасности. Там я встречу Тараса и Хилли, чтобы устроить новую выставку работ Тараса. Я также попытаюсь убедить Америку поторопиться и вступить в проклятую войну. Но я вернусь к Рождеству с охапками чулок и апельсинов.

Знаете, самой странной в «Кафе-де-Пари» была тишина. Пожарный, который вытащил меня, сказал, что, если ты совсем рядом с бомбой, ты ее не услышишь. В один миг я поднимала бокал в честь дорогого Уинстона, затем был удар энергией, будто само время вздрогнуло, и все остановилось.

Когда я снова посмотрела в его сторону, мой компаньон был мертв, хоть у него и хватило манер остаться сидеть за столом, и серая пыль падала повсюду, будто трепещущий пепел Помпеи.

Передайте мои глубочайшие соболезнования Уиллоуби и Дигби. Вспоминайте Розалинду с нежностью и прощением и оставьте ее портрет на стене, но помните, что в жизни важнее быть кем-то большим, чем просто объектом для взглядов. Тщеславие – лишь коробочка зеркал. Давайте не будем разбрасываться этими днями. Пусть все мы уйдем последними.

С любовью,

Миртл хх

Каталог выставки

КОВАЛЬСКИ В АНГЛИИ

четверг, 15 мая – суббота, 5 июля 1941

Галерея ван дер Верфф, Нью-Йорк

7 центов

выручка пойдет Американскому Красному Кресту

Вступление Миртл ван дер Верфф

Частое восклицание: к чему во время войны искусство? Галереи Европы стоят пустыми. Картины сжигаются теми, кто считает их «дегенеративными». Сейчас время для битвы, не для искусства, говорит голос разума.

Наши голоса звенят в ответ: искусство наше оружие! То, что художники Европы страдают, показывает, как их боится нацистская угроза, которой мы должны противостоять. Позволить фашистам раздавить искусство под подошвами своих сапог, не смочь защитить тех, кто трогает нас до глубины души, будет потерей для человечества.

Среди тех, кто бежал от преследования, Тарас Ковальски. Мистер Ковальски учился во Франции в рамках «Парижской школы» 1920-х – русских художников-в-изгнании, которые включали месье Модильяни и Шагала.

Хотя две из выставленных здесь картин были представлены на Лондонской международной выставке сюрреалистов 1936 года, мистер Ковальски предпочитает не ставить себя в ряды каких бы то ни было движений. Тем не менее, справедливо было бы сказать, что среди сюрреалистов он нашел братьев. Тех, кто ценит иррациональный плюмаж снов, радужные огни газолина.

Посетителей выставки встретит «Дама роз», загадочное изображение бессознательного. Как прекрасны розы, как кровавы в сравнении с призрачной белизной рук!

Но хотя мистер Ковальски разделяет неприязнь сюрреалистов к обычной репликации, он жил в Англии и, как и мистер Пол Нэш, перенял традицию писания пейзажей этой страны. Вместе с визионерскими пейзажами мистер Ковальски написал портреты жителей английского дома.

«Кристабелла Первая» изображает девочку, яростно изображенную текстурированным маслом. С деревянным мечом в руке, она не похожа на спокойных детей мистера Гейнсборо с обручами в лентах. Эта нечесаная разбойница – дикий Гекльберри Финн прекрасного пола. «Пламень» рожден из того же темного знамения и динамичного цвета (этот неистощимый оранжевый! этот тягучий черный!).

В то время, когда Европа снова переживает спазмы войны, эти зловещие изображения художника, вышедшего из колыбели конфликта, имеют огромную силу – это призыв, на который невозможно не ответить!

Акт четвертый

1942–1943

Пленные

Июнь 1942

Они видят, как она идет по полям, и замирают. Солнце ярко светит. Их глаза затенены козырьками кепок. Они одеты в форменные рубашки и брюки. Некоторые подпоясались пенькой, у некоторых на рукавах вышиты буквы «ВП». Они в полях уже три дня, но видит их Флосси впервые.

Она отмечает их осторожное, нейтральное молчание, сопровождающее ее приближение; теплый воздух сгущается, пока она с трудом пробирается сквозь него, спотыкаясь на изрезанной бороздами земле.

Коренастая фигура в британской форме снимает кепку.

– Мисс Сигрейв, – приветствует он. Это сержант Баллок с раскрасневшимся от жары лицом.

– Добрый день, сержант. Я пришла за работниками для конюшен, – говорит Флосси, откидывая волосы с глаз. – Мистеру Брюэру пришлось уехать в Лондон.

– Хорошо, – говорит сержант Баллок. Он поворачивается к немецким военнопленным: пяти мужчинам, которые живут в лагере на землях поместья, откуда их посылают работать на местных фермах, где не хватает рук. Некоторые должны присмотреть за оставшимися в Чилкомбе лошадьми, которых тоже отправляют работать в поле.

Пленные живут в большом шатре, окруженном изгородью с колючей проволокой. Их охраняет сержант Баллок и пара молодых британских солдат, расквартированных в доме священника Чилкомб-Мелл. Флосси не знает, откуда взялись немцы и что они делали, прежде чем попасть в плен, но она замечает у одного ожоги на лице и гадает, не были ли они пилотами.

Сержант Баллок, который ими руководит, жестом приказывает двум выступить вперед. Делая шаг, они опускают головы и снимают головные уборы: у одного темные волосы, у другого светлые, на солнце почти белые.

– Их тщательно проверили, – говорит сержант Баллок, будто мужчины и сами были лошадьми.

– Как их зовут? – говорит Флосси. – Как вас зовут?

Темноволосый мужчина настороженно смотрит на нее.

– Маттнер, – говорит он.

Светловолосый поднимает голову медленнее, но, подняв, легко улыбается.

– Я Ганс Краузе, – говорит он, тщательно произнося каждое слово.

– Я мисс Сигрейв, – говорит она.

– Мисс Сигрейв, – говорит он, и с его акцентом ее имя звучит незнакомо.

Сержант Баллок хмуро оглядывает пленных.

– Только вздумаете не слушаться – навлечете на себя проблемы.

Флосси ведет сержанта Баллока и двух немцев обратно по полю, через калитку и к конюшням в задней части дома: странный парад. Приближаясь к Чилкомбу, она представляет, что на нее смотрит мать – как Розалинда прислонялась к лестничному окну с сигаретой в руке, безучастно оглядывая окружающий мир. Занятно это представлять. Розалинда мертва уже больше года, хотя спальня еще хранит ее запах. Бетти говорит, он заключен в ткани обивки.

Когда Флосси ребенком пробиралась в спальню матери, она всегда была так пропитана духами, что она чувствовала липкость в горле. Она играла с косметикой на туалетном столике или открывала гардероб, чтобы пробежаться пальцами по шелковой радуге висящих внутри платьев. На полке над одеждой были шляпные коробки и пышная свадебная кружевная вуаль, семейная реликвия Сигрейвов; одежда Розалинды висела под его изящной сеткой, как переливающаяся рыба. После ее смерти Флосси отдала лучшие платья Розалинды в комиссионный магазин в Дорчестере, а остальные – Бетти, чтобы их разрезать и использовать заново. Для кого-либо другого они были слишком маленькими. Вуаль она оставила себе.

Флосси ведет сержанта Баллока и немцев в конюшни. Лошади внутри фыркают, привлекая их внимание, раздувают ноздри. Солнечные лучи косо падают сквозь полукруглые окна колоннами сенной трухи и пыли.

– Вы раньше работали с лошадьми? – спрашивает Флосси.

Маттнер кивает. Краузе широко улыбается. У него в передних зубах щель. Он тянется к ближайшей лошади в стойле.

– У моего отца ферма, – говорит он. Животного он касается умело, спокойно; лошадь в ответ шумно тычется в его ладонь беззубым ртом.

Флосси говорит:

– Вы должны будете вычистить конюшни и убедиться, что лошади накормлены. У нас раньше было двое работников, но они… им пришлось нас покинуть. – Кажется странно невоспитанным объяснять немцам, что им не хватает персонала, потому что персонал отправился сражаться с немцами. Она также не уверена, насколько хорошо они понимают английский.

– Этим животным придется привыкнуть таскать за собой телегу, – говорит сержант Баллок, промакивая пот на лице носовым платком. – Вам повезло, что они еще с вами. Власти реквизировали большинство охотничьих лошадей. Нет места для роскоши, когда мы ведем войну.

– Кажется, дядя Уиллоуби общался с властями, – говорит Флосси. – Он почти всех знает.

Сержант Баллок фыркает.

– Краузе, Маттнер, если у вас есть вопросы, задавайте их, – говорит Флосси. – Я не говорю по-немецки, но уверена, вместе мы что-нибудь придумаем.

Краузе поднимает глаза от лошади и говорит:

– Мой английский не хороший. Но лошадь для меня дом. – Он хлопает большой ладонью по груди, примерно там, где сердце, и улыбается.

– Благодарю, Краузе, – говорит она. – Полагаю, мы все замечательно сработаемся, а вы, сержант?

– Посмотрим, мисс Сигрейв, – говорит сержант Баллок. – Эти пленные показали себя умелыми работниками в поле. Может, они принесут здесь какую-то пользу.

Его слова должны напомнить мужчинам об их ограниченности. Ее почему-то обижает это принижение их возможностей.

– Я уверена, они проявят себя великолепно, – говорит она и слышит собственный английский голос, высокий и девичий, отталкивающийся эхом от сводчатой крыши.

– Вы двое, подождите снаружи, – говорит сержант Баллок. – Нам с мисс Сигрейв надо обсудить другие вопросы.

– Нам надо? – говорит она, когда немцы выходят.

Он поворачивается к ней.

– У меня создалось впечатление, что мне предоставят жилье в главном доме. Сегодня я позволил себе найти подходящую спальню и устроился в незанятой комнате над столовой.

– Это комната Дигби.

– Она казалась совершенно свободной.

– Только сейчас, сержант Баллок, поскольку Дигби с армией в Северной Африке. Но он вернется.

– Насколько я знаю, в других частях Англии загородные поместья, находящиеся рядом с лагерями для военнопленных, были полностью переданы под нужды армии. Я уверен, что мы можем прийти к менее формальному соглашению. Пожалуйста, зовите меня Терренсом.

Краузе и Маттнер приходят на конюшню каждое утро. После первых визитов сержант Баллок перестает их сопровождать, предпочитая надзирать за пленными, работающими в поле, из комфорта раскладного брезентового стула, прежде чем вернуться вечером в дом, где он завел привычку курить за обеденным столом черутки, угощаясь домашним вином Бетти из пастернака и слушая радио. Он склонен к широким заявлениям о «янках» и «гансах», когда бы их ни упоминали, будто передачи Би-Би-Си были лишь подсказками для его более компетентных мнений. Любое расхождение с ним во мнении встречается бурным хохотом.

Флосси избегает его. Гнусное, жабоподобное существо, оккупировавшее ее дом. Увидев ее, он всегда встает и жестикулирует в сторону буфета с напитками, говоря:

– Могу я предложить вам освежиться, мисс Сигрейв?

Она отмахивается от него жестом, в котором узнает мать, – никогда бы не подумала, что он ей понадобится:

– Сержант Баллок, если уж вы курите эти штуки, я была бы благодарна, если бы вы открывали окно.

Тон голоса, замечает она, также позаимствован у Розалинды.

– Он к вам не пристает, так ведь? – спрашивает Бетти, когда они пьют чай в кухне. – Ничего такого?

– Нет. Я просто хочу, чтобы его тут не было, – говорит Флосси.

Раздражение от присутствия сержанта Баллока отягчено отсутствием мистера Брюэра и Моди – а оно проявляет, какими они стали неожиданными сторонниками. Мистер Брюэр всегда был занят с ополчением, а еще время от времени выполнял загадочные поручения Перри, но теперь большую часть его времени занимает прибыльная халтура по скрытной доставке дорогим ресторанам ненормированного количества яиц и птицы. Моди тем временем отправилась в Веймут на пожарную вахту, где проводит ночи со свистком на крыше здания (хотя Бетти делает мрачные замечания о том, что интерес Моди в защите Веймута больше связан с наплывом моряков, чем исполнением гражданского долга).

Эвакуированные вернулись в Лондон, поэтому в доме осталась только Бетти. На пятом десятке Бетти превратилась в круглую наседку, всегда гремящую в кухне, жалующуюся на проблемы с почками или переживающую о сыне на флоте.

После смерти Розалинды Бетти будто тут же рухнула в средний возраст, почти из протеста. Свойственное ей в молодости благоразумие затвердело в пессимизм, а война и невзгоды только помогли увериться в том, что жизнь полна разочарований, газеты – лжи и ничто из сделанного ей не принесет и йоты разницы.

Флосси выматывает такой фатализм, не говоря уже о невозможности Бетти оставить чайник в покое. Вот Бетти суетится на нижнем этаже дома, сержант Баллок вещает на первом, и Флосси остается только спальня ее матери (слишком полная матерью и слишком жаркая) и чердак (слишком полный сестрой и братом и даже жарче). Она берет лопатку и идет наружу.

Каждое утро Флосси идет через лес к Театру Китового уса по ведущей меж деревьев тропинке. Но театр более не место для представлений – теперь он нависает над обширным огородом, распаханным и взращенным сперва Бетти с помощью Моди и Флосси, а теперь одной только Флосси. Некоторые из ребер увиты горошком, их зеленые побеги вьются вокруг них, как ленты вокруг майского дерева.

Для Флосси возделывание своего кусочка земли – тяжелая, но удовлетворяющая работа. Бетти, многие годы присматривавшая за кухонным садом поместья, была строгим, но эффективным учителем сельского хозяйства, и Флосси вскоре начала получать удовольствие от того, что результаты ее любительских усилий становились съедобными. У ее сада нет аккуратного единообразия сада Бетти – тот, несмотря на отсутствие присматривающих за ним садовников, решительно держится за свой методичный викторианский план, с солдатскими рядами терракотовых грядок с ревенем и яблонь, шпалерами приученных расти вплотную к стенам. Но сад Флосси, с его причудливым сочетанием полезных овощей и сентиментальных цветов, принадлежал лишь ей.

Забавно, но театр снова стал для нее домом вне дома, как был в детстве, – только теперь она одна населяет его. В приличную погоду она проводит весь день работая на солнце, сидя на удобном местечке у основания одного из ребер, чтобы съесть собранный с собой обед. Во время дождя она ищет укрытия в амбаре, а если хочет выпить чашку чая, то зайдет в домик, где кухней еще с грехом пополам можно воспользоваться.

И амбар, и домик по-прежнему завалены разнообразными кусочками театральных принадлежностей. Костюмами и декорациями. Потрепанными сценариями. От этого здесь довольно призрачная атмосфера, будто представление остановили на середине, что, думает Флосси с виноватым уколом, недалеко от правды.

Становилось все тяжелее найти людей, готовых играть в постановках Кристабель. Еще тяжелее было найти зрителей, готовых высидеть любительскую постановку Шекспира под дождем, когда могли увидеть Эррола Флинна или Грейси Филдс на большом экране в Дорчестере. Дигби готовился отправиться в университет, начать новую жизнь в Кембридже, а Флосси хотела выйти замуж. Она не может представить Кристабель без ее театра, но что есть театр без труппы или зрителей? Затем началась война, все остановилось, и никто не знал, когда начнется снова.

Вот почему сады так полезны, думает Флосси. Не нужно думать обо всех вопросах, что нависают над ними. Нужно только копать и полоть кусочек земли у твоих ног.

* * *

Закончив работу, Флосси идет обратно в Чилкомб покормить куриц мистера Брюэра, которые живут в одном из маленьких хозяйственных домиков, что раньше принадлежал садовникам. Старый деревянный стол старшего садовника теперь захвачен гнездящимися птицами; цветочные горшки и мешочки с семенами разбросаны меж перьев и яиц. Последние она собирает в корзину.

Именно здесь, позади дома, Флосси часто видит Краузе и Маттнера. Иногда ее выбивает из себя воспоминание о том, что они враги, особенно потому, что Краузе так дружелюбен. Он всегда машет ей или поднимает свою кепку. Его она будто бы видит чаще Маттнера. Возможно, из-за светлых волос.

Проходя мимо конюшен, она порой видит Краузе за работой, с согнутой широкой спиной, когда он нагибается проверить копыта лошадей. В этом есть какая-то неофициальность. Взглядами нужно обмениваться лицом к лицу, в вертикальном положении, но вот же он, широко улыбается через плечо с лошадиным копытом в руке. Она не может сдержать ответной улыбки.

– Мисс Сигрейв, – говорит он, и это будто их личная шутка, хоть она и не уверена почему.

– Краузе, – отвечает она, отчего-то не в силах сказать что-то еще или сделать что-то отличное от улыбки, после которой ускользает, глядя вниз, на яйца в корзине, будто те материализовались из воздуха. Такие занятные предметы: одновременно прекрасные и чуждые. Когда она касается их, они еще теплые, новорожденные. Она не может припомнить, что еще должна сделать, кроме как возложить пальцы на крапчатые скорлупки яиц.

Она также озадачена, когда однажды утром Краузе приходит помочь ей с тяжелой тачкой. Она может только чуть покачать в благодарность головой, будто ограничена в речи. Это странная реакция, эта неспособность к общению. Она решает, что это, верно, форма социальной тревожности; пантомима, вызванная тем фактом, что он вражеский военнопленный, отчего так сложно обращаться к этикету.

Когда сержант Баллок предлагает Краузе, с его знаниями о фермерстве, в качестве временного работника в огороде, Флосси так хочет артикулировать свою способность справиться с этим неожиданным предложением, что вдруг начинает настаивать на нем – высокомерным тоном, который удивляет их обоих.

Сержант Баллок быстро соглашается, что да, конечно, это должно случиться, хотя чуть позже в тот же день он более настойчиво просит ее стать слушательницей его послеобеденного монолога, и ей кажется, что это как-то связано, своего рода смещение, и она не может отказаться.

Когда Краузе впервые приходит в театр, Флосси вдруг паникует, думая, что совершила чудовищную ошибку. В голове она слышит рев Кристабель о вражеских чужаках. Но Краузе, которого сопровождает один из британских солдат, заинтригован костями, и рассказ о театре доступным ему способом – учитывая ограничения ее немецкого и его английского – оказывается таким развлечением, что вскоре она забывает о сомнениях. Солдат усаживается на крыльце домика, одним глазом поглядывая на них и тренируясь в карточных фокусах.

Краузе с энтузиазмом принимается за прополку.

– Я всегда вери, я буду работать на ферме, но я не вери, это будет Англия, – смеется он.

Флосси тоже смеется.

– Забавно, как иногда получается.

– Кем вы вери, вы станете? – спрашивает он.

– Ну, я не думала, что все еще буду тут, честно говоря, – отвечает Флосси. – Я думала, что займусь обычными вещами, знаете ли. Стану дебютанткой. Вы знаете, что это значит?

Немец качает головой.

– Ну, дебютанток представляют членам королевской семьи, после чего им делают предложения подходящие молодые люди, но мне этого не досталось из-за войны.

– Аа, – говорит Краузе, но по виду не кажется, будто он что-то понял.

Флосси изображает, как надевает обручальное кольцо на палец, и пытается еще раз, погромче:

– Я думала, что найду мужа. Доброго. Отправлюсь жить в его дом. Заведу детей.

– Теперь овощи, – говорит Краузе.

– Да, – говорит Флосси, оглядывая свой огород. – Не то, что я ожидала, но мне они нравятся. Полагаю, я никогда не представляла, что одна останусь в Чилкомбе. На самом деле театр принадлежит моей сестре. Но это больше не театр, так ведь?

– Сад, – радостно говорит Краузе.

После знакомства с овощами Краузе заглядывает к костям каждые несколько дней с хвостом в виде скучающего молодого солдата с колодой карт. На счастье, оказывается, что Краузе и Флосси хорошо работают вместе, установив совместный язык из улыбок и кивков над совочками и пенькой. Работая с ним бок о бок, Флосси не приходится часто смотреть на него, поэтому ей удается сдерживать свою странную стеснительность, хоть она и чувствительна к близости его лица в профиль.

Краузе больше знает о практической работе, чем она, но любезно показывает ей, что делать, вместо того чтобы взять все в свои руки. Он даже вежливо слушает, когда она показывает ему буклет «Копай ради победы», хотя для него это должна быть большей частью околесица. Она носила его в кармане пальто с тех пор, как его выпустило Министерство сельского хозяйства в начале войны, потому что в нем есть полезная табличка с датами высадки растений и советы, как добиться «несущих здоровье овощей каждую неделю года», с заключением: КОПАЙТЕ УСЕРДНО И ОБРЕЗАЙТЕ РАЗУМНО. Сперва непонятный, впоследствии буклет оказался бесценным.

Флосси даже собирается с духом и доезжает на автобусе до Дорчестера, чтобы купить несколько рубашек и комбинезонов, чтобы как следует наряжаться на свои труды. Женщина в магазине говорит с одобрением:

– Вы похожи на девчонку из Земледельческой армии, мисс Сигрейв.

Правда похожа. Практичная одежда идет ей много больше, чем вычурные наряды, которые ей покупала мать. Флосси в зеркале примерочной выглядит веснушчатой и сильной. Закатанные рукава. Забранные под косынку волосы. Девчонка из Земледельческой армии.

Флосси снова смотрит на свое отражение. В последнее время она все чаще заглядывает в зеркала, но не для того, чтобы найти в себе недостатки, как прежде. Кроме наслаждения новой одеждой есть кое-что еще: серьезность во взгляде, с которой хотят встретиться ее глаза, будто она и ее отражение заняты каким-то продолжающимся молчаливым обменом.

* * *

Однажды к вечеру, когда они с Краузе вскапывают новую грядку для салата, они слышат шум истребителя. Это гортанное мурчание, будто от огромной машинки для стрижки газона, которое доносится и пропадает на ветру. Они поднимают глаза и видят, как он возникает из-за Хребта с дымящимся хвостом.

Хотя истребители в небе над Дорсетом уже не так привычны, как в начале войны, некоторые иногда появляются, и каждый раз Флосси поражается, как близко они проходят – летят над долиной низко, как раньше Уиллоуби, вспугивая грачей с деревьев. Сейчас это «мессершмитт» с захлебывающимся двигателем, и он проходит так низко над их головами, что Флосси может разглядеть двух летчиков в кабине. Она следит, как самолет уходит в сторону моря, быстро теряя высоту. Она слышит вздох Краузе и задумывается, неужели они станут последними, кто видит этих мужчин живыми.

Однажды летом 1940-го она шла по Сил-Хэд, когда над головой взревел немецкий бомбардировщик, преследуемый «Спитфайром». Оба скрылись из вида, а потом, через какое-то время «Спитфайр» вернулся, и пилот сделал победную петлю над заливом, без усилий поворачиваясь в воздухе, как выдра в воде. Он будто бы показывал шоу специально для нее, и она подпрыгнула и помахала ему. В то время, когда все было так мрачно и неопределенно, это стало мгновением чистой радости. Она не уверена, что теперь почувствовала бы то же.

– Ты был пилотом? – говорит Флосси. Она показывает вверх. Краузе качает головой, показывает вниз и жестом изображает морские волны.

– U-boot.

– Субмарина. Боже. Тебе нравилось? – спрашивает она.

Он смеется и снова качает головой, прежде чем сложить над ней руки и нырнуть под них, жестом изображая тесное пространство.

– Да, – говорит она, – ты высокий. – Она тянется рукой к его голове, будто измеряя рост. Они оба смеются. Он держит ладонь над ее головой и пожимает плечами, отмечая, что она вовсе не так высока. Они снова смеются. Но есть что-то в том факте, что они обратили внимание на положение его головы относительно ее, отчего они оба вдруг смущаются и снова возвращаются к работе.

Он немец. Он враг. Голос Кристабель в ее голове частенько напоминает об этом. Она вспоминает и наставления Розалинды о том, чтобы она общалась только с приличными молодыми людьми из хороших семей. Краузе, сын фермера, был бы неприемлем. Но будь он как все, вышло бы?

Когда Флосси представляет себя и Краузе в других обстоятельствах, она воображает встречу где-нибудь на железнодорожной станции или в ресторане. Она много времени проводит, думая, как могла бы выглядеть, сходя с поезда или открывая дверь ресторана и идя ему навстречу. В этих воображаемых сценах она не видит его лица или тела, она видит только себя, как увидел бы ее он. В этих фантазиях он зритель, восхищенный поклонник.

Но иногда он приходит ей на ум незваным. Иногда, очень ранним утром, до того, как она толком проснулась, она почувствует его там, за закрытыми веками. Силуэт на фоне солнца. Спина и плечи. Она не помнит, видела ли его так в реальной жизни, но образ такой же яркий, как будто видела. Более яркий, вообще-то, поскольку несет с собой дышащий вес сновидения, будто это живой момент, распечатанный в подвижном пространстве между сном и сознанием.

Она благодарна за то, что они не могут беседовать, поскольку все чаще она ни с кем не хочет беседовать. Когда они с Краузе заканчивают работу, британский солдат отводит его обратно в лагерь для вечернего приема пищи: суп с хлебом и маргарином. После его ухода Флосси не возвращается сразу в дом, а вместо этого бродит по кромке лужайки, где ложится в тени под деревьями с открытой книгой, которую не читает, а только использует иногда в качестве защиты от сержанта Баллока или Бетти.

Лежа на животе, устроив подбородок на локтях, Флосси следит за сгущающимися сумерками. Так близко к земле нестриженая лужайка кажется густыми джунглями, и дом едва виден сквозь густую зелень, будто замок Спящей красавицы. Без заботы вооруженных ножницами рук розы у передней двери и строгие живые изгороди пустились во все тяжкие, поддавшись одновременно сотне глупых мыслей, и ветви множеством вырвались из своих предопределенных форм. Насекомые бесконтрольно кружатся, импровизированно рисуя в угасающем свете векторы движения.

Флосси укладывает голову на руки и щурится на садящееся солнце, краем глаза отмечая трепетанье ресниц. Собственная плоть ощутима и близка. Прохладная мягкость плеча у рта, дыхание в пещере рук. Она прижимает открытый рот к своей коже, чтобы узнать, каково это; закрывает глаза. Шелестящий шепот высокой травы. Быстрый взмах крыльев вдруг взлетающего дрозда.

Дневник Флосси

Июль 1942

1-е

Весь день работала в огороде. Сержант Баллок задымлял дом своими отвратительными черутками, как какая-то сатанинская мельница, пока Бетти не убедила его пойти в паб.

2-е

Очень жарко. Выкопала лук. Мистер Черчилль сказал по Би-Би-Си, что мы все еще «бьемся за наши жизни». Решила выкопать еще больше лука. Сержанту Баллоку понравилось «Кораблекрушение», и он впредь будет ужинать там. Нация ликует!

3-е

Мистер Брюэр вернулся из Лондона с банкой консервированных персиков. Прошлой ночью был налет на Веймут. Думала о Моди на ее крыше и молилась. Бетти говорила, что мне не стоит волноваться, потому что у Моди жизней больше, чем у кошки. Солнечный свет по-немецки будет «Sonnenschein».

5-е

Рассказала Краузе о «Волшебнике страны Оз» и о том, что видела его пять раз. Развлекла нас попытками спеть «Если б были у меня мозги». Краузе испытывал затруднения, не понимая слов, хотя это сделало его довольно Пугало-подобным.

9-е

Прекрасный концерт Шумана по радио. Пыталась повторить его на рояле. Почти все мои любимые композиторы немцы. Я так и сказала мистеру Брюэру, на что он поднял бровь в своей «так, так, так» манере.

11-е

Принесла из комнаты Мамы граммофон, чтобы играть на кухне записи Шумана. D и G – мои любимые регистры. Один томящийся, другой успокаивающий. Бетти говорит, что для нее они все звучат одинаково.

12-е

Кэри Грант снова женился. Я поставила свечку и минутку скорбела. Письмо от дорогой Миртл. Она говорит, в Лондоне не осталось фруктов, одни только картонные бананы в витринах магазинов. Только представить! Она планирует носить их как сережки.

13-е

Сержант Баллок, мистер Брюэр и Бетти пошли в паб, поэтому я приняла ванну в ванной комнате Мамы. Взяла с собой граммофон. Поставила розы в банке на подоконник – вечернее солнце идеально их подсвечивало. Странно во время войны чудесно проводить время. Никогда мне не нравилось быть в доме одной, а теперь нравится. Иногда.

16-е

Редис для мистера Черчилля. Веснушка по-немецки – «Sommersprosse». Ганс знает, как будет по-английски веснушка, солнечный свет, радуга и пугало. Он может сказать: «Нет места, похожего на дом», будто тевтонская Джуди Гарланд.

17-е

Бетти предложила продать часть овощей ее кузену-зеленщику в Дорчестере. Сперва мы не могли придумать, как их туда доставить, но смышленый Ганс указал нам на старую телегу в дальнем углу конюшни. Мистер Брюэр достал из нее мертвую мышь и сказал: «Возможно, тебе стоит отправиться на бал, Золушка».

20-е

Открытка от Дигби! Какое счастье получить от него даже пару слов. Я плакала. Иногда я забываю, как сильно по нему скучаю. Я знаю, что это смешно, но я бы хотела, чтобы он узнал Ганса. Они бы подружились.

24-е

Сегодня Ганс пытался рассказать мне немецкую шутку про капусту. Он так смеялся, что едва мог говорить. Я ничего не поняла, но тоже не могла удержаться от смеха. Со смехом день проходит быстрее. Стручковая фасоль растет замечательно.

25-е

Бетти поговорила со своим кузеном, и он купит наши овощи! Мы работаем! Мы с Гансом весь день загружали телегу для нашей инаугурационной доставки. Наша солдатская дуэнья отправится с нами. Полезно иметь в запасе еще одну пару рук. Бетти говорит, когда Мама и Отец поженились, в Чилкомб они прибыли в экипаже. Как романтично!

26-е

Что ж, мы съездили в Дорчестер и обратно. Было совсем не похоже на мои ожидания. Я так привыкла к Гансу, что забыла, что другие могут быть не так любезны при встрече с немцем. Он это воспринял лучше, чем я.

30-е

Нужно стараться писать в дневник. Я никогда не знаю, как уместить день в несколько строчек. Слова так часто кажутся недостаточными.

Свободным темпом

Август 1942

Весь день они работали на жаре. Небо неумолимой голубизны. Когда солнце наконец начинает садиться, они идут обратно через лес с полной редиса и стручковой фасоли тележкой и солдатским хвостом. Тропа пыльная, потрескавшаяся. Хотя от лета осталось несколько недель, природа уже высыхает. Поля вокруг Чилкомба бледные как солома, живые изгороди полны бумажно-хрупких стручков и перистых трав; все разваливается, треплется по краям.

Когда они доходят до передней лужайки, Флосси вспоминает, что дом пуст. Мистер и миссис Брюэр отправились в кино на «Один из наших самолетов пропал», и мистер Брюэр пригласил с собой сержанта Баллока. Сержант Баллок сказал, что будет благодарен за вечернее развлечение, и они отправились в путь.

Взгляд во время этого разговора. Мистер Брюэр на мгновение посмотрел на нее. Этот взгляд был примечателен только своей идеальной пустотой. В нем не было ничего. Есть, вдруг понимает Флосси, сила в том, чтобы ничего не говорить. Она знакомится с тишиной, узнает, что та бывает разных видов.

Флосси и Ганс отвозят тележку к постройкам позади дома, где из щелей в плитке пробиваются ростки крапивы. Вместе они молча перегружают овощи в деревянные ящики, стоящие на телеге. Завтра Флосси и мистер Брюэр отвезут телегу и ее содержимое в Дорчестер.

Затем Ганс уходит в конюшни проверить лошадей, пока Флосси отправляется на кухню сполоснуть руки в заполненной немытыми кастрюлями старой фарфоровой раковине размером с корыто для скота. Солдат просовывает голову в дверь и сообщает, что дойдет до деревни пропустить пинту. Он ходит туда почти каждый день, и она надеялась, что сегодня это повторится.

– Такой жаркий день, вам, верно, нужно охладиться, – говорит Флосси голосом слишком громким для кухни. Она вглядывается в висящее на стене старинное зеркало. Стекло тусклое и заляпанное жиром, но в мутных глубинах она замечает себя: раскрасневшуюся, загоревшую, с забранными под желтую косынку волосами.

Она поворачивает кран и доверху наполняет две жестяные кружки холодной водой, затем идет к задней двери. Когда Ганс появляется из конюшни, она поднимает их и делает головой жест, который означает: заходи. Он слегка хмурится, затем, вытерев руки о брюки, следует за ней в кухню. Она передает ему кружку, говорит:

– Дом пуст. Все ушли.

Она смотрит, как он оглядывается. В этой комнате он прежде не бывал: похожий на пещеру тоннель, заполненный черными печами и украшенный потрепанным британским флагом, который Бетти прикрепила к стене вместе с патриотическими фотографиями из иллюстрированных газет. Куча засаленных кухонных полотенец лежит на плитах в ожидании стирки, по полу летают перья с ощипанной курицы. Большой кухонный стол завален журналами, книгами, жестянками от табака, граммофонными записями; там же стоит старое ведерко для льда, полное лука. Медные формы для желе, что раньше стояли на высоких полках, теперь теснятся у раковины с землей и рассадой.

Флосси ставит кружки на стол и жестом приглашает его сесть. Она находит хлеб и банку креветочной пасты и делает толстые, неумелые сэндвичи, которые они едят в довольной тишине. Она замечает, что он смотрит на часы. Она не хочет доставлять ему неприятностей, но ей хотелось бы показать ему главный дом, поэтому, поев, она манит его за собой по коридору и вверх по узкой лестнице в Дубовый зал. Он следует.

Ганс заходит в зал, поглядывает на камин и деревянные панели, поднимает взгляд на брезент, закрывающий дыру, где был купол. Он хмурится, но не кажется сраженным наповал. Он кидает на нее взгляд, и она понимает, что его беспокойство не в том, разрешено ли ему быть в доме, но не отразятся ли ее действия на ней самой.

– Я подумала, что тебе может быть интересно оглядеться, – говорит она.

Ганс подходит к роялю, пробегает по нему ладонью настолько знакомым жестом, что она вдруг понимает, что где-то в Германии стоит пианино, которого он касается сейчас. Он указывает на рояль и говорит:

– Ты?

Она кивает.

Он снова показывает на него пальцем, и она смеется. Он повторяет жест, и она смеется задорнее, затем выдвигает табуреточку и садится, говоря:

– Что ж, почему бы и нет?

Ганс на мгновение кажется смущенным.

– Я слышу, – говорит он.

– Прошу прощения?

Он изображает игру на пианино, затем указывает в сторону задней части здания.

– В конюшне. Я слышу, ты играешь. Хорошо. – Он прикладывает одну ладонь к уху и ободрительно кивает. В звенящем эхом холле они формальны, как никогда не были прежде.

Она открывает крышку рояля. Раз, или два, или десять она представляла, как играет ему. Как странно вдруг обнаружить, что делает это в реальности. Напольные часы тикают как метроном.

Для Флосси игра на рояле включает элемент сознательного забвения. Это отличается от игры на сцене. Участвуя в театральных постановках брата и сестры, она постоянно повторяла свои реплики, потому что, перестав о них думать, она бы их потеряла навечно. Ту же тревогу она чувствует, когда держит деньрожденный торт с зажженными и плавящимися свечами: будто быстро закрывается окно возможностей, чтобы все прошло хорошо.

Но, как игра на сцене требовала, чтобы все составные части были собраны в ее разуме и силой держались там, музыка требует пустоты. Приготовившись сыграть пьесу, она сядет за рояль, устроит руки на клавишах, закроет глаза и подождет, пока не перестанет чувствовать. Чистая пустота. Тогда она может начать.

Когда в голове ничего, откуда она знает, где начать? (Просто знает.) Как двигаются руки без указаний? (Просто двигаются.) Играя, она не смотрит на нотные листы, и воспроизведение написанного на них – не вопрос памяти, это что-то иное. Вернее даже, если попытаться сознательно вспомнить музыку, как она написана, она неизменно возьмет не ту ноту. Вместо этого, мягко притопывая ногой, отбивая время, она склоняет голову набок, будто ожидая услышать ее где-то вдали. Вот на что это похоже, если похоже на что-то: вслушивание, признание.

Она закрывает глаза. Что-то бьется под ребрами, высокое и трепещущее, и она успокаивает его дыханием, ждет прилива.

Всю жизнь рояль был для Флосси другом. Место, где она могла присесть, чтобы успокоить нервы. Место, куда она могла пойти, когда другого не было. Ребенком и молодой женщиной, ее часто можно было найти на стульчике у рояля, играющей самой себе.

За несколько недель до смерти Розалинда в белом платье, обтягивающем, будто ее облили сливками, так и нашла Флосси.

– Играть на рояле в пустой комнате довольно трагично, дорогая. Почему бы тебе не заглянуть в гостиную? Там этим вечером целая толпа. Миртл будет читать стихи о конце цивилизации.

Стоял февраль. Проливной дождь шумно бился об окна.

– У меня все в порядке, – сказала Флосси, нажимая клавишу. Она никогда не могла толком играть перед матерью.

– Ты играешь очень тихо.

– Я ничего толком не играю.

– Помню, мать всегда говорила мне «держаться в концертном строе», – сказала Розалинда, поправляя одну из фотографий на рояле. – А я даже не играла на инструментах.

– У меня все в порядке, – сказала Флосси.

– Как скажешь. – Голос матери был будто иллюзорным. Шум дождя снаружи казался четче: постоянство и тщательность. Розалинда принадлежала шепоту замкнутых комнат с хитроумно расставленными лампами и задернутыми от погоды шторами, где женщины располагали себя, а мужчины наблюдали. Замкнутый контур.

На мгновение Флосси задумалась, не предложить ли сыграть что-нибудь для гостей матери. С прошлого раза, когда она это предлагала, прошло достаточно времени, чтобы Розалинда посчитала это идеей совершенно новой и тем самым достаточно свежей, чтобы включить в свой вечер. Слова добрались до рта Флосси, но не прошли дальше. Она тихонько постучала ногтями по клавишам слоновой кости.

Розалинда кинула на нее взгляд, будто Флосси что-то сказала, и мгновение они смотрели друг на друга сквозь молчание, пока Розалинда не отвернулась посмотреть на свое отражение в поверхности рояля, а затем вышла без единого слова, оставив Флосси роялю и дождю.

Достигнув конца пьесы, Флосси берет последний аккорд, затем поднимает руки. Музыка висит в воздухе, слабо вибрирующая тишина, заряженная звуком, который прошел сквозь нее. Когда она смотрит на Ганса, его глаза блестят.

– Бах, – говорит он дрожащим голосом.

Флосси понимает, что обожаемая ею музыка может содержать для него другие места и времена. Когда она думает о Германии, то видит полки, идущие строем по киноэкранам, но где-то за ними должна быть семейная ферма Краузе – где его отец держит лошадей. Она представляет пожилого мужчину с широкими, как у Ганса, плечами, который несет сено.

– Я не хотела тебя расстраивать, – говорит она, виновато морщась.

Он изображает игру на пианино.

– Моя бабушка. – Затем он кладет одну ладонь на сердце и хлопает, будто успокаивая.

Флосси закрывает крышку рояля. Вокруг нее сложности, сплетенные из противоборствующих импульсов, самый сильный из которых велит ей быть любезной хозяйкой, проводить гостя в гостиную и предложить ему напиток. Но этого от нее ожидает дом, а они уже где-то за пределами ожидаемого, и она не хочет возвращаться.

Она не видит в нем гостя, нуждающегося в очаровании. Не видит в нем и пленника, которого нужно контролировать или бояться, на которого нужно кричать на улице. Она видит в нем человека, который, без всякой своей вины, обнаружил себя в Чилкомбе и пытается с этим справиться – как и она. Она видит Ганса Краузе, который помогает ей с овощами, который добр к лошадям, который поет как Пугало, который смешит ее.

– Пойдем наружу, – говорит она и идет к передней двери, чувствуя укол сожаления оттого, что всегда должна вести. С этой мыслью она замирает в дверях, чтобы позволить ему догнать ее, и затем намеренно идет с ним рядом, подстраивая шаг, пока они пересекают лужайку. День перешел в вечер, золотой и полный птичьей песни, и они идут сквозь пестрый лес той же дорогой, что и всегда.

На узкой тропинке они идут бок о бок и иногда ударяются руками, сперва нечаянно, затем специально, в шутку; затем специально, нежно; затем специально, тихо, пока постоянно касающимся друг друга рукам не остается ничего иного, как найти друг друга и сцепиться. Держась за руки, они продолжают путь по тропинке, глядя вперед, будто не в силах признаться в странном поведении собственных рук. Но руки не подвержены этим терзаниям – они сжимают друг друга, переплетают пальцы с привычкой старых знакомцев.

Соединившись таким образом, Флосси легко утянуть Ганса мимо костей и овощей вниз, к морю. У нее нет причин вести его туда, кроме удовольствия в том, чтобы тянуть его за руку. Пляж пуст, и с воды дует свежий ветер. На контрасте с соломенно-желтой, высушенной солнцем землей море глубокого, яркого синего цвета. Отовсюду с залива доносятся удары и шипение волн, достигающих гальки и соскальзывающих обратно в океан.

Спиральки колючей проволоки были выложены по верхней кромке пляжа за линией перевернутых рыбацких лодок. На вершине Сил-Хэд есть свежевыстроенный кирпичный дот, пункт наблюдения, обычно занятый кем-то из ополчения. Они оба кидают на него взгляды, затем Флосси легонько стучит по руке Ганса, чтобы напомнить ему о выцветших буквах, вышитых на рукаве: ВП. Он закрывает их ладонью, затем с забавной учтивостью отворачивается от нее, чтобы снять через голову рубашку. Она ошарашена на мгновение, пока он не кивает на море. Тогда она понимает: они пара из деревни, сбежавшая на пляж для вечернего купания.

Его грудь призрачно-бледная по сравнению с загорелым лицом и предплечьями. С проказливой улыбкой он быстро стаскивает оставшуюся одежду – пыльные ботинки, рабочие брюки, посеревшее нижнее белье – голышом бежит по гальке к морю. Флосси слишком удивлена, чтобы оскорбиться. Внезапный счастливый крик, когда он врезается в воду, заставляет ее саму громко рассмеяться. Затем она подносит ладони к лицу и оглядывается. На пляже по-прежнему никого.

Ганс радостно плещется, как собака, затем отплывает от берега, прежде чем обернуться на нее из воды. Смена стихии будто освободила его: открытое лицо, всегда готовое к улыбке, вдруг обрело новое выражение. Он больше не привязан к почве, больше не на английской земле. Он манит ее.

И снова ее руки будто обрели независимость. Она все еще смотрит на Ганса в воде, чувствуя удивление от его смелости, но ее пальцы уже начали расстегивать блузку сверху донизу. Так происходит со всеми встречающимися пуговицами, с застежками и молниями. Если не опускать на себя глаз, легко снять расстегнутые предметы одежды один за другим и позволить им упасть на пляж.

Оставив на себе нижнее белье, она осторожно спускается по гальке к кромке воды. Она никогда не плавала обнаженной, даже ребенком. Дигби и Кристабель не заботились об одежде, но Флосси была скромнее. (Хотя, приходит ей в голову, пока она заходит в море, сомнительно, чтобы Дигби или Кристабель когда-либо плавали с голым немецким военнопленным.)

Вода холоднее, чем она ожидает. Она обнаруживает себя на цыпочках, хватающей ртом воздух, но заставляет себя погрузиться под воду. Она быстро плывет к тому месту, где стоит Ганс, и кричит:

– Не помню, когда в последний раз плавала в море! – будто они развлекаются на выходных. Он качает головой, привлекая ее внимание к тому, что она так и не сняла косынку. Она безуспешно пытается развязать ее, стоя в воде чуть согнувшись, чтобы держать себя под поверхностью, пока он не склоняется к ней и не тянется к ее шее руками, чтобы осторожно развязать узел.

И раз его руки уже обвивают ее, кажется таким простым опустить ладони ей на затылок, начать мягко гладить кожу большим пальцем. Их лица теперь так близко, и кажется естественным быстро наклониться, будто ныряя под что-то, прижать свой рот к ее.

Они стоят в этой позе, осторожно разведя тела, пока море движется вокруг, но и у поцелуя есть своя центробежная сила, и она побуждает их медленно придвинуться друг к другу, пока тела их не встречаются – под водой и над ней. Флосси прижимается к нему, сперва чтобы скрыть себя, а затем – потому что ей хочется.

Через какое-то время он передает ей платок.

– Я могла с таким же успехом оставить его на голове, – говорит она и находит это лишним. Разговор, язык, английский – все это кажется теперь ненужным. У нее есть другой путь. Безъязычный язык, которым она хочет сказать ему множество вещей. Она касается его груди, его шеи, его лица; пробегает пальцами по его губам.

Они уплывают дальше, затем окунаются в воду, как тюлени, оглядываясь на береговую линию. Пляж кажется очень далеким, так же как кажутся далекими собственные тела под водой. Как легко отделиться от земли, от собственной формы. Англия – невзрачный слой бежевого и зеленого, едва ли кажется достойной, чтобы биться за нее. Они движутся вместе, и он держит ее лицо в ладонях, пока они целуются. Щедрая свобода моря. Его возносящая свобода.

Но солнце садится, и они должны возвращаться. Она видит это в линии его сжатой челюсти. Она чувствует это в тугой боли в груди. Она улыбается ему и стучит пальцем по невидимому циферблату часов на запястье. Когда они возвращаются на берег, он помогает ей выйти по крутому подъему из моря, затем отступает, чтобы окинуть взглядом ее фигуру на фоне моря. Он поднимает невидимую камеру. Она не складывает руки на груди, как велит ей внутренний голос; вместо этого она упирается ладонями в бедра и вздергивает подбородок. Вот, думает она. Для тебя.

– Schöne, – говорит он.

Затем миг проходит, и они карабкаются по гальке и спешно натягивают одежду на мокрые тела, втискивают влажные ноги в непослушную обувь. Они идут обратно через лес, торжественно держась за руки – как пара, идущая прощаться на железнодорожную станцию. На границе лужайки он приглаживает один из ее непослушных локонов, и это самый любящий жест, с которым кто-либо касался ее. Они отпускают руки друг друга, и Флосси шагает обратно в дом через лужайку, а Ганс ступает на тропинку, которая ведет в поле.

Солнце и луна

Сентябрь 1942

Почему-то никогда не удивительно поднять глаза и увидеть полковника Перегрина Дрейка. У него редкая способность неожиданно материализоваться. Кристабель, споткнувшаяся на неосвещенной лестнице и сломавшая запястье, бездельничает в садах приората Бентли в солнечный день в начале сентября, впустую сгребая листья левой рукой, когда поднимает взгляд и видит, как он широким шагом идет к ней.

– Добрый день, служащая Сигрейв, – говорит он. – Никогда бы не представил тебя садовником.

– Я и не садовник, – отвечает она. – Занимаюсь этим, пока не подживет. – Она машет ему гипсом.

– И когда тебя снова допустят к работе?

– Это простой перелом.

– Конечно.

– Должен зажить за четыре очень скучные недели.

– Как насчет поездки в Чилкомб?

– Мне нужно было бы забронировать увольнительную.

– Я уже поговорил с твоим командиром. Он согласился, что злой и раненой Кристабель Сигрейв лучше бы провести несколько дней на природе, чем топтаться тут. Леон ждет у ворот с машиной. Собирай вещи.

Машина армейская, «Хамбер» цвета хаки с длинным капотом и массивными крыльями. Двигатель включен: эффективный рокот. Приближаясь, Кристабель видит, как одетый в форму Леон курит на водительском месте, тогда как Перри на пассажирском сиденье перебирает документы в папке. Кристабель открывает заднюю пассажирскую дверь, забрасывает свой вещмешок на заднее сиденье, затем забирается сама.

– Отправляемся, – говорит Перри, закрывая папку, и автомобиль набирает скорость по подъездной дорожке в вихре из листьев.

Кристабель смотрит из окна, пока они едут по окрестным деревням. Это гражданский мир, занятой и незнакомый, более не населенный ими: место продовольственных книжечек, плиточных каминов и лотерей для местного фонда «Спитфайров».

Она замечает, что Леон смотрит на нее в зеркало заднего вида. Она встречает его взгляд прямо, с поднятыми бровями, прежде чем демонстративно обернуться к окну. Когда она проверяет несколько мгновений спустя, он будто бы следит за дорогой, но затем снова бросает взгляд на зеркало – дать ей знать, что в курсе этого. Его полуулыбка выводит из себя. Она чувствует странное неравенство – женщина, которую везут на заднем сиденье автомобиля, когда двое мужчин сидят спереди. Она хочет сложить руки на груди, но гипс служит помехой.

– Дигби в Чилкомбе, – говорит Перри, оборачиваясь к ней.

– Что? Он вернулся из Африки?

– И даже целым.

Кристабель выдыхает.

– Слава богу.

Перри снова поворачивается к дороге со словами:

– Строго говоря, лейтенант Сигрейв вернулся в Англию какое-то время назад, но мы не давали ему продыху. Дополнительная подготовка. Он уедет со мной завтра, но я подумал, что ты захочешь с ним встретиться.

– Спасибо, – говорит она. – Какая подготовка?

– Дополнительная, – отвечает Перри с улыбкой в голосе.

Они проезжают Миддлсекс и Хэмпшир, затем спускаются к вихляющим дорогам Дорсета. Кристабель чувствует, что Леон время от времени поглядывает на нее, но больше не беспокоится об этом. Они движутся на юг, проезжая мимо домиков с соломенными крышами, зданий почты, армейских лагерей. Три года войны измотали страну: краска на пабах слезает; старые плакаты Военного министерства свисают с телеграфных столбов. На дорогах почти нет другого транспорта, только редкие автобусы или армейские грузовики и, раз или два, запряженный лошадьми фургон, доверху уложенный сеном.

Через Хребет они переваливают уже ближе к вечеру. По верхушке рассыпаны овцы, щиплющие траву на курганах, над ними кружат кричащие чайки. Отлогие поля – покатая перина, а море вдали размытое и сверкающее, будто испаряющееся в небо, исполосованное шербетным розовым, янтарным и голубым.

Они устремляются вниз в долину, через деревню и вверх по извилистой подъездной дороге к Чилкомбу, где мистер Брюэр в шинели и шляпе-котелке ждет их у дома. Леон заглушает двигатель и вылезает из машины, чтобы открыть дверь Перри, одновременно кивая мистеру Брюэру.

Перри собирает бумаги, говоря:

– Как странно приезжать в Чилкомб, где нет ни мистера, ни миссис Сигрейв, чтобы приветствовать нас.

– Я здесь, – говорит Кристабель, выбираясь с заднего сиденья до того, как Леон успеет открыть ей дверь.

– Полковник Дрейк, – говорит мистер Брюэр.

– Всегда рад, Билл, – отвечает Перри.

В это мгновение в дверях появляется Флосс с охапкой дров, одетая в парусиновый комбинезон, заправленный в сапоги для верховой езды.

– Это Криста? – говорит она. – Да, Криста! Да!

Дрова падают, и Кристабель обнаруживает себя в бесцеремонных объятьях сводной сестры, которая говорит:

– Я знаю, что ты не любишь эмоциональных сцен, но я не могу сдержаться, тебе придется потерпеть. Ох, какой ты кажешься худой, Криста, ты хорошо ешь? Твоя рука в порядке? Я перестану тебя сжимать. Заходи, заходи. В кухне зажжен огонь. Привет, Перри. Привет, Леон. Боже, как вам идет форма.

Они заходят в Чилкомб, и Кристабель замечает, что он будто вывернут наизнанку. До войны рабочие элементы дома были скрыты от глаз в служебных комнатах на нижнем этаже, тогда как комнаты наверху были олицетворением роскоши. Но сейчас главные комнаты превратились в темные кладовые, полные неиспользуемой мебели и мешков с картофелем, а сердце дома спустилось в кухню слуг.

Там их ждет с приветствием Бетти в цветочном фартуке и с чайником. Мистер Брюэр выгоняет на улицу курицу, затем жестом показывает новоприбывшим на заваленный стол. Скрип стула, когда сержант Баллок пытается встать на ноги с плещущимся бокалом пастернакового вина в руке; Ганс ждет у задней двери с ведром яблок, и все под высокомерным взглядом полосатого кота, сидящего у раковины. Флосси зажигает свечку, впихнутую в пустую бутыль от бренди, и та отбрасывает мерцающий полусвет по подземной кухне на нынешних обитателей Чилкомба: импровизированную, обойдемся-и-починим потрепанную компанию, ютящуюся в полном опасностей краю Англии.

– Где Дигби? – спрашивает Кристабель.

– Отправился на прогулку по Хребту, – говорит Флосси. – Он будет в восторге от того, что ты приехала. Мы не ожидали, что и ты окажешься дома.

Перри устраивается на ближайшем к плите стуле, пока сержант Баллок, который умудрился принять вертикальное положение, отдает честь.

– Садись, парень, – говорит Перри. – Нет нужды соблюдать условности.

– Это честь, полковник Дрейк, – говорит сержант Баллок, снова усаживаясь.

Леон нашел стенку, к которой можно прислониться, и там его выискивает мистер Брюэр. Они пожимают руки, предлагают друг другу сигареты. Наблюдая за ними, Кристабель понимает, что, несмотря на различия, они сделаны из одного теста: посредники, «решалы». Оба нашли тропинку в вооруженные силы, где их примечательные умения могли быть доработаны и узаконены: мистер Брюэр был ординарцем Перри в первой войне, Леон теперь выполняет сходную роль.

Она пытается представить секреты, которыми они обмениваются, природу их работы. Леон, с залихватски зажатой в зубах сигаретой, чувствует ее взгляд и оборачивается к ней. Она левой рукой одергивает свою синюю куртку ЖВС ВВС, чтобы оправить ее, затем встает за стулом Перри с заложенными за спиной руками.

– Ты, должно быть, один из пленных, – говорит Перри, когда Ганс поворачивается, чтобы уйти. Это типичный для Перри маневр – найти человека, пытающегося ускользнуть, и пригвоздить его, будто бабочку, на место. Перри плавно переключается на немецкий, чтобы сказать: – Я слышал, ты сделал себя здесь незаменимым.

Ганс начинает отступать, отвечая по-немецки:

– Благодарю вас, сэр. Я всего лишь пытаюсь отплатить за доброту, которую оказали мне.

– Ему пора возвращаться в лагерь, – говорит сержант Баллок.

– Краузе безобидный парнишка, – говорит мистер Брюэр.

Перри показывает на стул возле себя.

– Почему бы тебе не присоединиться к нам, Краузе?

– Мне не хватит еды, если немец останется, – говорит Бетти.

– Леон, сбегай до машины – там коробка с провизией для миссис Брюэр, – говорит Перри. – Можем попить чая в кухне. Разве не свежо?

– Мы теперь всегда его здесь пьем, – говорит Флосси. – Не могу представить, что буду есть где-то еще. Столовая кажется будто в тысяче миль.

– Еда всегда остывала, пока мы доносили ее туда, – говорит Бетти.

Все оживленно передвигаются по кухне и расчищают пространство, занимаются стулья и подается чай. Ганс садится рядом с Перри, и кот запрыгивает ему на колени. Ганс гладит его, пока Перри добродушно расспрашивает, не получал ли он вестей от своей семьи в Германии, а Бетти громко излагает свое мнение относительно этого ужасного Адольфа Гитлера. Затем следует ряд восклицаний и раздача съедобных даров, которые принес с собой Перри, – кекса с сухофруктами и шоколадных батончиков – и последующие настояния Бетти, что Перри должен в ответ принять корзинку свежих яиц, которую Перри вежливо держит на коленях, пока ее не забирает Леон.

Посреди разговоров и проб кекса Кристабель слышит, как немец говорит Флосси:

– Кот снова спит, Флосси, – видит, как сестра смеется, и удивляется этой близости с представителем вражеских сил.

– Откуда взялся кот? – спрашивает Кристабель.

– Нашелся в конюшне, – говорит Флосси. – Ганс кормит его объедками от своего пайка. Мы хотим назвать его Тото.

– У мисс Флосси всегда было доброе сердце, – говорит Бетти, надевая вязаную грелку на заварочный чайник. – Помните, как она приглядывала за тем ужасным слоном, будто за живым созданием.

Флосси смеется.

– Это правда. Я клала ему в рот еду, та гнила, и мне приходилось снова доставать ее.

Леон добавляет мрачным тоном:

– Мне приходилось часами возить за собой этого слона, когда мы ставили спектакли. Он был лошадью, был верблюдом, был кораблем и драконом тоже был.

– Иногда Дигби катался на нем, – говорит Флосси.

– Иногда Кристабель стояла на нем, раздавая приказы, – добавляет Перри, глядя на нее.

– Пойду прогуляюсь на холм, поищу Дигса, – говорит Кристабель.

– Я с тобой, – говорит Флосси.

* * *

Флосси и Кристабель выходят вместе. Они покидают поместье, обходят по краю деревню и идут к крутой тропинке, которая ведет на Хребет. Флосси в своих сапогах широким шагом идет вперед.

– Осторожнее на этом мостике, нижняя дощечка расшаталась, – говорит она в какой-то момент с привычкой к деревенской жизни, которой Кристабель у нее раньше не замечала.

Тропинка петляет меж дроком и ежевикой, поднимаясь на крутой откос, и, когда они оглядываются, вечернее солнце старательно, с любовью подсвечивает полоски террас на полях внизу – отметины, оставленные теми, кто возделывал долину тысячи лет назад. Сама дорожка древняя, мелованная тропа, выгравированная на земле.

Они взбираются настолько высоко, что могут сверху вниз смотреть, как стайка грачей гоняется по долине за пустельгой: пикирующая воздушная свара. Тропа кончается у доисторического кургана, десятифутовой травянистой груды в форме перевернутой миски, на вершине которой лежит Дигби. Лежит на спине, так неподвижно и спокойно, как могут только спящие.

Кристабель бесцеремонно взбирается к нему и оказывается на коленях возле него, лежащего с закрытыми глазами. Флосси залезает на вершину следом, но ждет чуть в стороне. Вот брат. Крепко спящий брат. Он худее, сильнее. Темные волосы острижены по-военному коротко. Он одет в армейские сапоги и старую одежду Уиллоуби: бесформенные фланелевые штаны и свободную белую рубашку, ее закатанные рукава обнажают загорелые предплечья. Одну руку он закинул за голову, как в детстве. Он лежит возле небольшого могильника из окурков, и щедрый свет заходящего солнца делает его схожим с бронзовой статуей.

– Дигс, – говорит Кристабель. Он шевелится и открывает глаза, и нет даже мига удивления, только верный взгляд узнавания, будто он всегда знал, что, проснувшись, найдет ее рядом. Он садится, и они по-моряцки обнимаются, покачиваясь из стороны в сторону, хлопая друг друга по спине, и Дигби получает несколько неловких ударов от гипса Кристабель. Она чувствует, как он на мгновение прячет лицо у нее на плече, слышит приглушенный выдох: «Криста». Затем рядом оказывается Флосси, обвивает их обоих руками, яростно сжимает, пока они не размыкают объятья и смотрят друг на друга, и лицо Дигби вдруг меняется, в нем появляется неуловимость, усталая уклончивость.

– Ох, сестренки, – говорит он. – Криста, ты ударилась? Что с рукой?

– Ничего, – говорит она. – Споткнулась.

– Ты чудесно выглядишь в форме, – говорит он. – Она удивительно тебе идет.

– Разве Дигби не загорел? – говорит Флосси. – Бетти говорит, он похож на араба.

– Очень загорел, – говорит Кристабель. – И очень устал. Внушительного размера мешки у тебя под глазами, Дигс. Ты нормально спишь?

– В пустыне спать нелегко, – говорит он, потом улыбается. – Я так часто думал о возвращении домой, а теперь, когда я тут, это кажется нереальным. Давайте приляжем на минутку. Смотреть, как чайки кружат над головой, просто божественно.

Все трое ложатся рядом друг с другом и смотрят в небо.

– Помните, как все мы заболели корью? – говорит Дигби.

– Я как раз об этом думала, – говорит Флосси. – Нам всем разрешили лежать в одной из больших кроватей.

– Мне это нравилось, – говорит он, беря каждую за руку.

– Три пятнистые мышки, свернувшиеся вместе калачиком, – говорит Флосси.

– У меня слишком болели глаза для чтения, поэтому Криста читала нам «Илиаду», – говорит Дигби, – а Флосс пела свои любимые рождественские гимны.

– «Господь с вами, славные люди, пусть ничто не нарушит покооооой», – поет Флосси нежным контральто.

Они лежат в умиротворенной тишине. Кристабель поглядывает на Дигби. Она насыщается его видом. Реального его. После стольких месяцев.

– Как это мирно, – говорит Дигби. – Я давно не бывал в мирных местах. Когда я шел сюда, то увидел дым в деревне и решил, что что-то горит. Аэроплан или танк. Это был костер.

– Каково там, Дигс? – говорит Кристабель.

– Жарко, – отвечает он, доставая из кармана смятую пачку сигарет. – Песчано. Красиво. Все мерцало и двигалось. Иногда я понимал, почему отцу там нравилось, но иногда там был ад.

– Ад? – спрашивает Флосси.

– Мои парни заживо сгорали в танках. Я слышал их. Я никак не мог им помочь.

– Боже, как ужасно.

– Я не хочу пугать тебя ужасами, Флосс, но это правда. Хотелось бы мне, чтобы было иначе.

– Би-Би-Си говорит, что союзники побеждают в Северной Африке, – говорит Кристабель.

– Там это сложно понять, – говорит Дигби, зажигая сигарету. Голос у него беззаботный, странно безразличный.

Кристабель смотрит на него.

– Перри говорит, что ты проходишь дополнительную подготовку. Он добыл для тебя какой-то особый пост?

– Знаешь, мама всегда хотела, чтобы Перри нашел мне «особый пост», – говорит Дигби. – Хотя мне кажется, что под «особым» она подразумевала «безопасный».

– Какой особый пост? – спрашивает Флосси.

– О, не беспокойся об этом, – говорит Дигби, постукивая зажигалкой по пачке сигарет. – Где ты добыла эти прекрасные сапоги, Флосс?

– Я нашла их в конюшне. Подозреваю, они принадлежали моему отцу. Набила носы газетами. Довольно хитро, не думаешь? – Флосси щелкает каблуками.

– Этому тебя твой немец научил? – говорит Кристабель.

Флосси краснеет.

– Не надо так, Криста. Он не такой.

– Краузе был очень учтив со мной. Если он нравится Флосс, то и меня устраивает, – говорит Дигби. Через мгновение он добавляет: – Я все жду, когда зазвонят церковные колокола, но они больше не звонят, так ведь?

– Уже несколько лет, – говорит Флосси. – Тебя так долго не было дома? В них зазвонят, только если начнется вторжение или кончится война, хотя я не знаю, как мы разберемся.

– Вы хоронили маму в церкви? – говорит Дигби. – Я знаю, вы писали, но не могу припомнить.

Кристабель кивает.

– Мы с Флосси были там. Перри тоже. Я посылала тебе копию службы.

– Отец присутствовал? – спрашивает Дигби.

– Он остался в Ирландии.

– Кто-нибудь знает, чем он там занимается?

– В Ирландии до сих пор есть скачки, – говорит Кристабель.

– И виски, – говорит Флосси.

– Я вчера заходил в спальню мамы, – говорит Дигби. – Я почти ожидал, что она вдруг выйдет ко мне с бокалом в руке и скажет что-то вроде: «Сколько людей обречено влюбиться в тебя, дорогой!», – Дигби изменяет регистр и интонацию голоса, чтобы идеально сымитировать материнский, высокий и с придыханием.

– Мне она никогда ничего такого не говорила, – говорит Флосси, неубедительно смеясь.

– Ох, Флосс, старушка, – говорит Дигби, кладя голову ей на плечо. – Она столько глупостей говорила.

Кристабель отталкивается от земли здоровой рукой и садится, оглядывая долину. Ей кажется странным, что Дигби как будто забыл подробности похорон собственной матери, когда она так старательно поделилась ими с ним. Это напоминает ей о его странной реакции на новости о смерти Розалинды, как будто он не осознал их. Еще раздражает, что Розалинда даже после смерти умудряется расстраивать Флосси. Она хочет сказать что-то на этот счет, но помнит, как предыдущие попытки проявить сестринскую мудрость зачастую выходили скорее строгими инструкциями, чем добрым советом, и кажется важным указать брату и сестре путь сейчас, в эту редкую встречу.

– Знаешь, Флосс, – осторожно начинает она, – не стоит тебе об этом беспокоиться.

– О чем?

– О том, что люди говорят о тебе. Это мешает. Все равно что идти по жизни с зонтом над головой.

– С зонтом? – говорит Флосси.

– Тебе не нужен зонт.

– Я его ношу не часто, – говорит Флосси. – Только когда думаю о маме, наверное.

– Ты теперь хозяйка в поместье, Флосс, – говорит Дигби.

– Дом в том еще состоянии, – говорит Флосси, – но мои овощи процветают. Я должна вам показать.

– Должна, – говорит он.

– Только если расскажешь мне об этом особом посту, – говорит Флосси, пиная его ногу.

Дигби смеется.

– Мне нельзя никому рассказывать. Болтун – находка для шпиона, и все такое.

– Ты не обязан нам рассказывать, – говорит Кристабель.

– Я попросил Перри не забывать обо мне, если возникнет что-то интересное, – говорит Дигби. – Меня тошнило от танков. Он связался со мной в июле. Сказал, его попросили подогнать несколько лишних тел для друга. Послал меня в местечко на Нортумберленд-роуд. Куча мешков с песком снаружи. Люди бегают. Прошел собеседование с парой ребят. Один спросил, не боюсь ли я смерти. Я сказал, что больше о ней и не думаю толком. Он сказал, что это делает меня крайне подходящим.

– Подходящим для чего? – спрашивает Флосси.

– Они не распространяются на подробности, но так там будто все и делается. Это в каком-то роде освобождает. Незнание. Они удивительную штуку сделали с листом бумаги. Сейчас я покажу. – Дигби гасит сигарету, затем шарит в кармане штанов и находит сложенный квадратик бумаги. Он разворачивает его и показывает чернильную кляксу, отпечатавшуюся симметричной формой. – Скажите мне, на что, по-вашему, это похоже. Не задумывайтесь.

– Сердце? – говорит Флосси.

– Я не мог решить, – говорит он. – Сперва я увидел бабочку. Но если вот так повернуть, смотрите – собака.

– Что это значит, если видишь собаку? – говорит Флосси.

– Не знаю, – говорит Дигби, складывая листок. – Я не уверен, что именно они искали, но, что бы это ни было, они должны считать, что у меня оно есть.

– Чего они хотят от тебя? – спрашивает Флосси.

Дигби вглядывается в небо.

– Я не могу рассказать подробности, Флосс, но в целом они хотят усложнить жизнь нацистам во Франции.

– Дигс, если это тайна, ты не должен нам ничего рассказывать, – говорит Кристабель, чувствуя растущее беспокойство.

– Криста, я говорю только по-французски – меня же вряд ли пошлют в Грецию, так? – Он садится между двух женщин, смотрит над долиной в сторону океана. – Когда я в последний раз был во Франции, мы нашли в каком-то лесу брошенный дом. Мы с Гроувсом пили вино при свечах. – Он открывает пачку сигарет, зажигает еще одну. – Каждый раз, глядя на море, я думаю о Гроувсе. «Кораллом станут кости». Сигарету?

– Ты много куришь, – говорит Флосси, кидая взгляд на кучку окурков возле него.

Кристабель изучает Дигби. Она видит, как чуть двигается его челюсть, как постукивают друг о друга пальцы. Сейчас она понимает, что бодрые открытки, которые он слал из Северной Африки, рассказывали очень мало. Светлые храбрые лица. Под намеренно обыденным тоном она чувствует в нем напряжение, беспорядочную энергию, как у пойманной в стакан мухи. Он долго не может встретить ее глаза. Будь он по-прежнему мальчиком, она обняла бы его, но теперь ему двадцать один, он молодой мужчина, который почти всю свою взрослую жизнь провел на войне, и его ссутуленные плечи говорят ей, что он не хочет, чтобы его успокаивали или утешали, как бы ни хотелось этого ей. Она чешет кожу возле гипса, размышляет о другой тактике.

– Мне жаль, что так вышло с Гроувсом, – говорит она. – Война бывает жестокой.

– Когда теряешь друзей, это не просто жестоко, – говорит Дигби.

– Потеря людей – это часть жизни, к сожалению, – отвечает Кристабель, тут же жалея о проповедническом тоне в голосе.

Флосси тихо говорит:

– Это не значит, что нужно перестать о них думать.

– Я этого не говорила, – говорит Кристабель строже, чем планирует. Есть какое-то чувство напряжения, расстояний и требований, что натягиваются между ними.

Дигби говорит:

– Считаешь, что я ничего не знаю о войне, Криста? Или думаешь, я без тебя не справлюсь? – В его голосе стеклянная острота, которую она не слышала прежде.

– Ничего такого я не думаю, – отвечает она. – Я прекрасно знаю, какой ты храбрый. – Странно, ведь, хоть она и говорит это, чтобы заверить его, она понимает, что действительно знает о его храбрости, только никогда не говорила ему об этом. Возможно, потому, что не признавалась в этом себе. Она не могла пойти на риск, что он не будет полагаться на нее.

Но он никогда не колебался, даже младенцем, смело следуя за ней в кусты ежевики и ледяные ручьи.

– Знаешь? – говорит он.

– Знаю, – говорит она, и это будто освобождение.

Он смотрит на нее – на мгновение с ними, и тут же вдали, вертит в руках зажигалку, щелчком зажигает и гасит огонь.

– Я хороший солдат. Правда. Сперва я хотел показать отцу, что могу им быть, но теперь это ради ребят. Я не могу их подвести.

– Не подведешь, – говорит Флосси.

– Во время беседы на Нортумберленд-роуд они спросили, буду ли я оглядываться назад, если меня отошлют. Понятно, о чем они думали. Им не нужен витающий в облаках парень.

– Что ты сказал? – говорит Кристабель.

– Сказал, что не хочу оглядываться.

– Уже начал, – говорит Флосси.

– Давайте тогда смотреть вперед, – говорит Кристабель, неуклюже указывая на Чилкомб гипсом. – На следующее лето, когда ты заслужишь медаль, Дигс, а мы выиграем войну, поставим «Бурю», и ты будешь играть Просперо.

Дигби смеется.

– Гитлер играет Просперо много лучше, чем я когда-либо мог. Все, что творится в мире, рождено исключительно его разумом. Какая мощь!

– Ну ладно, тогда поставим «Двенадцатую ночь», – говорит Кристабель.

– Я много думаю об этом, – говорит Дигби. – Тот факт, что все это – чей-то сон, объясняет, почему ничто из происходящего не кажется реальным.

Она кладет ладонь на его руку.

– «Гамлет», Дигс. Его мы еще не ставили. Можем сегодня ночью забраться на крышу и обсудить роли.

Дигби выдыхает облако дыма.

– Полно времени.

– Смотрите, – говорит Флосси, – мистер Брюэр дает нам сигнал фонариком, что ужин готов.

– Отлично, – говорит Дигби, поднимаясь на ноги. – Умираю с голоду.

Втроем они спускаются по тропинке в долину: Дигби ведет, Флосси и Кристабель следуют. Садящееся справа солнце сияет розовым, опускаясь за кромку холмов. Едва солнце пропадает, воздух становится холодным, а мир теряет несколько градусов великолепия. Слева от них почти полная луна поднимается над полями в бледное небо.

Д – К

18 сентября 1942

Дорогая Криста,

Ну вот я и здесь. В тренировочной школе, спрятанной в большом поместье глубоко в лесу. Перри и Леон подбросили меня сюда по пути в Лондон.

Уезжая, Перри сказал:

– Если мы снова увидимся, ты не должен упоминать, что видел меня здесь. Этого места не существует. Полковник Дрейк работает на Военное министерство. Это все, что ты знаешь.

Затем он уехал. Оберон, Король Теней, исчез в лесу с багажником, полным яиц Бетти.

Обрати внимание на его слова – «если мы снова увидимся», а не «когда мы снова увидимся». Он старается не обманывать, не так ли? Думаю, когда-то это меня бы расстроило, но теперь кажется максимально правдивым. Я в месте, которое не существует, и вскоре я могу не существовать – если прекращу существовать, узнает ли кто-либо, как, почему или где? Я могу стать одной из тех несчастных испарившихся душ с пометкой «пропал без вести на действительной службе».

Можно было бы подумать, что чем рискованней все становится, тем безрадостней я буду, но я нахожу удовольствие в этой двойной жизни. Почти облегчение. Полагаю, для меня будет преимуществом то, что я всегда играл, так или иначе.

Некоторым непросто принимать это всерьез. Прошлой ночью инструкторы оделись нацистами и допрашивали нас, и это было довольно комедийно, но разве так нельзя описать все, что угодно, если только отойти подальше? То, что нас пошлют во Францию с выдуманными именами и радио, сделанными в виде жестянок для печенья, комедийно. Тот факт, что мы воюем, уже комедия!

Один из самых популярных инструкторов здесь, Руфус Хендрикс, был актером до войны. Он говорит, что, когда все закончится, он даст мне контакты приличных агентов. Он учит нас маскировке. Как несколько изменений в прическе и хромота могут значить, что ты зашел в кафе одним человеком, а вышел другим.

Он всегда очень официален. Человек аккуратных линий: аккуратный пробор, аккуратные усы, аккуратные ногти. Осторожные руки. Он постукивает по столу сигаретой, чтобы обозначить аргумент.

Сегодня он сказал нам, что наша история прикрытия станет жизнью, которую мы будем внешне вести, чтобы скрыть свою истинную цель. Он сказал: «Если спросят, не отступайте от своего прикрытия. Не пытайтесь мудрить. Не пытайтесь говорить быстро. Не позволяйте им решить, что это игра разума, с чего бы? Вы скучный, честный гражданин».

На следующей неделе нас разошлют по близлежащим городам тренироваться в жизни скучного, честного гражданина, у которого есть тайная миссия, которую он должен выполнить до того, как часы пробьют полночь, – сценарий, созданный для проверки выученного в классе.

Я с тревогой думаю о возвращении во внешний мир. Эти мысли напоминают мне о его существовании. Я начинаю думать об отце и Флосси и о тебе. Я избегал мыслей о тебе, поскольку с каждой мыслью я слышу твой голос, твердящий, что мне нельзя это записывать.

Вот ты снова начинаешь. Я перестану.

Твой, как здесь, так и нет,

Дигби

Пустой клочок бумаги

Оставленный на столе в комнате Дигби,

и который, оказавшись под потоком воды из чайника, открыл следующее:

Несмотря на демонстрацию некоторой изобретательности, нельзя сказать что удивительно найти письмо, спрятанное под неплотно прилегающей паркетной дощечкой во время обычной проверки комнаты в этой подготовительной школе. Я сунул его в печку, чтобы избавить тебя от необходимости делать это самостоятельно под брань офицера безопасности. Помни, что ты тут под присмотром. Будь благодарен, что его принесли мне. Слушайся сестру.

РХ

Виньетки

Сентябрь 1942

Двое мужчин смотрят в ночь: бок о бок, водитель и пассажир. Очерченные силуэты во тьме. Единственный свет в машине – зажженные кончики сигарет.

– Примерно сколько ты провел в подвале? – говорит Хендрикс, ведущий машину.

– Около шести часов, сэр, – говорит Дигби. – Мне не пришло в голову, что дверь может захлопнуться.

– Тебе не повезло, что официантка вызвала полицию, – говорит Хендрикс.

– Если бы только она была спокойней. Так стыдно вышло.

– Ты не первый наш студент, что закончил задание под стражей.

– Еще раз спасибо, что вызволили меня, сэр.

Узкие точки заклеенных фар осторожно тянутся во тьму, цепляясь за деревья, высаженные вдоль дорог: бледное литье веток, призрачные капилляры. Раз-другой – стеклянные глаза оленя на обочине.

Хендрикс говорит:

– Представим на мгновение, что тебя вместо нервной официантки обнаружил нацист. Как бы ты объяснил свое присутствие в подвале.

– Сказал бы, что на выходе свернул не туда, сэр.

– Большинство выходит из паба через ту же дверь, что и зашли.

– Кажется, я повел себя импульсивно, когда заметил слежку.

– Хороший оперативник ведет себя разумно, а не импульсивно. Пока оставим это. – Хендрикс меняет тему. Он спрашивает Дигби о семье, о прошлом.

В коконе автомобиля говорить легко. Их голоса бестелесны, бесхозны. Они делятся своими очертаниями, виньетками того, кем были прежде.

– Полагаю, моя семья может казаться необычной, – говорит Дигби.

– Как и организация, с который ты теперь связан, – отвечает Хендрикс.

– Возможно, поэтому мне здесь и нравится. В Шерборне разница между жизнью дома и школьной жизнью виделась настолько непреодолимой, что мне казалось, будто я живу под прикрытием.

– Повторение вражеских манер, – говорит Хендрикс, – изучение его языка.

– Именно. Единственным местом, где я чувствовал себя спокойно, была школьная сцена.

– И каково тебе было в армии?

– Забавно, но разница со школой невелика, – говорит Дигби, поджигая сигарету от той, которую еще курит. Через мгновение он добавляет: – в Дюнкерке было тяжело.

– Слышал, там была чудовищная схватка.

– Я потерял там друга. Гроувса.

Хендрикс кивает, издает подбадривающий звук.

Дигби говорит:

– Мы вступили в армию одновременно. Думали, что вместе и пройдем войну, но затем он пропал. В первом акте. Все еще не могу в это поверить. Я был совсем рядом с ним. Мог протянуть руку.

Хендрикс снова кивает. Через какое-то время он говорит:

– У меня есть друг. Оператор радара. Распределен в Оркни. Я очень по нему скучаю.

Обыденность его заявления разоружает. Дигби чувствует, что в нем что-то скрыто, но высказано оно так мимоходом, что сопротивляется даже мысли о скрытности. Он не может найти подходящего ответа.

Хендрикс говорит:

– Как его звали? Не по фамилии, в смысле. Твоего друга.

– Сэм. Сэм Гроувс. Он был из Йоркшира. Любил танцевать.

– Сэм Гроувс, – говорит Хендрикс.

Ночь идет мимо. Три утра, начинается дождь. Дворники с писком скользят по лобовому стеклу, открывая и скрывая размытый мир снаружи. Они едут сквозь молчаливые деревни, без единого огонька в окнах.

– Вы знаете поэму Киплинга о контрабандистах? – говорит Дигби. – Что нельзя выглядывать, пока они не пройдут?

Хендрикс декламирует соответствующе драматическим тоном:

– «Ни о чем не спросишь – не солгут в ответ. Глазки в стену, крошка, а не Джентльменам вслед!»[45]

– Помните, без ошибок, – говорит Дигби.

– Занятно, что они описаны «джентльменами», – говорит Хендрикс. – Никто бы нас так не назвал. Я слышал, как нашу организацию называют Министерством неджентльменской войны. Говорят, наши оперативники не лучше наемных убийц.

– Но мы же не убийцы, так? – говорит Дигби. – Я всего лишь хочу принести пользу. Меня тошнит от чувства беспомощности.

Дворники несколько раз пищат, затем Хендрикс говорит:

– Для этой работы действительно нужен определенного склада характера человек.

– Что вы имеете в виду?

– Наши самые эффективные оперативники редко совершают ошибки, потому что не оставляют для них места. Если понадобится, они без задней мысли оставят позади товарищей.

– Я хорошо показал себя на подготовке. Кроме сегодняшней ночи.

– Это так, – говорит Хендрикс. – Я понимаю, почему тебя взяли. Ты без малого крайне хорош во всем этом.

– Я могу быть полезен во Франции, сэр.

– Пользу можно принести многими способами. Это легко устроить. Тебя переведут в другой отдел без отрицательных пометок в деле. Мне кажется, они с некоторым уважением относятся к тем, кто признает, что не готов к такой работе – а многие из нас не готовы. Она холодная, неколебимая.

– Я никого не подведу.

Хендрикс кидает на него взгляд.

– Дигби, ты не должен считать отсутствие пригодности к этой работе провалом. Это не провал. Война может зависеть от тех, кто не колеблется, но человечество полагается на колеблющихся.

Автомобиль чуть виляет, заезжая на бугристую землю, но Хендрикс быстро его выправляет. В темноте сложно понять, где кончается дорога и начинается обочина. Дигби смотрит из пассажирского окна.

Хендрикс говорит:

– Ты рискуешь не только своей собственной жизнью. В прошлом месяце мы послали радиста в Бретань. Он жил с семьей фермеров.

– Вам не нужно мне это рассказывать, – говорит Дигби.

– Немцы быстро его выследили. Они заставили детей смотреть, как убивают их собаку. Заставили родителей смотреть, как бьют их детей. Они пытали отца, пока его сердце не выдержало, но оставили мать в живых, чтобы кто-то мог рассказать о том, что они сделали. Затем они забрали нашего человека с собой, для развлечения. Мы не знаем, где он. Как не знаем, где дети. Они убежали. Две девочки. Шесть лет и четыре.

– Вам не нужно мне это рассказывать. Расскажите, что вы делали сегодня.

– Я пытался быть полезным, – говорит Хендрикс через мгновение и сворачивает на длинную подъездную дорожку к пункту их назначения.

Выходы

Сентябрь 1942

Флосси находит письмо с сообщением, что ей законом предписано явиться для необходимой военной работы, в груде почты на кухонном столе, под неоплаченными счетами. Ему несколько месяцев. Флосси подозревает, что могла бросить его туда в одной из своих периодических попыток восстановить порядок в доме, разделяя хаос на небольшие кучки.

Она берет смятое письмо с собой в автобус до Дорчестера, где в одном из зданий городского совета расположилась Женская земледельческая армия. Там с ней проводит собеседование занятая женщина средних лет, которую ее мать описала бы «крайне земской». На стене висит плакат с лозунгом: «ПРИСОЕДИНЯЙСЯ К ПОБЕДНОМУ СБОРУ УРОЖАЯ!» – и изображением улыбающейся закату молодой женщины с вилами.

– Работа будет совершенно отвратительная, – говорит женщина. Она сидит за столом с древней печатной машинкой, стопкой форм и рамкой с фото спаниеля. – Вы когда-либо пачкали руки? Уверены, что не предпочтете что-то секретарское? Как большинство девушек вашего возраста.

– Я твердо решила, – отвечает Флосси. – Я хочу быть в Земледельческой армии.

– Что ж, вы кажетесь крепкой. Если ваш медосмотр позволит, уверена, что смогу найти вам занятие. У вас есть опыт работы с коровами?

– Нет, но у меня несколько куриц и большой огород.

Женщина фыркает и пишет что-то в форме.

Флосси добавляет:

– Размером с выделенный участок, если не больше.

Женщина переворачивает форму, будто бы изучая ее с другой стороны.

Флосси говорит:

– В моем поместье есть немецкие военнопленные, и они помогали мне с огородом. Возможно, это даст вам впечатление о его размерах.

Женщина поднимает глаза:

– В вашем поместье?

– Чилкомб. Слышали о нем?

– Да, конечно. Там есть уличный театр.

– Театр Китового уса, – говорит Флосси. – Вы там бывали?

– Наверняка бывала.

– Его устроила моя сестра Кристабель. Сейчас там растут овощи, но, когда закончится война, я не сомневаюсь, что он снова откроется.

– Знаете, – говорит женщина, – думаю, что узнала вас, когда вы зашли, мисс Сигрейв. Возможно, мы встречались. Говорите, на вас работают немцы?

– Пятеро.

– И каково это? Я едва выношу нахождение рядом с ними.

– Они были довольно полезны, вообще-то. Очень трудолюбивые.

– Если вы уедете, кто останется в доме присматривать за ними? – говорит женщина.

– Это хороший вопрос, – хмурясь, говорит Флосси. – Получается, там останется только наша домоправительница миссис Брюэр. Ей не нравится иметь с ними дело.

Женщина крутит в руках ручку.

– Полагаю, этот вопрос можно решить.

– Правда? Это утешает.

Формы перекладываются с места на место на столе, затем открываются ящики и появляются новые формы. Женщина говорит:

– Некоторых немцев отсылают в Саутгемптон строить дома на замену тем, на которые сбросили бомбы их соотечественники. Этим занимается джентльмен в кабинете дальше по коридору. Возможно, ваши могут к ним присоединиться.

Флосси слабо улыбается, но ничего не говорит, на мгновение потеряв уверенность в своем голосе.

Женщина продолжает:

– Что касается Земледельческой армии, у нас действительно есть несколько девушек на постах здесь, в Дорчестере. Они ходят работать на ближайшие фермы, затем вечером возвращаются в свое жилье. Если присоединитесь к ним, в принципе, сможете время от времени заглядывать в Чилкомб. Может, это позволит вам приглядывать за этим вашим поместьем?

– Полагаю, поможет, – говорит Флосси.

– Тем не менее у нас все еще остается вопрос с вашим огородом, мисс Сигрейв. Мы не можем позволить ему пропасть. Но это легко исправить. Его просто нужно будет добавить к этой форме, – говорит женщина, взмахивая листом бумаги.

– О чем эта форма?

– Эта форма обозначает Чилкомб как хозяйство, нуждающееся в помощи девушек Земледельческой армии. Чилкомба прежде на этой форме не было, но едва он сюда попадет, как окажется под моей юрисдикцией.

– Это значит, что меня отправят работать в собственное поместье в составе Земледельческой армии?

– Боже, нет. Это будет слишком похоже на фаворитизм. Мы пошлем пару других девушек присмотреть, чтобы дела не буксовали на месте. Кроме того, я уверена, вы предпочтете, чтобы на вашей земле работали британские девушки, а не зловещие нацисты. Что скажете?

– Они не все зловещие, – говорит Флосси.

– Нам нужно держаться вместе, не так ли? – Женщина вставляет форму в печатную машинку и начинает шумно закручивать ее на место. – Мы здесь не для того, чтобы усложнять людям жизнь.

– Действительно, – говорит Флосси, встает и протягивает руку женщине для рукопожатия. – Вы должны как-нибудь заглянуть в Чилкомб. Боюсь, он уже не тот, что прежде, но мы будем рады вас там видеть.

Женщина встает и от души жмет ей руку – обеими руками, будто ее наградили орденом.

По пути на выход Флосси находит в конце коридора туалет. Она быстро запирается в кабинке, где закрывает глаза и делает несколько успокоительных вдохов. Придя сюда записаться в Земледельческую армию, она совсем не планировала усылать Ганса в Саутгемптон. Мысль об этом наполняет ее тревогой. Конечно, она не ожидала, что он останется навсегда, но не предполагала также, что он покинет ее.

Как можно его услать, когда она везде представляет его рядом? Он с ней сегодня. Она выбрала ему идеальный наряд, льняной костюм с бледно-голубым галстуком, чтобы подчеркнуть глаза. Они прогуляются по Саду Бороу, а затем пойдут на воображаемое чаепитие с сэндвичами с лососем и другими вещами, которых уже нельзя купить. Необязательно даже с лососем. Пусть будет ветчина. Все что угодно, кроме очереди у Британских ресторанов Министерства продовольствия ради чего-нибудь коричневого и удручающего из большого котла, накладываемого измученной волонтеркой в испачканном фартуке.

Без сомнения, хорошо, когда «ресторанное» питание обеспечивает государственная инициатива, но, думает Флосси с тоской, разве не здорово было бы просто поесть – обычным способом. Никаких продовольственных книжек или яичного порошка. Выбрать, что тебе нравится. Сказать, да, возьмем десерт, почему бы и нет?

Флосси скучает по обычному. По незаметным свободам. По возможности включить свет. Открыть шторы. Взять газету без ощущения ужаса. Как же тяжко временами продолжать двигаться вперед. Пусть все они в этом вместе, но продолжается все это бесконечно, и она не хочет в этом участвовать со множеством других людей, усталых и измученных. Она хочет быть совсем одна, где-то, где нет войны, в ресторане на обрыве, чтобы садилось солнце, и чтобы очаровательные официанты подавали блюда в изобилии, без каких-либо ограничений по времени.

Она вздыхает. Как бы ей ни хотелось, это невозможно. После того раза на пляже что-то изменилось между ней и Гансом. Встретившись в конюшне, они улыбаются друг другу, но их губы остаются сжатыми, а глаза говорят, что им жаль, хоть она и не уверена, за что именно.

Иногда, оказавшись в одиночестве, она чувствует давящее, паническое желание найти его, броситься к нему в объятья – и что? Что случится тогда? Они вместе сбегут? И куда отправятся? Нет, все проще и невозможней этого. Она хочет броситься к нему в объятья, потому что хочет броситься к нему в объятья. Паника захлестывает ее, потому что она не может. В моменты резкой ясности она чувствует, что эта паника может стать достаточно неуправляемой, чтобы захотелось бросить все.

Она смотрит на буклет в руке, приветствующий ее в Женской земледельческой армии, выразительными строчными буквами уверяя, что она В КОМАНДЕ ПОБЕДИТЕЛЕЙ. НАКОРМИ НАЦИЮ, призывает он, ПОКА МУЖЧИНЫ ВОЮЮТ. Она думает о Дигби. Она тоже должна проявить храбрость.

Подняв глаза, она видит массу надписей на внутренней стороне двери кабинки. Оскорбления, шутки и декларации любви, созданные и прокомментированные теми, кто прошел через это здание. Она читает: «Попробуй Шейлу в “Старом корабле”, она на все готова» и «У капитана Барнса 12 дюймов», а следом: «И ни малейшего понятия, что с ними делать!!!» Это вызывает улыбку против воли – накорябанная беседа между незнакомцами.

Она шарит в сумке, находит помаду, пишет ею свои инициалы и рисует вокруг сердце. Затем отступает и восхищается своей работой. Вот она: ФЛРС. Флоренс Луиза Роза Сигрейв. Часть команды.

Несколько дней спустя из Веймута поступает звонок за счет вызываемого абонента. Это Моди.

– Билл сказал, в доме немцы.

– Добрый вечер, Моди, – говорит Флосси, стоящая возле стола отца в кабинете. – Да, это так. Ты в пабе? – Она слышит раскатистый смех, звенящий квикстеп на расстроенном пианино.

– «Красный лев», – говорит Моди. – Вы же не собираетесь наживать проблем, так ведь?

Ошарашенная Флосси краснеет.

– Я не… все совсем не так.

– Кто-то знает?

– О боже. Я так не думаю. Ох, Моди, ты думаешь, я плохая?

– Мне все равно, что вы делаете, мисс Флосси. Но я знаю, что вы не сможете сохранить секрет, даже если от этого будет зависеть ваша жизнь, и у вас будут проблемы, если люди узнают. У вас обоих. Вам от этого не отмыться.

– Мы не. Это не так, – говорит Флосси, охваченная кромешным ужасом.

– Я вас и в первый раз услышала, мисс Флосси, – смеется Моди. – Может, вы бы были бодрее, будь это так.

На заднем плане Флосси слышит, как женщина кричит:

– Она уже избавилась от него?

И голос с американским акцентом:

– Скажи Флоренс, что, по моему мнению, у нее добрейшие глаза.

– Кто это? – спрашивает Флосси. – Что ты им сказала?

– Салли, работает в баре, и Дональд, он из Миссури. Его семья занимается – как ты сказал?

– Птичным производством.

– Очень хочет встретиться с вами. Я показывала ваше фото, – говорит Моди, а затем, тише, – похож на Фрэнка Синатру.

– Зачем тебе мое фото?

– С того раза, как нас напечатали в газете, со спектакля. Никто мне не верит, пока не покажу фото.

Флосси слышит грохот открывшейся двери и еще больше американских голосов.

– У вас там полно дел, Моди?

– Не так уж и полно. В субботу на Портленд будут танцы, если хотите. Там будет полно солдатиков.

– И с кем же я пойду? – говорит Флосси.

– Со мной, – говорит Моди.

На мгновение Флосси совершенно сбита с толку. Пойти на танцы с горничной Моди кажется смехотворной идеей. Хотя следом она понимает, что Моди – человек, которого она знает всю свою жизнь. Который по-своему всегда за ней присматривал. Она вспоминает странно безэмоциональную заботу Моди о них в детстве, еду, которую приносила, когда они забывали о приемах пищи, как она ложилась с ними, сложив руки, если их мучили кошмары. В этом не было ничего нежного или материнского: сирота понимала нужды других сирот с сиротским отсутствием сентиментальности.

И вот она снова рядом, резко отметая сомнения и мороку, прямолинейно приглашает на танцы на Портленд.

– Очень любезно с твоей стороны, – говорит Флосси. – Я бы хотела пойти. Я скучаю по танцам.

– Поцелуйте немца на прощанье, мисс Флосси. Затем мы выйдем в люди и отпразднуем, перед тем как вас отправят на ферму.

– Я сегодня забрала форму Земледельческой армии. Бетти в кухне пытается отпарить мою кепку, чтобы она перестала походить на миску для пудинга.

Моди смеется.

– Не вздумайте ее надеть. У нас тут американцы, которых надо впечатлить.

– До встречи, – говорит Флосси и кладет трубку.

* * *

Выйдя из кабинета в Дубовый зал, Флосси останавливается у рояля. Разговоры Моди о солдатах и танцах вызывают у нее ощущение, будто она предает Ганса. Она знает, что человек, обладающий практичностью Моди, сказал бы ей, что она ему ничего не должна, но это кажется очень бездушным взглядом на вещи. Разве не было у них ряда обменов? Сэндвичи, которые она делала ему из собственного пайка. Цветок душистого горошка, который он ей подарил и который она высушила меж страниц своего дневника. Как они касались друг друга. Это было не много, но это было все, что они могли дать.

Она не видит, как это можно отбросить, и не в меньшей мере потому, что все не окончено. Оно не может окончиться, потому что не может начаться, и потому это что-то, что всегда может быть. Что-то возможное, но недоступное. Флосси думает о Дороти в деревянном домике, унесенной торнадо в волшебную страну, а затем вернувшейся домой в Канзас – знающей, что Оз всегда будет существовать, даже когда ее там нет. Никогда не отброшенной окончательно.

(Так же, как желтая косынка Флосси всегда останется сложенной в заднем кармане трудолюбивого немецкого военнопленного, когда он будет расчищать места бомбардировок в Саутгемптоне, и крошить сахарную свеклу в Хэмпшире, и лежать без сна в продуваемом лагере для военнопленных, пытаясь сочинять письма на языке, которого не знает, которые никогда не отошлет. Виснушки, напишет он. Пуккало.)

В последнюю неделю сентября палатку военнопленных на землях Чилкомба снимают, а лагерь разбирают со скоростью бродячего цирка. Остается только бледная заплатка притоптанной травы, как ведьмино кольцо. Флосси смотрит на него, повторяя слова Моди о том, что Гансу несдобровать, если кто-то узнает. Она не хотела бы, чтобы кто-то плохо думал о нем.

Флосси состоит из перемешанных чувств; она много дней избегала и лагеря, и конюшен. Она даже не планирует смотреть, как будут увозить немцев, но, когда слышит, как заводятся у дома военные автомобили, вдруг обнаруживает себя бегущей по лужайке им навстречу. Она видит, как отъезжает в офицерском автомобиле сержант Баллок, оставляя позади выхлоп черуток, затем замечает сидящего в кузове грузовика Ганса. Он так рад увидеть ее, что выкрикивает ее имя и приподнимается помахать, ударяясь головой о низкую крышку с таким грохотом, что остальные мужчины смеются и тянутся поддержать его.

Флосси добегает до грузовика как раз, когда он начинает отъезжать.

– Прости, что не пришла попрощаться раньше, – перекрикивает она рев мотора.

Он качает головой и улыбается.

– Ничего. Ты будешь кормить кота?

– Буду, обещаю, – говорит она и вдруг оказывается в облаке выхлопных газов, поскольку грузовик начинает отъезжать. – Удачи, Ганс. Я не знаю, что бы я делала без тебя.

Он снова улыбается. Он еще стоит, удерживаемый подпорками из мужчин. Поднимает одну руку, упирается ладонью в потолок кузова, чтобы вернуть равновесие, затем кладет вторую на сердце.

– Да, – говорит Флосси, кивая. Она кладет одну ладонь на собственное сердце.

Грузовик набирает скорость, а Ганс ласково машет ей, будто они встречаются, а не прощаются.

– Прощай! – кричит Флосси и машет, пока грузовик не пропадает из вида. Тогда не остается ничего другого, кроме как вернуться в дом, где мистер Брюэр ждет у передней двери. Она идет к нему, говоря:

– Если я кажусь эмоциональной, то это оттого, что никогда не умела прощаться. Ни с кем.

Мистер Брюэр ничего не говорит, только предлагает ей сигарету, которую она принимает, а он поджигает.

– Не могли бы вы, пожалуйста, поговорить со мной о чем-нибудь? – говорит она, шмыгая носом. – Неважно о чем. Мне просто нужно что-то, чтобы продолжать двигаться.

Мистер Брюэр открывает рот, чтобы что-то сказать, когда Флосси добавляет:

– Моди говорит, с глаз долой, из сердца вон.

– Похоже на Моди, – говорит мистер Брюэр.

– Не думаю, что смогу выкурить эту сигарету, – говорит Флосси, чувствуя, как корчится лицо. – Я даже не курю.

– Давайте мне, мисс Флосси, – спокойно говорит мистер Брюэр, забирая сигарету у нее из руки и доставая из кармана носовой платок. Они стоят вместе какое-то время, пока она прижимает платок к лицу. Затем он предлагает спуститься на кухню за чашкой чая.

* * *

После двух чашек чая и трех печений для пищеварения Флосси чувствует себя менее жалкой. Тото свернулся калачиком у нее на коленях, и ее утешает его мягкая, мурчащая теплота. Мистер Брюэр занят на кухне незаметными делами, поэтому у нее есть время прийти в себя. Через какое-то время она чувствует себя достаточно хорошо, чтобы поговорить с ним, и они легко беседуют о Земледельческой армии и где Флосси будет жить в Дорчестере. Затем мистер Брюэр садится за стол к ней лицом и говорит:

– Вообще-то я кое-что хотел с вами обсудить, мисс Флосси.

– Да?

– Появилась возможность. Паб в деревне выставлен на продажу. Отец Бетти. Он продает его.

– О, да, – говорит она.

– Я всегда думал о покупке недвижимости, которой смогу заняться на старости лет. Когда мой сын вернется с флота, было бы неплохо ему работать в пабе со своим стариком. Они готовы продать нам его за неплохую цену.

– Вам нужен какого-то рода заем, мистер Брюэр? – спрашивает Флосси.

– Я в этом вижу скорее взаимную возможность для инвестиций.

– Ох. Я ничего о таких вещах не знаю. У меня совсем нет денег. Это звучит глупо, потому что они должны быть, но я не знаю, где они. Вы оплачиваете все счета.

– Так и есть, – говорит мистер Брюэр. – И вы также были правы, простите за прямоту. У вас совсем нет денег.

– Нет?

Он дергает головой, указывая на основной дом.

– Это место годами приносило только убытки.

Флосси хмурится.

– Правда?

– У вас значительные издержки, но нет арендаторов. Никаких ферм. Никаких долей в капитале. Вы живете на сбережения, но их осталось немного.

Флосси никогда не получала финансового образования, но по мере того, как объясняет мистер Брюэр, она быстро осознает денежную ситуацию своей семьи: однобокая история широких внешних жестов с видимым конечным пунктом. Ей также кажется, что она совершенно не тот человек, который должен столкнуться с этим вопросом, требующим кого-то целеустремленного, вроде Кристабель.

– Что мне делать? – спрашивает она.

– Я могу постараться помочь вам, мисс Флосси, – говорит мистер Брюэр, – но это может оказаться не самым приятным опытом. Люди привыкают к тому, что вещи идут определенным чередом.

– Но все эти люди не здесь, так ведь? – говорит она. – Здесь нет никого.

– Их нет. Теперь вы за главного. Вот почему вы можете задуматься обо всех доступных возможностях для сведения баланса.

Флосси задумчиво гладит кота на коленях.

– Это совет? – говорит она через некоторое время. – Или это то, чем вы хотите, чтобы я занялась? Потому что, мне кажется, что прочитай я эту фразу в книге, я не была бы уверена.

Мистер Брюэр медленно ей улыбается, и ей кажется, что он впервые присоединился к разговору, что вежливый мистер Брюэр, который так умело отсутствует, когда требуется, был отброшен.

– Это дело, – говорит он.

В день отъезда из Чилкомба Флосси спускается к пляжу, чтобы посидеть на берегу. Она снимает свои форменные ботинки и носки, зарывает босые ноги в клацающие, как маракасы, камешки и смотрит, как длинноклювые бакланы плавают в море. Время от времени они ныряют под поверхность, через минуты всплывая поодаль, резко тряся головой, поглядывая на нее с высокомерным безразличием.

Это теплое, подернутое дымкой утро: один из редких подарочных дней, нанизанных на сентябрь как драгоценные камни. Единственная приливная волна бежит по полукругу залива, медленно и гладко, как прикосновение цимбал. Вода возле берега как бирюзовая фольга, дальше – более темная берлинская лазурь.

Флосси плещется у кромки воды. Море такое чистое, что видно насквозь, до самых ног. Галька у пальцев такая же, как на пляже, но сквозь воду кажется далекой и недоступной, обладающей какой-то загадочной, отполированной силой. Когда она тянется поднять несколько камушков, они дальше, чем кажутся, – и ее бледная рука, шарящая под водой, превращается в бесплотную конечность кукловода. Но когда она достает их из воды и держит в ладони, камушки кажутся разочаровывающе маленькими, истощенными. Она роняет их обратно.

Она раздевается до нижнего белья, снимая одежду механически, будто перед доктором, затем заходит. Она ложится на спину, вслушивается в тоненький плеск соленой воды в ушах, ее ведерный лязг и хлюп. Все прочие звуки приглушенные и далекие. Только вода, ее дыхание и тяжесть ее тела, зависшего в воде. Похоже на болезнь – то, как море принуждает к близости к себе; состояние, в которое погружаешься.

Она говорит себе, что поступила правильно, не позволив отношениям с Гансом зайти дальше. Она была разумной девушкой. Она защитила свою репутацию; она говорит себе, что будут другие мужчины, другие влюбленности, другие купания. Что не навсегда останется эта боль в груди, будто что-то жизненно необходимое заткнули внутри пробкой.

Над ней купол неба; под ней – камешки на дне моря. Покачиваясь между ними, Флосси выдыхает, вдыхает, выдыхает, вдыхает.

Когда мистер Брюэр приходит на пляж позвать ее, сообщить, что за ней приехала машина, она выходит из моря в нижнем белье, подбирает свою форму и ботинки и идет мимо него, не говоря ни слова.

Ночной полет

Октябрь 1942

После взлета «Лайсандер» набирает высоту пять тысяч футов. Внутри в спальных мешках дремлют Дигби и другой агент. Ни облачка, полная луна. Идеальные условия для перелета через Ла-Манш.

Под ними

чайки       чайки       чайки

Радиоволны следуют за ними, пока не найдут аэроплан, после чего

отскакивают

к приемнику

на высокой мачте

красная точка

подобно

удару сердца

на экране

сонного

оператора радара.

Ночной воздух загустел от невидимых переговоров, точек и тире, выступов Брайля в атмосфере, сообщений агентам или притворяющимся агентами:

– …. —… … – . /. —. – ….. —.. —. / —. —. —. —. —. —.. …. —.. /. —. —. – / – …. – … … – . /. —. – ….. —.. —. / —. —. —. —. —. —.. …. —.. / …. – . —.. / —. – / …. – /. —. —.. / —. —. —. —. – … – . —. —.. / … – . …

Статика радиостанций, обрывки консервированного смеха, оркестров, новостей.

Кристабель не спит

Мелованная

кромка

Англии Рыбацкая

лодка Море

усыпанное

лунным светом.

Под волнами черное хранилище

океана: ржавеющие субмарины

разбитые корабли. Трупы из Гамбурга,

Айовы, Осло, в судах, на которых

утонули, качаются на волнах, как

призрачный урожай, раскинув руки,

семафорят сообщения,

которых никто не получит.

Трезвый каннибал

Декабрь 1942

Октябрь тонет в ноябре, ноябрь тонет в декабре. Дни сокращаются. Солнце едва старается. Серое небо опускается на землю, пока под ним не остается только узкий проход. Люди бегают по делам, прижавшись к земле, закутавшись в самих себя. Места для остального осталось немного.

Кристабель ходит по обрывам; холодный ветер треплет полы пальто, а волны внизу разбиваются с ревом. Она вернулась в Дорсет, провести несколько дней в увольнительной, но с трудом выносит дом. Она широким шагом поднимается вдоль побережья по пустынной дороге к Сил-Хэд, спрятав подбородок в шею, засунув руки в карманы: единственная гордая поступь под обвисшим балдахином облака.

От Дигби не было новостей больше двух месяцев, что означает, что он, вероятно, отправился в оккупированную Францию. Письмо от его старшего офицера с уверениями, что все в порядке, так похоже на написанное под копирку, что она уверена в своих подозрениях. Кристабель везде носит с собой мысль о Дигби под прикрытием. От этой мысли она становится молчаливой и напряженной. Она не может к ней привыкнуть. Вместо этого мысль становится все более тревожащей, все более неловкой: вульгарный, ерзающий ребенок, становящийся все тяжелее у нее на руках. Что, если его французский недостаточно хорош? Что, если он доверится не тому человеку? Что, если немцы найдут его, пересекшего линию фронта британского оперативника, – тут ее разум выключается.

Поздний вечер. Свет угас. С моря начинает наносить дождь. Кристабель мельком замечает, как ее китовые кости стоят у края беспокойных вод, как король Кнуд, пытающийся повелевать приливом. Она размашисто идет домой по лужам, удаляется хандрить в свою чердачную крепость.

Ненадолго приходит Бетти, развести слабый огонь и предложить чай, но Кристабель не хочет чая. Она ничего не хочет. Она не может заставить себя даже зажечь лампу. Она переодевается в пижаму и неподвижно лежит в узкой постели, слушая, как дождь колошматит в крышу.

Она говорит себе, что Дигби не завербовали бы, не подходи он этой работе, но она достаточно знакома с армейской жизнью, чтобы знать, что это не всегда так. Перри однажды сказал, что все – вопрос количества. Кристабель смотрит через комнату на пустую постель Флосси, теперь заваленную ее вещмешком и одеждой. Она представляет, как Флосси лежит на раскладной койке в комнатах Земледельческой армии в Дорчестере, как Дигби прячется во французском фермерском доме. Над ними всеми льет как из ведра. Она поворачивает лицо к подушке.

Она просыпается среди ночи, не зная отчего. Только ветер и дождь. Затем, вдруг, стук камушков, бьющихся о чердачное окно. Кристабель поднимает голову. Это повторяется. Еще одна пригоршня гравия ударяется о стекло. Невозможно перепутать; сознательный вызов. Она быстро отбрасывает покрывало и идет к окну, чтобы распахнуть его.

Она высовывается и смотрит вниз во тьму, раскрашенную серебристой россыпью дождевых капель. На лужайке перед домом стоит темноволосый силуэт в армейской шинели. Прикрыв глаза от дождя, он смотрит на нее. Мишуристый шорох дождя, переполох ветра в деревьях, выплеск того, что она носит в сердце: на единый вдох – это вернулся ее брат. Но затем он поднимает другую руку и сардонически отдает честь, и он выше, шире. Леон.

Она выдыхает и смотрит на него, а он на нее. Она подносит свою руку ко лбу, отвечая, показывает на заднюю часть дома, а затем набрасывает клетчатый халат, который хлопает сзади подобно плащу, когда она спешит вниз, пробегая по дому в спальных носках, проскальзывая по коридорам к кухне, где отпирает засовы и замки и распахивает заднюю дверь – и вот он заходит, стряхивая капли дождя с черных волос подобно промокшей собаке.

– У вас есть еда? – говорит он со своим странным акцентом. – Я голоден.

– Зачем ты здесь?

– Хлеб. Я вижу хлеб. А сыр есть?

– Оставь его в покое. Зачем ты здесь?

– Забираю заказ для полковника Дрейка. Билл добывает ему нужные для Рождества продукты. Кажется, это фазан, какое-то вино и так далее. Колесо пробило, вот я и опоздал. Где Билл может прятать такие вещи? Готов поспорить, на вкус будет получше этого черствого хлеба.

– Я не знаю, где Билл хранит товары.

– Все ты знаешь, Кристабель Сигрейв. Ты знаешь, где хранится в этом доме все. Полковник Дрейк будет не против, если мы отведаем немного его еды. Давай, можем закатить – как это называется? Полночный пир.

Они смотрят друг на друга. Он с широкой улыбкой обгрызает кусок хлеба. Он насквозь промок, небрит, форма растрепана: воротник шинели поднят с одной стороны, рубашка расстегнута у горла, ботинки слабо зашнурованы. За ухом у него спрятана влажная сигарета, а на шее повязан полосатый вязаный шарф неожиданных цветов: желтый, розовый, зеленый.

– Знаю, – признает она. – В винном подвале.

Он исчезает. Кристабель слышит резкий мяв кота, разбуженного и затем успокоенного бормотанием Леона по-русски. Снова он появляется с пирогом со свининой и бутылкой вина.

– У тебя на чердаке есть камин?

– Да, но…

– Давай, давай. Здесь мы замерзнем до смерти. Пошли наверх. Как в детстве, да?

Она качает головой, но берет жестяные кружки, засовывает пару яблок в карманы халата и идет следом за ним вверх по лестнице.

– Ты оставляешь везде грязные следы.

– Тебе на это плевать.

– А вдруг нет.

– Плевать. Что на тебе надето, Кристабель?

– Это халат моего деда. Вполне пригодный. Ты сам этот шарф связал?

– Мне его отдала милая старушка в кафе.

– Она приняла тебя за настоящего солдата?

– Она решила, что я очарователен. Почему тут так темно? У вас что, нет электричества?

– Есть изредка. Как ты понял, что на чердаке я?

– Билл сказал мне, что Флосси на свиноферме или что-то в этом духе.

– Она вступила в Земледельческую армию.

– А Дигби нету. Так что это могла быть только ты.

– И зачем кидать камни? Мог бы постучать в дверь.

– Так романтичнее. Как Ромео.

– И вовсе это на Ромео не похоже. Он не кидался гравием.

– Не помню, – говорит Леон, когда они подходят к чердаку. Руки у него заняты, и он открывает дверь ногой. Он вглядывается в тенистый чердачный коридор, поднимает глаза на покатый потолок и заявляет: – Крыша стала ниже.

– Это ты высокий, – отвечает Кристабель. Это так. Он стал высоким, с широкими, как у пловца, плечами, но по-прежнему с намеком на подростковую худощавость. В детстве он почти всегда ходил с голой грудью, со спущенными на бедра выгоревшими шортами, украденной сигаретой и подозрительным прищуром. Длинноволосый парень из сточной канавы. Искусный ловкач. Она вдруг ясно видит юного Леона, как он вглядывался в дерево на Сил-Хэд, когда перекинул веревку через высокую ветку, чтобы сделать качели, которые летали над океаном. Как теперь изучает потолок чердака, он так же посмотрел на дерево, дернул за веревку и передал ей для инаугурационного полета.

Кристабель проходит мимо него в спальню и зажигает масляную лампу. Зайдя следом, Леон сваливает свою ношу на постель Флосси, поверх одежды Кристабель. Он снимает шинель и шарф, затем садится на кровать, чтобы стащить ботинки, кидая взгляд на полусобранный пазл на прикроватном столике.

– Это Флосси, – говорит Кристабель. – Ненавижу пазлы.

– Я помню. Ты обрезала кусочки ножницами, чтобы они подходили друг к другу. – Обнажив многажды заштопанные носки, Леон бросает Кристабель пачку «Лаки страйк». Она садится на собственную кровать, берет сигарету и смотрит, как он открывает бутылку вина вызывающим зависть карманным ножом с полезными насадками. Передавая ему кружки, чтобы он мог налить в них вина, она замечает его сбитые костяшки и новый шрам на запястье.

Он дает ей кружку, затем встает, чтобы поворошить кочергой в камине, пока снова не занимается огонь. Покончив с этим, он стаскивает плед на пол в качестве коврика для пикника и устраивается перед камином резать пирог. В его жестах точность человека, привычного к устройству лагеря.

Он замечает картонный театр на полу и подтягивает к себе.

– Ты все еще играешь с ним?

– Я не играю с ним. Я использую его в качестве модели для планирования постановок.

Леон осторожно достает бумажный фон – белые облака на голубом небе – из театра и смотрит на него.

– Твой театр еще стоит?

– Конечно, – говорит она. – Хотя сейчас в нем овощи, а не зрители.

Он улыбается, устанавливает фон на место.

– Я рад, что он все еще там. Я чуть не помер, перетаскивая те кости с пляжа.

– Он работает, но мог бы быть лучше.

– Каким образом?

Она сползает с кровати и садится рядом с ним на плед, подтаскивает к себе картонный театр.

– Все зрители на одном уровне. – Она изображает зрителей двумя яблоками. – Если окажешься за кем-то в большой шляпе, линия обзора будет совершенно ограничена.

– Подними их, – говорит он.

– Как?

– Как римский амфитеатр. Подними зрителей, чтобы им лучше было видно. – Он стаскивает с кровати подушку, кладет ее перед картонным театром и водружает поверх яблоко. – В Ниме есть амфитеатр. Мы ходили туда на бой быков.

– Я не знала, что во Франции проводят бои быков.

– Только на юге. Может, после прихода нацистов их и не проводят.

– Подозреваю, что они как раз такого рода развлечения и уважают, – отвечает Кристабель. – Я размышляла о поднятых креслах какого-то рода, но не знала, как это устроить.

– Камни с пляжа. Песок. У тебя есть материалы. Найди лопату и тачку. Построй его.

– Он будет достаточно устойчивым, если сделать из песка?

– Думаю, да. Смесь песка и камней, – говорит он, помещая другое яблоко на подушку. – Я построил бы его тебе, не собирай я фазанов для полковника Дрейка. Мне нравится строить. – Он касается одного из яблок. – Эти люди. У них лучший вид. Пусть платят больше всех.

– Ты хотел стать строителем? – спрашивает она. – Когда был младше, в смысле.

– Никто меня не спрашивал, кем я хочу стать. Я сбежал в море, затем меня принял полковник Дрейк, а теперь я собираю фазанов. – Он берет одно из яблок и вгрызается в него.

Кристабель задумывается на мгновение, затем показывает на его костяшки.

– Ты не только фазанов собираешь.

Он смеется.

– Нет. Иногда я собираю людей.

– Где?

– На пляжах в основном. Поздно ночью. Иногда они хотят со мной идти. Иногда нет.

– Дигби чем-то таким будет заниматься. Перри что-то ему устроил.

– Нет, Дигби офицер. Хорошо говорит по-французски. Скорее всего, он в каком-нибудь шато. Мне ни с кем говорить не разрешают. Слишком русский акцент. Все боятся русских. – Это он говорит с удовлетворением.

– Ты не знаешь, Дигби во Франции? – спрашивает она. – Перри не говорил с тобой об этом?

Леон ест свое яблоко.

– Полковник Дрейк знает, что я никогда не слушаю.

Она толкает его локтем.

– Скажи мне.

– Думаю, это вероятно, – наконец говорит он.

– Французский у Дигби хороший, но не идеальный, – говорит она. – Хотелось бы мне быть там вместо него.

– Может, и поедешь. Сейчас обсуждают женщин-агентов. Мужчин не хватает.

– Женщин посылают во Францию?

– Женщинам проще. Молодой человек привлекает внимание немцев. Молодая женщина? Улыбнется, помашет и пойдет своей дорогой.

– Я могу поехать? – говорит Кристабель. – Меня могут послать?

– Поговори с полковником Дрейком. Я лишь сборщик фазанов. – Он поднимается на ноги и начинает толкать кровать Флосси через комнату, придвигая к кровати Кристабель.

– Леон, что ты, черт подери, делаешь?

– Эти кровати – кровати детей. Я делаю кровать побольше, – говорит он, сдвигая две кровати вместе, прежде чем устроиться на покрывале.

Кристабель хмурится, затем забирается на кровать возле него, водружая кружку с вином на прикроватный столик.

– Когда ты встретишься с Перри? Завтра?

– Наверное.

– Ты не мог бы взять меня с собой? Чтобы я поговорила с ним.

– Возможно, – говорит он, закрывая глаза. – Я устал. Я соглашусь с чем угодно.

Она укладывается, сложив руки на груди и вперив взгляд в потолок, время от времени поглядывая на Леона. В голове жужжит от мыслей о разговоре с Перри, об убеждении его позволить ей поехать во Францию. Она жует нижнюю губу. Она не может перестать дергать ногами.

Она снова смотрит на Леона, на его длинное тело, лежащее рядом. Она никогда не была в доме наедине с мужчиной. С одной стороны у него задралась рубашка, обнажая кусочек кожи. Через какое-то время она говорит:

– Ты читал «Моби Дика»?

– Я необразован. Я не читаю.

– Прочитай. Тебе понравится.

– Тогда перескажи мне. Историю на ночь.

– Ну. В начале сцена, когда китобой Измаил должен делить постель с татуированным дикарем по имени Квиквег, который спит с томагавком.

– Какой интересный человек.

– Они встречаются в таверне и вынуждены разделить комнату, – говорит Кристабель, затем добавляет: – ты хочешь спать?

Он открывает глаза, поворачивается к ней:

– Не могу. Кто-то разговаривает.

– Я вспомнила сцену в великом литературном произведении и подумала, что поделюсь ею.

Он закладывает руку за голову.

– Что происходит в таверне?

– Они спят вместе, – говорит она через мгновение. – Измаил говорит, что лучше спать с трезвым каннибалом, чем с пьяным христианином.

– Я не думал, что это такого рода книжка, – отвечает он.

– Не такая. Но они спят в одной кровати.

– Между ними что-то происходит?

– Сложно сказать.

– Может, происходит, когда они в море, – говорит Леон. – У моряков такое часто бывает.

– Измаил все же говорит, что Квиквег обвивает его руками в «супружеском объятье».

Они мгновение смотрят друг на друга, затем Леон медленно тянется к ней, чтобы развязать пояс халата.

– Что ты делаешь? – говорит она.

– То, что ты просишь, – говорит он. – Что это, прямой узел?

– Двойной прямой узел.

– Мне придется разрезать его ножом.

– Только попробуй.

Он умело развязывает пояс ее халата, обнажая ее полосатую пижаму.

– Вот, – говорит он. – Теперь ты свободна от уродливого дедовского халата. Можешь его снять. – Она открывает рот, но Леон говорит первым: – Кристабель, если хочешь, чтобы я спустился вниз и лег спать в кошачьей корзинке, я уйду. Но не пытайся сказать мне, что хранишь себя для мужа и что-то в этом роде, я слишком устал для речей.

– Я не храню себя для мужа, – говорит она. – Или кого-то еще.

– И не должна, – говорит он.

– Хотя некоторые мужчины предпочитают женщин, которые хранят себя, знаешь ли. Не то чтобы меня это волновало.

– Каких женщин я предпочитаю, по-твоему? – говорит он.

– Понятия не имею.

– Я тебе столько открыток присылал, Кристабель.

– Большая часть была непристойная.

– Именно, – он смеется. – Они были ужасно смешными. Та из Плимута – помнишь картинку? С маленьким мужем и большой женой на шезлонге.

– Они все были ужасны, – с улыбкой говорит она.

– Кроме того, когда я в Лондоне, то всегда по твоему наказу вожу тебя на обеды.

– За которые платит Перри.

– Это все мелочи. – Он склоняет голову набок. – Нервничаешь?

– В каком это смысле нервничаю?

– Нервничаешь, что у тебя в комнате мужчина? Поэтому хочешь рассказывать мне сказки?

Это шпилька, какими он подначивал ее в детстве, и она узнает ее. Знает, куда идти отсюда.

– Как ты смеешь, – говорит она, садясь, чтобы снять халат. – Похоже, будто я нервничаю? – И тогда в ней появляется что-то властное, что-то смелое, подталкивающее ее. Как однажды она держала ладонь над пламенем, она начинает расстегивать рубашку пижамы.

Леон приподнимается на локтях, следит за ней с привычной нахальной полуулыбкой на лице, но в его глазах проявилось что-то новое, более спокойное. Улыбка сопутствует взгляду, бродящему по ней, пока она снимает рубашку. Ее освещает трепещущий огонь, и он протягивает руку, чтобы коснуться кожи на ее ключице, пробегает вдоль нее пальцами.

– Тебе холодно? – говорит он.

– Нет, – отвечает она. – Ты не замерзнешь. Ты же остался в рубашке, в конце концов.

– Остался, – говорит он, стараясь снять ее.

Теперь они одинаковы: раздетые до пояса оппоненты. По груди Леона сбегает дорожка темных волос. На ребрах фиолетовый синяк, на плече расплывшаяся татуировка.

Кристабель кивает на нее.

– Ты и вправду дикарь. Что это?

– Проиграл пари в Данциге, – говорит он.

– В смысле что это должно изображать?

– Корабль. Смотри, у него есть паруса. Маленький флаг. Тебе нужны очки?

– Нет, – говорит она и прикасается к нему так обыденно, как может. – Ничуть не похоже на флаг.

– Что ничуть не похоже на флаг?

– Вот здесь.

– Коснись еще раз, чтобы я точно понял, какую часть ты имеешь в виду.

Они замирают – как боксеры, обходящие друг друга на ринге. Она обводит контур корабля, затем чернильный океан, по которому тот плывет. Огонь отбрасывает тени по комнате. Снаружи продолжает идти дождь. Кристабель двигается первой, тянется к нему и тянет его к себе – прежде чем лишится храбрости.

Кофе, чай

Декабрь 1942

Кристабель будто с большой глубины медленно выплывает из сна на поверхность. Похоже на удовольствие от пробуждения после длинного дня на пляже; постепенно вернуться в тело, хорошенько поработавшее и хорошенько отдохнувшее. Она с удовлетворением тянется, закидывая за голову руки и изгибая спину, приподнимая тело с матраса и вытягиваясь во всю полную длину, как тетива, пока не распластает ладони на стене за кроватью, одновременно вспоминая, что и в ночи была в той же позе. Эхо движения пробегает по ней, как дрожь.

Она открывает глаза. Раннее утро, по-прежнему темно и льет, но оставшиеся в камине угли слабо тлеют, и какой-то свет льется из открытого окна, опершись на подоконник которого курит Леон. Он натянул брюки. Она разглядывает кожу его спины, линию позвоночника. Как занятно, что она касалась этой кожи, чувствовала, как эти лопатки движутся под ладонями. Как удовлетворительно было следить за ним, понимая это. У нее нет желания двигаться. Она насыщена завоеванием. Она шевелит пальцами ног.

Он кидает на нее взгляд, улыбается, затем отворачивается к окну, говоря:

– Я так голоден, что будь здесь по-прежнему лошади, я бы убил одну и съел.

– Они есть, но ты не можешь, – говорит она. – Зато у нас полно яиц.

Он ловко посылает бычок в окно, закрывает его и подбирает рубашку и ботинки.

– И почему мы тут? Надень что-нибудь, Кристабель Сигрейв. Мне нужна еда. – Проходя мимо, он наклоняется и прижимает губы к ее – настойчивый, грубый поцелуй; колючая щетина на ее коже, и вдруг все, что они сделали, снова с ними. Она тянется запустить ладони в густые волосы у него на затылке, когда он кидает короткий взгляд на часы на ее прикроватном столике и, со все еще открытым ее рту ртом, смешивая дыхание, говорит: – У нас полчаса до отъезда.

На завтрак черствый хлеб, который они едят в машине, по очереди отпивая черный кофе из фляжки. Кристабель ведет машину, поскольку Леон уверяет, что слишком ослабел от голода, чтобы крутить руль. На пассажирском сиденье он устраивается так, чтобы смотреть на нее, и сообщает:

– Кроме того, мне всегда нравилось смотреть на тебя за рулем.

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает она, сражаясь с рычагом переключения передач, пока они взбираются на Хребет.

Они снова в военной форме: форма Кристабель постирана и отглажена Бетти, форма Леона не изменилась. Автомобиль – крепкая штабная машина Перри, «Хамбер» цвета хаки. Их вещмешки и ящик с едой и вином для Перри сгружены на заднем сиденье.

– В детстве, в то лето, когда Билл научил нас водить, – говорит Леон. – Мне нравилось смотреть на тебя. Ты всегда так бесилась от своих ошибок.

– Я думала, тебе просто нравилось смеяться надо мной.

– И это тоже, – говорит он, стряхивая крошки с полосатого шарфа.

– Ту старую машину водить было мукой. Тяжелая, как танк. Понять не могу, как мы вообще чему-то научились.

– Ты-то и не должна была ничему учиться. Билл должен был только меня выучить.

Кристабель смеется.

– О, да. Я и забыла об этом. Я все устроила, а потом подумала: «Ну-ка, подожди минутку, почему это он сможет научиться, а я нет?»

– Бедняга Билл. Неделями ездил с нами по подъездной дорожке.

– Мне приходилось сидеть на подушке, чтобы увидеть что-то поверх руля.

– Скажу тебе одно – выучившись водить машину такого размера в детстве, с военными автомобилями точно справишься, – говорит Леон. Он засовывает в рот две сигареты, чтобы зажечь их, затем передает ей одну.

– Давай надеяться на это, – говорит она и жмет на газ.

Через какое-то время Кристабель говорит:

– Где теперь твои братья и сестры? Твоя мать? С ними все в порядке? Вы держите связь?

Он выдыхает кривоватое колечко дыма.

– Один брат мертв. Другой пропал. Один в Испании. Две сестры живы, кажется. Мать, не знаю. Она была в Генте, когда прибыли немцы.

– Тревожно, должно быть. Отец с тобой связывается?

– Я читаю в газетах, что он жив и здоров и борется с нацистами из безопасного Нью-Йорка.

– Миртл все еще встречается с ним. Если захочешь связаться, она может передать сообщение.

– Я могу передать сообщение, если захочу.

– Конечно, – говорит она, а затем: – Мне жаль, что с твоими братьями так получилось.

– Мне тоже, – отвечает он, достает из кармана недоеденный кусок пирога и ест его между затяжками.

Облачно и дождливо. Пустые дороги покрыты лужами, ямами и, время от времени, сбежавшими овцами, пропитанными грязью и недовольством. Пять дней до Рождества, но страна еле освещена и не украшена. Каждое Рождество в военное время кажется тенью предыдущего: меньше еды, меньше питья, больше пустых мест за столом.

Война и все ее ограничения кажутся неумолимыми, но для Кристабель сквозь нее будто тянется странный и виноватый трепет, потому что именно это истончение обыденного пропускает необычное. Как может она любить эту мутную, пораженную болезнью и изрытую оспинами Англию больше, чем ее мирную зеленую предшественницу? Потому что может проехать по ней на машине и быть в форме; потому что может сидеть с мужчиной, не будучи замужем; потому что может за нее умереть, если только сможет убедить Перри дать ей попытаться.

– Скажи мне, – говорит она, потому что теперь хочет говорить обо всем, – откуда ты взял эти штуки, – как ты их назвал, «резинки»?

– Я свои добываю у американцев. У них размером больше, понимаешь? А тебе зачем знать?

– На случай, если понадобятся.

– Вчера был твой первый раз?

– Тебе зачем знать?

– Я уже знаю. Спрашиваю из вежливости.

– Ты? Из вежливости? – Она кидает на него косой взгляд. – Ладно, да. Первый. По разговорам мне казалось, что будет какое-то шоу ужасов. Окровавленные простыни и все такое. Но было совсем не так. Жаль, что никто мне этого не рассказывал. У тебя было много женщин?

– Не так много, как хотелось бы, – говорит Леон и ругается по-русски, когда машина попадает в яму, и пепел с сигареты рассыпается по его коленям.

– Отличное ругательство, – говорит Кристабель. – Я такого раньше не слышала. Что оно значит?

– Что жизнь повернулась ко мне задом, – говорит он, стряхивая пепел с брюк.

– Ты ругаешься по-русски и по-русски разговариваешь с кошками, – говорит она. – Теперь я знаю, что и в постели ты говоришь по-русски.

– Кошки предпочитают русский. Некоторые женщины предпочитают французский.

– Со сколькими женщинами ты был?

– Я не считаю.

– Я бы считала. Все разные?

– Сейчас слишком рано, чтобы вести такие разговоры, Кристабель.

– Ты смущен?

– Не смущен. Большей частью голоден, немного устал.

– Тогда ладно. Объясни мне, как женщины могут быть разными в постели. Что им нравится?

– Я тебе потом покажу, – отвечает Леон, обматывая шею шарфом. – Я посплю. Разбуди меня через час, и я сяду за руль.

– Я не попрощалась с Бетти, – говорит Кристабель через мгновение.

Они добираются до Лондона к вечеру и находят Перри в неожиданной обстановке кафе универмага «Фортнум и Мейсон», где обеспеченные женщины пьют чай после покупок. Перри там проводит встречи, объясняет Леон, потому что люди обычно менее склонны к спорам в присутствии торта. Пожилой мужчина в вечернем костюме играет на пианино в углу рождественские гимны, с потолка вяло свисают бумажные украшения.

Когда они заходят, недовольный с виду французский генерал, обвешанный регалиями, встает из-за стола. Леон и Перри обмениваются взглядами, и Леон следует за ним. Перри поворачивается к Кристабель и жестом указывает на трехэтажную менажницу, будто ожидал ее прибытия.

– Не стесняйся, дорогая.

Кристабель снимает фуражку.

– Мы не хотели прерывать твою встречу.

– Она уже завершилась, – говорит Перри. – Иногда сложно помнить, что французы и англичане на одной стороне. Мы ужасно много времени тратим на споры друг с другом.

– О чем?

– Они хотят большего вовлечения в нашу работу, но они, французы, импульсивны. Склонны к стравливанию двух сторон против центра. Лучше держать наши дела порознь, – говорит он, расправляя салфетку. – Садись, пожалуйста. Чем обязан такой чести?

– Я хочу делать больше, – отвечает Кристабель, садясь за стол. – Меня тошнит от перестановки фишек.

– Твоя работа жизненно необходима. Чаю? В чайнике осталось достаточно. Мой французский друг небольшой его любитель.

– Я могла бы делать больше. Я слышала, женщин хотят отправлять под прикрытием во Францию.

– И кто же мог сказать тебе об этом? – говорит он, с приподнятой бровью разливая чай, и добавляет: – Я надеюсь, ты не думаешь, что сможешь найти там Дигби.

– Если только мне не прикажут.

– Тебе не прикажут.

– Его нужно найти?

– Хороших агентов не нужно находить. Молоко?

– Да.

– Сахар?

– Три, пожалуйста.

Перри аккуратно кладет ей в чашку три кусочка сахара парой серебряных щипчиков, затем говорит:

– Кристабель, официально мы не используем женщин в роли бойцов.

– Другие страны используют. Ты видел, что писали в газетах об этой советской девчонке-снайпере? На ней больше трех сотен убийств. Ее пригласили в Белый дом.

– Полезная пропаганда, – говорит он, передавая ей чашку и блюдце.

– Ты в нее не веришь?

– Полагаю, она действительно убивала, но, очевидно, пользы от нее больше в качестве газетной истории – зачем еще ей ехать в Белый дом? Кроме того, мы англичане, а не русские. Будет страшный скандал, если мы пошлем жен и матерей на фронт.

– Я не жена и не мать. Как считаешь, у меня может быть шанс?

– Ты способная девочка. Они изучат твое прошлое, конечно. Надеюсь, в нем не найдут ничего подозрительного.

– Не найдут.

– У твоей мачехи были довольно интересные друзья, но Ковальски я проверял собственноручно, и он диванный революционер, не больше.

– Ты проверял Тараса?

– Осторожность не помешает, – говорит он, наливая себе чаю. – Кроме того, мне полезно было знать, из какой семьи происходит мой шофер.

– Ты бы избавился от Леона, будь Тарас замешан во что-то сомнительное? Это едва ли честно.

– Не обязательно. У Леона есть полезные качества. Он говорит на многих языках. Не боится запачкать руки и, важнее всего, не имеет ни малейшего желания занять мое место. – Перри мгновение изучает ее, затем добавляет: – У него как будто вовсе нет никаких амбиций, кроме как соблазнять моих секретарш.

К собственному удивлению, Кристабель чувствует где-то в глубинах тела укол ревности, но приподнимает брови в, как она надеется, безразличной манере и лестно говорит:

– Такой человек, как Леон, никогда не смог бы занять твое место.

Перри мешает чай, затем говорит:

– Если бы я рекомендовал тебя для определенных конфиденциальных заданий, Кристабель, я бы советовал отправить тебя как можно дальше от брата. Потерять обоих Сигрейвов было бы – как там у Уайльда?

– «Потерю одного из родителей еще можно рассматривать как несчастье, но потерять обоих похоже на беспечность»[46].

– Я знал, что ты вспомнишь, – он улыбается.

– Насколько вероятно потерять нас обоих? Только честно.

– Я не склонен к спекуляциям, – говорит Перри, – но, насколько я понимаю, шансы выжить у агента во Франции грубо равняются пятидесяти процентам. Один к двум.

Для демонстрации он достает из кармана монетку и раскручивает ее на столе. Она крутится так быстро, что превращается в шарик, и он быстро прихлопывает ее ладонью до того, как она завалится набок.

Он говорит:

– Кристабель, ты вообще задумывалась, чем займешься после войны?

– К счастью, война как будто забрала необходимость размышлять об этом, – отвечает она, вращая менажницу, чтобы изучить ее содержимое.

– Во многих смыслах война ведется, чтобы определить, что будет дальше, – говорит Перри. – Генерал, с которым я говорил перед твоим прибытием, к примеру, имеет довольно категоричное мнение относительно большого числа коммунистов, которые присоединились к Сопротивлению после того, как Россия перешла на нашу сторону. Он опасается, что, если французам помогут одержать победу коммунисты, Москва сможет решать их будущее.

– Если коммунисты хотят сражаться, зачем нам их останавливать?

– Они довольно прямолинейны в своих методах. Они хотят привить свои убеждения другим – своего рода вербовка, если хочешь. Или признак неуверенности.

– Неуверенности? – говорит Кристабель, приступая к шоколадному эклеру.

– Агенты под прикрытием не должны нуждаться в аплодисментах, – говорит Перри, передавая ей салфетку. – Они должны быть подобны комарам, что болезненно кусают, но остаются невидимыми.

– Но победа наша цель, так ведь? Бессмысленно путаться в политических узлах. Боже, по вкусу похоже на настоящие сливки.

– Это они и есть. И ты права – нашей целью должна быть победа. Но даже до начала войны многие высчитывали, как оказаться в выигрышном положении по ее окончании. Я не могу поверить, что внушающая уважение и страх Кристабель Сигрейв также не задумывалась о собственном будущем, – говорит он, поправляя чашку на блюдце. – Каково может быть выйти замуж. Завести семью.

Кристабель хмурится. Подобные расспросы всегда казались ей нудными, нетерпеливыми рывками за рукав, и теперь, когда они говорят о том, как выиграть в войне, тема кажется совершенно неважной.

– У меня нет времени размышлять об этом.

Она поднимает на него глаза и замечает странное выражение на его лице, прежде чем он отводит взгляд и говорит:

– А вот и Леон. Я не ожидал, что он так быстро вернется. Похоже, нашему французскому коллеге не понадобилась помощь с дорогой до дома.

Леон подходит к столу и протягивает руку Кристабель.

– Ты не должна есть все эти десерты. Ты должна поделиться со мной.

– Я практически довезла нас досюда, – возражает она.

– Именно, – говорит он, – мне нужен шоколад, чтобы пережить это.

– Как ты смеешь, – говорит она и откусывает большой кусок, но остатки кладет ему в ладонь.

– Когда ты возвращаешься к своим обязанностям, Кристабель? – спрашивает Перри. Он смотрит на них, одновременно гоняя пальцем по столу монету, как человек, размышляющий о ставке у рулетки.

– Этим вечером. Леон может меня подвезти?

– Нет, не думаю, – отвечает Перри. – В конце концов, это не его машина.

Она смотрит через стол на Перри, но он не встречается с ней взглядом. Он говорит:

– Я скажу тебе, что сделаю, Кристабель. Я сделаю звонок за тебя. Я попрошу, чтобы тебя рассмотрели для некой специальной работы в поле. Дальше дело за тобой.

Он подбирает монетку и с улыбкой передает ее проходящей мимо официантке.

Капитан Поттер

Январь 1943

Письмо, приглашающее ее на встречу с капитаном Эбенезером Поттером из Министерства по делам пенсий, такое же старательно безобидное, как и задняя комната отеля в Уайтхолле, где она встречается с ним. Судя по цветочным шторам и узорчатому ковру, раньше это была спальня. Теперь она совершенно пуста, за вычетом деревянного стола, на котором лежит только пачка сигарет и блюдце в качестве импровизированной пепельницы, и двух деревянных стульев, на одном из которых сидит капитан Поттер.

– Кристабель Сигрейв, – говорит он, поднимаясь, чтобы пожать ей руку. – Приятно встретиться с вами. Вы добрались до Лондона этим утром?

– Нет, я осталась на ночь у друга.

– Замечательно. Садитесь. Как дела в Истребительной авиации? – говорит он, и она понимает, что он не собирается скрывать тот факт, что уже многое о ней знает.

– Дел много, – говорит она.

Капитан Поттер – мужчина средних лет в военной форме, с уложенными бриллиантином волосами и живым, внимательным взглядом. Его губы сжаты в узкую полоску, почти довольную, будто что-то скрывающую. Он говорит:

– Служащая Сигрейв, мы пригласили вас сюда, поскольку считаем, что вы можете быть полезны на войне. Мы полагаем, что вы хорошо говорите по-французски и провели какое-то время во Франции, будучи ребенком.

– Мачеха отправляла меня туда так часто, как только могла.

– Сама она не ездила?

– Мы ездили с нашей гувернанткой, мадемуазель Обер. Мы останавливались в пансионатах в Нормандии. Она много отдыхала, пока мы беспризорниками бродили по улицам.

– Под «нами» вы подразумеваете себя, Флоренс и Дигби Сигрейва. Сигарету?

– Да. Спасибо.

– Затем вы отправились в школу-пансион для девушек в Швейцарии, где изучали немецкий.

– Я провела там не много времени. Я знаю основы, но не смогла бы изобразить немку.

– Но вы могли бы изобразить француженку?

– Думаю, да.

Он зажигает ее сигарету, затем свою, прежде чем перейти на французский:

– Я слышал, у вас дома есть уличный театр. Вы играете?

Она отвечает по-французски:

– Ребенком играла, но, повзрослев, предпочитаю выступать режиссером.

– Даже режиссеру необходимо выйти на сцену в конце представления, чтобы принять букет.

– Так получилось, что мне неудобно от этой традиции. Мне кажется, это уменьшает коллективные достижения труппы.

– Вы избегаете света рамп?

– Я его не ищу, если вы об этом.

– Вы находите трудным следовать приказам?

– Нет, если они разумны.

– Вы умеете ездить на велосипеде?

– Да.

Он нависает над столом, переходя на английский, чтобы спросить:

– Скажите мне, как разумная молодая женщина, что вы думаете о нацистах?

– Я ненавижу нацистов и все, что они из себя представляют.

– Тогда что, по вашему мнению, последователи герра Гитлера видят в нем?

– Не хочу показаться поверхностной, но нацисты, которых я видела в Европе, показались мне большей частью очарованными формой. Парадами. Всей этой масштабной демонстрацией. Даже до начала войны они могли притворяться воинами.

– Какой юноша не желает быть могучим воином? – говорит капитан Поттер.

Кристабель ничего не говорит. Ответа на этот вопрос как будто нет.

– Тогда что насчет молодых женщин, которые посвятили себя нашему другу Адольфу, – говорит капитан Поттер, перекатывая сигарету между пальцами. – Что вы скажете о них?

– Я не знаю, как их понять. В Австрии я останавливалась у женщины, которая была очарована нацистами. Слушала все их речи. Я никогда не могла понять, почему. – Она ясно помнит это: тесную гостиную в горном пансионате, радио, передающее шуршащий рев далеких многотысячных аплодисментов, и грубый немецкий голос, заявляющий, что мужчина дал жизнь великим линиям и формам, а задача женщин – заполнить эти линии и формы цветом. Как эта женщина хлопала. Что так радовало ее? – размышляла Кристабель. Просто слово «цвет»? Будто ребенок, радующийся яркому букету.

– Как у вас отношения с другими женщинами? – спрашивает капитан Поттер.

– Я могу ужиться с кем угодно, если понадобится. А что?

– Я рисую портрет вашего характера. Вы описали бы себя как политического человека? – говорит капитан Поттер, хотя она сомневается, что его действительно так зовут, как сомневается в существовании Министерства по делам пенсий.

– Я знаю, что хорошо, а что плохо.

– Ваше семейное положение необычно, – говорит он. – Ваш отец умер, когда вы были совсем ребенком. Я упоминаю об этом, поскольку верю, что верность женщины неизменно следует за отцовской. Маленькая девочка боготворит отца, поэтому, если отец верен стране, тогда будет и она. Но если у нее нет отца… – капитан Поттер поднимает руки.

– Матери у меня тоже не было, – отвечает Кристабель.

– Вы когда-либо представляли, каково было бы иметь родителей?

Она качает головой. Ей никогда не приходило в голову фантазировать о другом детстве. Ее отец был, а потом перестал, и твердая форма его смерти отрезала все другие возможности. Ее матери, однако, рядом никогда не было, и Кристабель яростно охраняет свое безразличие к этому факту. Это отсутствие, которого никто не может коснуться.

– Капитан Поттер, – говорит она, – многие в моем поколении потеряли родителей. Не могу поверить, что я единственная сирота, встретившаяся вам.

– К сожалению, нет, – говорит он. – Мне просто любопытно, как формируется характер в отсутствие родителей. До войны я был писателем, поэтому много размышляю о характерах. Вы тоже должны, с вашим интересом к театру. Что в нашем воспитании формирует нас?

Странно, но в это мгновение Кристабель думает о Леоне, каким видела его этим утром, в съемной комнате наверху дома неподалеку от парка Сент-Джеймс. Полуголый, с обернутым вокруг талии полотенцем, он брился у раковины в углу, скребя лезвием по коже. Из окна были видны крыши и воздуховоды, сливные трубы и водостоки, а далеко внизу – подворотня с отелями и членскими клубами, тихими появлениями и исчезновениями и швейцаром в цилиндре.

В этой комнате не было ничего сентиментального. Ни книг, ни фотографий. Только радио и бутылка джина. Он снимал ее со знакомым с флота, которого подолгу не бывало дома. Они разделили комнату, свесив с потолка простыню. Это было пустое, временное пространство, созданное для того, чтобы легко его оставить. Закулисное пространство, ночной лагерь. Она понимала его.

Она думала, как, без инструкций, которым можно следовать, без примера, по которому жить, Леон растил себя сам, и растил так, как мог смышленый ребенок, используя подручные предметы, – и как делала то же она, сделала из себя модель и отправила в мир. Они были грубыми копиями, детскими рисунками, Маугли, которые сами себя выучили ходить прямо и надевать одежду.

Темные глаза Леона, следящие в зеркале, как он приобретает приличный вид, как привычно пробегает по коже нож, как он грубо удаляет волосы. В изножье односпальной кровати ждет их военная форма.

– Я не считаю, что родители всегда необходимы, – говорит она.

– Тогда вы скажете, что сиротство вырастило в вас дух уверенности в себе?

– Возможно. Я часто оставалась наедине с собой, но никогда не скучала.

– Что бы вы сказали человеку, который считает, что молодых женщин нельзя призывать сражаться на войне?

– Если я могу быть полезна своей стране, я должна приносить пользу.

Капитан Поттер кивает с энтузиазмом.

– Я искренне верю в женщин, которых вербую. Они более успешно выполняют задачи самостоятельно. Не теряют хладнокровия. Мужчины привыкли находиться в компании других мужчин, они ищут, на что опереться.

Кристабель поднимает в улыбке уголки губ, тушит сигарету.

– Каковы ваши текущие домашние обстоятельства? – спрашивает капитан Поттер. – Если я буду рекомендовать вас для дальнейшей подготовки, кто займется вашим фамильным домом? Учитывая, что ваш кузен Дигби сейчас тоже на активной службе.

Она задумывается, как много капитан Поттер знает о Дигби. Она говорит:

– Я считаю, что моя сестра Флоренс более чем способна самостоятельно управлять поместьем, что забавно, поскольку я не уверена, что сказала бы то же до войны.

– Война – великий возвышатель, – говорит капитан Поттер, хлопая ладонями по столу. – Немногим счастливчикам война позволяет подняться, как не позволило бы ничто другое. Мы можем выдвинуть вперед лучших из нас.

Ей кажется, что он наслаждается беседой и жаждет растянуть интервью, как другой мог бы растянуть игру в покер или фехтовальный матч. Некоторые мужчины, по ее наблюдениям, наслаждаются подобного рода общением с женщинами, но как закончить разговор, чтобы получить желаемый результат, не оскорбив его? Он из тех, кто хотел бы, чтобы она выписывала вензеля рапирой и с кокетством прыгала подольше, или ждет, что она нанесет удар? Она задумывается на мгновение, вспоминает, как ненавидит салонные игры, и слышит в ухе голос дяди Уиллоуби. «Обе ладони на мече, Кристабель».

Она говорит:

– Капитан Поттер, вы говорили о верности. Я верна своей семье. Я верна своей стране. Но здесь я не поэтому. Я здесь потому, что не выношу несправедливости. Мысль о Гитлере и о том, как его бандиты маршируют по Европе, будто владеют ею, вызывает у меня отвращение. Это высокомерное издевательство самого большого масштаба, и я ненавижу его. Я ненавижу их и ненавижу это. Я хочу отправиться во Францию как можно скорее и, если меня пошлют, сделаю что бы мне ни приказали, чтобы победить врага. Все, что бы мне ни приказали. Вы можете этому поспособствовать?

Капитан Поттер сцепляет пальцы. Его глаза горят.

– Кто-нибудь с вами свяжется.

Новые рекруты

Март 1943

На заднем сиденье автомобиля Кристабель складывает ладони на коленях. Обычно она не нервничает.

Она одета в новую форму цвета хаки, форму младшего офицера Корпуса медсестер скорой помощи – гражданского подразделения, которое, как ей сказали, позволяет ей пройти подготовку обращения с оружием. Женщинам в армии запрещено исполнять воинские обязанности, но в каком-то извращенном смысле; женщины на гражданской службе менее ограничены. Она в автомобиле без опознавательных знаков, в огромном «Крайслере» с черными занавесками на пассажирских окнах, который везет ее в загородное поместье в Суррее, которое служит подготовительной школой для агентов под прикрытием. Водитель – молодая женщина, тоже в форме цвета хаки.

Кристабель не уверена, стоит ли ей заводить беседу. Странность того, что она, женщина в форме, едет в автомобиле, который ведет женщина в форме, подчеркивает чувство, которое не покидало ее после новостей о том, что капитан Поттер выбрал ее для подготовки к конфиденциальной работе: будто она ступила сквозь зеркало. Одновременно возбуждает и дезориентирует, и она чувствует необычное беспокойство, будто в ночь премьеры. Она смотрит на сложенные на коленях ладони, проверяет, чистые ли у нее ногти.

Автомобиль притормаживает. Кристабель отодвигает шторку. Они подъехали к елизаветинскому дому, окруженному соснами. Покатые черепичные крыши и многочисленные трубы напоминают ей о Чилкомбе, но вокруг люди в форме, молодые мужчины и женщины: она впервые видит других новых рекрутов. В отеле, где она встречалась с капитаном Поттером, она видела только запустившего ее привратника, а остальное здание было тревожно пустым.

Она забирает сумки у водительницы, которая торжественным тоном желает ей удачи и проводит к главному входу, где ее запускает штабной офицер, знающий ее по имени. На стенах холла возле испещренных кнопками карт висят расписания. Кристабель автоматически направляется к главной лестнице, но штабной офицер отводит ее по коридору к узким лестницам в задней части дома, сообщая ей, что она будет делить спальню на верхнем этаже с другой женщиной, которая уже в комнате. Низкорослая и темноволосая, она пудрит нос. Она с энтузиазмом встречает Кристабель французским поцелуем в обе щеки и заявлением:

– Добро пожаловать в сумасшедший дом! Найди меня в баре, как устроишься, дорогуша.

Кристабель распаковывает то немногое, что она привезла с собой, устраивает богиню Сехмет на прикроватном столике, осматривает себя в зеркале. Она выпрямляется в полный рост и поднимает подбородок, глубоко вдыхает, пытается улыбнуться, затем кивнуть.

Она направляется обратно вниз, чтобы найти бар. Он там, где, по представлению Кристабель, раньше была гостиная, а теперь смесь разношерстных столиков, кресел и самодельный бар в углу, за которым сидит та невысокая женщина. Она разливает по бокалу «Дюбонне» с горьким лимоном. Она восклицает:

– Bonjour, chérie![47] – когда Кристабель заходит. Несколько мужчин в форме, читающих газеты в креслах, поднимают глаза и с любопытством осматривают новоприбывшую.

– Не слишком ли рано, чтобы пить? – спрашивает Кристабель. На часах десять утра.

– Бар открыт весь день. Так можно выполоть всех с неумеренной страстью к алкоголю, – отвечает женщина. – Они утверждают, что не любят, когда их девчонки пьют, но на самом деле им не нравится, когда девчонки их перепивают. – Ее акцент – жизнерадостно случайная смесь французского и кокни.

– Софи, не начинай, – стонет один из мужчин. – Я еще не пережил вчерашнюю ночь.

Софи подмигивает Кристабель и передает ей бокал.

– За тебя, дорогуша, – говорит она. – Я Софи Лерей. Приятно познакомиться. Постарайся не свалиться.

Новых рекрутов двенадцать, две женщины и десять мужчин, и они тренируются вместе. Подготовка в ЖВС ВВС состояла из серии бесконечно повторяемых упражнений, но подготовка в доме в Суррее странно похожа на посещение загородного дома, с групповыми развлечениями, прерываемыми регулярными приемами пищи.

Каждый день начинается с ранней пробежки по полосе препятствий, для которой женщины облачаются в позаимствованную полевую форму. Затем горячий завтрак. Затем они изучают коды и строят конструкторы или играют в разнообразные игры на память, когда предметы на подносе закрываются салфеткой, а потом убираются один за другим. После обеда они кидают ручные гранаты в близлежащий меловый карьер или плавают в холодном открытом бассейне под соснами. По вечерам они ужинают в полной форме, затем идут в ближайшую деревню в паб, где их разглядывают любопытные местные.

– Этому нас в школе не учили, – шепчет Софи однажды утром, пока они выписывают алфавит Морзе.

– Я не ходила в школу, – отвечает Кристабель, чей мозг загроможден точками и тире.

– Ты ничего не потеряла, – говорит Софи.

Какие-то элементы подготовки Кристабель усваивает с легкостью – она залезает на дерево или слезает по веревке, пока Софи снизу кричит:

– Пресвятые угодники, ты в джунглях выросла?

И, побывав на охоте, она познакомилась с огнестрельным оружием, хотя пистолеты ей новы, а учиться разбирать их и собирать снова – приятное упражнение. Но некоторые уроки сложнее.

Однажды утром их вызывают на одну из лужаек, где на траву выложили маты. Заложив руки за спину, там уже стоит пара офицеров, раздетых до пояса подобно древним грекам. Инструктор по физподготовке, мускулистый мужчина с ланкаширским акцентом, без экивоков сообщает рекрутам, что им стоит смотреть внимательнее, потому что это может спасти им жизнь.

Используя двух полуголых мужчин в качестве моделей для демонстрации, инструктор быстро показывает серию приемов борьбы. Как использовать вес врага против него, как бросить его на землю. Он хватает одного из мужчин, затем швыряет его так, что тот с грохотом падает на спину.

– Кто следующий? – говорит он. – Как насчет одной из вас? Мне говорили, вы собираетесь противостоять нацистам.

– Большинство мужчин сначала покупают мне выпить, прежде чем перейти к возне, – говорит Софи.

– Большинство женщин не настолько глупы, чтобы считать, будто могут сражаться, – говорит инструктор, закатывая глаза. – У Гитлера не будет времени на ваши оправдания, мисс, как нет и у меня.

Кристабель выходит на мат.

– Ну хорошо.

Она слышит, как один из рекрутов говорит: «Полегче с ней, ладно?» – поэтому громко добавляет:

– Только не надо со мной миндальничать.

Инструктор смеется, затем подходит, согнувшись и расставив руки. Смущаясь, Кристабель пытается повторить его действия, но пока она следит за его ступнями, он подсекает ей ноги, роняя на мат, отчего воздух выбивает из легких. Глядя на нее сверху вниз, инструктор говорит:

– Ты длинная. Падать далеко.

Один из офицеров помогает Кристабель подняться на ноги, и она собирается сойти с мата, когда инструктор по физподготовке снова ее хватает.

– Попробуй с ним, – говорит он, кивая на офицера. – В этот раз склонись ниже. Мы тут войну выигрываем, дамы.

Тяжело дыша, Кристабель понимает, что сцепила зубы. Она полуприседает, разводит руки. Офицер приближается к ней, хватает ее за плечи.

– Хватай меня, – шипит он, поэтому она ответно цепляется за его плечи, прямо за голую кожу. Его лицо совсем рядом с ее, глаза серьезны. Он делает резкие внезапные движения, толкая или притягивая ее взад и вперед. Однажды он подцепляет ее ноги своей, но она освобождается. Не зная никаких приемов, она пытается врезаться в него, повалить на землю и отталкивает на несколько шагов, но он быстро приходит в себя, и она снова обнаруживает себя на земле, в этот раз с сидящим сверху и прижавшим локоть к ее горлу офицером.

– Извини, – шепотом говорит он. Она чувствует, как он дышит, как движется его грудная клетка, прижатая к ее груди.

– Вы все, мисс? – спрашивает инструктор, вглядываясь в нее сверху вниз.

Офицер поднимает локоть, чтобы дать ей сказать.

– Нет, сэр, – говорит она.

Инструктор улыбается.

– Так держать.

Тем вечером Кристабель сидит в ванне, изучая синяки на бедрах и ссадины на локтях. Урок выправился, когда она привыкла к приемам, но ее все равно постоянно застигали врасплох. Рекруты-мужчины освоились быстрее и будто бы не переживали о возне друг с другом, сцепившись конечностями. Большинство из них, наверное, занимались этим в школе. Даже мальчишками они наверняка боролись, играли в регби, знакомились с чужими телами. Ее учили держаться от других дальше. Не трогай это. Руки прочь. Где твои перчатки?

Она смотрит на свои руки. Она, наверное, могла бы на пальцах одной пересчитать людей, которых касалась. Дигби и Флосси. Леон. Моди и няня, которая заботилась о ней в младенчестве. Она не знает, держала ли ее мать. Не вспомнила бы в любом случае. А теперь: потные плечи офицера, мускулистые руки инструктора по физподготовке («Хватайся за плоть, девочка!»); талии, спины, шеи и ноги других студентов. Софи, которая обняла ее, когда они брели, обессилевшие, обратно в дом.

На плече она видит полоску красных отметок, оставленных пальцами одного из оппонентов, будто кровавые отпечатки.

Инструкторы и офицеры в доме знакомой породы – грубоватые военные или вкрадчивые выпускники Итона, – но студенты разные. Британцы, французы, чехи, бельгийцы, мавританцы, канадцы или какая-то смесь. Только у парочки есть военный опыт, остальные были отобраны за знание языков или другие неописуемые качества, которые разглядел в них капитан Поттер. Среди них есть журналист, учитель, гонщик и акробат. Софи, у которой отец-француз и мать-англичанка, работала в магазине одежды отца в Хакни, пока не увидела в газете объявление о поиске двуязычных секретарей.

Природа их работы, той, к которой их готовят, занятно невещественна, и беседы между инструкторами, которые Кристабель слышит в баре, настолько туманны, что она подозревает в этом намерение – что на этой стороне зеркала сознательно размазываются детали. Эта атмосфера секретности заразна. Хотя Кристабель часто думает, проходил ли через этот дом Дигби, она никогда не спрашивает о нем. Кажется более важным сосредоточиться на текущих делах. Она заталкивает все мысли о Дигби в уголок сознания, размышляющий в три утра.

Ей кажется, что роль рекрутов – загадка, частью которой они являются и которую одновременно должны разгадать. Она вспоминает сцены из фильмов, когда детектив собирает гостей на ужин, чтобы сообщить им, что расследует убийство и что убийца по-прежнему среди них: намеренная легкость ответов гостей – о боже, конечно, нет, – оглядывающих друг друга.

Проходят недели, и она постепенно узнает, что организация, завербовавшая ее, – новая, созданная для засылки агентов в оккупированные страны. Французскую секцию возглавляет некий полковник Бакмастер. Она мельком видит его в день, когда он посещает дом, и он настолько же бледный и незапоминающийся, как и Перри, надменный и бормочущий, с абстрактным флером человека, которого постоянно беспокоят исключительно явления высокого уровня.

Организация спрятана под мутью столь же незапоминающихся псевдонимов, Бюро межведомственных связей, Совместный технический совет. Официальное название – Управление специальных операций, УСО, что, как шутят остроумные инструкторы, должно означать Управление старинных поместий, учитывая, как часто используются загородные дома, – но большинство называет ее просто «Орг». Она находится вне пределов регулярных военных сил и традиционных разведывательных служб, и, как и большинство непроверенных новичков, считается дилетантской авантюрой, не в меньшей мере из-за готовности использовать в качестве агентов гражданских – некоторые из них женщины.

Часть инструкторов кажется особенно возмущенной присутствием рекрутов-женщин и озвучивает свои чувства через саркастические комментарии или отпущенные на счет женщин шутки, особенно после нескольких кружек в пабе.

– Они считают, что присутствие женщин испортит им веселье, – говорит Софи, поднося их напитки и игнорируя замечания от пары инструкторов за баром. – Войны всегда были только для мальчишек. Поэтому они их так и любят.

Хоть Кристабель и разочарована инфантильными уколами и немного ранена заявлениями об отсутствии у нее чувства юмора, она решает игнорировать их. Она благодарна за компанию Софи. Быть единственной женщиной среди глумящихся мужчин было бы сложно; вдвоем, деля стол и пачку сигарет, они представляют единый фронт.

Кроме того, у нее не много времени размышлять об этом. Расписание будущих агентов плотное и на каждой стадии их пригодность оценивают офицеры. Не все они доберутся до конца. Надзор добавляет к происходящему атмосферу серьезности. Каждая активность, сколь угодно захватывающая, является тестом. Каждый усвоенный урок – это галочка.

Кристабель в этой простоте находит удовлетворение: она требует всего ее внимания и не оставляет возможности для ошибки; система чистая, как машина. В конце дня она ныряет в ледяной бассейн, пока воздух вокруг трескается от тренировок в стрельбе на короткие дистанции; плеск и журчание поглощающей воды. Треск и отдача оружия. Когда она ночью забирается в постель, сон сваливает ее как удар.

Рекруты заключены в пузыре их странного нового мира. Их постоянно увещевают, что то, чему их учат, никогда и ни с кем нельзя будет разделить. Они подписали Закон о государственной тайне, им запрещено звонить, их письма настолько тщательно вычитывают, что писать их кажется бесполезным. Кристабель чувствует некоторую пустоту без записи своих монологов, без выхода своим высказываниям и мнениям, но это также ново. Оборванный рассказ о самой себе вынуждает ее быть той, кем она просыпается. Тихой. Одинокой. Наедине с другими, кто так же одинок.

– Можешь первой идти в уборную, – с сонной улыбкой говорит Софи с соседней постели. – Я так рано не встану, как бы они ни дудели в эту проклятую трубу.

Утром, без макияжа, она кажется юной как ребенок.

У Софи был жених, Боб, пожарный, погибший во время Блица. Маленький сынишка по имени Пол остался с ее родителями в Хакни. Теперь у нее американский поклонник, который посылает ей помады от Элизабет Арден с той стороны Атлантики: дерзко красные. Она наносит цвет перед тем, как они идут в паб, резко очерчивая контур рта, делясь с Кристабель:

– С тех пор как не стало моего Боба, ничто меня будто не трогало. Я была в таком упадке, когда это случилось. Я просто была рада согласиться на что-то. Все это уныние убивало меня. – Она промокает помаду салфеткой, прижимая ее к губам в поцелуе.

В пабе она продолжает:

– Что-то изменилось, не так ли? Ты и я, мы бы никогда не встретились в обычной жизни. Если бы только я не зашла в магазинчик папочки в поисках платья.

– Я по мере возможности не хожу по магазинам, – говорит Кристабель, осторожно отпивая фруктовое вино, на котором настояла Софи.

– А еще ты не знаешь, когда твоя очередь платить, – говорит Софи, дружелюбно толкая ее.

Кристабель многого не знает, как оказывается. Слушая рассказы других студентов о семейных ужинах и праздниках, она осознает, что ее семья необычна. Она изучает Софи – ее непринужденный шарм, ее популярность – и впервые чувствует тяжесть того, что семья выковала ее странной формы. Незнакомой с привычным, с его манерами и текстурами.

Но одну вещь она знает: как слушать большой дом. В ночь, когда инструкторы пробираются в спальни студентов, чтобы проверить их реакцию, Кристабель прячется за дверью, готовая к их приходу.

– Как ты узнала, что они идут, дорогуша? – спрашивает Софи за завтраком.

– Я выросла в похожем доме, – говорит Кристабель, поедая овсянку.

– Но люди же не ходили в ночи на цыпочках.

Кристабель вспоминает, как бдительным ребенком пряталась на крыше.

– Не такая уж большая разница.

– Черт, – смеется Софи. – Напомни мне никогда не приезжать к тебе в гости. Хотя не думаю, что такая, как я, может получить приглашение. Наверное, придется купить билет.

Кристабель хмурится.

– Зачем? Ты же будешь со мной.

– Тогда так и сделаем, ладно? Когда все закончится, – говорит Софи.

Тон у нее шутливый, но в нем вопрос, к которому Кристабель относится серьезно.

– Сделаем.

Через три недели в Суррее двух самых слабых студентов удаляют, а остальные отправляются в Шотландию на месяц углубленной подготовки – один инструктор называет это «выделкой», будто они куски кожи. Они останавливаются на далеком западном побережье в гранитном викторианском доме. Дом под скалистой горой на берегу озера был выбран за изоляцию, и, как и поместье в Суррее, был обезличен – название с него сняли и заменили номером. Инструкторы здесь – охотники, скалолазы, полярники, люди, которые научат их искусству выживания.

Рекрутов посылают на бесконечные марши, сквозь туман и дождь, и питаться они могут только тем, что сами смогут добыть. Кристабель благодарна за давние уроки Моди в снятии шкуры с кроликов. Они строят укрытия из веток, разводят костры из высушенного навоза. Оказывается, телесность уравнивает: все они одинаково устали, одинаково промокли. В своих мытарствах они становятся командой, верной друг другу в шутливой, дружеской манере. Объединенные против инструкторов, насекомых, торфяных болот, они говорят о ночах, которые проведут в Лондоне, когда все закончится.

Уже не важно, кто они и откуда взялись. Не важно, что одни мужчины, а другие – женщины. Кристабель – лучший стрелок, грузный чех – лучший повар. Среди рекрутов устанавливается товарищество, которого Кристабель никогда не испытывала. Она понимает, что, несмотря на ненависть к несправедливым преимуществам противоположного пола, она не хочет быть мужчиной, она только хочет, чтобы неважно было, что она женщина. Она хочет этого. Этой дружбы, этого принятия. Чтобы ее ценили за то, что она может делать, а не говорили, чего не может.

Вместе рекруты учатся прыгать с движущегося поезда, подавать сигналы лампой Олдиса, посылать и получать кодированные сообщения по радио. Софи, скрупулезная к своему внешнему виду настолько, что закручивает ресницы каждое утро, оказывается настолько же скрупулезным оператором радио – ее проворные пальцы быстрее, чем у всех остальных, даже под проливным дождем. Они учатся заряжать оружие и стрелять в темноте, учатся стрелять от бедра на корточках, и всегда дважды, для надежности.

Пара бывших полицейских учат их методам тихого убийства, принятым в шанхайских подворотнях. Кажется немыслимым, что можно в классной комнате узнать, как оборвать жизнь, что это можно свести к последовательности простых шагов. Быстрый захват вверх и назад. Ходит слух, что студент так нечаянно убил инструктора. Таких слухов много – предостерегающие сказания о неосторожных агентах и их фатальных ошибках, или незначительных ошибках, выдавших их на местах: о том, кто ел суп ложкой, а не прихлебывал из миски, о том, кто носил перчатку, внутри пальца которой было вышито «Сделано в Англии», о том, кто, переходя дорогу, посмотрел не в ту сторону.

Один из бывших полицейских, дружелюбный мужчина за пятьдесят, показывает им, как пользоваться смертельным стилетом, который сделали специально для них, чтобы можно было пронзить даже самую толстую военную форму. Идеально, говорит он, для ближнего боя и «удаления дозорных» – интересный эвфемизм, думает Кристабель, будто дозорного переместили в другое место, а не оставили умирать с дырой в ребрах.

– Любая вещь может стать оружием, – говорит бывший полицейский, – но этот нож особенно хорош. – Он поднимает его. Они в комнате нижнего этажа – высокие окна смотрят через лужайку на темно-синее озеро. Рекруты сидят на раскладных стульях, каждый со своим ножом, а бывший полицейский стоит, опершись на стол рядом с набитой соломой куклой в костюме и фетровой шляпе.

Он продолжает:

– Это не для слабых духом. Пистолетом можно пристрелить человека издалека, с той же легкостью, что и воробья. С ножом надо подобраться близко, как к возлюбленному.

Он кладет нож на стол, отпивает чай из чашки и говорит:

– Нажать на курок может любой. Но если ваши мозги начнут мешать, когда вы держите нож, это смерть.

– Не думаю, что мои мозги когда-либо вмешивались, – говорит Софи, вызывая всеобщий смех.

Бывший полицейский вежливо улыбается.

– Это еще и не всегда аккуратная история. Возможно, придется приложить руки к его горлу, если работа не будет закончена. Затем нужно будет убраться и забыть о нем. Это самая важная часть.

Кристабель свободно держит нож на ладони, чувствуя, как он балансирует между узким лезвием и латунной рукояткой. Она отводит глаза, позволяя ощущению стать знакомым руке, смотрит из окна на отлогие лужайки, где кирпичные структуры без окон используются для симуляции одиночного заключения, на озеро, в которое они ныряли, чтобы оценить их способность выдерживать холод. Каждый день теперь становится все круче, дорожка – у́же, кислород разреженнее.

Бывший полицейский говорит:

– Кто помнит самые уязвимые места на теле жертвы?

Кристабель поднимает нож.

Иногда они плавают на каноэ вдоль побережья, обходя скалистые рифы и белые песчаные пляжи. В ясные дни море невозможно лазурное, и, когда солнце садится, по небу разливаются экстравагантные розовые и пурпурные полосы, поджигающие гористые острова, которые видно с берега. Порой Кристабель чувствует острое счастье, почти болезненное ощущение жизни и дыхания. Движение каноэ сквозь воду, устойчивый ритм движения вперед, солнечные блики на море.

На высоких пиках у дома живут канюки. Она их видит иногда, парящих на восходящих воздушных потоках, рисующих в небе круги длиннопалыми крыльями, роняющих на землю жалобные крики. Однажды, во время утренней пробежки по округе, она наткнулась на одного, стоящего на земле с ерзающим грызуном в желтых когтях. Он был больше, чем ей казалось. Лохматый король в перистой мантии засохшей крови и сливок, с изогнутым клювом и могущественным, непреклонным взглядом. Они изучили друг друга, и в его взоре она почувствовала оценку равного.

Вдали раздался зов свистка. Канюк взлетел с добычей, сверкнув бледным подкрыльем, и Кристабель побежала обратно к дому, не слыша ничего, кроме грохота собственной крови в ушах и свиста ветра.

Полнолуние

Июнь 1943

Влажная июньская ночь. Дом и его обитатели беспокойны. Кристабель слышит, как отворачиваются краны, скрипят пружины кроватей, кто-то разговаривает во сне. Лежа на постели, вялая под весом неподвижного воздуха, она слышит, как лениво падают снаружи капли дождя. Звенит будильник. 22:00.

Она накидывает халат и спускается на то, что они зовут «ранним завтраком». Она единственная сидит в столовой под жужжанием электрической лампы, когда усталая энсин[48] приносит ей чай и тост. За окнами ночь и дождь. Она методично ест, когда видит идущую к ней Джоан, руководительницу из Орга.

– Не унывай, – говорит Джоан. – Прогноз хороший. Готова поспорить, ты отправишься сегодня.

– Вы это говорите каждую ночь, – говорит Кристабель, принимаясь за еще один тост.

Она уже неделю живет в «школе вылета». В георгианском поместье, спрятанном в густолистом Бедфордшире, нашел приют персонал ВВС с аэродрома неподалеку и агенты, ждущие вылета в Европу. Каждую ночь ее вывозили на аэродром, и каждую ночь ее запланированный перелет отменяли, потому что облака закрывали луну. Пилотам нужна луна для навигации, поэтому в месяц есть только двенадцатидневное окно в полнолуние, чтобы попытаться перелететь во Францию. Из-за этого они известны как «Лунная эскадрилья», и они смотрят в ночное небо с лихорадочностью астрономов, любовников.

– Давай одеваться и готовиться, – говорит Джоан.

* * *

Вернувшись в комнату Кристабель, Джоан помогает ей переодеться в наряд персонажа, которым она станет во Франции: Клодин Бошам, студентка литературы, приехавшая к родственникам в деревню восстановиться после долгой болезни. Клодин носит шерстяное белье и зимний жилет – Джоан говорит, во время перелета холодно, – бежевую блузку с тщательно воссозданным французским ярлыком с внутренней стороны воротника, коричневый шерстяной джемпер и серый твидовый костюм. На ногах у нее фильдеперсовые чулки и удобные черные туфли, намеренно состаренные.

Волосы у Клодин длиннее, чем были у Кристабель, и заколоты сзади по настоянию Софи: она не может отправиться во Францию, выглядя как мальчишка, как garçon manqué[49]. В кармане пиджака у нее очки, книжечка французской поэзии и помада «Ланком», которую она благодаря урокам Софи при необходимости сможет нанести. Кристабель сует руку в карман и находит тюбик. Ей нравится его форма, даже если она с неохотой ею пользуется.

Черный «Крайслер» с мурлыканьем осторожно везет ее на аэродром по скользким от дождя дорогам, мимо высоких живых изгородей, испещренных шиповником. У огороженного аэродрома атмосфера временного места – несколько замаскированных хижин Ниссена посреди болотистой поляны. Работает он в основном по ночам, чтобы избежать повышенного внимания немцев; пилоты взлетают и садятся в темноте. Тяжелые бомбардировщики «Галифакс», длинноносые тени, ждут на бетонных взлетно-посадочных полосах. Теснясь под ними, наземный экипаж проводит механические проверки в дождевиках с капюшонами.

Секретность аэродрома такова, что здание, в котором агенты ждут перелетов, сделано похожим на обшитый амбар, но, когда Джоан распахивает дверь, знакомая армейская духота сигаретного дыма и мужских разговоров вырывается им навстречу. Кристабель кидает последний взгляд на ночное небо, все еще затянутое облаками, затем заходит внутрь.

Это пустое здание без окон, полное летных экипажей, изучающих карты, играющих в кости и пьющих кофе из термос-фляжек. В углу спит лабрадор. Она видит, как агента, с которым она полетит, Анри, одевают в парашютный костюм. Это напоминает амбар в ее театре, где они переодевались в костюмы и готовились выйти на сцену.

Анри француз, и они вместе проходили подготовку в Шотландии, хотя его тогда еще не звали Анри. Она знает его настоящее имя, любимые игры его детей, его страсть к рыбной ловле, его тихую вдумчивость, но все это нужно забыть и оставить позади. Теперь он просто Анри. Она встречается с ним взглядом и кивает.

Джоан подводит Кристабель к столу и передает ей набор фальшивых документов – свидетельство о рождении, продовольственные карточки, путевые листы – идеальные подделки, с которых на нее смотрит собственное серьезное лицо с новой прической и недавно выщипанными бровями. У нее даже есть помятая фотография пожилой французской пары: ее новых родителей. Затем Джоан повторяет детали ее задания.

Кристабель знает свою миссию досконально. После успешного окончания подготовки ее призвали в Лондон, в штаб-квартиру Орга – метко спрятанную в здании на Бейкер-стрит Шерлока Холмса, – и сообщили, что ее пошлют во Францию работать курьером. Орг разделил Францию на разные зоны, называемые округами, и в каждой есть организатор, руководящий заданием, вместе с курьером и радистом. Женщины работают курьерами или радистками.

Кристабель будет работать с организатором по имени Пьер в округе, называемом «Пастух». Часть работы Орга заключается в вооружении существующих секретных сил, поэтому Кристабель сбросят во Франции вместе с бочками, полными оружия, которое передадут бойцам Сопротивления. У нее есть имя прикрытия, Клодин, и полевое имя, Жильберта, под которым она будет известна другим агентам.

– Почему Пьеру нужен новый курьер? – спросила она.

В офисе обменялись пустыми взглядами.

Она добавила:

– Я спрашиваю только потому, что, если его или ее поймали из-за ошибки, я не хотела бы повторить ее.

Они сказали, что Пьер сообщит ей детали, после чего их с Анри отвели к полковнику Бакмастеру, главе их департамента, который одарил их занятным быстрым морганием, прежде чем сказать: «Удачи вам, дети», – и вручить им подарки. Кристабель получила золотую компактную пудру.

Когда они вышли из офиса, она протянула пудру Джоан.

– Я ею никогда не стану пользоваться.

– Ты сможешь продать ее, если понадобится, – сказала Джоан, передавая ее обратно. – Кроме того, зеркало может пригодиться проверить, кто у тебя за спиной.

Они несколько дней в ожидании томились в Лондоне, прежде чем переехать в Бедфордшир. Кристабель проводила время за изучением мишленовских карт Франции и запоминанием деталей ее контактов. Однажды Джоан взяла ее на обед в многолюдный Лионс-корнер-хаус на Оксфорд-стрит, и, когда они выходили, Кристабель увидела выходящую из модного универмага через дорогу Филиппу Фенвик под руку с бравым офицером ВВС. Филли, совершенно блестящая в красном летнем платье и с шарфом в горошек на голове, увлеченно разговаривала.

Кристабель едва не подняла руку и не окликнула ее. Она могла представить реакцию Филли: «Дорогая! Как удивительно встретить тебя! Ты так благородно выглядишь в форме!» – но сдержалась. Сейчас ей нельзя было привлекать внимание. Она отступила обратно к дверям и проследила, как исчезает яркая фигурка Филли, как вниз по улице несется эхо ее смеха.

Кто-то из команды «Галифакса», диспетчер, ответственный за то, чтобы агенты в нужное время выбрались из самолета, приближается к Джоан и Кристабель и показывает им большой палец.

– Прыжок состоится? – спрашивает Джоан.

– Небо определенно расчищается, – отвечает он.

– Отличные новости, Жильберта, – говорит Джоан, старательно называющая подопечную только кодовым именем, даже здесь.

Джоан крепит пачки французских банкнот на тело Кристабель и помогает ей надеть кобуру и пистолет, прежде чем упаковать ее в камуфляжный комбинезон. В многочисленных карманах спрятаны нож Кристабель, фонарик, компас, тонкий шелковый шарф, на котором напечатана карта ее округа, и лопатка, чтобы закопать парашют. Затем Джоан передает ей маленькую коробочку с двумя таблетками цианида для самоубийства.

– Ты должна раскусить их, прежде чем проглатывать, – говорит Джоан.

Кристабель гадает, откуда они это знают.

– Я не хочу их брать, – говорит она.

– Полезно иметь и такую опцию, – коротко отвечает Джоан.

Кристабель прячет таблетки в один из карманов, затем садится на стул, чтобы Джоан могла перевязать ей лодыжки для защиты. Глядя вниз на бинты, она думает о портянках, которые носили солдаты на прошлой войне, об обвязанных ногах выпрямившихся во весь рост мужчин со скрещенными руками для фотографий у своих бараков. Затем она ковыляет к дверям амбара глотнуть свежего воздуха, чувствуя себя набитой, как плохо упакованная посылка.

Все еще идет дождь. Пока Кристабель курит, подъезжает лимузин с занавешенными окнами, и высокая фигура в форме выходит и направляется к амбару, прежде чем резко остановиться и повернуться к ней.

– Мои глаза сломались, или мы знакомы?

– Мы вовсе не знакомы. Что ты тут забыл, Леон?

– Какой удивительный сюрприз, – говорит он, оглядывая ее с головы до ног. – Меня послали сюда забрать кое-кого. Его возвращают с того места, куда ты, похоже направляешься, n’est-ce pas?[50]

– Никуда я не направляюсь, если только не кончится дождь, – говорит она, предлагая ему свои новые «Голуаз».

– Руки у тебя не дрожат, – с одобрением говорит он. – Мне нравится этот наряд.

– В этом наряде ужасно жарко, – отвечает она, прикуривая его сигарету.

– Возможно, будет лучше…

– Не сейчас, Леон, – говорит она, но все равно улыбается.

– Скажешь мне спасибо в аэроплане, – говорит он. – Знаешь, что я узнал на этой неделе? Испанцы называют парашюты белой розой смерти. Почти романтично, нет?

– Почти.

– Минутку. – Он идет к машине и возвращается с плоской фляжкой, которую передает ей. – Мы должны поднять тост за твою миссию.

Она осторожно отпивает, морщится.

Леон кидает взгляд на часы на запястье.

– Мой гость скоро прибудет.

Кристабель думает о таблетках в своем кармане.

– Леон, на всякий случай…

Он поднимает руку, прерывая ее.

– В России мы не говорим между первым и вторым глотками.

– Ты никогда не был в России, – отвечает она, но с дрожью отпивает снова, прежде чем вернуть ему фляжку. – Леон, я могу не вернуться, ты понимаешь?

– Как многие, – говорит он, заглядывая в амбар и приветственно помахивая кому-то. Затем он поворачивается к ней. – Ты справишься со всем, Кристабель Сигрейв. У тебя сильное сердце.

– Я это говорю не из сентиментальности, – говорит она.

– Когда ты бывала сентиментальной? – Он кладет ладонь ей на грудь. – Это не сантименты. Это то, что сохранит тебе жизнь.

Она кладет свою ладонь поверх его, довольно неловко.

– Мне кажется, будто я должна сказать что-то глубокомысленное. Как в книжке.

– Не хочу ничего из книжки. – Он наклоняется и целует ее, замирая на мгновение. – Найди меня, выпьем водки, когда вернешься.

Кристабель смотрит на него, его густые черные волосы, темные глаза, то, как шевелятся губы и меняется выражение лица, никогда не замирающее. Она знает, совершенно внезапно, точный вкус его рта. Затем она смотрит мимо него, на небо.

– Дождь кончился.

Диспетчер «Галифакса» появляется рядом, кивает на луну, теперь почти полностью видимую сквозь рассеивающееся облако.

– Похоже, тебе повезло.

Рядом вдруг появляется Джоан, и на пару они помогают Кристабель надеть тяжелый парашют, подтягивают лямки на плечах и застегивают на голове резиновый шлем для прыжка. Они проводят ее и Анри через лужи и по взлетной полосе к самолету, где пилот и команда приветствуют их пожатием рук, прежде чем уйти в глубины машины. Джоан крепко жмет ей руку и желает всего лучшего. Кристабель оглядывается только единожды, видит высокий силуэт на входе в амбар, а затем ее затаскивают в чрево «Галифакса».

Под фюзеляжем аэроплан представляет собой пустую трубку, пахнущую бензином, заполненную трубами и металлическими конструкциями. Сиденья сняли, чтобы освободить место для дополнительных топливных баков, поэтому Кристабель и Анри вынуждены сидеть на полу на спальных мешках, опираясь на громоздкие парашюты, рядом со стопкой почтовых голубей в картонных коробках, каждая из которых оборудована мини-парашютом. Контейнеры с оружием, которые сбросят вместе с агентами, висят под «Галифаксом» на подвеске для авиабомб. Пилот исчез в носу самолета, тогда как задний стрелок спустился в свой стеклянный шарик позади, Кристабель слышит обмен радиосообщениями, предполетную проверку.

Внезапнее, чем она ожидала, раздается треск запускающихся пропеллеров, одного за другим, а затем тягучий рев моторов, когда «Галифакс» начинает двигаться по взлетной полосе.

– Я бы на вашем месте вздремнул, – говорит диспетчер, накидывая простынку на голубей.

Кристабель кивает. Она не может говорить. Она бывала в аэроплане во время парашютной подготовки и нашла взлет особенно пугающим опытом. В воздухе она снова может дышать, но прыгучий, тряский переход машины от земли к небу она считает изнурительным.

– Все тип-топ? – спрашивает диспетчер, когда они набирают скорость на взлетной полосе.

– Да, – выдавливает она, прежде чем закрыть глаза и позволить реву машины убаюкать ее – шум четырех двигателей как вращающийся вентилятор, приближающийся и удаляющийся, круговой гипнотический звук, который перекрывает все.

«Галифакс» покидает Англию и летит над Ла-Маншем, набирая высоту при приближении к французскому побережью, чтобы избежать зенитных снарядов. Заградительный огонь немецких зениток будит Кристабель. Самолет резко взлетает, и все внутри скользит и трясется; она чувствует, как вибрация разносится по рукам, механические удары и дрожь, маленькое биение усилий. Диспетчер сидит рядом.

– Здесь они нас не достанут, – радостно сообщает он, и она гадает, сколько других агентов просыпалось в этот момент от шока, что в них стреляют во сне.

Она с усилием приподнимается, чтобы выглянуть из маленького круглого окна, и мельком видит далеко внизу Ла-Манш, наклоненный под странным углом. Его движущаяся поверхность, как иссеченная крест-накрест кожа с крапушками белых волн. Затем самолет резко наклоняется и море уходит из вида, электрический треск зениток, облака черного дыма. Она садится обратно, находит что-то, чтобы держаться.

Добравшись до Франции, пилот опускается ниже, ориентируясь по залитым лунным светом рекам. Диспетчер открывает десантный люк, чтобы сбросить голубей в ящиках, каждый с обрывком рисовой бумаги и карандашом, в надежде, что они вернутся с сообщениями в Британию. Холодный ветер врывается с таким ревом, что диспетчеру приходится перекрикивать его:

– Попадись мне такой, я б его в пироге запек!

Кристабель видит клочковатые пучки облаков, проходящих под ними, и тень «Галифакса», скользящую по полям и фермерским домикам как дракон. Она представляет, как люди слышат, что он летит над их головами. Французы. Немцы.

К трем утра они приближаются к зоне сброса, зоне, где приветственный комитет должен ждать Жильберту и Анри. «Галифакс» спускается еще ниже, скользя на высоте 900, 800, 700 футов, достаточно близко, чтобы команда могла разглядеть блеск фонарей.

Вдруг самолет замедляется, разворачивается. По интеркому приходит сообщение от пилота, и диспетчер снова открывает десантный люк и подзывает агентов:

– Мы их заметили. По местам.

Он затягивает лямки, затем подцепляет их парашюты к вытяжному лееру на фюзеляже – он раскроет парашюты, когда они выпрыгнут. Он прощально хлопает их по плечам, затем садится рядом на корточки, пока они ждут у люка.

Кристабель смотрит на сосредоточенное лицо Анри, не отрывающего глаз от земли. Она гадает, думает ли он о своей семье где-то в стране под ними. Она на мгновение кладет ладонь поверх его и сжимает ее, и он поворачивается к ней. Они неловко обнимаются, говоря друг другу в уши:

– Bonne chance[51].

– Сперва контейнеры, – инструктирует диспетчер, – затем Жильберта, затем Анри.

Кристабель кивает. На тренировках они всегда посылали женщин первыми, чтобы удостовериться, что мужчины пойдут следом, и ей это нравится. Меньше времени на нервы.

«Галифакс» делает еще один круг. Свет над люком мигает красным, и агенты, выглядывающие из люка, видят, как мимо проносятся контейнеры с парашютами. Кристабель подползает ближе, перекидывает ноги через край. Затем свет сменяется зеленым, диспетчер кричит: «Давай!» – и она без колебаний прыгает прямо в открытое небо.

Сердце останавливается, когда она летит в ничто, затем рывок, когда она попадает в воздушный поток от винта, придыхательный свист шелкового навеса, разворачивающегося над ее головой, и еще один резкий рывок, когда парашют раскрывается и крутит ее, звезды разлетаются вихревым пятном, диким танцем в лунном свете. Затем движение выравнивается, и она спокойно плывет, и это самая любимая ее часть, часть, которая никогда не длится достаточно долго. Невесомое возбуждение, когда она планирует над землей, парит как ястреб и ветер свистит мимо.

Слишком быстро земля стремится навстречу, и она приземляется с глухим стуком. Мгновением позже парашют падает на землю позади нее, с протяжным фллламп, будто охапка простыней. Она быстро поднимается на ноги и уже выбирается из сбруи, когда видит бегущие навстречу фигуры. На мгновение она задерживает дыхание, нащупывая пистолет, затем слышит крик по-французски:

– Bienvenue![52]

«Галифакс» над головой разворачивается, и она мельком видит смотрящего на нее из кабины пилота, прежде чем он с ревом уносится в ночь, чуть махнув на прощанье крыльями.

Бодрствуя

Июнь 1943

Флосси лежит в постели общежития, вслушиваясь в грохот немецких бомбардировщиков, летящих над Дорчестером. Она закрывает глаза, пытаясь притвориться, что это только шум, и зная, что вокруг нее другие девушки лежат неподвижно и тихо в своих постелях, тоже изображая сон, – как, представляется ей, пилоты в самолетах могут сосредотачиваться только на навигационных инструментах, вытесняя мысли о своем грузе или о возможной скорой смерти. Все они бодрствуют; никто не хочет спать. Снаружи на улице яростно лает собака: единственный протест.

Как привыкнуть к полетам смерти над головой? Флосси размышляет. Как привыкнуть вести себя, будто привыкла? Она вспоминает, что когда погибла мать, шок был такой необъятный, что казался немыслимым. Но теперь это лишь старый факт, выцветшая вырезка из газеты. Одна потеря из многих. Смешно, к чему только не привыкаешь.

На прикроватном столике фотографии Кристабель и Дигби в форме. Рамка со студийным портретом Розалинды балансирует за ними. Другие девушки часто восхищаются утонченной матерью Флосси, хотя это больше не радует ее так, как прежде. Она вспоминает слова Миртл о том, что жизнь шире чужих взглядов, и думает, что, возможно, это еще одна вещь, к которой она привыкает, – исчезновение желания походить на мать. Рядом с фотографиями высушенный цветок служит напоминанием о Гансе.

Флосси находит, что отпускать желания – не всегда облегчение, скорее расставание. Желание по-прежнему существует, оно просто пошло другой дорогой. Она иногда видит его, вдалеке, машущим с высокого холма. Хитрость, задача – в том, чтобы продолжить путь по своей дороге и не оборачиваться.

Шум бомбардировщиков затихает, когда они улетают в глубь острова, направляясь к своим целям. Флосси уверена, что не сможет снова уснуть, зная, что скоро зазвенит будильник разбудить ее и других девушек из Земледельческой армии, но все равно спит, урывками.

Девушки встречают будильник стонами и одеваются под покрывалами, натягивая джемперы и комбинезоны. Они выходят в утро, единственные бодрствующие на пустых улицах, за исключением дружинника противовоздушной обороны, идущего домой, и забираются в телегу, прицепленную к трактору. Тот тряско везет их к доильным навесам, а они дружелюбно ворчат, прислоняясь друг к другу.

– Я не хотела вылезать из постели, – говорит Флосси.

– Без тебя все было бы не так, – говорит Барбара, а Ирен предлагает засахаренную лимонную дольку из бумажного пакета. Ширли берет Флосси под локоть и начинает насвистывать. Флосси открывает конфету, оглядывается на удаляющийся спящий город и думает: я так далеко от тех мест, где я себя представляла.

Но она не спит и двигается, проснувшись достаточно рано, чтобы увидеть утренний сельский ландшафт, все еще укрытый мягкими слоями тумана, нежную дымку полей и пойменных лугов, петляющую сквозь них реку, светлеющее на востоке небо, первые детские завитки печного дымка из фермерских домиков, и птиц, уже поющих из каждой живой изгороди: все еще живы, все еще живы.

Клодин, Жильберта

Июнь 1943

Приземляется она совсем не там, где ожидала. Те, кто встречает ее, называют ей место в ста милях оттуда, чтобы скрыть точку их приземления. Она обнаруживает это только несколько дней спустя, и это не отпускает ее – что даже те, кто с такой теплотой встречал, при необходимости радостно соврут. Так здесь идут дела.

Комитет по встрече – члены местной группы Сопротивления. Мужчины и женщины, сухолицые и худые; мужчины с потемневшими от щетины лицами, женщины без чулок. Они быстро подбирают агентов, их парашюты и канистры, заталкивают в шумный грузовик на угле и отвозят в одинокий фермерский домик, где пожилая женщина в косынке подает им касуле и несколько бокалов терпкого красного вина.

Она, Жильберта, изучает своих хозяев, напоминая себе, как французы промакивают хлебом остатки еды, как страстно спорят. Они говорят про Шарля де Голля, изгнанного французского командующего в Лондоне, чьи речи они слушают по Би-Би-Си. Они хотят знать, какая жизнь по ту сторону Ла-Манша, что британцы думают о Сталине, когда может начаться высадка союзников – долгожданное débarquements. Жильберта говорит, что не знает. Она слышала разговоры в штаб-квартире о том, что вторжение может начаться уже в сентябре, но держит это при себе. Она большей частью дает говорить Анри, бережет силы для еды.

После еды канистры открываются с таким рвением, будто это рождественские подарки. В них ящики с гранатами, упакованные не хуже яиц Фаберже, пистолеты-пулеметы «Стэн» и патроны к ним, сигареты, и шоколадки, и несколько сложенных записок от женщин, которые их упаковывали, с подбадривающими словами, рисунками сердец и флагов.

Жильберта и Анри пару часов спят в узкой спальне под крышей, прежде чем на рассвете уйти пешком к железнодорожной станции, где они разделятся и направятся в свои округа, едва переглянувшись. Жильберта чувствует укол грусти, когда Анри исчезает в поезде, будто он был последним, что у нее оставалось знакомого. Но затем на другую платформу прибывает ее поезд, и она быстро садится в него с холщовым чемоданом, где в тайном отделении спрятаны банкноты и пистолет засунут в жестянку с тальком.

Она идет по движущемуся поезду в поисках места и чувствует себя в свете прожектора, уверенная, что все пассажиры сразу видят, что она высокая англичанка в чужой одежде. Она только садится, как сразу видит своего первого немца, офицера вермахта, идущего по проходу.

Она часто размышляла, каково будет встретить на задании своего первого немца – будет она наполнена ненавистью или страхом – но это всего лишь мужчина в форме с порезом от бритья на подбородке. Он мог бы быть автобусным кондуктором или смотрителем парка. Он идет прогулочным шагом, сложив руки за спину, – раздувшийся шарик собственной значимости. Люди в поезде едва уделяют ему внимание.

Она смотрит в окно, когда офицер приближается, – на пролетающую мимо сельскую местность, виноградники и деревни, – затем чувствует, как он останавливается посмотреть на нее. Она оборачивается, ожидая, что он заговорит с ней, но затем замечает, что он на всех пассажиров смотрит так, просто чтобы показать, что может. Она опускает глаза на пол. Офицер отходит. Она достает компактную пудру из кармана, чтобы занять себя: Клодин Бошам выглядит напряженной, ее губы плотно сжаты.

Они почти достигли пункта назначения, когда поезд вдруг резко останавливается у деревенской станции, визжа тормозами. По выражениям других пассажиров она видит, что хоть остановка и внезапная, но не совсем. Она прижимает голову к окну и видит чуть поодаль стоящих в ожидании посадки на поезд мужчин в серой форме и несколько в штатском.

Она чувствует, как женщина на сиденье напротив, домохозяйка с сумкой покупок, с интересом наблюдает за ней, и откидывается на сиденье. Что, размышляет она, сделала бы Софи? Она накрасила бы губы красной помадой и подняла голову, готовясь улыбнуться.

Клодин не такая женщина, но она может быть другой породы: прилежной девушкой, которая использует задержки поезда с толком. Она шарит по карманам пиджака и достает французские стихи и неприглядные очки. Она надевает их, устраивает ноги на чемодане под сиденьем, поднимает глаза на женщину, чуть вскидывает брови, будто говоря: «Ох уж эти проверки, как всегда», и открывает книгу.

К тому моменту, как мужчины доходят до ее вагона, она перечитала ту же страницу не меньше двадцати раз. Они офицеры СС: более опасные, чем обычные солдаты вермахта. Она видит металлический череп – Totenkopf – на черной ленте на их шляпах. Мужчины в костюмах и длинных пальто наверняка из гестапо, тайной полиции нацистов, еще более опасной. Они здороваются с пассажирами и на учтиво-формальном французском просят предъявить документы. Она замечает собственное неулыбчивое лицо на фальшивых документах, когда передает их. Мужчины вертят бумаги в руках с тревожащей медлительностью, будто взвешивая их качество. Один из офицеров СС, худой и седеющий, говорит:

– Что вы читаете, мадемуазель?

Она понимает, что не может припомнить название книги, не взглянув на него, и отвечает:

– Стихи, сэр.

Она решила, что Клодин стеснительна и почтительна. Она говорит немного, потому что у нее нет местного акцента, хотя и не знает, заметит ли это офицер СС.

Он говорит:

– Мне нравится французская поэзия. Верлен. Бодлер. – Мужчины за его спиной переговариваются на немецком, слишком тихо, чтобы она разобрала, о чем.

Он протягивает руку, и она передает книгу ему. Он пролистывает ее.

– Читаете для удовольствия? – говорит он.

– Я их изучаю, – говорит она тусклым монотонным голосом.

– Какое ваше любимое? – спрашивает он.

В голову лезет только стихотворение, на которое она пялилась, когда они появились – что-то безвкусное о легком ветерке – но она не может вспомнить название.

– Я еще не все их прочитала, – говорит она и чувствует где-то в глубине легкий упадок уверенности, что сопровождает неидеальный ответ.

Он изучает ее, а затем один из других мужчин говорит:

– Следующий вагон.

Книгу возвращают, мужчины уходят.

Полчаса спустя поезд снова пускается в путь. Жильберта проводит остаток путешествия за медленным чтением, чтобы успокоить нервы. Она выбирает несколько стихотворений, чтобы выучить их, все это время думая о Хендриксе, ставшем инструктором актере, в ее последней тренировочной школе в Нью-Форесте, который настаивал, что история прикрытия не могла быть маской, она должна была быть жизнью, полностью обжитой. Не могло быть щелей.

Она вспоминает странность знакомства с Хендриксом, окрашенную знанием, что он учил Дигби. Как она жаждала спросить о брате, но удерживалась даже от упоминаний о нем, чтобы Хендрикс не подумал, что она там только из-за него. Как Хендрикс спас ее, упомянув Дигби, – неприметное отступление в спокойный момент, комментарий об актерских амбициях Дигби.

– Да, – сказала она, – он любит играть.

– А ты? – спросил Хендрикс, и она сказала нет. Она не упоминала свой театр никому в Орге. Возможно, о нем уже говорил Дигби, но это казалось непристойным. Он казался отчего-то громоздким и неуклюжим, необъяснимым в этом подрезанном военном мире. Для него не было места. Хендрикс постучал сигаретой по столу и кивнул.

Когда поезд наконец прибывает к месту назначения, в оживленный торговый городок, ее направляют в очередь, где ее фальшивый путевой лист снова подвергнется проверке, на этот раз услужливой французской полицией. Она не высовывается, говорит только когда говорят с ней. Периферийным зрением она видит, как выдернутая из очереди семья тревожно ожидает в загончике проверки своего багажа.

Покинув станцию, она идет через город к отелю, где встретит своего организатора. Неприметная Клодин идет ровным шагом со своим чемоданчиком. Везде немцы – едят на улице за столиками кафе, шляются по улицам, будто туристы, а не оккупанты. У немцев автомобили, у французов велосипеды. Немцы выбирают товары в магазинах, французы стоят в очереди снаружи.

На стенах она видит выцветшую рекламу давнишних представлений, перекрытых новыми постерами, с энтузиазмом приглашающими французов на работу в Германии: рисунки мускулистых мужчин с молотками, НЕМЕЦКИЕ РАБОЧИЕ ПРИГЛАШАЮТ ТЕБЯ ПРИСОЕДИНИТЬСЯ! Она знает, что это не приглашение: немцы выпустили приказ, Service du Travail Obligatorie[53], обязывающий дееспособных мужчин работать на фабриках Германии. Отчасти это и расширило ряды Сопротивления – молодые французы предпочитают бежать в деревню, а не работать в Рейхе.

Отель спрятан в подворотне. Обветшалый и непривлекательный, с выцветшими стенами. Осторожно распахнув скрипучую входную дверь, она оказывается в пустом лобби, но старик, моющий паркетный пол, тихо говорит:

– Шестой номер, – и она несет свой чемодан по лестнице и стучит в дверь. Молодой француз впускает ее. В комнате темно, ставни закрыты. Внутри еще один человек, мужчина за сорок, с черными усами, землистой кожей и тенями под глазами. Он сидит на кровати с пистолетом на коленях и наблюдает, как первый мужчина допрашивает ее, пока не удостоверится в том, кто она, что ее послал Лондон.

Наконец Пьер поднимается с кровати и жмет ее руку.

– Рад твоему прибытию, Жильберта, – говорит он. – Ты понимаешь необходимость в осторожности. – Его французский акцент идеален. Она знает, что он работал под прикрытием больше года, и не осталось и тени того, кем он был раньше, кроме теней под глазами.

– Вы потеряли курьера, – отвечает она.

– Мы не теряли ее, – говорит он. – Они нашли ее. Ты не должна останавливаться.

Так она и делает. Никогда не останавливается в одном месте дважды. Спит в ночных поездах, на сеновалах, в винных подвалах. Проезжает сотни миль на велосипеде, перевозя сообщения из дальних концов их округа с очками и стихами в кармане. После нескольких столкновений с немецкими патрулями она ничего не записывает, все запоминает и напевает сообщения себе под нос, крутя педали велосипеда. Она отдает Пьеру свой пистолет и таблетки цианида, приняв решение, что если ее раскроют, то пусть лучше без них. Она оставляет нож. Женщина не может объяснить, зачем ей нож.

Пьер также слышал, что высадка союзников может начаться в сентябре, и активность в округе неуклонно растет, поскольку решительные «Лунные эскадрильи» доставляют все больше припасов бойцам, прячущимся в горах и лесах. Они с Жильбертой работают без устали: связываются с лидерами Сопротивления, ищут места для парашютных сбросов, собирают и распределяют оружие, обмундирование, еду, деньги.

Есть, понимает она, какая-то свобода в этом неустанном ритме и цели. Эта быстрая, чуждая жизнь требует полного погружения. В Англии она чувствовала дискомфорт во всех предназначенных для нее местах – гостиных, столовых, даже тех, что были в ее родном поместье. Английские девушки ее класса были созданы для того, чтобы из собственных семейных домов их извлекал муж; неизвлеченные девушки были тратой ресурсов, и им требовались растущие объемы решительности для одного только существования в зданиях, которые жаждали их исчезновения.

Теперь она собственным ходом совершает только необходимые движения: fille Anglaise[54], прибывшая сражаться бок о бок с французами, принятая сетью пекарей и монашек, механиков и железнодорожников, солдатских вдов, которые дают ей приют на ночь и бокал коньяка и посылают в путь с поцелуями в обе щеки и наказом «courage»[55].

Однажды утром ее посылают отвезти деньги лидеру группы Сопротивления, прячущейся глубоко в лесу. День дождливый, и с деревьев каплет медленным тиканьем. Лес такой густой, а деревья такие высокие, и сам воздух кажется неподвижным, загустевшим, будто люди прячутся в водорослях на дне омута. Время от времени с далеким жужжаньем над головой пролетают истребители, как журчалка, видимая сквозь толщу воды.

Люди – в основном местные фермеры и их младшие сыновья в беретах и подбитых гвоздями ботинках вместе с истрепанными войной бойцами Испанской республики – поглядывают на нее с интересом: женщина в их лесу. Она думает о потерянных мальчиках из «Питера Пэна», устроивших себе дома в деревьях. Как же она ненавидела эту пьесу, с ее удушающим требованием материнства, с капризным Питером, блеющим требования Венди остаться штопать их носки, будто она была там только для этого.

Из потайного кармана на дне своего рюкзака она достает внушительный кирпич наличных и передает лидеру группы, у которого через грудь висит патронаш, будто у мексиканского бандита.

– Вам стоит усилить безопасность на дороге в лес, – говорит она все более местным французским Жильберты. – Я заметила вашего дозорного задолго до того, как он увидел меня.

Лидер пересчитывает деньги, ничего не говоря.

– Я бы хотела получить за это расписку, пожалуйста, – говорит она, затем шарит в сумке и достает бутылку бренди. Мужчины подаются вперед. Она передает бутылку лидеру. – Vive la France.

Он вытаскивает пробку, делает глоток, затем передает мужчинам позади.

– Vive la liberté[56], – говорит он и манит ее за собой в лагерь.

Sous Terre

Октябрь 1943

Когда округ «Пастух» рушится, происходит это очень быстро. Их радист пойман гестапо на чердаке над аптекой, откуда он посылал зашифрованные сообщения в Лондон, и мальчик, работающий в аптеке, пробегает целых пять миль, чтобы сообщить Пьеру и Жильберте.

Первые сорок восемь часов после ареста агента самые опасные. Радист – прикованный к тюремной стене, избитый и истекающий кровью – должен продержаться столько, ничего не выдавая, что бы с ним ни делали, чтобы дать своим коллегам шанс исчезнуть.

В последний раз Жильберта видит Пьера в саду фермерского домика, который служит им базой, кидающим бумаги в костер и кричащим, чтобы она уходила. Allez! Она вытаскивает велосипед из тайника в коровнике и уезжает, останавливаясь только чтобы выкинуть очки в ручей и распустить волосы, накрасить помадой губы и подвернуть юбку чуть выше. Мимо проезжает на мотоцикле немец, и она улыбается ему так бесстыже, со всем непривычным шармом Софи, что он едва не съезжает в кювет. Она насквозь ненавидит себя в этот миг, но яростно продолжает крутить педали.

У нее есть контакт в соседней деревне, парикмахерша, которая принимает ее, находит новую одежду – платье в цветочек и туфли на пробковой подошве – и укладывает ей волосы, так что они завитком лежат на голове. Клодин Бошам снова выходит в мир с корзиной для покупок и обручальным кольцом на пальце – молодая французская домохозяйка с фотографией сынишки в сумке.

Она садится на поезд, затем на другой, и еще на один, запрыгивает в последний момент, тщательно сменяя вагоны, чтобы удостовериться, что за ней не следят, методично следуя тому, чему ее научили. Она сходит с поезда на деревенских станциях, чтобы избежать проверок на станциях побольше. Она не рискует останавливаться в отелях, где ее могут попросить записаться в гостевой книге. Она едва спит и почти не ест.

Пока поезда несутся сквозь сельскую местность, мимо рядов подстриженных деревьев и медленных каналов, она читает свои стихи, подчеркивая свеженакрашенными ногтями слова для своих усталых глаз – следуя за Виктором Гюго, когда он сообщает:

Je suit fait d’ombre et de marbre.

Comme les pieds noir de l’arbre,

Je m’enfonce dans la nuit.

J’écoute; je suis sous terre.

Я сделан из тени и мрамора.

Как черные ноги дерева,

Я закапываюсь в ночь.

Я слушаю; я под землей.

Когда поезд останавливается, она слышит, как хлопает дверь машины. Лает собака. Обычные звуки, которые могут означать что-то необычное. В подпольной работе, как в пьесе, нет несущественных деталей. Если в первом акте появляется ружье, к третьему оно должно выстрелить. Все должно быть подмечено, обдумано. Машина – военная? Собака большая или маленькая? Какой-то запечатанной частью себя она понимает, что это бесконечное обдумывание выматывает, но считает, что лучше бодрствовать и уставать, чем уснуть и умереть. Лающую собаку успокаивает раздраженный хозяин-француз. Поезд отъезжает от станции.

Она возвращается к Виктору Гюго, к захватывающей загадке перевода. Закапываться dans la nuit означает, что он прокапывает ночь или вкапывается во тьму? А m’enforce в данном контексте, возможно, подразумевает сокрытие себя? Ее мозг – это лопата, которая вонзается во все.

В конце концов она добирается до деревни в горах, пройдя многие мили по крутым пыльным дорогам. Пробковые туфли разваливаются, ноги в мозолях. Контакт в Сопротивлении отводит ее к радисту, спрятанному в кладовой, полной заячьих шкурок, который передает сообщение в Лондон, а из Лондона быстро приходит ответное – она должна вернуться к октябрьской луне. Радист сообщает ей, что ходят слухи о провале большого округа в Париже, отчего агенты союзников по всей Франции посыпались как костяшки домино.

Через неделю на высоком плато у деревни приземляется «Лайсандер» с двумя новыми агентами. Он забирает ее, вытаскивает из игры.

Лондон сер от тумана. Ни одно из грязных окон штаб-квартиры Орга не закрывается полностью. По комнатам со свистом гуляют сквозняки. Радиаторы задумчиво лязгают, но остаются холодными на ощупь. Есть чай, но сахар кончился. Одна из секретарш обычно следит, чтобы всего хватало, но она уже неделю не появлялась. Двое мужчин в форме, которые проводят дебрифинг Кристабель, смотрят на сахарницу, будто в растерянности от ее пустоты. Они произносят успокаивающие слова. Они приветствуют ее дома.

– Есть новости от Пьера? – говорит она. – С ним все в порядке?

Они опускают тему Пьера и переходят к тому, что известно о ситуации в Париже: о провале округа «Маг». Именно это, считают они, привело к поимке агентов в других округах, включая «Пастух», и аресту многих групп Сопротивления. «Маг» был амбициозен в своей области влияния, его контакты многочисленны, паутина раскинута далеко и широко.

У мужчин есть папка, которую они иногда просматривают, будто сверяясь с подробностями. Кристабель понимает, что не видела их прежде в офисе. Они рассказывают о подозрениях, что враг внедрился в «Маг» еще в июле, когда радист несколько раз не выполнял проверку безопасности, даже после выговора из Лондона. Радист должен знать, что проверка должна предварять пересылку любого сообщения в штаб-квартиру.

– Опуская проверку, радист, конечно, давал знать, что находится в руках врага? – говорит Кристабель, думая о Софи, которая никогда бы не совершила такой ошибки.

Офицеры кивают. Они говорят, что, к сожалению, тоже теперь пришли к этому выводу.

Кристабель отмечает «теперь».

Она говорит:

– Послушайте, я ничего не знаю о «Маге». Но я могу рассказать вам о «Пастухе». О нем я много знаю.

И снова мужчины не обращают внимания на ее слова. Они полагают, что один из британских агентов в «Маге», позывной «Габриель», не был пойман гестапо и по-прежнему в городе. Они получали отчеты о том, что его видели. Но они не получали вестей от него самого, и он как будто не стремится покинуть территорию раскрытого округа. Они беспокоятся – она отмечает мягкие слова, церемонное обращение, – что он мог быть скомпрометирован.

Она ждет вопроса.

Мужчины переглядываются. Это, говорят они, необычно – раскрывать личность агента, но учитывая важность безопасности в это критичное время военных действий, они считают это необходимым. Агент, известный как Габриель, – ее двоюродный брат, Дигби Сигрейв. Не знает ли она о его возможных контактах в Париже? Был ли он на связи с кем-то оттуда до войны? Есть ли место, куда он мог направиться?

В этот миг она благодарна за разыгранный допрос, который проводился в Новом Лесу, и инструктора, который советовал отвечать на конкретный вопрос, а не на ожидаемый.

– Наша гувернантка была парижанкой, – говорит она. – Эрнестина Обер. Я не знаю, живет ли она по-прежнему там.

– Вы когда-либо ездили с вашей гувернанткой в Париж? – спрашивают они.

– Нет, – говорит она. – Мы ездили в Нормандию.

– Вы были в Париже с кем-то еще?

– Нет. Единственным другим местом во Франции, которое мы посещали, был Прованс. Наша подруга Миртл возила нас туда на мой двадцать первый день рожденья.

– Другие семейные поездки?

– Никогда.

Это может помочь, говорят они. Делают несколько записей. Они понимают, что ситуация может быть сложной, учитывая семейные связи, но не давал ли ее двоюродный брат каких-либо намеков, что у него могут быть – симпатии – нет, возможно, лучше сказать, – сомнения. У него были сомнения? Были ли, не знает ли она, какие-либо причины на то, чтобы он не смог?..

Предложение повисает в воздухе. Она знает – они ждут, чтобы она заполнила пустоты, но предпочитает не помогать им в этом.

– Я не уверена, о чем вы меня спрашиваете, – говорит она. – Мы не связывались с двоюродным братом с прошлого года. Я не знаю, что он делает в Париже. Не могу представить, что, по вашему мнению, я могу знать. Вы же меня не поэтому вернули?

Раздражение в ее тоне встречено спокойным безразличием. Они говорят, что вернули ее для собственной безопасности после раскрытия ее округа. Они пытаются вызнать детали из беспокойства, что Габриель мог быть скомпрометирован по собственной воле или вражескими усилиями.

Один из мужчин достает лист бумаги из папки и кладет перед другим, который смотрит на него и говорит:

– Вы какое-то время провели в Австрии. Это верно?

– Каталась на лыжах, – говорит она, осознавая в этот самый момент, почему ее допрашивают сотрудники другого отдела: она больше не часть своей команды. Она связана с возможным вражеским агентом. Она под подозрением.

В тот же день она садится на забитый поезд до Дорсета, втискивается на сиденье у окна, откуда смотрит на вечернее небо, оставляя позади Лондон. Темные тучи кружатся над сельской местностью, неприступные, как боевой корабль, и брызги дождя стекают по окну. На горизонте единственная полоска лимонного света, как щель под дверью. Безлистные деревья вдоль железной дороги – лишь связки веток, костлявые ведьмовские пальцы, безумно указующие в тысяче голых обвинений.

Она так глубоко погружена в мысли, что, когда кондуктор, пробирающийся по проходу, забитому стоящими пассажирами, просит, пожалуйста, предъявить билеты, она автоматически начинает искать в кармане пальто papiers[57] Клодин.

Сидящий рядом моряк с вещмешком на коленях дружелюбно говорит, смердя пивом:

– Я всегда теряю билет. Я бы и голову потерял, не будь она прикручена. – Его большое тело качается к ней с каждым толчком поезда. Ей хочется вытащить нож и вонзить ему прямо в лицо. Но у нее больше нет ножа, и больше нет papiers. У нее есть билет в одну сторону до Дорчестера.

(– Мы с вами свяжемся, – сказали мужчины из Орга, – а если вы получите сообщение от двоюродного брата, мы будем благодарны, если вы дадите нам знать. Немедленно.)

Игра теней

Ноябрь 1943

Бессонница – привычка, с которой тяжело бороться. Проснувшись в пять, Кристабель спускается к океану – единственное живое существо, кроме серебристых чаек и их траурных звуков: протяжных криков, затем повторяющегося клекота. Тире тире точка точка точка точка. Тире тире точка точка точка точка.

Дочеловеческий мир перед рассветом окрашен дикой и порывистой свободой. Море густое, бурное, северо-восточный ветер вздымает его высоко и резко. Ощущение необъятного действия. Длинные травы вдоль побережья склоняются и дрожат, склоняются и дрожат, расходясь волнами.

Галечный пляж под Сил-Хэд в глубокой тени, скалы – черные тени на фоне неба. Золотой свет зари падает на далекие приморские здания Веймута, прежде чем пробраться кружным путем к Чилкомбу.

В театре по земле разбросаны листья. Грядки с овощами были вскопаны и засыпаны слоем компоста. Кто-то снял все подпорки для малины и аккуратно перевязал бечевкой.

Распахнув двери в амбар, Кристабель находит лопаты и тачки. Она отталкивает их с дороги, пробирается к задней части здания, где под грудой мешковины находит кусок деревянной декорации, мешанину ламп и чемоданы, набитые костюмами. Немного растрепанных чучел. Винный кубок из папье-маше. Она достает вещи, одну за другой, стряхивая с них пыль.

К семи часам пространство между костями заполнено разложенными декорациями – стена замка, дерево, ворота – несколькими костюмами, реквизитом и чучелами животных. Солнце выползло из-за горизонта, благословив Веймут первым светом, но театр все еще в тени, и ей холодно. В домике она находит старый чайник для пикника и кривоватый латунный примус, который возвращает к жизни, превращая золистый желтый огонек в шипящий голубой, поверх которого водружает чайник. Получившийся напиток скорее ржавчина, чем чай, но она добавляет в него сахар и выносит наружу, усаживается на декорации и со старой щербатой кружкой в руках смотрит, как подползает солнечный свет.

На востоке, где светлеет небо, она видит резко очерченный аристократический профиль Сил-Хэд и мысы позади – ряд патрицианских носов, выступающих в воду, будто силуэтные портреты викторианской семьи, от отца к сыну, удаляющиеся в будущее. Море накатывает на них гребнями, и звук того, как оно ударяется о землю вдалеке, а затем ближе, – приглушенная битва, которая разносится эхом.

Сзади раздается тонкий голос:

– Я раньше не видел львов.

Она поворачивается и видит мальчика лет пяти, в шерстяном джемпере и коротких штанишках, с клочковатым терьером на поводке из веревки. Он стоит возле головы льва в раме посреди ее театрального бардака.

Он говорит:

– Почему только голова? А где все остальное?

– Только голова, чтобы он мог висеть на стене в моем доме, – говорит Кристабель. – Мой дедушка застрелил его.

– Аа, – говорит мальчик, задумчиво гладя гриву льва. – Я бы хотел повесить на стену голову учителя. Или Гитлера. Моя мама говорит, что он дьявол. Что это все такое.

Кристабель делает последний глоток песчаного чая и встает.

– Мы раньше использовали это в спектаклях. Давным-давно. Я подумала, что могу все проветрить, раз уж приехала. Делать мне все равно нечего.

– Я никогда не видел спектаклей, – говорит мальчик.

– Я ставила свои первые спектакли в твоем возрасте, – отвечает Кристабель. – Мы делали занавес из простыни. Сейчас, я тебе покажу.

Она шарит в костюмах и достает бархатный плащ, затем находит бечевку в амбаре, которую протягивает между костей. Она перекидывает плащ через бечевку, когда раздается женский голос:

– Вот ты где, Норман!

Кристабель оборачивается и видит идущую к ним женщину, похожую на высокую Бетти Брюэр. Одна из младших сестер Бетти, она уверена. Та, что вышла замуж за фермера. На ней жестяной шлем и аккуратное, немного официальное пальто с нарукавной повязкой.

– А, это вы, мисс Кристабель, – говорит женщина. – Нам сообщили о чем-то странном на пляже. Вы же никому не подаете сигналов, так?

– Нет. Прошу прощения. Ничего такого. Джойс, верно?

– Совершенно верно, и я смотрю, вы познакомились с моим Норманом. Надеюсь, он вам не мешает. Чем вы теперь занимаетесь, мисс Кристабель? Я думала, вы где-то служите.

– Я в Корпусе медсестер скорой помощи. Сейчас в увольнительной.

– Скорая помощь? Это разумно. Никогда не знаешь, когда может понадобиться скорая помощь. Вы должны прочитать лекцию в деревенском клубе, если будет время. Мы всегда ищем лекторов.

– Новый клуб?

– Еще какой, – говорит Джойс. – Мы будем ставить первую пантомиму на это Рождество, если все пойдет хорошо.

– Леди из скорой помощи знает о постановках, – встревает Норман.

– Конечно, знает, – говорит Джойс. – Вы же их здесь ставили, так? Я помню рассказы. Говорят, люди из самого Лондона приезжали смотреть.

– А вы смотрели? – спрашивает Кристабель.

Джойс смеется.

– Меня на такие вещи не приглашают. Хотя Бетти – твоя тетя Бетти, Норман, – она в них иногда участвовала. Ей разрешили оставить себе один из костюмов с того раза, когда она была феей, и это восхитительная вещь. Никто из нас теперь не может в него втиснуться, что еще жальче.

– «Сон в летнюю ночь», – говорит Кристабель. – Но мы продавали билеты. Приглашение было не обязательно.

– Ну, если у вас будет время или желание, мисс Кристабель, мы будем благодарны за ваше профессиональное мнение о нашей маленькой пантомиме. Рождественский комитет встречается по четвергам, после виста, так что заглядывайте. Я им расскажу о нашей беседе.

Кристабель еле заметно улыбается.

– Если я снова сюда приду, вы покажете мне спектакль? – говорит Норман.

– Норман! – говорит Джойс.

– Покажу, – говорит Кристабель, – так что обязательно приходи.

– Пожалуйста, не утруждайтесь ради него, мисс Кристабель, – говорит Джойс, беря сына за руку.

– Что, по-твоему, должно быть в спектакле, Норман? – говорит Кристабель.

Норман задумывается.

– Создания, которые едят людей?

– Очень хорошо, – говорит она.

Кристабель наблюдает, как они уходят – Джойс в своем шлеме, Норман и его собака – затем переводит взгляд на китовые кости, полускрытые помятым плащом, будто под маскировкой. Не надо было говорить, что она покажет мальчику спектакль. Она не может все это сделать сама. Хотя, будь плащ простыней, она могла бы посветить сквозь нее фонариком и сделать какое-нибудь простое представление с тенями. Ему может понравиться.

Это не такая уж и плохая идея. Она могла бы использовать ураганные лампы, чтобы отбрасывать тени с разных углов. Возможно, какие-нибудь звуковые эффекты, как в тех радиопостановках. Можно сделать представление в сумерках, чтобы тени были резче, и предупредить Силы самообороны, чтобы ее не арестовали. Если бы только рядом был Дигби, он мог бы говорить на разные голоса, и тут мысль о нем накатывает на нее, перекрывая все. Она закрывает глаза, выжидая, пока пройдет боль. Она даже не уверена, что это боль, это может быть ужас, может быть ярость, но она не может заставить себя посмотреть на нее, определить ее составляющие.

Через какое-то время Кристабель открывает глаза. Солнце теперь над скалами и медленно движется к театру. Она должна вскоре вернуться в дом; она ничего не ела и умирает от голода. Но сперва нужно пройтись по амбару, посмотреть, что можно использовать.

Рождественский комитет

Декабрь 1943

В Чилкомбе Кристабель по-прежнему спит на ледяном чердаке, несмотря на то что другие спальни свободны. Одной особенно холодной ночью она проходит по дому, завернувшись в плед, и изучает другие комнаты. Зайти в комнату Уиллоуби кажется незаконным проникновением, а старая комната Розалинды теперь несет отметку Флосси: свешивающиеся со стула косынки и ветхий слоненок в углу. Комната Дигби темная и неприветливая, с зашторенными окнами и пыльными еловыми шишками в камине.

Она даже заглядывает в комнаты для гостей с их цветочными покрывалами и букетами из высушенных цветов, молчаливые и аккуратные, как ухоженные могилы, но спать в одной из них кажется смешным. В конце концов она утаскивает древнюю армейскую шинель Уиллоуби из-под лестницы и спит в ней, вернувшись на чердак.

Кристабель видела Флосси, Бетти и мистера Брюэра, когда только вернулась из Лондона, но ей кажется, что их жизни только на мгновение свернули с дороги, чтобы поприветствовать ее, и затем продолжили идти своим чередом. Бетти и мистер Брюэр оба заняты с деревенскими приготовлениями к Рождеству, а Флосси только изредка возвращается из Дорчестера. Иногда она находит их в кухне смеющимися над чашками чая, делящимися шутками и местными сплетнями, и чувствует себя неловко в их компании, наблюдая союзы и привычки, сложившиеся без нее.

Она все острее ощущает завесу тишины, которую носит с собой, тот факт, что не может ничего рассказать о том, где была и чем занималась, и она определенно не может поделиться тем, что слышала о Дигби и бурлящей смеси эмоций, которые теперь вызывает его имя. Это кажется деревянной ногой, которую она теперь таскает за собой: инвалидность, о которой все они в каком-то роде в курсе, но которую не могут заставить себя упомянуть. Она – бродящий по палубе корабля Ахав с ребристым, корявым лбом, с бессонной, неустанной, одинокой мыслью.

Все вопросы о том, чем она занималась на службе, встречают отрывистое «ничем особенным», «чем обычно». Но они знают ее достаточно хорошо, чтобы знать, что эти резкие ответы – защита, даже пусть и не могут представить, что лежит за ней.

Ее голова занята мыслями о Дигби. Ее тошнит от мысли, что его поймали. Представить, что методы пыток, которые использует гестапо, – те, о которых она слышала на подготовке, – применяются к ее брату, вызывают неистовство, почти безумие. Она боится, что выйдет из ума, только чтобы не оставаться в нем с такими представлениями.

Но еще в ней кипела злость. Злость, что ее собственная война подошла к резкому концу. Она знает, что Дигби верен до конца и был бы оскорблен, узнав, что стал причиной ее отставки, но какой бы ни была причина, ее отослали домой, и не из-за ее собственного промаха, а из-за чужого. Эта несправедливость бурлит тугим узлом в груди.

Ее приводит в ужас мысль о том, что возле ее имени теперь может быть знак вопроса. Что Софи, или Анри, или другие агенты могут услышать о ее возвращении из Франции и подумать, не предательница ли она – худший из всех возможных исходов, когда она так стремилась к успеху. В ночи она будит себя криками во сне.

Когда она бродит по скалам возле Чилкомба, она иногда видит вдалеке странные военные машины, движущиеся в мелких водах возле пляжа Веймут, – машины-амфибии, смесь грузовика и лодки. Все больше американских солдат становятся лагерем в лесах на Хребте, и мистер Брюэр говорит, что целую деревню дальше по побережью эвакуировали, чтобы использовать для военной подготовки. Они готовятся к высадке в Европе, она уверена, прямо на ее пороге – а она может только наблюдать.

Когда Кристабель прибывает в новый деревенский клуб Чилкомб-Мелл, выстроенный из красного кирпича, она находит внутри ряды столов с детьми, под присмотром нескольких молодых женщин, старательно раскрашивающих газеты для бумажных гирлянд и обвязывающих лентами пучки остролиста. Чуть дальше группа из примерно восьми женщин, от тридцати до семидесяти, сидит за столом возле сцены, живо беседуя. Некоторые вяжут, одна выступает секретарем. Она полагает, что это и есть Рождественский комитет.

Кристабель приближается к столу и представляется. Услышав «Сигрейв», они все начинают подниматься на ноги. Порхание вежливых жестов – предложения сесть, предложения чая. Кто-то убегает найти еще один стул. Кристабель, не желая садиться, оказывается стоящей возле стола с женщинами, которые не знают, как расположиться по отношению к ней. В итоге Джойс снова садится, и остальные следуют ее примеру, кроме той, что отправилась на поиски дополнительного стула – она остается стоять позади него, вцепившись в него двумя руками, как лакей.

– Джойс сказала, что вы ищете помощника для Рождественской постановки, – говорит Кристабель, чувствуя себя учительницей, обращающейся к студентам. Она замечает, что они поглядывают на ее старые брюки и запачканные грязью ботинки.

– Как вы все знаете, мисс Кристабель из поместья, – говорит Джойс комитету. – У них есть уличный театр, возле пляжа. У нее есть опыт в постановке пьес.

Комитет издает вежливые звуки заинтересованности. Одна из пожилых женщин говорит:

– Я помню вашего отца. Он однажды устроил фейерверк в канун Нового года.

– Неужели? – говорит Кристабель.

Другая женщина говорит:

– Что привело вас обратно в Чилкомб, мисс Сигрейв? Я слышала, вы на службе.

– Я была, – говорит она. – И хотела бы там остаться. Но нет.

Неловкая пауза, затем женщина помладше говорит:

– У вас, случайно, нет костюмов, мисс Кристабель? Ни у кого теперь нет лишней одежды. В смысле, ни у кого в деревне.

– Я только недавно нашла несколько чемоданов с костюмами, – говорит Кристабель, пытаясь казаться более дружелюбной. – Вы должны зайти посмотреть на них.

Звуки благодарного удивления, на листе появляется запись.

– Вы обрезали волосы, мисс Кристабель? – спрашивает Джойс. – Вы по-другому выглядите.

– Да, сама. Боюсь, вышло ужасно. Они меня раздражали.

– Очень практично, я уверена, не будет лишним, когда вернетесь к работе в скорой помощи. Норман! Эти ягоды ядовитые.

– Позвольте мне вам сказать, – говорит Кристабель, – у меня нет желания вмешиваться в вашу пантомиму. Я всего лишь зашла предложить свою поддержку, как просила Джойс.

Джойс смеется.

– О, нам не нужно ваше вмешательство, мисс Кристабель. Все идет по плану. Я просто думала, что у вас найдется пара советов. Но мы не ожидаем, что вы будете возиться с деревенской пантомимой, боже правый.

Кристабель хмурится.

– Я не хотела сказать, что пантомима ниже меня. Я от души восхищаюсь вашими усилиями. Любительский театр – это прекрасно.

Тишина. Женщины смотрят на стол, усиленно выдавливая вежливые улыбки.

– Костюмы нам очень помогут, – говорит Джойс.

– Еще у меня есть сценическое освещение, если у вас есть электричество – а у вас, конечно, должно быть, ведь это современный клуб, – говорит Кристабель.

На листе появляется еще одна пометка, и Кристабель обнаруживает себя целенаправленно идущей к кухне, будто собираясь инспектировать электрическую систему клуба. Там она находит Нормана, выплевывающего ягоды остролиста в раковину, что дает ей удачное оправдание для того, чтобы остаться в кухне на несколько мгновений и попытаться придумать, как вежливо уйти.

– Уверены, что не хотите взглянуть на сценарий? – спрашивает Джойс, заходя наполнить чайник. – Мы остановились на «Золушке», но с популярными песнями, чтобы всем понравилось.

– Звучит замечательно, – отвечает Кристабель.

– Возможно, вы могли бы сделать в своем театре что-нибудь для детей, как для Нормана.

– Да, возможно, – отвечает она, направляясь к двери. – Обязательно дайте мне знать, если я могу вам помочь чем-нибудь еще, Джойс. Моя сестра Флосси обычно тоже свободна.

– О, мы знаем мисс Флосси, – говорит Джойс. – Кстати, передайте ей, что мой муж наконец добыл ей неуловимую ветчину. Она всем сердцем хотела ее на Рождество.

Позднее на той же неделе Кристабель читает в кухне газету, когда Флосси заходит через заднюю дверь.

– Привет, Флосс, – говорит она. – Джойс из деревни говорит, тебе нашли ветчину.

– Восхитительные новости! – восклицает Флосси, одетая в форму Земледельческой армии и по вельветности и резиносапожности неотличимая от молодого фермера.

– Мы разве обычно не покупаем ее у мясника? – спрашивает Кристабель, опуская газету. На ней шерстяная шапка и перчатки, поскольку температура упала ниже нуля и даже кухню едва можно назвать обитаемой.

– У нас больше нет мясника, – отвечает Флосси. – Его призвали в прошлом году. Теперь приходится вертеться и унижаться, чтобы добыть хоть какое-то мясо.

– Перри не может с этим разобраться? Я думала с ним связаться, могу спросить.

– Можно попробовать, – говорит Флосси, тиская кота. – Мы с Бетти старательно копили карточки весь год, чтобы можно было добыть немного угощений. Какое Рождество без угощений? Ты заглядывала в кладовую?

Кристабель выходит из кухни и идет по коридору в вымощенную камнем пещеру Аладдина, кладовую, где обнаруживает полки, уставленные домашними соленьями и джемами, сияющими драгоценными камнями банок, на каждой из которых Флосси аккуратно подписала содержание и дату создания – Летний ягодный джем, 15 августа 1943, – будто сам день, его свет и жизнь, были сохранены внутри.

– Разве я не была продуктивной? – кричит Флосси из кухни, в которой включила радио и теперь подпевает ему.

Кристабель осторожно проводит пальцем по ряду консервов: Айвовое желе, Мармелад из шиповника, Терновый джем. На полу под ними стеклянные бутылки с сине-черной жидкостью, отмеченные Бузинное вино. Она говорит:

– Я и не подозревала, что ты умеешь все это делать, Флосс.

– Я тоже, – доносится веселый ответ, и Флосси переходит на пение первых строчек «Серебряных крыльев в лунном свете».

– Я скоро пойду на прогулку, хочешь присоединиться? – говорит Кристабель.

– Я бы с радостью, но Бетти меня уже подписала на охоту за остролистом.

– Понятненько, – говорит Кристабель. Она выравнивает одну из банок и выходит из кладовой, идет по лестнице в основной дом, где на мгновение замирает среди пыльного великолепия Дубового зала рядом с пустым доспехом.

Конечно, она и до войны проводила время вдали от Чилкомба, но никогда не могла представить, что может однажды вернуться в родовое гнездо и чувствовать себя в чем-то лишней, избытком к требуемому. Она качает головой и идет в кабинет отца. Она напишет еще одно письмо старшим офицерам, снова попросит отослать ее во Францию, напомнит о своих великолепных отметках во время подготовки.

Она напишет письмо и сбегает на почту, будет держать себя в форме, готовой. Так она и поступит, думает она, стоя в холодной комнате в окружении изображений лошадей и историй битв.

Расколоты бурей

Декабрь 1943

Кристабель наказывает Брюэрам провести Рождество с родственниками в деревне, сказав им, что нет смысла торчать в Чилкомбе, когда там нечего делать. Флосси уходит на обед Земледельческой армии в отеле Дорчестера и может вернуться к вечеру, если будет в состоянии крутить педали, что кажется сомнительным, а Моди останется в Веймуте.

Перед уходом Бетти застывает в дверях с ощипанной курицей, смотрит, как Кристабель зажигает сигарету от плиты, и спрашивает:

– Вы уверены, что будете в порядке?

– Насколько это сложно? – говорит Кристабель, забирая у нее курицу. – Я запихну ее в духовку, а потом снова достану.

– Я не буду на это отвечать, мисс Кристабель, потому что сейчас время доброты, – говорит Бетти.

Кристабель шарит по карманам и передает Бетти брусок французского лавандового мыла, завернутого в упаковочную бумагу.

– Счастливого Рождества.

– Богом клянусь, я несколько лет такого мыла не видела.

У Кристабель есть еще один брусок для Флосси, и она кладет его на кухонный стол, думая о француженке, которая дала его ей, – молодой медсестре, которая давала ей приют в горах и перед отъездом вложила мыло ей в руки, сказав, что это подарок от Франции. Она не знает, жива ли еще эта женщина – в газетах пишут, что коллаборационистское правительство Виши намерено «разгромить бандитов» Сопротивления.

Рождественским утром Кристабель оглядывает курицу, ее белую сморщившуюся плоть, и убирает в кладовую, где до нее не доберется кот. В доме тихо и холодно. Одинокое Рождество, думает она, и мысль почти приятная, пока она не задумывается о том, как проводит Рождество Дигби, и мрачные предчувствия вновь ее захлестывают.

Она лихорадочно вытряхивает эти мысли из головы, пока ее не окружают только звуки пустого дома. Часы на кухне. Ветер снаружи. Она не может представить, чтобы кто-то проводил Рождество в Чилкомбе в одиночестве. Празднования прошлого были, наверное, крупными торжествами, полными пышных платьев и пожеланий счастья и добрых дел, в соответствии с традициями, в соответствии с приличиями. Столь многому надо соответствовать, и столько энергии тратить на это, будто они были носильщиками, удерживающими дом и его обычаи на паланкине. Какое счастье, что она может делать только то, что пожелает.

Кристабель берет радио и выносит его в Дубовый зал. Она хочет слушать его на чердаке, где будет разбирать старую одежду, чтобы проверить, нет ли там того, что подошло бы женщинам в деревне. Мебель в зале теперь укрыта старыми простынями, а брезент, который закрывает дыру в крыше, все время срывается, пропуская дождь. Она устанавливает радио на укутанное чехлом пианино, включает его и вертит ручку, пока из динамика с треском не прорывается звук далеких церковных хористов.

Когда она снова спускается вниз со стопкой одежды, барабаны по радио выбивают государственный гимн, а затем сам король своим дедушкиным голосом говорит с Британским Содружеством и Империей и ее мужественными союзниками. «В этот день, из всех дней в году, ваши мысли будут в далеких местах, а ваши сердца с теми, кого вы любите».

Погода снаружи ухудшается – порывы ветра и потоки дождя. Даже не глядя на небо, Кристабель знает, что до полнолуния два дня, и подозревает, что даже храбрые Лунные эскадрильи не посмеют сегодня вылететь. Она выключает короля и относит его вниз на кухню, где он возобновляет свою речь. «Дом и все, что дом значит, – говорит он сквозь резкое облако жужжащих помех, – расколоты бурей, какой никогда не видели прежде».

* * *

Когда Флосси возвращается поздним вечером, в Чилкомбе пусто, и только шипящее радио громко передает Рождественские сообщения от членов войск, размещенных на Цейлоне. Обыскав дом и участок, она находит Кристабель в амбаре у моря, укрытую старой мешковиной и с бутылкой бренди.

– Что ты здесь делаешь, Криста? Я тебя везде ищу, – говорит Флосси, стряхивая дождь с зонта.

Кристабель открывает один глаз.

– Ты поверишь, что здесь теплее, чем на чердаке?

– Почему ты не дома? Сегодня же Рождество. – От дождя, с шумом бьющегося о крышу амбара, у Флосси болит голова. Она надеялась, что в доме ее будет ждать горячая еда, которая поможет усвоиться выпитому за обедом алкоголю.

– Я разбиралась в вещах, – говорит Кристабель.

– Ты пьяна? Ты обычно не пьешь бренди. Что это такое на полу?

– Куклы для театра теней. Я их делала. Может, поставлю шоу для деревенских детей. Не переживай, я никому не позволю трогать твои овощи.

– Ты в порядке, Криста? Ты что-нибудь слышала о Дигби? Я думала, могут быть новости от него на Рождество.

Кристабель поднимается на ноги, чуть покачиваясь.

– Нет, ничего, – говорит она, складывая руки на груди. – Я тут подумала: разве не забавно, что мы звали тебя Ов, а ты теперь любишь овощи?

– Мне это не кажется забавным, – говорит Флосси. – Где Бетти?

– В деревне. Я не думала, что ты сегодня вернешься.

Флосси вздыхает.

– Я бы не оставила тебя одну на Рождество, даже если бы мне пришлось на велосипеде ехать сквозь бурю, чтобы добраться сюда, – что я и сделала.

– Меня не беспокоит одиночество.

– Ну а я не хотела, чтобы ты была одна. Пусть тут только мы, но это не значит, что мы не можем замечательно провести время, – говорит Флосси, раскрывая зонт. – Я возвращаюсь в дом поесть ветчины. Присоединишься ко мне?

Кристабель потирает лоб.

– Присоединюсь. Еще есть курица. Бетти ее оставила.

– Я знаю, – говорит Флосси, беря сестру под руку. – Я поставила ее в духовку. Что ты сделала с волосами? Ты похожа на Жанну д’Арк.

Ветер несет шторм по заливу. На дальней стороне пляжа Чесил, на стороне, которая принимает удар погоды, расцвеченная белым и серым бурлящая вода с ревом накатывает на гальку и с шипением отступает. Это американские валы, прошедшие всю Атлантику, чтобы броситься на пляж в экстравагантном беспорядке, задиристой угрозе.

На освещенной свечами кухне Чилкомба стол завален крошками домашних крекеров и куриным остовом. Кристабель, дремлющая в кресле у плиты, погружается и выплывает из пропитанной бузинным вином грезы.

Когда Кристабель видит сны, это сны о ките. Во сне она стоит на пляже Чесил, на влажной галечной горе, над смятением волн, наблюдая, как кит приближается из океана, как вода длинными белыми лентами стремится по его бокам. Она смотрит, как он ныряет под берег, будто подводная лодка, и смотрит, как его огромная, обросшая ракушками спина появляется на другой стороне, направляясь через бухту туда, где она спит и ждет.

К – Д

Утро после Рождества, 1943

Д,

У меня нет причин писать это письмо. Мне некуда его послать. У меня просто есть карандаш и блокнот, а когда у меня есть карандаш и блокнот, я пишу тебе.

Мне иногда кажется, что я говорю с тобой яснее всего, когда обращаюсь к тебе в своей голове, когда гуляю у моря. В другое время мне кажется, что я лишь говорю сама с собой, что утешаю себя, обращаясь к вымышленному тебе, будто в одиночестве репетирую пьесу для двоих.

Это может показаться чушью. У меня чудовищное похмелье.

Я знаю, что ты знаешь, что я всегда думаю о тебе, так как мне кажется, будто ты живешь у меня в голове, и когда ты вернешься, мне не нужно будет ничего говорить, потому что ты всегда был со мной. Не говори мне, что это не так. Я ни на миг не поверю в это.

К

Акт пятый

1944–1945

Высокие уровни

Январь 1944

Кристабель наконец вызывают обратно на Бейкер-стрит в первую неделю нового года. В Лондоне мрачно, редкие снежинки медленно падают с низкого неба. В штаб-квартире Орга ее проводят в пустую комнату для совещаний, освещенную только голой лампочкой, свисающей с потолка, и Кристабель слышит голос мачехи: Лампы, дорогая, ни в коем случае не верхний свет. Ужасно старит. Практически мумифицирует.

Ее инструктаж ровно настолько вежливый и конструктивный, насколько она ожидала. Будь в здании ковры, а не дешевый линолеум, многое заметалось бы под них. Ей сообщают, что от пропавшего двоюродного брата нет вестей, но они понимают, что Жильберта – успешный оператор, и нет причин дальше задерживать ее возвращение к заданиям. Их безобидный подход заставляет ее подозревать, что ее возвращение может быть обусловлено простой нехваткой агентов. Она напоминает себе, как Перри однажды сказал, что это все вопрос количества.

– Вы уже задержали мое возвращение, – отвечает она, – но нет нужды говорить, что я готова приступить к любому грядущему заданию. Я надеюсь, у вас нет вопросов относительно моей верности.

Они качают головами и говорят о протоколах, и в их застывших улыбках она узнает то же раздражение, что чувствует сама, – и это может означать, что они тоже исчерпали список возможных причин молчания Дигби – Дигби в плену и не может выйти на связь, Дигби страдает от какой-либо травмы или нервного срыва, Дигби силой принужден работать на немцев, Дигби счастливо работает на немцев, надеясь на победу нацистов, – и не пришли ни к чему конкретному, а потому перешли к более насущным вопросам. Она лично отбросила последнюю опцию, но остальные остаются возможными.

– Просто чтобы понимать, – говорит она, – вы верите, что мой двоюродный брат может представлять какую-либо опасность для наших операций во Франции? – Проще всего обсуждать его объективно, как профессиональную задачу, подлежащую оценке, как любая другая.

Они моргают и говорят: нет, они надеются, что это не так. Все отчеты из его тренировочных школ подчеркивают его верность другим агентам. Кроме того, теперь необходимо учитывать большую картину. Кристабель кивает, думая о растущем числе подразделений, прибывающих в Дорсет. Она также заметила по пути в конференц-зал, что во многих разгороженных кабинетах обустроены спальные места, а у комнат с самыми высокоранговыми офицерами – полковниками и бригадирами со стальными глазами – ждут очереди из посетителей. Те, что внутри, никогда не выходят, она только слышит периодические отрывистые приказы:

– Следующий!

Секретарша уходит и возвращается в конференц-зал с несколькими картонными папками. Ее просят выйти и закрыть за собой дверь. На столе разворачивается карта северной Франции.

– Другая вероятность заключается в том, что Дигби работает под местного, – говорит Перри, когда они идут выпить после ее инструктажа. Он выбрал темный викторианский паб в Уайтхолле, заполненный дымом трубок и кашляющими стариками в черных костюмах: парламентариями, чиновниками, сухой машинерией власти. Монохромный фон, с которым Перри в своей форме неуловимо сливается. Кристабель против воли нравится это эксклюзивное чувство нахождения в их рядах в собственной форме.

Она связалась с Перри, якобы чтобы расспросить о провизии для Флосси, и в итоге предложила выпить за Новый год, полагая, что сможет поговорить с ним о Дигби. В конце концов Перри предложил Дигби вступить в Орг; он разбирался в работе под прикрытием. Она также подозревала, что он уже может знать о ситуации в Париже много больше ее, учитывая его доступ к высоким уровням информации.

Перри продолжает:

– Всегда рискованно использовать неподготовленный персонал для скрытных задач. Неудивительно, что некоторые могут свернуть с курса. Невидимость может показаться неподготовленным пьянящей. – Его белое как мел лицо освещено зимним солнцем, косо льющимся сквозь матовое стекло; он кажется дальше, чем когда-либо, суровый как святой, человек-шифр.

– Мы не неподготовлены, – отвечает Кристабель.

– Четыре месяца, да? Между твоей вербовкой и отправкой на фронт. Хотя, полагаю, этого достаточно для краткосрочной роли, которую предлагает тебе Орг.

– Это не прогулка в парке, – говорит Кристабель. – Нам нужно договариваться с растущим числом групп Сопротивления, у каждой из которых свое мнение о том, как нужно выигрывать войну.

– Еще одна задача, слишком деликатная, чтобы вверять ее новичкам. Базовое правило безопасности – каждый раз, когда ты увеличиваешь свою сеть, ты увеличиваешь шансы обнаружения, – говорит Перри. – Или, как говорил мой старый учитель, трое могут хранить секрет, если двое из них мертвы.

– Ты рекомендовал Дигби на работу во Франции, – говорит она.

– Он говорит по-французски – он был тем, что им нужно.

Кристабель отпивает.

– Но ты не стал бы использовать его для своих нужд.

Перри качает головой.

– Дигби слишком похож на мать.

У Кристабель всплывает перед глазами фотография, которую Розалинда держала у кровати, – себя и Дигби, тонкокостные лица прислонены друг к другу, отображены в красоте, как пара кошек.

Перри покачивает виски в стакане.

– Есть те, для кого естественно отметить все возможные выходы, прежде чем зайти в комнату. Я полагаю, ты могла стать экспертом в этом даже до обретения нынешней роли, учитывая твою страстную нелюбовь к социальным обязательствам.

– Двойные двери на три часа от меня выходят на улицу, – говорит Кристабель, – и дверь в уборную на одиннадцать. Позади меня служебная дверь, примерно на семь часов, но я подозреваю, что она ведет в подвалы, а арка за баром в заднюю комнату.

– Не могу представить, чтобы твой двоюродный брат когда-либо искал выходы или вовсе задумывался о необходимости этого, – говорит Перри. – У его матери была схожая проблема.

– Один инструктор в Шотландии сказал нам, что Черчилль спит под картой, на которой отмечены все возможные точки вторжения в Англию, чтобы, проснувшись, его первой мыслью было воспоминание о надвигающейся на нас угрозе, – говорит Кристабель.

Перри поднимает стакан.

– Он упрямый мерзавец, но знает, как вести войну.

Кристабель пьет, затем говорит:

– Ты бы не продвигал Дигби, если бы считал его угрозой.

– Я верил, что у него есть шанс на успех, – говорит Перри. – У него есть определенная харизма. Кроме того, он сам сказал мне, что хочет сменить танки на что-то иное. Учитывая его любовь к сцене, я подумал, что ему понравится шумная работа, которой занята ваша порода.

– Шумная?

– Взрывы. Совсем не так, как должна действовать разведывательная служба, по моему мнению.

– Полагаю, ты сообщишь мне, как она должна действовать, основываясь на той работе, которой занята твоя порода.

– Совершенно верно, – говорит он. – У нас есть люди под прикрытием, которые останутся там надолго после того, как ваше племя вернется домой к громким аплодисментам и газетным статьям. Ты никогда не узнаешь их имен, но они необходимы.

– Чем они заняты?

Перри проводит рукой по полированному столу, будто разглаживая его.

– Собирают данные. Разве не прекрасная фраза? Чертежи. Расписания. Бумаги. В бумагах Империи мы находим ее слабые места.

– А мы поднимаем боевой дух. Чтобы французы знали, что они не одни.

– Кристабель, очень хорошо иметь свору пропитанных вином французов на холме, готовых открыть огонь, когда прибудут союзники, но, если мы не знаем точного расположения защитных береговых сооружений немцев, у союзников не будет шанса прибыть.

Она соглашается с его аргументом.

– Обе. Обе службы важны.

– Пока, – отвечает он, – но мораль французского крестьянства вряд ли будет в приоритете после войны. Вот почему твоя организация найдет свой конец, когда мы победим. Довольно иронично – осознавать, что работаешь на собственный крах.

– Ты не можешь этого знать.

– Это уже решено. На самом высшем уровне. – Он кивает на мужчин, сидящих вокруг них. – Нет нужды в двух разведывательных службах. Твою закроют – и что ты тогда будешь делать?

Кристабель оглядывает обитателей тех самых уровней. Она не может представить, чтобы их часто спрашивали, что они будут делать потом. Их возвышение кажется столь же простым, сколь поездка на лифте – из частной школы в Оксбридж, в Сандхерст, в Сити или Парламент, охота на гусей, рыбная ловля, выбор жены с усердием выбора рубашки, сыновья, портвейн, сигары, темные красные комнаты эгоистичных решений.

Тогда как ее всегда останавливают и расспрашивают. Серия препятствий, проверок личности. Напоминаний о том, что она не там, где положено.

– Я не думаю за пределами войны, – говорит она. – Я думаю о друзьях во Франции. О крестьянстве.

Губы Перри дергаются. Его всегда раздражали французы, и раздражение только усилила его неприязнь к де Голлю, о котором – четко по расписанию – он начинает говорить. Какой де Голль невероятно высокомерный, изгнанный генерал, ведущий себя, будто под его командованием армия, а не взятая взаймы квартира в Мейфэре и редкие выступления по Би-Би-Си.

У Кристабель больше приязни к одинокому французу. Она знает, что нежелание сгибаться может иногда быть твоим лучшим, твоим единственным оружием.

– Он дает им надежду, – говорит она.

– Он дает им иллюзию, – фыркает Перри.

– Надежда – это иллюзия, – отвечает она. – Потому она так сильна. – Она замечает, что он кидает взгляд на часы, и быстро говорит: – Перри, твои люди под прикрытием, они могут знать, где Дигби и чем он занят?

– Франция – не мой департамент, – говорит он, и она видит, что он как будто удалился, закрылся, как сова. Она вдруг чувствует, что Перри хранит какой-то секрет, что-то, что он всегда держал при себе. Что-то маленькое и однажды живое, сжатое в когтистой руке, не чувствующей больше того, что держит.

Она говорит:

– Если бы я попросила, ты бы узнал?

Он окидывает ее изучающим взглядом.

– Ты собираешься попросить?

Кристабель понимает, что он ожидал этого момента и уже взвесил его; ей кажется, будто он ждет по другую сторону вопроса. И она также знает, с чувством, от которого все переворачивается внутри, что не может позволить себе быть обязанной ему, даже если он может рассказать ей о Дигби.

– Зачем бы мне тебя просить, дядя Перри? – говорит она. – Я уверена, если бы у твоих агентов была информация о британском оперативнике, они бы поделились ею с нами, как само собой разумеющимся.

В его улыбке молоко яда.

– Дядя, – говорит он. Затем: – Лицемерие тебе не идет, Кристабель.

Она ничего не говорит, чувствует себя ерзающе виноватой, ребенком.

Он говорит:

– У меня встреча в «Уайте». Я бы пригласил тебя, но не могу. Это джентльменский клуб. – Он встает, отряхивает пиджак. – Очень строго следят за гостями. Бедный мастер Ковальски вынужден ждать снаружи, как верный пес. Ты же нормально доберешься на метро, так?

Кристабель добирается до метро, чтобы доехать до отеля «Блумсбери», который забронировал Орг, где она будет жить, пока не настанет время отправляться на аэродром. Поезд затхлый и полупустой, грузный бизнесмен дремлет на лавке напротив. Она берет оставленную им газету и, пока поезд с ревом несется по черным тоннелям, читает о том, как вопреки ожиданиям держатся партизаны Югославии и те, что грабят немцев в Польше и на Балканах. Она думает обо всех тех, кто в этот момент прячется в разрушенных зданиях, держа в потных руках чужое оружие, беззвучно бормоча последние молитвы. Она просматривает объявления. Рождения, свадьбы, смерти. Пропал в море. Убит на поле боя. Родители молятся об информации о сыновьях в лагерях военнопленных. Монеты и медали за наличные. Холодильники и шубы на продажу. Молодая вдова ищет поддержки своим детям. Ясновидящая из высшего общества надеется, что у друзей и клиентов будет спокойный и победный 1944-й.

Внизу страницы реклама:

ТРЕБУЕТСЯ БУДУЩЕЕ

Молодой армейский офицер нуждается в ситуации прекращения враждебности, которая требует сил, изобретательности и организационных способностей.

Писать на а/о М557, «Таймс», ЕС4

Тогда она понимает, что должна была сказать Перри. Что размышления о будущем – роскошь, доступная тем, кто предполагает, что оно у них будет. Поезд с грохотом подъезжает к станции. Она оставляет газету возле спящего бизнесмена и идет в свой временный дом.

Мои дорогие ребята

Март 1944

Кристабель всегда хотела, чтобы ее жизнь была историей. В каждой из ее любимых приключенческих книг Генти было вступительное письмо от автора, которое начиналось со слов «Мои дорогие ребята». Благодаря этим словам ей казалось, что она состоит в клубе – клубе, предназначенном для великих дел. Генти никогда не говорил со своими ребятами снисходительно. Они были так же знакомы с жизненными реалиями, как и он: что Британская империя была лучшей на свете, но зачастую требовалось мужество, потому что, дорогие ребята, у всех нас свои битвы.

Кроме дяди Уиллоуби, Генти первый обратился к ней с любовью. Он первым настоял на важности ее поведения и первым предположил, что она могла оставить свой отпечаток в мире, а это означало, что она существовала.

Из-за этого теперь, когда она засовывает военный пистолет в кобуру или застегивает камуфляжный парашютный костюм, она чувствует торжественность и справедливость, будто наконец вступила в положенную ей по праву историю. В конце концов, описанный Генти мир бесконечно бурлил от войн, и решительный парень должен был всего лишь запрыгнуть на борт брига и пересечь океан, чтобы обнаружить себя военным атташе прусской армии, или провести взвод мушкетов через утренний туман, а юная Кристабель шагала рядом с ними, высоко подняв деревянный меч.

Но подле чувства правильности лежит неудобство, легкий стыд. Ее выводит из равновесия непрестанное ощущение, что, вступив в свою историю, она будет как-то замечена. Потому что место ребенка в истории не отображает самого ребенка. Потому что, если бы герцог Веллингтон или адмирал Нельсон опустили глаза и увидели маленькую девочку, что вступила в их ряды, девочку услали бы домой.

Она никогда не сомневалась в себе и не видит причины начинать теперь, но становится все яснее, что она там, где находится – на полу «Галифакса» трясется сквозь турбуленцию над северной Францией, – только благодаря ряду ограниченных по времени лазеек. Она аномалия. Надетый на нее парашютный костюм создан не для женщины – слишком тугой в груди, слишком длинный в рукавах. Она не вписывается в эту историю с удобством, как представляла всегда, – что сможет присоединиться с той же легкостью, с какой можно идти в шаг с парадом.

Так казалось во время подготовки в Шотландии и первой миссии во Франции: что она маршировала в шаг с другими. Но теперь, узнав, как легко от нее избавились бы, реши так Орг, после разговора с Перри она не так уверена. Перри, наверное, прав, говоря, что Орг не будет существовать после войны, а даже если будет, едва ли оставит ее, позволит подняться в звании, стать бригадиром.

Она обвивает колени руками и хмурится. Ее сбивают с толку подобные размышления, а еще сильнее сбивает осознание, что от этого больно. Но дядя Уиллоуби всегда говорил ей, что нельзя беспокоиться о том, что планируют высшие чины, только о товарище перед тобой и о том, что позади.

Натягивая шлем для прыжка, она гадает, а что бы сам Генти подумал о ней, встреться они. Она представляет некоторое удивление при виде женщины в военной форме, а следом – искреннее приветствие. Он был, в конце концов, из времени, когда мужчин называли гигантами, а к миру они обращались громогласно. Как сильно хотела она услышать этот крепкий голос – чтобы кто-то сказал, что она права.

Диспетчер открывает люк и выпускает в темноту охапку пропагандистских британских листовок, разлетающихся как конфетти.

Он кричит:

– Видимость ухудшается!

Кристабель подбирается ближе, чтобы он прикрепил ее к вытяжному лееру на фюзеляже, и выглядывает из люка на серый слой облаков. Она ничего не видит: ни дорог, ни полей, ни приветственного комитета. Она будет прыгать вслепую. Ветер воет в гремящем самолете, и ее страх сворачивается в комок в горле, который она раз за разом сглатывает, пытаясь затолкать вниз.

Диспетчер перекрикивается с пилотом по интеркому, затем подползает к ней и говорит прямо в ухо:

– Мы никого внизу не видим, но лучшего шанса не будет. Хочешь попробовать?

Она кивает. У нее уже была провальная попытка попасть во Францию в феврале, и она не хочет ее повторения. Диспетчер передает ее решение пилоту, огонек сменяется с красного на зеленый, и она выпрыгивает прежде, чем успевает передумать.

Навстречу несется облако, и она инстинктивно подбирается – колени к груди, локти к бокам – будто оно твердое, но пронзает его насквозь. Парашют открывается со свистом, и она пролетает сквозь облако, влажную туманную массу, что крутит и дезориентирует ее. Затем она вдруг вылетает с обратной стороны, и навстречу ей несется французский холм. Она лежит на спине, благодаря небо, что приземлилась на землю, а не на крышу Руанского собора. Она смотрит вверх, но самолета не видно. Ее история тоже исчезла, а она осталась сама по себе. Она поднимается на ноги.

Она несколько часов бредет по полям и вдоль сельских дорог – прыгая в канаву каждый раз, когда слышит машину, – прежде чем достигнуть железнодорожной станции. Оттуда она едет в маленький город в Нормандии, где встречает организатора, который должен был встретить ее после прыжка. Это деловой валлиец под полевым именем Антуан, и, едва обратив внимание на ее позднее прибытие, он тут же отводит ее в кладовую в задней части гаража, где работает.

– Ни минуты проклятого покоя, – говорит он, с трудом вытаскивая древний велосипед из-под груды картона, мужской гоночный, с высокой перекладиной и опущенным рулем. – Это тебе. Надеюсь, у тебя сильные ноги. Весит тонну.

– Справлюсь, – говорит она. – Почему ни минуты покоя?

– У всех кончается терпение. У французов, у немцев. Все жаждут узнать, когда могут появиться союзники. У нас наплыв новых рекрутов, но никто из них не знает, как держать пистолет, и у нас такая нехватка радистов, что наша бедная девочка посылает сообщения за три разных округа. Она никогда не спит. Привезла что-нибудь бодрящее? Она живет только на одних этих таблетках.

Кристабель кивает.

– Я могу отдать ей свои.

Он шарит по карманам в поисках нескольких обрывков бумаги.

– Отвези ей несколько сообщений этим вечером. В основном от меня в Лондон, в основном ругань. Я по горло сыт плохо упакованными контейнерами, в которых нет ничего нужного нам.

– Где она?

Он называет адрес, затем добавляет:

– Думаю, вы можете быть знакомы. Она велела мне выглядывать высокую англичанку с аристократичным голосом, поскольку ты вроде как должна ей выпивку.

Она находит Софи – полевое имя Сидония – выдающую себя за участковую медсестру и живущую в каменном домике в окружении бесконечных рядов яблонь. Странно и радостно видеть хоть какое-то знакомое лицо так далеко от дома. Софи уже пережила шестинедельный срок радистки на несколько месяцев, и, когда они обнимаются, Кристабель чувствует, как похудела ее подруга со времен подготовки. У нее лихорадочный пыл человека, живущего взаймы.

– Я так рада с тобой встретиться, – говорит Софи с сияющими глазами. – Не могу дождаться, когда вернемся домой и закатим гуляния. Я все время об этом думаю. Как увижу всех.

– Скоро начнется вторжение, – говорит Кристабель. – В штаб-квартире никто не спит.

– Я это уже давно слышу, дорогуша, – говорит Софи. – Французы думают, что Сталин доберется сюда раньше союзников. Говорят, ему придется кричать через Ла-Манш Уинстону, что сюда безопасно заходить.

– Правда?

– Да, а меж тем гестапо тоже не спит. Они такие ублюдки, я даже не могу описать. Но мужчины не выносят, когда их отвергают, так ведь?

– У меня для тебя несколько сообщений от Антуана, – говорит Кристабель, шаря по карманам. – Их нужно отправить в Лондон этой ночью.

Софи ведет Кристабель в спальню второго этажа, где в узкой печной трубе спрятано ее радиооборудование. Она говорит, что обычно работает на ходу, но теперь столько сообщений, что Антуан нашел ей постоянное место, где она сможет работать без перерывов.

– Я здесь с января, – говорит она, поднимая на стол кожаный чемодан, в котором лежит ее радиоприбор. – Дом, милый дом.

– Что это? – спрашивает Кристабель, глядя на стопку конвертов, засунутых за часы на камине.

– Письма, – говорит она. – Я подумала, что будет странно, если я здесь живу, но не получаю никакой почты, поэтому писала самой себе письма. От выдуманной тети. Приятно иметь компанию. Можешь почитать, если хочешь, но я не очень выдающийся писатель.

Кристабель улыбается.

– О чем она тебе пишет?

– О, у нее есть маленький сынишка, – говорит Софи, садясь за стол. – Ему почти два, только представь. Рассказывает о нем. Чем он занимается. Всякое такое. Давай займемся нашими сообщениями.

Кристабель молча их протягивает. Софи отщелкивает металлические застежки на чехле, затем, не глядя на Кристабель, забирает у нее сообщения.

Радио – металлический прибор, покрытый черными ручками, которые плотно прилегают к сделанному под него чехлу. Софи быстро настраивает его, вставляет кристалл, который определяет частоту, и разворачивает антенну – 100-футовый провод, который необходимо свесить из окна. Она берет сообщения Кристабель и переводит их в код с помощью карандаша и блокнота, которые держит в потайном отделении в крышке чехла.

Закончив с этим, она надевает наушники, заворачивает один рукав, чтобы были видны часы на запястье, смотрит на Кристабель и говорит:

– Останешься?

Они обе знают, что едва она начнет отстукивать сообщение на передаточном ключе, она подвергнет их опасности. Гестапо так наловчились разыскивать радистов, что Софи должна начать, передать, получить, упаковать – втащив провод, свернув его, убрав кодонаборную панель, бессчетное число мелких заданий, с которыми нельзя спешить, – и спрятать чехол меньше чем за двадцать минут, пока следящие грузовики не определят ее положение.

Кристабель кивает.

– Да, я останусь.

Софи вытаскивает пистолет из спрятанной под блузкой кобуры и передает Кристабель. Кристабель подходит к окну и выглядывает через сад на открытую сельскую местность. Прямая линия обзора. Она думает обо всех сообщениях, которые Софи должна посылать без кого-либо, стоящего на страже, и чувствует, как становится тревожно. Она знает, что работа радистки опасна, но знать – это одно, и совсем другое – видеть, как изолирована ее подруга, как далеко помощь.

Софи кладет палец на передаточный ключ и начинает передавать сообщения Антуана. Кристабель слышит, очень тихо, как пищит пиццикато код. Во время тренировок Кристабель никак не могла уследить за торопливыми точками и тире.

– Не считай, – говорила Софи, – слушай. Как песню. Да да диди дидит.

Теперь Кристабель смотрит на нее. Софи закрыла глаза, вслушиваясь в код, поющий на радиоволнах, занеся карандаш над блокнотом. Орг называет своих радистов «пианистами», и это определение подходит им: деликатная, уязвимая, внимательная работа. Те, кто в ней умел, так ценятся, что обычно перевозятся с места на место для безопасности и путешествуют по отдельности от не менее ценных радиоприборов, которые для них перевозят курьеры, чтобы они могли воссоединиться в анонимных укрытиях запретными любовниками. Но Софи и ее радио построили себе дом здесь. Кристабель замечает коробку спичек на полке, черный бумажный пепел в камине. Она пинает решетку, чтобы рассеять его.

Софи снимает наушники и передает Кристабель расшифрованное сообщение, записанное с аккуратностью домашней работы.

– Тебе бы поторопиться, дорогуша, – говорит она. – Сегодня сброс. Один человек, пять контейнеров. – Затем она начинает собирать свое оборудование.

– Девчонки ЖВС на приемной радиоточке соревнуются за твои сообщения, – говорит ей Кристабель, помогая спрятать чемодан обратно в трубу.

– Правда? Как мило, – с довольным лицом говорит Софи. – Я забываю, что там девушки. Думаю о них как о «Лондоне» – один человек, говорит немного, скорее всего парень.

– Они говорят, у тебя волшебные пальцы, – говорит Кристабель, возвращая пистолет. – Ты никогда не делаешь ошибок.

– Приятно знать, что на что-то гожусь, – говорит Софи, пряча пистолет, а затем еще раз крепко обнимая Кристабель. – Далеко я забралась от Хакни, а?

– Далеко, – говорит Кристабель, кивая. – Ты молодец.

Софи целует подругу в обе щеки.

– Как здорово, что ты тут, – говорит она. – А теперь в путь, не то Антуана удар хватит. À bientôt![58]

Отъезжая, Кристабель оглядывается на коттедж, стоящий в милях от чего бы то ни было, окруженный организованными рядами яблонь, обрастающих тенью в сумраке. Она думает о том, как Софи аккуратно сжигает бумагу, на которой записывает сообщения, как держит в пальцах маленький огонек.

Глубокой ночью Кристабель едет к месту посадки, летит по залитым лунным светом дорожкам, как ведущий гонщик на Тур-де-Франс; стоит на педалях, взбираясь на холмы, нависая над рулем на спуске. Антуан отправился вперед в грузовике пекаря, и она находит его на месте, на краю поля среди группы буков. Он сверяется с часами, уже злясь, – самолет опаздывает, а встретить его пришло слишком много народа. Кристабель замечает группу молодых французов за деревьями. Они курят и болтают, засунув пистолеты за пояса брюк.

– Почему их так много? – шипит она.

– Кто-то в деревне не может держать свой поганый рот на замке, – говорит он.

К тому моменту, когда они слышат приближение «Галифакса» – растущий низкий гул – небо уже светлеет на востоке. Выбегать на поле в сером полусвете, чтобы подать сигнал пилоту, кажется ужасно рискованным. Белые парашюты, лениво покачивающиеся на пути к земле, кажутся огромными колышущимися целями. Новоприбывший – француз средних лет, с энтузиазмом встреченный соотечественниками – таким же медленным. Он не может быть агентом, думает она, ему будто вполне довольно того, что стоит на открытом поле с парашютом за спиной. Он даже останавливается, чтобы поднять горсть земли.

– On y va, – говорит Антуан. – Vite![59]

Они прячут контейнеры в лесу, потому что слишком светло и рискованно их перевозить, затем засовывают мужчину и его парашют в кузов пекарского грузовика, чтобы Антуан отвез его на ближайшую станцию, а остальные следуют на разномастных велосипедах. Только Кристабель едет другой дорогой, а прибыв, она шокирована, увидев их всех по-прежнему вместе, единой группой на платформе. Она пробегает взглядом по другим пассажирам. Этот ранний поезд ждет много пассажиров, и у некоторых будто бы нет багажа.

– Это смешно, – говорит она Антуану, открывая зеркало компактной пудры, будто бы проверить лицо.

Он отвечает тихим голосом:

– Они говорят, что должны быть рядом для его защиты.

– Кто он?

– Один из лакеев де Голля, – говорит Антуан. – Возвращается в Париж.

– Они не хотят надеть на него табличку, чтобы все были в курсе? – говорит она, захлопывая пудру и убирая ее в рюкзак.

– Давай доставим его в убежище, Жильберта, а потом оставим их.

Дымящий поезд подъезжает к станции, и группа садится в него, направляясь к вагону первого класса. Антуан идет следом, но садится отдельно и разворачивает газету. Кристабель стоит в проходе следующего вагона, откуда ей через дверь видно Антуана. В голове у нее бьют колокола тревоги. Она слышит собственное дыхание сквозь шум движущегося поезда.

Нужно всего три вещи: движение газеты Антуана, когда он опускает ее с намеренной медлительностью; мельком увиденную фигуру в черном плаще, идущую через вагон первого класса, и раздраженный голос француза.

Кристабель опускает ближайшее окно вагона так низко, насколько возможно. Поезд несется сквозь туманную сельскую местность, рассвет на горизонте пылает оранжевым. В первом классе крик, лай приказов на немецком. Hände hoch! Она видит несущиеся навстречу деревья и цепляется обеими руками за верхний край окна, чтобы поставить на нижний одну ногу. Оглянувшись, она видит другую группу мужчин, пробирающуюся к ней по проходу. Она поднимает другую ногу, мгновение сидит на корточках, замерев длинноногой птицей. Затем раздается выстрел, и она взлетает.

Ей не нужно было приземляться так неуклюже, на одну ногу, вывернув лодыжку так, что из горла вырвался вопль боли. Ей не нужно было идти на этой поврежденной лодыжке. Ей не нужно было возвращаться в место, которое они только что покинули.

Она должна была исчезнуть. Она должна была сбежать.

Она хотя бы избегала открытых мест, ковыляя и продвигаясь на корточках по вспаханным полям, кусая губу, чтобы заглушить невольные крики боли, прижимаясь к земле за розовой изгородью, когда мимо проезжала немецкая патрульная машина, и оставаясь на земле, цепляясь за землю руками. Когда они отъехали, она наконец поползла по земле на животе, помогая себе коленями и локтями, пока не смогла разглядеть вдали одинокий коттедж Софи. И когда была достаточно близко, чтобы увидеть входную дверь, свисающую с петель, остановилась. Она позволила себе посмотреть на нее – выбитый зуб в разбитом рту – и позволила посмотреть снова, а затем заставила себя развернуться и поползла прочь сквозь яблони.

Les Enfants Perdus

Март 1944

У Кристабель есть адрес, вызубренный в продуваемом насквозь кабинете на Бейкер-стрит. Возможное убежище. Придорожное бистро на окраине Руана, часть пути отхода, по которому людей вывозят из Франции. Она не может дойти до него на поврежденной лодыжке, от боли кружится голова, поэтому она рискует и останавливает мальчишку на запряженной лошадью телеге, рассказывает невероятную историю о падении на прогулке и предлагает деньги за проезд. Он окидывает взглядом ее покрытую грязью юбку и блузку, но ничего не говорит, только кивком головы показывает, что она может забраться в телегу.

Пока они трясутся по узким дорожкам, она видит, как сзади поднимается в небо черный дым – что-то горит. Мальчишка оглядывается, качает головой, пускает лошадь рысью. Он высаживает Кристабель неподалеку от бистро, фахверкового здания с ящиками герани на окнах.

Внутри она находит моющую стаканы старушку. Кристабель выдает бессмысленную кодовую фразу «я бывала в деревне с дядей Морисом» и получает кодовый ответ «я хорошо помню Мориса», – и это максимум разговора, который она может вынести. Старушка спешно проводит ее в кладовую позади бистро, где Кристабель снимает рюкзак и садится между ящиками пустых бутылок из-под сидра, чувствуя, как слезы катятся по лицу, хотя сама она не двигается и не издает ни звука. Она прислоняется к ящику, откидывает голову.

Позднее старушка приносит ей черствый ломоть хлеба и сообщает, что кто-то придет за ней ночью. Он доктор, поэтому у него есть машина и пропуск, позволяющий выходить после комендантского часа. Прибыв, он загружает Кристабель на заднее сиденье маленького «Фиата», велит лечь и укрывает простыней. Доктор, низенький мужчина за пятьдесят с кудрявыми волосами и седеющей бородой, дает ей носовой платок и говорит, что, если их остановят, она должна прокусить губу и сплюнуть в него кровь.

Путешествие на машине медленное и плавное, и, хотя Кристабель не больна, она со своей лежачей позиции смотрит на проплывающее мимо ночное небо и чувствует парящее спокойствие пациента. Когда их останавливают – однажды на заставе вермахта и однажды французская милиция – она, как приказано, сплевывает кровь, и острое удовлетворение от укуса и красные следы на платке кажутся настоящими. Солдаты светят на заднее сиденье фонарями, и она кашляет и прижимает платок ко рту, чтобы они видели кровавое свидетельство. Она слышит, как доктор мрачным тоном говорит, что подозревает туберкулез. Солдаты отходят, ее накрывает темнота, и машина катится сквозь ночь.

У дома доктора ей помогают зайти и укладывают в постель. Доктор дает ей что-то от боли в лодыжке, которая распухла вдвое от своего нормального размера, и говорит, что это поможет ей уснуть. Она слышит его слова о том, что сильная доза обезболивающего все равно что укутывающая одеялом бабушка, но у нее нет ответных слов и нет голоса, поэтому она закрывает глаза.

Когда она снова их открывает, то видит деревянные стропила крыши над головой и столпы золотого света, льющегося сквозь щели в ставнях. Свет дезориентирует, кажется, сейчас вечер, и она слышит оживленный разговор снаружи. Она проверяет часы: проспала весь день. Она вытаскивает себя из постели, прыгает по деревянному полу к площадке и осторожно спускается по узкой лестнице. Она в низком длинном доме с каменными стенами, большими каминами и плиточными полами. Несколько предметов старой мебели – зашкуренный деревянный стол, покосившийся книжный шкаф, латунная лампа.

Она выходит на улицу, держась за косяк для баланса, и видит доктора с привлекательной женщиной за сорок и девочку лет семи. Они сидят вокруг стола под грецким орехом, который стоит на границе маленькой поляны, окруженной лесом. Все поднимаются поприветствовать ее.

– Присоединяйтесь, – говорит доктор, – вы, должно быть, голодны.

– Я должна уйти, – говорит она.

– Вы никуда не доберетесь с этой лодыжкой, – говорит он. – Поужинайте с нами, а после я на нее посмотрю. Но сперва сядьте. Скажите, как нам вас называть.

– Клодин, – говорит она и позволяет усадить себя за стол, покрытый белой тканью и с банкой цветов в центре. Женщина, представляющаяся Вандой, женой доктора, собирает тарелку хлеба и сыра, кусочков острой копченой колбасы, сваренных вкрутую яиц, салата, редиса. Бокал красного вина, резкого и грубоватого, налит доктором – Эдуард, говорит он, положив руку ей на плечо, – и Ванда предлагает тост за дружбу и победу.

После ужина Эдуард поднимает ее ногу на стул и аккуратно осматривает лодыжку. Он хмурится.

– Возможна трещина, – говорит он. – Нам нужен лонгет, и вам придется отдохнуть.

– Оставлять меня здесь небезопасно, – говорит она.

– Вы можете остаться на чердаке, – говорит он. – У нас там есть радио. Вы будете не первой, кого мы прячем там, Клодин.

– Вы сможете узнать, что случилось с моим организатором и радисткой? – спрашивает она, понизив голос. – Антуан и Сидония. Они британские агенты.

– Я попробую разузнать, – говорит он. – Но сейчас вы должны отдохнуть. Или выпить еще вина. И то, и то пойдет на пользу. Предписание врача.

Несколько дней спустя, меняя ей повязку на лодыжке, Эдуард тихо говорит ей, что Сидония и Антуан были выданы местным осведомителем. Узнав о существовании британских агентов, гестапо терпеливо выждало парашютного сброса, чтобы заполучить Антуана, прибывших из Англии и их полезные контейнеры. Затем они схватили Сидонию, провели быструю серию репрессий – сожгли фермы, расстреляли гражданских – и отвезли своих пленников во Френе, тюрьму на юге Парижа.

Кристабель слышала о Френе: там держат агентов союзников и бойцов Сопротивления и пытаются их разговорить. Ее разум морщится от мысли, чему могут подвергать ее коллег, потому что она не представляет, чтобы кто-то сдался легко, но они хотя бы живы – пока. Она гадает, следило ли гестапо за домом Софи, когда она приезжала к ней. Видели ли они ее? Или хуже, не привела ли их именно она? Ей становится дурно при мысли об этом. Возможно ли, что она позволила своей бдительности угаснуть?

– Наш сын тоже прошел в прошлом месяце через Френе, – тихо говорит Эдуард. – Его поймали за раздачей листовок Сопротивления в школе.

– Где он теперь?

– Где-то в другом месте. Мы не знаем, надеемся. Мы можем только молиться.

– Тяжело не знать, – говорит Кристабель.

Он смотрит на нее.

– Тяжело.

– Что будет с информатором? – спрашивает она через мгновение.

– Пока ничего. Мне сказали, что о нем позаботятся. – Его губы кривятся. – Я не могу привыкнуть к этому аспекту, но мне говорят, что это необходимо. – Он продолжает обматывать ее лодыжку бинтом, прежде чем добавить: – Вы должны остаться здесь на какое-то время, Клодин. Пока не сможете ходить. Мы попробуем передать в Лондон, что вы в безопасности.

Кристабель живет у них весь апрель и начало мая. Погода теплеет. Первые ласточки принимаются нарезать широкие арки вокруг дома. О Сидонии и Антуане больше ничего не слышно, но Эдуард посылает сообщение обратно в Лондон через нейтральную Швейцарию, давая им знать, что, хотя ее округ более не существует, Клодин выжила – и, к их вящему ободрению, ее лицо не появилось на плакатах розыска, намекая на то, что о ней не знают.

Несмотря на это, Кристабель меняет внешность – насколько может. Красит волосы сильно пахнущими химикатами, добытыми Вандой, и получает неровный каштановый цвет. Ванда находит ей другую одежду: летние платья и кардиганы, оставленные предыдущей беглянкой, которой тоже пришлось сбросить кожу.

Спрятавшись на чердаке, Кристабель устраивается у радио, чтобы слушать messages personnels[60] на французском радио Би-Би-Си, транслируемые после шести- и девятичасовых новостей. Это сюрреалистические отрывки, которые напоминают ей о стихах Миртл, – Мой золотой тигр бродит в ночи, Натали остается в экстазе, – но среди них спрятаны закодированные сообщения, предназначенные для групп Сопротивления. Их она передает Ванде и Эдуарду, чтобы они могли поделиться ими со своей сетью.

Кристабель также предлагает, чтобы местные rèsistants[61] заглянули к ней, если им нужно научиться обращаться с оружием, – и они приходят, почти стыдливо, будто на свои первые танцы, со спрятанными в сумках ржавыми пистолетами. Фермерские мальчишки, учителя средних лет. Она уводит их на поляну, опираясь на деревянные костыли, которые нашел ей Эдуард. Они целятся в дубы, расщепляют морщинистые стволы пулями.

В округе нет других домов, только прохладный обширный лес, и у дома спокойная, неторопливая атмосфера. Он стоит близко к земле, с красной черепичной крышей и серо-голубыми ставнями. Густые кусты кипрея заполняют сад, где курицы клюют зернышки в грязи. Каждое утро Кристабель видит, как Ванда аккуратно накрывает стол на завтрак, как Эдуард с огромной нежностью кормит дочь.

Ванда полячка. Несколько других эмигрантов, что живут неподалеку, часто заглядывают по вечерам, усаживаясь за садовый стол, чтобы поделиться обрывками новостей с родины или повспоминать старую жизнь. Сидящим в расцвеченном солнечными пятнами саду война кажется далекой, невообразимой сварой. Чудовищной игрой избалованного ребенка. Его громогласным бросанием игрушками и топаньем ногами.

После ужина дочь Эдуарда Анника забирается ему на колени, и он меняет позу, чтобы ей было удобнее, одной рукой гладя ее по голове, другую протягивая за бокалом кальвадоса. Кристабель отмечает, что обоим такая поза знакома до бессознательности. Анника приносит с собой старый фотоаппарат, который носит на шее, потрепанную черную «Лейку», и смотрит сквозь видоискатель, пока отец говорит.

– Моя дочь однажды станет фотохудожницей, – говорит Эдуард. – Она хочет все запечатлеть.

– Или детективом, – говорит Анника. Она поворачивает фотоаппарат к Кристабель.

– О, тебе не стоит делать моих фотографий, – говорит Кристабель, поднимая руку.

Анника сообщает из-за фотоаппарата:

– В нем нет пленки. Папа добудет мне катушку, когда они появятся в магазинах.

Эдуард встречается взглядом с Кристабель над головой дочери.

– Тебе придется вернуться, чтобы она смогла сделать настоящую фотографию.

– Вернусь, – говорит Кристабель.

Анника говорит:

– Клодин стреляет из пистолетов. Мой брат мог стрелять из пистолета.

– Бог даст, он скоро вернется домой к нам, – говорит Ванда.

– Не забывай, мама, он быстро бегает, – говорит Анника. – Быстрее всех в классе. – Она крепко держит фотоаппарат, щурится сквозь его слепой глазок. Затвор закрывается, открывается.

Эдуард часто приглашает Кристабель к участию в их обсуждениях под грецким орехом.

– Скажите нам, что думаете, Клодин, – говорит он, и хотя она обычно придумывает оправдание, почему она предпочитает слушать его, потом она лежит в постели, с самой собой обсуждая, что на самом деле думает, обнаруживая, что все не так просто, как ей казалось. Это помогает ей отвлечься от Софи и Антуана. И от Дигби, хотя он часто прерывает ее внутренние дебаты собственными многословными мнениями.

Если речь заходит о книгах, Эдуард иногда вскакивает, чтобы вбежать в дом и снять книги с полки, восклицая:

– Поверить не могу, что ты не читала «Мадам Бовари»!

– Я не читаю романы, – говорит Кристабель, вспоминая стопки романов у кровати Флосси, их кричащие обложки. – Они кажутся слишком фривольными.

Эдуард восклицает:

– Фривольными! Роман – это риск, и страсть, и все те вещи, что составляют жизнь.

– Без страсти мы всего лишь машины, – говорит Ванда, кидая на мужа взгляд.

Заявление Ванды кажется чем-то, что сказал бы Тарас, а Кристабель давно не вспоминала Тараса. Удивительно найти его здесь, за этим столом в нормандском лесу, хоть это и место, где он чувствовал бы себя как дома. Место, где изгнанники собираются поговорить о страсти.

Кристабель не может вспомнить, чтобы говорила о страсти, хоть ей и кажется, что она могла бы, если бы сообразила, как начать. Она устраивает подбородок на ладонях и понимает, что Леон возник на задворках ее разума, будто поджидая среди деревьев, что окружают ее дом. Она вспоминает их близость в темноте, как ей казалось, что она может спросить его о чем угодно. Могла бы она поговорить о страсти с Леоном? Она пробует это слово на вкус в голове. Представляет свои губы у его уха. Нет, не страсть. Она бы поговорила с Леоном о желании.

Поднимая глаза, она ловит взгляд Ванды и смущается, будто ее раскрыли. Ванда улыбается.

Мужчины и женщины, которые приходят к дому научиться пользоваться оружием, хотят стрелять не только по деревьям, но с горсткой оружия и без радио они ограничены в возможностях. Однако Кристабель вспоминает, как инструктор говорил, что вредительство – одно из самых сильных орудий против боевого духа врага, и рассказывает своему маленькому отряду добровольцев, как проводить маленькие беспорядки, действия, предназначенные препятствовать, замедлять, раздражать. С этой целью они перерезают телеграфные провода, пробивают бензобаки, блокируют дороги и саботируют железную дорогу.

Но каждый акт неповиновения – это риск, и когда она присоединяется к Эдуарду, Ванде, Аннике и их друзьям за столом в саду, где они зажигают свечи с наступлением ночи, она чувствует, что тянет опасность к ним будто сетью.

Однажды вечером, когда они идут через лес, Кристабель говорит Эдуарду, что боится оставаться с ними.

– Я не хочу, чтобы с кем-то из вас что-то случилось.

Он качает головой.

– Нет, ты должна остаться.

– Я сама найду новое убежище, если ты не поможешь.

– Ты могла отбросить костыли, но по-прежнему хромаешь, – отвечает Эдуард, но, увидев ее выражение, добавляет: – Я попробую что-нибудь найти.

Они продолжают путь в молчании. Кристабель ковыляет, пока Эдуард спрашивает, не знает ли она французскую фразу les enfants perdus – потерянные дети. Она качает головой.

– Я часто думаю о ней, – говорит он. – У нее есть военное значение. Она описывает небольшой полк, который вызывается на опасную атаку. Чтобы пойти первыми. По-датски это называется verloren hoop. По-английски гиблое дело. Никто не ожидает, что они выживут, но, если все-таки выживут, их повысят. Это шанс для тех, кому нечего терять.

Эдуард смотрит вверх, на кроны деревьев.

– Когда мой сын не вернулся домой, мне стало дурно. Накатила тошнота, как бывает в лодке. Будто я больше не мог идти по миру, не чувствуя отвращения. Мой милый мальчик. Я практически обезумел от мысли, что он зайдет в дверь. Я стал возле нее спать, на случай что услышу его. На случай если он не сможет до нее добраться. Я бы помог ему.

Он смотрит на нее.

– Я не могу помочь ему, Клодин. Но я могу помочь тебе. – Он крепко сжимает ее руку на мгновение, затем снова идет по тропинке.

Она сидит на чердаке, когда слышит это. Теплый вечер. Розы, что взбираются по фасаду дома, распустились, абрикос в цвету, многослойными цветами с убаюкивающим ароматом, который плывет в открытое окно.

Анника играет в саду, пока Эдуард и Ванда в кухне. Радио Би-Би-Си тихонько передает свои бессмысленные сообщения, и Кристабель сидит, скрестив ноги, с блокнотом и карандашом, отложив «Мадам Бовари», чтобы сосредоточиться. С лодыжки сняли бинты, но она все еще болит, и она потирает ее одной рукой, когда диктор произносит «Les sanglots longs des violons d’autonome»[62]. Фраза из шести слов из стихотворения Верлена, которая означает начало высадки союзников в Европе.

Несколько мгновений она не может дышать. Она застывает, будто ожидая, что мир вокруг взорвется восстанием, но леса остаются тихими, только слышна песня птиц. Диктор невозмутимо продолжает. Кристабель вскакивает на ноги и несется вниз.

– Эдуард! Ванда! Они идут!

Давай смело пустимся в пляс

Май 1944

Флосси в старом огороженном кухонном саду позади дома. Теперь одну треть его занимает пара молодых свинок, которых Бетти приобрела у зятя-фермера. Мистер Брюэр сделал для них загончик, в котором они могут гулять, и построил хитроумное бочкообразное укрытие из рифленого железа. По идее, они так навсегда решат вопрос с рождественской ветчиной, но Флосси, видя, с какой готовностью они бегут ей навстречу, с робкими глазами и белыми ресничками, предпочитает не думать об этом.

Она назвала их Фред и Рыжун и, опрокидывая ведро картофельных очистков им в корыто, она им поет: Пусть беды впереди, но пока есть музыка и лунный свет, – а они с довольным хрюканьем едят: гортанное дребезжанье и легкое пыхтенье. Полное удовлетворение.

Яркая, ветренная майская суббота, и Флосси снова лишняя в собственном доме. Теперь в Чилкомбе расквартировано шесть американских офицеров. Это часть пехотных полков, размещенных в лесах на Хребте, у курганов, где большие знаки предупреждают:

ГРАЖДАНСКИМ ЗАПРЕЩЕНО

СЛОНЯТЬСЯ БЕЗ ДЕЛА

ИЛИ РАЗГОВАРИВАТЬ С ВОЕННЫМИ!

Это не останавливает восхищенных и ошеломленных деревенских детей, которые бродят у лагеря, надеясь, что им бросят жвачку или пакетик конфет.

Теперь здесь столько американцев, как будто Дорсет превратился в гигантский лагерь и парковку для армии США. Несмотря на попытки расширить дороги и усилить мосты, несколько крупных военных машин застряли в узких деревнях, и весенние живые изгороди теперь покрыты пылью от плетущихся по сельским дорожкам тяжелых конвоев.

Чтобы их не заметили немецкие самолеты, американцы укрыли свои автомобили камуфляжной сеткой и втиснули свои полки, свои палатки и технические службы – в каждое доступное укромное место, каждый лес, каждую рощицу, каждую укрытую листьями тропинку. Если немецкие самолеты все-таки появляются, зенитные орудия во и вне зоны досягаемости открывают такой плотный заградительный огонь, что им остается только тут же сбежать либо быть мгновенно уничтоженными.

Флосси не беспокоят американские жильцы. Несмотря на привычку всегда опираться на мебель или распластываться по ней («У них будто позвоночника нет», – говорит Бетти), они обрели популярность благодаря готовности делиться экзотической едой вроде сгущенного молока или консервированных фруктов. Их дружелюбная щедрость часто напоминает Флосси о Гансе, хотя ее огорчает, что они наслаждаются гораздо большим гостеприимством, чем было когда-либо позволено ему. В деревне с ними обращаются почти как со знаменитостями, они даже умудрились обратить Бетти к СВС США – Сети Вооруженных сил США – подпалив в ней неожиданное наслаждение ритмичным джазом Луи Джордана и Каунта Бейси. («Есть в нем изюминка», – говорит она, похлопывая рукой по кухонному столу.)

В лесах стоят и чернокожие американцы, хотя Флосси замечает, что они отделены от белых и выполняют другие обязанности. Когда она на велосипеде едет обратно в Чилкомб со службы Земледельческой армии в Дорчестере, она частенько видит их за рулем автомобилей снабжения. Бетти говорила, что в Веймуте были драки между белыми и чернокожими солдатами и что белые американцы, заходившие в «Кораблекрушение», пытались настоять, что их нужно обслуживать вперед чернокожих, но местные не пожелали ничего слышать. («Кроме того, – сказала Бетти, – у цветных джентльменов великолепные манеры».)

Флосси беседует с Фредом и Рыжуном, когда слышит это: рев военного мотоцикла, несущегося по подъездной дорожке. Дом превратился в проходной двор, и она знает, что если кто-то пришел встретиться с ней, ее позовут. Через какое-то время она слышит, как один из американцев проходит через кухню со словами:

– Я уверен, она будет не против, она умничка. Да вот же она, сам и спроси.

Мотоциклетный посетитель одет в бушлат и темные брюки того рода, что носят офицеры на флоте. Он крепкий и светловолосый, чисто выбритый и с крепкой челюстью.

– Спросить меня о чем? – говорит Флосси, оборачиваясь к ним и вытирая руки о комбинезон.

– Можно ли нам воспользоваться вашими лужайками? – говорит мужчина. У него шотландский акцент и твердый взгляд.

– Воспользоваться для чего?

– Для игр, – говорит он. – Регби. Футбол…

– Бейсбол, – говорит американец.

– Перетягивание каната. Для чего угодно вообще-то, – говорит посетитель. – Мы ищем место, где наши парни и американцы могут заняться активным отдыхом. Чтобы поддержать боевой дух. Если что-то сломают, мы обязательно заплатим.

– Не вижу причин отказать, – говорит Флосси. – Есть еще пара полей, которыми вы можете воспользоваться, если найдете, кто сможет их подстричь.

– Наши парни могут это сделать, – говорит американец.

– Это будет очень любезно, – говорит шотландский офицер. – Еще один вопрос. Я заметил, что у вас в верхнем холле есть граммофон.

– Есть.

– Я с самого начала войны носил с собой набор пластинок, надеясь, что выпадет возможность устроить музыкальный вечер. Я подумал, не согласились бы вы…

– Одолжить вам граммофон?

– Я думал о том, чтобы устроить его здесь, – отвечает он. – Если это не слишком сложно.

Флосси задумывается на мгновение.

– Нам придется устроить уборку. Весь дом покрыт пылью, а в потолке дыра.

– С этим наши парни тоже могут помочь, – говорит американец.

– Что ж, – говорит она и протягивает ладонь офицеру флота. – Флосси Сигрейв.

Он отвечает на рукопожатие.

– Джордж, – говорит он.

Его акцент, думает она, может быть горским. Есть в нем такие нотки.

– Просто Джордж?

– Ребята зовут меня Джорджем, – отвечает он. – Или падре. – И только тогда она замечает спрятанный за бушлатом белый ошейник армейского капеллана.

Джордж с ревом появляется на подъездной дорожке в следующие выходные. На багажнике его мотоцикла коробка с пластинками, которую он передает Флосс с обещанием привезти еще. Она с удивлением обнаруживает, что, вопреки ожиданиям, на них не популярные песни, а Элгар, Гайдн, Мендельсон. Джордж проверяет граммофон – включает звук на полную громкость, чтобы проверить акустику, и вздымающиеся струнные наполняют холл до самого потолка.

– Я никогда его так громко не включала, – говорит Флосси. – Звучит потрясающе.

– Что насчет галереи, как там звучание? – спрашивает он, и она взбегает по лестнице, чтобы встать на нависающей над залом галерее.

– Здесь мне тоже нравится, – кричит оттуда она, – похоже на галерку в театре.

– Идеально, – говорит он. – Едва я зашел в эту комнату, я понял, что она создана для музыки.

Флосси спускается по лестнице, говоря:

– Нам стоило бы чаще использовать его, на самом деле, но здесь ужасно холодно, даже в солнечные дни.

– Я очень благодарен за возможность снова послушать их, – говорит он, похлопывая свою коробку с пластинками. – У нас на корабле нет граммофона.

– Вы служите на корабле?

– Большую часть времени.

– Чем вы занимаетесь на борту?

– Слушаю, большей частью, – говорит он, – но еще и провожу службы, на палубе, при полном параде. Пришлось научиться читать проповеди, перекрикивая шум океана.

– Кто придет послушать музыку? – спрашивает она.

– Те, кто в этом нуждается, – отвечает он.

* * *

На следующий день группа американцев начинает делать Дубовый зал снова пригодным для жизни. Они приступают к задаче с энтузиазмом пехотинцев на пике физической формы, когда им больше нечего делать. Они выстраиваются цепочкой, чтобы вынести ненужную мебель и сложить ее в хозяйственных постройках; забираются на крышу, чтобы прибить планки поверх дыры в крыше; вычищают зал сверху донизу, даже отполировывают доспехи, чтобы и они были готовы к битве.

– Наша основная проблема, – говорит Флосси Бетти, пока они наблюдают за тем, как американцы чистят каменную плитку пола, – в отсутствии мест для сидения. Я не знаю, сколько человек придет, но они не могут сидеть на полу. Нам нужно все украсить и сделать удобным, учитывая, что они – ну, они недолго будут в Дорсете.

Молодой рядовой из Милуоки, моющий пол неподалеку от ног Флосси, поднимает глаза и говорит:

– Мы привыкшие к сидению на земле, мэм.

– Я могу хотя бы найти вам подушку, – говорит Флосси. – У нас полно подушек. И подушечек. И матрасов. Вообще-то это неплохая идея.

Она просит рядового и его коллег собрать со всего дома подушки, а еще ненужные матрасы и подстилки. Матрасы с подушками и подушечками сверху раскладываются по краям зала, чтобы гости могли сидеть на них, прислоняясь к стенам. Еще какое-то количество разбрасывается по галерее, чтобы еще один ряд слушателей мог устроиться там. Матрасы укрывают перинами и одеялами, чтобы сделать их более привлекательными, и Флосси находит несколько свечей, чтобы зал был красиво освещен. Бетти выдается задание найти приличный кофе, чтобы подать его в перерыве, а американцы обещают свежие пончики из своего кафетерия. Флосси даже просит американцев нарубить дров, чтобы впервые за годы зажечь камин.

Именно стоя перед камином, глядя на зеркала на стенах, она вспоминает о матери и понимает, что еще должна сделать.

Джордж, который оказался изобретательным человеком, умудряется добыть армейский автобус, чтобы привезти посетителей их первого музыкального вечера в Чилкомбе. Солнце начинает садиться, когда они прибывают, и грачи шумно собираются в деревьях. Флосси, ожидающая в дверях, смотрит, как они выходят. Это в основном американцы в коротких кожаных куртках и сдвинутых набок фуражках, и несколько офицеров британского флота в темных двубортных пиджаках. Несколько обычных моряков в синих шерстяных джемперах. Джордж, прибывший на мотоцикле, одет в официальный флотский мундир поверх рубашки с белым воротничком. Мужчины поднимают глаза на заросший плющом дом, а потом их глаза падают на нее, стоящую с Бетти и Биллом.

Она не сразу нашла его, учитывая, что теперь она носит одну только садовую одежду, но все-таки нашла, и Бетти перешила его, чтобы оно хорошо сидело: васильковое платье, которое она когда-то носила, играя Миранду в «Буре», теперь переделанное в вечернее платье. Немножко эдвардианское, возможно, – с квадратным вырезом и мягко ниспадающими слоями, скорее благочинный дамский наряд к чаю из 1910-х, чем пышное танцевальное платье 1940-х, но, хочется верить, оно послужит своей цели: создать торжественную атмосферу. Флосси считает, что, если мужчины будут сидеть в зале и внимательно слушать музыку – как она надеется, – им нужно войти формально. Брюэры по обе стороны от нее тоже принарядились: Билл одет в костюм-тройку и галстук, Бетти – в черное платье с белым воротничком.

Она тепло приветствует гостей, одного за другим, пока они проходят мимо нее в освещенный свечами зал, держа фуражки в руках. Внутри они устраиваются на матрасах, поглядывая на картины на стенах и укрытый тенью верхний этаж. Бетти ходит между ними, раздавая пепельницы. Их болтовня, с одобрением отмечает Флосси, притихла до уровня выжидающей театральной аудитории, и их лица освещены пламенем, ревущим в камине. Сцена напоминает ей о средневековом замке или длинном доме викингов: мужчины, собравшиеся вокруг костра в высокой темной комнате.

Флосси поставила граммофон на столике в центре зала, рядом с вазой тюльпанов, чтобы он с самого начала был в центре внимания. Она прошлась по пластинкам Джорджа и добавила несколько собственных, чтобы составить программу, которая утешит и поднимет настроение, полностью используя прекрасную акустику зала. Она подходит к столику, ждет, когда умолкнут разговоры, затем аккуратно достает пластинку из конверта и устраивает на граммофоне. Она поднимает иголку и ведет ее к началу.

После первой ночи музыкальные вечера проводятся раз в две недели. Появляется основной костяк постоянных посетителей, один из которых профессиональный виолончелист из Чикаго, который просит ставить музыку, которую надеется однажды играть самостоятельно, но остальные часто меняются, и Джордж приводит новых посетителей.

Флосси гадает, как Джордж опознает нуждающихся в музыке – и в том, что дает музыка, что бы это ни было. Она не видит между ними связи. Большинство кажется неунывающим и безмятежным, хотя у некоторых, замечает она, нервные манеры, беспокойство в руках. Однажды он приводит троих темноволосых привлекательных мужчин из Свободных французских сил, и, желая подарить частичку родины, она ставит им воодушевляющий концерт Леклера, только чтобы обнаружить, что они с Корсики и никогда не были во Франции.

Сложно оценить реакцию мужчин на эти вечера. Когда американцы приходят днем побегать по ее лужайке с футбольными мячами, они возятся как щенята, постоянно друг друга подначивая. Никакой серьезности. Она полагает, что это эффективный способ сдерживать страхи. Но на музыкальных вечерах они тихие, почти отстраненные. Некоторые снимают ботинки и сидят, скрестив ноги, как школьники.

Глядя на них, Флосси часто вспоминает Ганса, как тронут он был, когда она играла на пианино. Она не часто ставит Баха, потому что в его музыке слишком много Ганса, но если ставит, то оглядывает комнату, наблюдая за их лицами – откинутыми, с закрытыми глазами, или повернутыми к высоким окнам, замкнутыми в своих мыслях – и вспоминает другого солдата, скучающего по дому и семье, совсем как они.

Мужчины редко смотрят друг на друга, пока играет музыка. Есть какое-то благородство в том, чтобы дать каждому пространство, и некоторые, уходя, не смотрят на Флосси, хотя она всегда старается завершить вечер чем-нибудь легким. Но если они возвращаются, то порой приносят ей цветы или что-то сделанное своими руками – вырезанную деревянную миску, нарисованную от руки закладку – знаки признательности. В ответ она ставит перед собой задачу найти новый наряд на каждый музыкальный вечер, несясь во всю прыть из доильных сараев Дорчестера, чтобы перебрать выцветшие старые костюмы.

– Они, верно, думают, что англичанки всегда так одеваются, – ворчит Бетти, полируя ее туфли.

– Я знаю, это кажется глупым, – говорит Флосси, закалывая волосы, – но я хочу постараться.

Мужчины часто просят, чтобы она поставила «Нимрода» Элгара, хотя он производит на них мощное впечатление. Ей трудно смотреть на их борьбу за то, чтобы держать себя в руках, когда бьют литавры, а музыка возносится на вершину. Это должно вводить их в состояние агонии. Возможно, думает она, это им и нужно: что-то, что позволяет идти за растущей болью, в своей самой прекрасно созданной форме – той, что настаивает на неизбежности того, что ждет впереди, а затем отпускает их, нежно, с этим знанием. Это не утешение, понимает она, но признание; не приглушение боли, но четкая ее артикуляция.

На последней неделе мая один из американских офицеров говорит ей, что музыкальные вечера должны подойти к концу. Моряки вернутся на корабли, а солдат запрут в лагерях для последнего инструктажа; теперь они могут отправиться только во Францию.

В последнюю ночь она кидает взгляд на Джорджа, который, как обычно, сидит на лестнице, и видит, что он сцепил руки, закрыл глаза и нахмурил брови. Но когда музыка затухает, он открывает глаза и автоматически возвращается в роль пастора, встает, чтобы положить руку на спину солдата, спускающегося по лестнице.

Когда они вместе выходят на улицу и следят, как автобус, полный машущих солдат, удаляется по подъездной дорожке, Флосси спрашивает:

– Чем вы займетесь теперь, Джордж?

– Поеду с ними, – говорит он.

– Что? – переспрашивает она. – Вы же не сражаетесь, так? У вас нет пистолета?

– Нет, не сражаюсь, и очень жаль, потому что я отличный стрелок. Но я все равно отправлюсь с ними.

– А вам не могут разрешить взяться за пистолет для такого дела? Кажется немного нечестным.

– Я буду на военном корабле. На нем есть большие пушки.

– Что ж, тогда не забывайте стоять позади них, – говорит она, и он смеется, хотя она чувствует сразу же, что ее комментарий легкомысленный, неадекватный.

– Вы не против сохранить для меня пластинки? – говорит он. – Пока я не вернусь. А если нет…

– Ох, не говорите так, Джордж, – говорит она. – Я надевала это дурацкое платье не для того, чтобы заливать его слезами.

– Платье впечатляющее, – говорит он.

– Довольно вычурное, я знаю, но иногда приятно нарядиться.

– Я вполне согласен, – говорит он, поднимая ладонь к воротничку.

Флосси смеется и говорит:

– Если честно, было ужасно весело переодеться из комбинезона. Послушать хорошую музыку. Мне понравилось, очень.

– Ребята этого не забудут, – говорит он. – Это место. Вашу доброту. Вас. Я тоже не забуду. – Он одаряет ее быстрой улыбкой и мгновение неотрывно смотрит на нее, затем одергивает пиджак, сухо кивает и уходит к своему мотоциклу. Она следит, как Джордж заводит его и уезжает по подъездной дорожке, а затем обходит дом, прямо в своем серебристом вечернем платье со шлейфом, чтобы покормить свиней.

Рыцарь мечей, Звезда

Июнь 1944

Мадам Камилла, веймутский мистик-спирит, советница королей и королев, стоит у окна и наблюдает, как солдаты маршируют в порт, нагруженные рюкзаками и винтовками. Красный крест установил палатку, чтобы раздавать пончики американцам, загружающимся на корабли, – сахарный вкус дома, который, скорее всего, выйдет обратно в ходе тряского пересечения Ла-Манша. Весь день был порывистый ветер, и море бурлит и волнуется.

Бизнесу это пошло на пользу, она признает. Американцы, у которых денег было больше, чем понимания, что с ними делать. Каждый день новый молодой человек с заткнутой за ухо сигаретой спрашивал о будущем, пытаясь его обсмеять.

Она спрятала карты Таро, от которых они ежились, с вызывающими ужас картинками и на вершину колоды выложила те, что больше похожи на победу. Король мечей. Колесница. В этой фальшивой колоде нет правды, но она считает это врачебным трудом. Ложка лекарства, плацебо. В путь, мальчики. Все будет хорошо. Не будет, конечно. Она видела карты, что цепляются за рукав, переворачиваются. Они говорят о катастрофической цене, о медленном противостоянии.

Мадам Камилла смотрит, как солдаты загружаются на свои суда, пришвартованные одно к другому по всему порту. Она знает, что некоторые души никогда не покидают этот мир. Она смотрит на упрямые ряды серых лиц под металлическими шлемами, упакованные в плоскодонные десантные суда, как консервированные сардинки. Они не захотят уходить.

Сумрак. Моди сидит на своей крыше и оглядывает город. Веймут затих в ожидании. Пабы и кафе пусты. В домах, где жили солдаты, где принимали моряков, теперь пустые, аккуратно заправленные постели. За городом теперь новый полевой госпиталь, где в ожидании сидят врачи, сворачивая бинты.

Моди открывает дневник. Она ведет список всех своих мужчин. Отмечает, где встретила их, пошли ли они с ней, на что было похоже. С началом войны они накатывали и отходили, как прилив, принося с собой свои страны. От австрийских беженцев, играющих вальс в чайных комнатах, до чернокожих американцев, поющих песни в церквях, и все они от души танцуют свинг каждую субботнюю ночь, когда ансамбли сносят крышу с Кооперативного зала.

Один чернокожий солдат сказал ей, что по прибытии ему было странно смотреть белым в лицо, что пришлось заставлять себя поднимать подбородок. Это, говорит он, поднимая ее подбородок, было бы немыслимо. Все это немыслимо, но ей нравится размышлять об этом. Она достает карандаш из кармана спецовки, чтобы добавить еще одного.

5 июня 1944

Уоррен

пахнет мылом. Американцы пахнут лучше. но они не умеют пить, и этим тоже пахнут. можно многое узнать о людях по тому, как они пахнут. можно многое узнать на крыше кафешки с картошкой в Веймуте, хотя его больше не зовут Веймутом. в газетах его называют «городом на южном побережье», чтобы немцы не догадались. ото всех каменных столбов, на которых написано Веймут избавились, как от бомб.

имена уже не имеют значения. имена только крючки, чтобы вешать вещи. я вижу имя в дневнике и вспоминаю, как это было. иногда игра, иногда драка. иногда одно, когда думала, что будет другое.

Уоррен значит: его руки, его рот. как он выглядит без формы, растянувшись на пледе на крыше, рядом с радио, по которому играет Билли Холидей. он зовет меня высоким стаканом воды, но он река, и я лягу возле него.

он говорит, что, если выживет, то оставит армию. говорит, они бы с радостью использовали его, но не хотят, чтобы он был впереди на фотографиях. он не видит смысла в том, чтобы работать на белых, которые не хотят видеть его привлекательное лицо на своих фотографиях. он спрашивает, что я буду делать, и я думаю, что

Уоррен протягивает руку, забирает у нее карандаш. Он говорит, что ему скоро пора будет идти. Он говорит, давай не будем тратить время зря.

Когда Моди снова открывает глаза, уже два утра, и она одна. Она поднимает глаза, разыскивая то, что ее разбудило, и видит непрекращающийся поток самолетов, летящих по ночному небу. Больше, чем она когда-либо видела. Бомбардировщики, десантные самолеты. Аэропланы, буксирующие планировщики. Один за другим, за другим, за другим. Бесконечный воздушный конвой. Глубокое резонирующее гудение. Она отбрасывает плед, которым накрыл ее Уоррен, и, обнаженная, лежит на крыше. Смотрит, как они пролетают над ней, позволяет ночному воздуху охладить кожу.

Американцы

Июль 1944

В первую неделю июля Эдуард на своем старом «Фиате» отвозит Кристабель по усыпанной кочками дороге в ближайший город, говоря, что видел несколько американцев на джипе.

– Они были огромными! – восклицает он, перекрикивая визгливый рев автомобильного мотора. – И они жевали жвачку! Я думал, может, они так делают только в кино!

Они находят их – разведывательный отряд из трех человек – в баре отеля, где мэр города разложил карту на столе и показывает на нее. Американцы загорелые и пыльные, в полевой форме, ботинках и шлемах, с руками на бедрах. Они первые из сил вторжения прибыли в город и кажутся посланниками с другой планеты.

Кристабель приближается к ним и говорит, на самом своем английском Английском, что она британский оперативник, работающий с местным Сопротивлением. В случае их сомнений в ее честности она предлагает им связаться с Бейкер-стрит в Лондоне. Американцы смотрят на нее, оценивают плохо окрашенные волосы, мятое платье и рваные сандалии, одолженные Вандой.

– Ты говоришь по-французски? – спрашивает тот, что кажется главным, старший лейтенант.

– Эти люди уверены, что я француженка, – говорит она, указывая на мэра и бармена отеля как представителей Нормандии. От бармена, разливающего коньяк в три бокала-тюльпана, доносится снисходительное фырканье.

– Нам нужен переводчик, знакомый с этой местностью, – говорит лейтенант. Он поворачивается к карте. – Расскажи мне об этой дороге через лес.

После того как лейтенант делает несколько телефонных звонков из офиса отеля, чтобы проверить ее личность, Кристабель оказывается в джипе, где проводит американцам быструю экскурсию по местности. Она сидит рядом с неулыбчивым солдатом, который придерживает пулемет на краю автомобиля. Иногда они останавливаются, и лейтенант бросает в Кристабель серию быстрых вопросов, которые нужно перевести очередному фермеру с широко распахнутыми глазами. Где здесь расквартированы немцы? Сколько их?

Местные выходят к дверям попялиться на автомобиль, когда он проносится мимо, не зная точно, что он означает. Они знают, что союзники высадились на пляжах Нормандии, но знают также, что идут ожесточенные сражения и битва за Францию еще не выиграна.

Американцы проезжают по сонным деревням с закрытыми ставнями, с мощеными площадями и текущими тонкой струйкой фонтанами. Мимо нагретых солнцем каменных стен и лоскутных полей. Широкие небеса Европы. Они даже пробираются сквозь маленький городок, который Кристабель посещала однажды с мадемуазель Обер, Флосси и Дигби целую жизнь назад. Они потерялись, искали пансион. Там был бар, где они спрашивали дорогу. Шумный потолочный вентилятор. Мадемуазель Обер зевала от скуки.

– У нас может быть для тебя другая работа, – говорит лейтенант через какое-то время. – Ты могла бы пробраться в Париж?

– Да, – быстро отвечает Кристабель.

– Мы очень хотим узнать о размере немецких сил в городе. Мы не можем подобраться к нему, и нам надо возвращаться в Сен-Ло этой ночью, но если бы ты смогла…

– Да, – снова говорит она. – Скажите мне, что вам нужно. Как с вами связаться.

Эдуард настаивает на том, чтобы отвезти ее как можно дальше, пользуясь своим врачебным пропуском. Поезда почти не ходят. Большая часть железнодорожной сети была выведена из строя либо бомбардировками союзников, либо саботажем Сопротивления, и пока Эдуард и Кристабель движутся к столице, они видят летящие над головой британские бомбардировщики, черные ряды крестов на вечернем небе. Немецкий военный транспорт, укрытый ветками деревьев, иногда проносится в обратном направлении. Кристабель держит наготове платок, чтобы откашляться кровью, но теперь «Фиат» Эдуарда будто не представляет для них интереса.

Их останавливают только единожды, за несколько миль от Парижа, на блокпосте, где единственный солдат вермахта проверяет документы Эдуарда и кивком пропускает их.

– Он выглядел, будто ему едва исполнилось шестнадцать, ты заметила? – говорит Эдуард, продолжая путь. – Что за место для мальчика.

– Им, должно быть, не хватает людей, – отвечает Кристабель, проверяя, что все необходимое у нее в рюкзаке: бумаги, деньги, сигареты, нож и томик «Мадам Бовари», на котором настоял Эдуард.

Эдуард заезжает в переулок, где высаживает ее. Он наклоняется с водительского сиденья, расцеловывает в обе щеки и передает мешок репы, чтобы она могла говорить, что ездила к друзьям в деревню за едой.

– Я должна идти, – говорит она. – Не хочу попасться после комендантского часа.

– Пожалуйста, будь осторожна, – говорит он.

– Я вернусь, – отвечает она. – Обещаю. Спасибо за все.

Он крепко обнимает ее, и она слышит, как он говорит:

– Милое дитя, – почти беззвучно, затем отодвигается и кивает: – Иди. Иди, быстрее. Мы увидимся снова.

Американцы дали ей контакт – агента по имени Жюль, по их словам, одного из самых надежных операторов в Париже, – и ресторан, где его можно найти. Кристабель находит дешевый отель, в котором можно переночевать. Даже агентом под прикрытием в мерзком отеле посреди войны волнительно впервые оказаться в Париже. Она высовывается из окна, слушает город. Где-то там Дигби.

На следующий день она прикалывает к блузке гвоздику, как велено, и идет в ресторан найти Жюля. Это не бистро в переулке, как она ожидала, а дорогое заведение на широких Елисейских Полях, где за уличными столиками нацистские офицеры в высоких сапогах наслаждаются солнечной погодой. Странно видеть их настолько расслабленными, зная, что всего в нескольких сотнях миль идет битва.

Она заходит внутрь под предлогом узнать дорогу у официанта, пробегает взглядом по клиентуре, но никто не кажется подходящим. Она уже готова уйти, когда с ближайшего столика тянется рука и хватает ее за запястье.

– Вы что, не видели газету? – говорит женщина медленным, королевским французским. – Я разложила ее на столе со всей аккуратностью.

Кристабель оборачивается и видит газету, которую ей велели выглядывать, – она лежит открытой на столе перед женщиной, на которую она глянула, но отвергла, – довольно важной дамой за пятьдесят, в юбке в модную серо-черную полоску и таком же пиджаке, застегнутом поверх внушительной груди, и с серебристыми волосами, аккуратно забранными под формальную шляпу с перьями. Лицо с широкими чертами, а на шее целая конгломерация предметов: гроздь бус, пенсне на серебряной цепочке и шелковый шарф, заколотый брошкой-конем. Сильные руки усеяны кольцами темных цветов: рубины, гранаты. Меховой палантин свисает со спинки ее стула, а крокодиловая сумочка с маленькой собачкой стоит у ног.

– Я рада, что вы здесь, – говорит женщина, поднимаясь со стула. – Я отчаянно хочу уйти. Они наняли нового шефа, и это кошмар. – Она берет палантин и сумочку, кладет деньги на стол. Они пускаются по улице, когда она останавливается и берет Кристабель под руку. – Но мы должны быть рады встрече. – Она целует ее в каждую щеку, раз, два, три. – Теперь идем.

Ее зовут Лизелотта де Бриенн. Она сообщает Кристабель, пока они гуляют по песчаным аллеям сада Елисейских Полей, что она наполовину немка, наполовину американка – «сложносочиненная смесь», – но большую часть жизни прожила во Франции, выйдя замуж за французского промышленника, сейчас отдыхающего в их летнем доме неподалеку от Авиньона.

– Ему никогда не нравился Париж так, как мне, – говорит она.

До войны она проводила регулярные салоны в своей парижской квартире – сборища писателей, художников, политиков – и не прекратила во время оккупации, что и привлекло к ней внимание американской секретной службы, которая предложила ей пригласить некоторых высокопоставленных нацистских офицеров, жаждущих пообщаться с французскими интеллектуалами.

– Я в меру француженка, чтобы умаслить их эго, – оценивает она своих немецких гостей, – в меру немка, чтобы напоминать им о матерях, и в меру американка, чтобы заставить их считать меня немного дурочкой. Это важнее всего, понимаете ли. Они думают, что меня интересует только икра и сплетни, и поэтому говорят при мне о вещах, о которых не следует. Если не при мне, то при милой девочке, которую я посылаю наполнять им бокалы. Но я достаточно наговорила о себе. Чем вы занимаетесь?

– Я работаю на британскую организацию… – начинает Кристабель.

– Не это. Чем вы занимаетесь на самом деле? За пределами всего этого, – говорит Лизелотта, достает из сумки свою собачку, чтобы поставить на дорожку, по которой та пускается бежать перед ней.

– Я не должна…

– Если вы не ослабите свои меры предосторожности, боюсь, наши разговоры будут весьма скучны.

– Именно в этом смысл мер предосторожности.

– Расскажите мне все, что можете, и мы посмотрим, что делать, – говорит Лизелотта, когда они останавливаются у декоративного фонтана, выключенного и пересохшего в своей пустой каменной чаше.

Кристабель замолкает.

– У меня есть театр.

– Театр? Восхитительно.

– Нет. Могло бы быть так. Но нет.

– Что вы там ставите? Какая у вас тематика?

– Мы ставили Шекспира. Не скажу, что у меня была тематика, хотя однажды мы попробовали добавить элементы, вдохновленные войной в Испании. Одному из моих актеров весьма понравилась эта идея. Но, оглядываясь назад, думаю, что это было довольно неуклюже.

– Меня никогда не увлекал политический театр. Не люблю, когда меня запугивают, – говорит Лизелотта. – Вы режиссируете?

– Да.

– Что ж, это идеально. Честолюбивый театральный режиссер – именно тот человек, которого я пригласила бы на обед. Я никак не могла придумать причину, по которой встретилась бы с туберкулезной студенткой-художницей или кем вы там притворяетесь. Вы видели новую постановку «Антигоны»? В театре де л’Ателье.

Кристабель смеется.

– Я давно не бывала в театре.

– Тогда пойдем. Все о ней говорят.

– Я здесь, чтобы разузнать о готовности немецкой армии, а не чтобы ходить по театрам.

– Одно не мешает другому. Мы позволим им забрать наши радости? Я так не думаю, – говорит Лизелотта. Она наклоняется, чтобы поднять собачку и засунуть обратно в сумку. – Попытаем счастья у Лукаса Картона. Там мне обычно находят столик.

Она ведет Кристабель из парка и вокруг площади Согласия, открытой площади с огромным обелиском в центре. Большие черно-красные флаги со свастикой свисают с внушительных зданий, обрамляющих площадь, а в углу стоит дорожный знак с угловатыми указателями на немецком для солдат – Soldaenkinos, Soldatenkaffee – и свежей подписью внизу: Zur Normandie Front. Единственный транспорт, перемещающийся по Парижу, – немецкий; для французов топлива не осталось.

– Я хотела вас кое о чем спросить, – говорит Кристабель, пока они идут к ресторану. – Двое из наших людей содержатся во Френе. Их позывные Сидония и Антуан. Если вы могли бы узнать о них что-то, мы были бы очень благодарны.

Лизелотта кивает.

– Где вы остановились?

– В отеле на Левом берегу.

– На бульваре Сен-Жермен есть ресторан, где вы можете оставлять сообщения у сомелье. Я дам вам его контакты, – говорит Лизелотта.

Когда они подходят ко входу в «Лукас Картон», из него выходит привлекательный офицер вермахта с девушкой в шелковом платье и туфлях на высоких каблуках. Увидев Лизелотту, он приветствует ее с преувеличенной любезностью, склоняясь, чтобы поцеловать ее руку.

Лизелотта говорит по-немецки:

– Дорогой герр Шульте, надеюсь увидеть вас в четверг, как обычно.

– Не пропущу ни за что на свете, – отвечает он, затем указывает на Кристабель: – Ваша подруга присоединится к нам?

– Надеюсь, – говорит Лизелотта. – Клодин театральный режиссер. Я рассказывала ей о новой постановке «Антигоны» Ануя, она ее еще не видела.

– Тогда вы должны позволить мне добыть вам билеты, – с охотой говорит немец. – Это завораживающий спектакль.

– Ах, но Клодин считает аморальным посещать театр во время войны, – поддразнивающим тоном говорит Лизелотта. Кристабель замечает, что ее немецкий быстрее и свободнее, чем французский.

Офицер улыбается Кристабель и говорит на старательном французском:

– Древние греки верили, что долг гражданина – посещать театр. Я согласен. Я куплю вам обеим билеты.

– Вы слишком добры, – говорит Лизелотта, и он кланяется, прежде чем увести свою компаньонку.

– Я не могу принять от него билеты в театр, – говорит Кристабель, когда они входят в ресторан. Элегантные интерьеры украшены деревянными панелями и изогнутыми зеркалами в стиле ар-нуво. В последних отражаются модно одетые французы и нацисты в форме, которых обслуживают официанты в белых пиджаках. Женщин проводят к столику у окна.

– Можете и пойдете, – говорит Лизелотта, ставя свою собачку под столик. – Мы должны взять от него все, что можем. В конце концов, оно ему не принадлежит, не так ли? Ничего из того, что у них есть, ему не принадлежит. Я бы хотела купить вам несколько нарядов и послать к своему парикмахеру. Не думаю, что приму в качестве ответа отказ.

Лизелотта заказывает бутылку шампанского, затем выглядывает из окна, на проезжающих мимо на велосипедах французских женщин, в солнечных очках с белой оправой и красной помадой на губах, с волосами, высоко уложенными спереди или спрятанными под тюрбанами из яркой ткани, крутящих педали в туфлях на танкетке и юбках, развевающихся высоко, как флаги на бульваре Мальзерба.

– Посмотрите на этих великолепных девочек, – говорит Лизелотта, – такая выдержка.

Следующие несколько недель Кристабель регулярно делает вылазки на собственном велосипеде – его она крадет у магазина, оставив взамен записку с извинениями и пачку денег, поскольку велосипед в оккупированном Париже стоит почти столько же, сколько машина – чтобы проехаться по городу и его окраинам и украдкой разведать местоположение немецкой армии.

Она определяет здания, где расквартированы подразделения, и проходится по ближайшим барам и кафе, осторожно пробуя обзавестись контактами, которые могут рассказать ей больше о численности сил. Любую полезную информацию, которую она получает, она сообщает Лизелотте, чтобы передать американцам.

Кристабель становится докой в искусстве задавания нейтральных вопросов, которые могут привести ее к людям, готовым говорить. Она обнаруживает, что пить на людях полезно, – так создается впечатление человека, забывшего о предосторожностях. Пьяная сплетница раздражает, но не вызывает подозрений, ведь многие решили пропить войну. Дешевый бренди на пустой желудок еще и притупляет чувства. Даже дядя Уиллоуби, который говорил о войне как о величайшем приключении, едва ли показывался без бокала в руке, и теперь она понимает, почему.

Ее предыдущие миссии во Франции привили ей повышенное чувство самопознания, но теперь оно будто расслоилось надвое. Есть работа, которую она делает для американцев, тогда как другая часть нее постоянно прочесывает город в поисках Дигби. Это не противоречит ее миссии, но это не ее миссия, отчего у нее немного смешанные чувства, будто она радио, переключающееся между станциями. Она устанавливает себе лимит на два бокала в день, стремясь не терять фокуса; остальное время она играет.

Ее грязный рюкзак сменила аккуратная сумка, и она одета в наряд, предоставленный Лизелоттой, – летнее платье в бело-голубую клетку, оксфордские броги с деревянными подошвами, которые, как все парижанки, она носит с носками до лодыжек. Аккуратно подстриженные, теперь темные волосы подвязаны подходящим к платью шарфом, а на носу красуются солнечные очки – в Париже июль жаркий и золотой. Местные усеивают берега Сены, спускаясь по каменным ступеням, что ведут от города к реке, где они лежат на нагретых солнцем набережных под рядами высоких деревьев.

Время в Париже кажется замершим; население будто в подвешенном состоянии. Новости о продвижении союзников добыть тяжело, потому что ни Би-Би-Си, ни немцы не дают подробностей, а электричество отключают так часто, что сложно найти работающее радио. Иногда ветер приносит темный дым с самой Нормандии и раздувает по городу, скрывая солнце над загорающими как огромное, видимое предзнаменование – но чего, никто не знает.

Город – остановившиеся часы, кастрюля под присмотром. У магазинов очереди, ряды женщин, прислонившихся к стенам, обмахивающих себя в жару. Еда, всегда бывшая в дефиците, теперь едва ли доступна, и в витринах магазинов появляются списки со всеми теми вещами, которых больше нет. Указатели и плакаты в избытке. Объявления о комендантском часе, объявления о смертных казнях и кричащие Affiche Rouge – красные плакаты с изображениями схваченных résistants. Парижане останавливаются, смотрят, беседуют тихими голосами. Кристабель ведет велосипед мимо, просматривая фотографии, покрытые синяками, неотрывно глядящие лица.

Ходят слухи, что нацисты спрятали динамит под каждым мостом в Париже; ходят слухи, что кто-то пытался взорвать самого Гитлера. У дверей всех отелей, куда ходят немцы, появляются охранники. Улицы огорожены военным транспортом. Бессистемно проходят демонстрации – французы впервые за годы маршируют на День взятия Бастилии, немцы проводят полки парадом по главным улицам – но это ни к чему ни приводит.

В основном тихо. Так тихо, что, когда немецкий танк грохочет по городу, его слышно за несколько улиц. Механический монстр, поворачивающий свою башню с апатичной медлительностью, указывая пушкой на разные здания: на банк, на универмаг, на квартиру второго этажа, где на балконе держат куриц. Будто ребенок говорит: я доберусь до тебя, и тебя, и тебя.

Кристабель проезжает мимо него, стоящего посреди обрамленного деревьями бульвара безразличным металлическим памятником. Владельцы ресторанов выходят к дверям посмотреть, затем возвращаются внутрь протирать столы. Она продолжает крутить педали, пока не находит место, откуда видно возвышающуюся вдали громаду тюрьмы Френе: мрачный ряд каменных зданий для заключения за оградой, над которой нависает сторожевая вышка.

Она разглядывает ряды зарешеченных окон и представляет тех, кто за ними. Молодых повстанцев, как сын Эдуарда и Ванды. Схваченных агентов, как Антуан и Сидония. Тюрьма, полная храбрецов. Она размышляет, что сделают с ними немцы, когда появятся союзники. Я, думает она. Я здесь. Затем она разворачивается и едет обратно в Париж.

Квартира в Париже

Июль 1944

В один грозовой, влажный день Кристабель едет на север Парижа взглянуть на бараки Клиньякура, где, по слухам, проживают французские волонтеры СС. Хотя она не может подобраться к самим баракам, она проводит утро в кафе неподалеку и делает пометки о военном транспорте, который въезжает и выезжает из них, одновременно подслушивая интересный разговор о боевом духе.

После она едет обратно через весь город – кружным путем, чтобы избежать перекрытых дорог. Она ненадолго останавливается у киоска, чтобы купить газету, и продавец говорит с широкой улыбкой:

– Вы слышали – союзники освободили Сен-Ло.

Возбуждение от этих новостей придает ей новых сил, и вскоре она уже несется к Сене, когда замечает табличку с названием улицы – Рю-де-Розье – и резко останавливается. На Рю-де-Розье над магазином жила мать мадемуазель Обер. Там она брала на дом шитье и надеялась, что однажды богатство их семьи вернется. Накатывает волна воспоминаний. Душная классная комната на чердаке в Чилкомбе. Горечь мадемуазель Обер от упадка ее семьи.

Кристабель ведет велосипед в узкий мощеный проход, поглядывая по сторонам. Здания теснятся друг к другу, и они кажутся старше других парижских зданий. Окна в некоторых заколочены или разбиты. Она видит граффити, слово Jiuf[63], написанное на двери. Старуха в шали сидит на пороге. Кристабель предлагает ей сигарету и тихо спрашивает, не знает ли она некую мадам Обер, которая когда-то жила на этой улице.

Старуха смеется, и ее смех запускает каскад гортанного кашля. Наконец она говорит:

– Она здесь больше не живет. Она поднялась в этом мире. Со своими новыми друзьями.

– Вы не знаете, где я могу ее найти? – спрашивает Кристабель.

– Зачем тебе ее искать? Мы найдем ее, когда все это закончится. Можешь ей так и передать.

– Я передам, если вы скажете мне, где она.

Старуха ничего не отвечает. Кристабель отворачивается, будто бы собираясь уйти, и она говорит:

– За сигареты.

Кристабель отдает ей сигареты, и женщина говорит:

– Рю Божон. Рядом с Триумфальной аркой. Выглядывай самую откормленную консьержку на улице. Она круглая как гусыня, готовая на паштет фуа-гра.

Кристабель в курсе, что не совсем разумно пытаться разыскать мадам Обер, человека, знающего ее настоящую личность, но ей любопытно, и не в последнюю очередь потому, что она надеется на шанс, что было любопытно и Дигби, если он когда-либо видел указатель на Рю-де-Розье.

Кроме того, это очень слабая связь, а союзники могут прибыть в город уже на следующей неделе. Она чувствует позади себя ветер и чувствует его снова, когда найти мадам Обер оказывается проще простого. Она стоит на улице возле своей loge, отмахиваясь от двух глумящихся мальчишек. Она мясистая, шестидесяти-с-чем-то версия своей дочери, с теми же темными родинками и неулыбчивым лицом, в черном платье и с затянутыми в узел седыми волосами.

Кристабель сочувствующе качает головой:

– Типичные дети.

– Никакого уважения ко мне, – говорит мадам Обер.

Кристабель окидывает улицу взглядом: ряд ванильного цвета многоквартирных домов в модном 8-м округе, зоне, которую она обычно избегает из-за ее популярности у немцев. Штаб-квартира гестапо недалеко отсюда, на зеленой авеню Фош. Дела мадам Обер идут в гору, а во время войны они идут в гору у немногих. Она думает об угрозе старухи на Рю-де-Розье, ее ремарке о «новых друзьях» и решает рискнуть.

– А вы, случайно, не мадам Обер?

– А кто спрашивает?

– Меня зовут Клодин Бошам. Ваше имя мне дал мой друг, герр Шульте.

Услышав это, мадам ведет Клодин к своей loge[64], говоря:

– Герр Шульте? Не уверена, что припоминаю такого.

– Он очень высоко оценивает вас.

– Почему бы вам не зайти, мадемуазель Бошам? Вы можете оставить велосипед у лестницы. – Мадам Обер проводит ее в комнату, спрятанную от улицы сетчатыми шторами. На одной из стен ряд полочек для сортировки почты и пробковая доска, на которую вешаются ключи от комнат. На рабочем столе лежат бумаги и гостевая книга. В алькове обеденный стол, застеленный старомодной скатертью, и большой буфет с множеством посуды всех форм и стилей. – Семейный фарфор, – говорит мадам Обер, замечая взгляд Кристабель.

– Красиво.

Они обмениваются дальнейшими любезностями, затем мадам Обер исчезает в небольшой кухоньке, чтобы сварить кофе. Кристабель быстро проглядывает книгу посетителей, гадая, какое имя мог бы использовать Дигби и что мог бы сказать, окажись он в этой комнате. Через мгновение она говорит:

– Я слышала, что вы можете помочь с поиском жилья, мадам Обер.

– Могу, – отвечает мадам Обер из кухни.

– Я слышала, что вы неболтливы, – говорит Кристабель, разглядывая изображения на стенах: семейные фотографии, изображения святых и портрет маршала Петена в рамке.

Мадам Обер возвращается с фарфоровыми чашками в розах на серебряном подносе. Кристабель показывает на одну из фотографий на стенах, на которой, она уверена, сердитая мадемуазель Обер.

– Кто эта милая девочка? Она очень похожа на вас.

– Моя Эрнестина. Она гувернантка. Работала со множеством благородных семей. Жаль, что она не рядом.

– Она не живет в Париже?

Мадам Обер качает головой.

– Она в Швейцарии. До этого работала в Англии.

– Вы, должно быть, ею очень гордитесь. – Кристабель отпивает. – Боже, на вкус как настоящий кофе. Теперь его трудно достать.

Мадам Обер чуть смущенно улыбается.

Кристабель улыбается в ответ.

– Всем нам нужно чем-то себя баловать. А где в Англии работала ваша дочь? Я была в Англии до войны. Сейчас бы не поехала. Говорят, ее не узнать.

– Я не уверена где, но в очень благородной семье, как и моя. Это, – она обводит комнату рукой, – временная мера, вы понимаете.

– Тяжелые времена, – с сочувствием говорит Кристабель. – Говорят, англичан задавили в собственной стране. Ее заполонили самые нежелательные элементы.

Мадам Обер качает головой.

– Ужасно.

– Если это продолжится, от приличного общества ничего не останется. – Кинув взгляд на Петена, Кристабель добавляет: – Слава богу, остались еще те, кто противостоят этому.

– Без него мы были бы потеряны, и, видит бог, Франция достаточно настрадалась, – говорит мадам Обер, затем смотрит на часы на стене. – Что касается жилья, мадемуазель Бошам, я приглядываю за еще одной собственностью на этой улице. Номер двадцать. На третьем этаже есть недавно освободившаяся квартира. Возможно, вы хотели бы посмотреть на нее?

– Пожалуйста, если это возможно.

– Я дам вам ключ, поскольку мне надо заглянуть к мяснику до закрытия, но мы могли бы снова встретиться здесь после того, как вы осмотритесь. – Мадам Обер встает, чтобы снять ключ с доски, затем передает его Кристабель.

– Идеально, – говорит Кристабель, поднимаясь на ноги. – Как удачно, что у вас что-то нашлось.

– Семья, которая жила там. Их никогда не следовало пускать. Именно их порода всему этому причиной.

– Возможно, это к лучшему, что они уехали.

– Они бы не прятались, если бы не сделали ничего плохого, – говорит мадам Обер, поднимая корзину. – Я их видела. Приходили и уходили в любое время.

– Как подозрительно.

– Им нельзя было верить. – Мадам Обер останавливается, не дойдя до двери, и добавляет: – Забавно, что речь зашла об англичанах. Юноша из той семьи, на которую работала моя дочь, тоже жил в доме номер двадцать, на четвертом этаже. У него были чудесные манеры. Было видно, что у него отличное происхождение.

– Неужели? – говорит Кристабель, чувствуя, как пересохло в горле.

– Он сказал, что я чудесно ухаживаю за квартирой и она напоминает ему о доме, который, по его словам, был одним из самых исторических зданий в Англии.

Кристабель против воли улыбается. Дигби врал этой женщине не меньше ее. Его ничуть не волновал собственный дом или его история. Как смешно, что она только сейчас это понимает.

– Эта квартира свободна? – говорит она.

– Боюсь, нет, – говорит мадам Обер, выходя на улицу.

– Что англичанину делать в Париже в такое время? – говорит Кристабель так беспечно, как только может.

Мадам Обер оборачивается к ней.

– Откуда мне знать?

Кристабель заговорщицки склоняется к ней.

– Знаете, я слышала, что многие англичане терпеть не могут Черчилля. Я бы не удивилась, если бы они решили, что им лучше на другой стороне.

Мадам Обер улыбается. Она ведет Кристабель вниз по улице до дома номер 20; затем продолжает путь.

Кристабель заходит в здание – типичный для Парижа многоквартирный дом с темной деревянной лестницей, спиралью закручивающейся к верхним этажам. Она взбирается по лестнице с ключом к квартире третьего этажа, но не останавливается на нем. Вместо этого она на цыпочках поднимается на четвертый, и несколько мгновений стоит у двери квартиры по причине, которую не может объяснить. Она легонько касается двери кончиками пальцев, и почти соблазняется желанием попробовать открыть дверь ключом, но качает головой и спускается обратно на третий этаж, где ее встречает поднимающийся по лестнице офицер в форме СС, который говорит:

– Клодин Бошам?

Она замирает, всего на секунду, затем отвечает.

– Да.

Офицер запыхался, но он улыбается и говорит по-французски:

– Хорошо. Мадам Обер сказала мне, что вы здесь с ключом. Я тоже пришел осмотреть квартиру.

Она протягивает ему ключ, но он качает головой, говоря:

– Нет, пожалуйста. Сперва вы. Вы предполагаемый жилец. Я всего лишь собираюсь осмотреть некоторые вещи внутри. – Он жестом показывает на дверь, которую она открывает. Он заходит за ней следом.

Квартира полна света. Окна, тянущиеся от пола к потолку, смотрят на улицу, и солнечный свет падает на отполированный паркет, уложенный «елочкой». Мебель обита бледно-желтым гобеленом, а высокие потолки белые, с позолоченными декоративными углами. На стенах современные картины и зеркала, от которых солнечный свет пляшет по всей комнате.

– А, мадам Обер хорошо ее убрала, – говорит офицер. Она снял фуражку и обмахивается ею. Это грузный мужчина за сорок, с широким кожаным ремнем, обтягивающим серый мундир, и красным лицом. – Вам повезет здесь жить.

– Я всего лишь смотрю, – говорит Кристабель, отходя от него будто бы оценить вид из окна.

– Я всегда мечтал о квартире в Париже, – говорит он, устраивая фуражку на стуле, затем пересекает комнату, чтобы рассмотреть картину на стене. – Возможно, глупая мечта. – Он переходит ко второй картине, внимательно ее изучает, затем снимает со стены, чтобы положить на кофейный столик.

– Да, – говорит Кристабель, быстро переходя в соседнюю столовую, чувствуя стук деревянных подошв туфель в маленьких ударах, поднимающихся по ногам.

– Я даже начал искать. Посмотреть, нет ли чего, что я мог бы купить. – Она слышит, как он смеется себе под нос.

Кристабель обходит обеденный стол, затем возвращается в главную гостиную, где офицер СС изучает мраморное пресс-папье. Он уже собрал небольшую коллекцию предметов на туалетном столике. Несколько картин, несколько фарфоровых фигурок. Он поднимает глаза, когда она заходит.

– Я вам все же завидую. Такими темпами вы в Париже будете намного дольше меня.

Она кивает и идет в другой конец квартиры, где быстро проходит по ванной комнате и основной спальне, затем переходит в спальню поменьше, в которой находит две односпальные кровати. Должно быть, это была детская, думает она, поскольку на дверном косяке ряд карандашных черточек, отмечающих их рост.

Она снова идет мимо офицера, который рассматривает еще одну картину, и заходит в кухню в конце здания. Она механически открывает шкафы, когда что-то притягивает взгляд: набор тарелок с тем же узором с розами, что украшал кофейные чашки мадам Обер.

Она возвращается в гостиную и говорит:

– Мне нужно уходить. До комендантского часа осталось недолго.

Он поднимает глаза от картины.

– У кого-то здесь был очень хороший вкус.

Падающий из окна солнечный свет цепляется искрой за что-то на полу под туалетным столиком, и Кристабель наклоняется поднять это. Она находит пару детских очков с разбитой линзой. Офицер смотрит, как она кладет очки на кофейный столик возле картин, фигурок, пресс-папье.

– Что вы думаете о квартире? – говорит он, укладывая картину с другими. Сбоку у него пистолет в кобуре, замечает Кристабель.

– Не совсем то, что я искала, – говорит она.

– Где вы живете сейчас?

– На левом берегу.

– С семьей?

– Одна.

– Чем вы занимаетесь?

– Я студентка.

– Студентка в новой одежде, которая может позволить себе такую квартиру, – говорит он, и она чувствует, что сделала неправильный ход.

– У моей семьи есть деньги, унаследованные деньги, – говорит она и начинает идти к двери.

Он поднимает руку.

– Когда я прибыл, вы спускались с четвертого этажа. Почему?

– Я поднялась не на тот этаж.

– На ключе к этой квартире все четко написано.

– Я запуталась. Я плохо спала вчера ночью.

– Могу я посмотреть на ваши бумаги? – говорит он.

Она находит их в сумке и передает ему. Он внимательно их осматривает.

– Могу я посмотреть, что еще в вашей сумке? – говорит он, и она чувствует себя загнанной в тупик.

– Только книга и всякие мелочи, – говорит она, зная, что в сумке у нее блокнот, в котором она записала детали машин у бараков Клиньякур. Также там адрес ресторана, где она может оставлять сообщения Лизелотте.

– Вы не могли бы достать эти мелочи и выложить на стол, чтобы я их рассмотрел? – Его голос тихий, почти усталый, будто он говорил это множество раз.

Мозги Кристабель крутятся как кодирующая машина, лихорадочно пробегая по возможностям: он может посмотреть на ее блокнот, понять, о чем ее записи, и арестовать ее; он может посмотреть на ее блокнот, не понять, о чем ее записи, и освободить ее – но какой офицер СС, увидев непонятные записи, решит, что они не важны? Кроме того: адрес ресторана может привести его к Лизелотте. Кроме того: он знает ее вымышленное имя. Как бы она ни крутила его, мимо этого момента не пройти. Даже то, что она замерла сейчас, откладывая выполнение его просьбы, сводит на нет возможность безопасно покинуть квартиру. Каждая секунда бездействия инкриминирует.

– Вытряхните сумку, – говорит он.

– Конечно, – говорит она. Кодирующая машина со щелчком останавливается. Мимо не пройти. Даже если отправить его в нокаут, он все равно очнется и будет знать, как она выглядит.

Она пытается переместиться обратно в Шотландию, в тренировочную комнату с соломенной куклой и уроками о теле жертвы. Но комната, в которой она, кажется полной ее дыхания, полной его. Она может припомнить каждый шаг упражнения о том, как удавить со спины и перерезать горло, но он не стоит к ней спиной, и нож у нее не в руке, а в поясе. Бесстыдно думать о драке в этой полной света комнате, представлять, как нападаешь на человека, стоящего перед тобой так близко, что слышно четкое тиканье часов на его запястье, но она слишком много думает, и голос в голове говорит: Это твоя работа.

Она неловко вертит в руках сумку, роняет ее на пол и наклоняется поднять. Он тоже наклоняется, и она резко поднимается перед ним, ударяя в подбородок ладонью, выбивая из равновесия. Она хватает мраморное пресс-папье с кофейного столика и, морщась от удара до того даже, как он находит цель, с хрустом бьет его в нос, в рот. Он крутится, выплевывая кровь, но кричит и бросается на нее, с силой ударяет кулаком по голове.

Она отшатывается и видит, как он ругается на нее окровавленным ртом. Она не может позволить ему смотреть на нее. Она толкает к нему кофейный столик, и он падает на спину, вытаскивая из кобуры пистолет. Она кидается к нему через столик, с силой наступает на руку деревянным каблуком, отбрасывает ногой пистолет – кружась, он летит по полированному полу под кресло.

Он на четвереньках ползет за пистолетом, и она следом. Он яростно отмахивается, сильно попадает кулаком по груди, и она боком врезается в книжный шкаф, с грохотом обваливая на пол книжную лавину. Он добирается до кресла раньше ее и шарит под ним, она вытащила нож из пояса и забирается на его спину. Ее руки потеют, и она промазывает – лезвие без толку цепляется за толстую ткань его формы.

Он встает на дыбы, пытаясь сбросить ее со спины, орет грубый поток слюнявой брани, и это распаляет в ней внезапное бешенство, и она вонзает длинный нож так высоко и твердо в его ребра, как только может, захватывая левой рукой горло, чтобы натащить его глубже на него, как ее учили. Он издает высокий, ужасный звук, как животное, и обваливается на живот, ерзая под ней, и все еще тянется рукой под кресло, скребя ногтями к пистолету. Она обвилась вокруг него, удерживая нож между их тел, так что они крепко привязаны друг к другу.

Она слышит, как он говорит на задушенном, клокочущем немецком: Пожалуйста. Она слышит свой собственный приглушенный английский: Не надо. Она туже затягивает руку вокруг его горла, глубже загоняет нож. Он брыкается, пока они не сваливаются на бок, не отлепляясь друг от друга, как собаки, и она лежит под ним, прижимая к себе, не отрывая глаз от золоченого потолка, слушая, как в его горле хрипит дыхание, беззвучный, безъязычный звук, который он издает, мумммумумуму, чувствуя, как теплая моча просачивается сквозь форму, резкую вонь ее собственного пота, все те длинные минуты, которые нужны, чтобы его тело перестало дергаться в конвульсиях, чтобы его вес обмяк, а голова откинулась на нее как голова ребенка.

Теперь в тихой квартире слышно только ее собственное тяжелое дыхание, и это невыносимый звук. Она отчаянно скидывает его с себя. Отодвигается. Быстро поднимается на ноги и идет в кухню, трясясь на нетвердых ногах. Кислый вкус тошноты поднимается в горле, и она сглатывает ее, сплевывает в раковину. Она опустошена. Яростный гнев, что наполнял ее, исчез, оставляя только дрожащее отвращение.

Она хочет, больше всего на свете хочет уйти из этой квартиры, но она должна сделать что-то с телом. Машина в ее мозгах все еще медленно работает. Она выглядывает из кухонного окна на сад внизу: крутой обрыв черных стен разных зданий, неукрашенное пространство с коллекцией баков и горок мусора у их основания.

Она возвращается к лежащему на боку офицеру с торчащей из спины латунной рукояткой ножа, будто он заводная игрушка. Она чувствует дрожь ужаса. Она думает о бывшем полицейском в Шотландии, который рассказывал о том, как пользоваться ножом, в таких практичных терминах, будто это было что-то вроде охоты: что-то необходимое, что человек делал, а потом оставлял позади. Как она может оставить это позади? Он лежит перед ней: слюнявый и безжизненный. Свидетельство ее способности убивать.

Но скоро мадам Обер вернется. Кристабель должна быть методичной, как охотник. Она идет в ванную комнату, находит полотенце и возвращается с ним к немцу, чтобы подпихнуть под него. От перетаскивания его тела, от ощущения его веса ее снова начинает тошнить. Она кашляет, трясет головой.

Разобравшись с полотенцем, она вытаскивает нож – он медленно и тягуче выходит из тела, преследуемый цепочкой крови. Рана чуть кровоточит, пачкая габардиновый мундир, но не так сильно, как она боялась. Она глубоко вдыхает, затем стаскивает его сапоги, один за другим, упираясь ногой в его ногу, чтобы он не скользил по полу. Она расстегивает его мокрые брюки и стаскивает их. Его бледная плоть еще теплая. У него волосатые лодыжки, шрам на колене, дырка в носке.

Теперь она работает быстрее, расстегивая кожаный ремень, стаскивая мундир, рубашку, носки. Часы. Обручальное кольцо. Она двигает его как мягкий манекен – прохладный, влажный манекен – пока на нем не остается только белье. Она замирает на мгновение, затем быстро снимает и его, будто няня стаскивает плавки с мокрого ребенка на холодном пляже, смотря на окна.

Затем она за подмышки волочет его на кухню, шлепая босыми пятками по полу. Это трудная задача, он достаточно тяжел, чтобы тащить его, и она в раздражении пинает мебель, стирает пот с глаз.

Добравшись до кухни, она открывает окно так широко, как может, и тащит его к нему. Единственное, как она может перевалить его через подоконник, – это подлезть под него и подтолкнуть, поэтому она прислоняет его к стене, затем заползает под тело, чтобы поднять на плечах, будто неудобную ношу, кряхтя от усилий, глубоко вдавливая ладони в его живот, проталкивая его тело через щель, ударяя его трясущейся головой о раму, пока он наконец не переваливается и не падает, летит в гору мусора с грохочущим звоном. Она смотрит, как он падает. Голый труп, найденный у мусорных баков, может дать ей чуть больше времени, чем офицер СС, зарезанный в роскошной квартире.

Только тогда она замечает девочку, стоящую у окна здания напротив, прижавшую ладони к стеклу, не отрывающую глаз. Они смотрят друг на друга. Кристабель прижимает дрожащий палец к губам.

Она подталкивает себя. Заставляет вернуться в гостиную, где возвращает на место мебель, снова вешает картины. Мокрая форма немца все еще лежит на полу. Быстро обыскав квартиру, она находит под главной кроватью тщательно собранный чемодан. Она перекладывает его содержимое в прикроватную тумбочку, затем наполняет его одеждой и сапогами офицера. Кладет его пистолет и окровавленное пресс-папье. Затем она возвращается в гостиную и полотенцем вытирает пол, прежде чем затолкать в чемодан и его. Прежде чем уйти, она возвращается в кухню и смотрит на окно напротив, но девочки больше нет.

На улице яркий вечерний свет, и кричащие стрижи юркают между зданиями. Она тащит за собой чемодан к мадам Обер, и проталкивает ключ от квартиры через щель для писем. Она садится на велосипед и уезжает, чуть покачиваясь, потому что на руле неловко балансирует чемодан. Найденный в гардеробе пиджак скрывает окровавленное платье.

Антигона

Июль 1944

Следующим утром она встречается с Лизелоттой в тихом кафе неподалеку от Люксембургского сада и говорит ей, что нуждается в новом имени, новых документах, новой одежде и новом адресе. Клодин Бошам конец. Она была скомпрометирована.

– Что-то еще? – спрашивает Лизелотта, откусывая от круассана и тут же морщась. – Я не уверена, из чего это сделано, но точно не из муки.

– У меня есть чемодан, от которого необходимо избавиться, – говорит Кристабель, заказывая бренди. Они бок о бок сидят снаружи на ротанговых стульях за столиком с мраморной столешницей лицом к улице. Кристабель не снимает солнечных очков. На виске у нее большой синяк, который она попыталась прикрыть макияжем.

– Новая личность, чемодан, от которого необходимо избавиться, и бренди за завтраком. Вы были заняты, – говорит Лизелотта.

– Я была глупа. Пошла на ненужный риск.

– Я уверена, что ваша информация о бараках будет полезна, – говорит Лизелотта. – Я передам ее так быстро, как только смогу.

– Стоит жизни, как думаете?

Лизелотта отламывает кусочек от круассана и скармливает собачке под столом. Сегодня она в зеленом и белом, вычурных сережках и шляпке-таблетке с зеленой сеткой. Она говорит:

– Я могу найти вам одежду и жилье, но на документы понадобится больше времени. Мои контакты заняты печатью листовок для Сопротивления. – Она смотрит на Кристабель, не меняющую каменного выражения лица, и добавляет: – На прошлый День взятия Бастилии Сопротивление разбросало листовки в каждом театре Парижа, и все одновременно. Это было красиво. Очень театральный жест.

Кристабель ничего не говорит. Они какое-то время сидят в тишине, наблюдая за проходящими мимо людьми. Группа детей бегает в саду. Мужчина везет смеющуюся женщину на раме велосипеда. Лошадь тянет телегу с молоком.

Лизелотта говорит:

– Клодин Бошам придется все-таки выйти в люди. У нее сегодня билет на «Антигону». Как и у меня. По просьбе герра Шульте. Оставлен у дверей театра на наши имена.

Кристабель качает головой.

– Я не хочу идти в театр.

Лизелотта подзывает официанта, чтобы принес счет.

– Ну а я не хочу идти одна. Будьте готовы к шести. Я пришлю одежду. – Она поднимает сумочку, поворачивается к Кристабель. – Вы ожидали какой-то справедливости?

В Париже не осталось такси, поэтому Клодин Бошам и Лизелотта де Бриенн едут в театр в одном из занявших их место «велотакси» – экипажах на колесах вроде рикш, едва вмещающих двоих, которые тянут мужчины или женщины на велосипедах. У некоторых имеются крыши для защиты пассажиров от погоды, другими управляют пары, крутящие педали в тандеме, но их велотакси без крыши, и за рулем единственный мужчина в берете, рубашке и заправленных в носки мешковатых брюках, который с громыханием бодро везет их по улицам, подпрыгивая тонкими колесами по камням мостовой.

Странно ехать так быстро, будучи настолько близко к земле, что, протянув руку, можно было бы коснуться коленей прохожих. Не менее странно ехать в приспособлении, которое тянет человек, а не животное, но их велосипедист насвистывает, ветерок освежает, а Париж очарователен даже с низкого угла. Они катятся по улице на уровне тротуара, поглядывая на ножки столов и ножки стульев веранд кафе, скрещенные ноги посетителей, ноги в брюках, ноги в чулках, переплетенные ноги и бездомных кошек, что бродят между ними.

Пусть улицы пусты от машин, рестораны не так заняты, как обычно, а кинотеатры закрыты, но многие парижане, обычно уезжавшие летом на побережье, остаются в городе. Пусть нет еды, но можно найти компанию и эрзац-пиво, на дворе суббота, союзники в Нормандии, русские переносят сражения на немецкую землю, а театры все еще открыты.

– Расскажите мне о своем театре, – говорит Лизелотта, пока они едут на север. – У вас есть своя труппа? – Лизелотта одета в вечернее платье из тафты винного цвета с такой же накидкой. С шеи ниспадает лавина жемчуга, а в руках у нее золотой клатч, слишком маленький для собачки, которая осталась с метрдотелем в «Лукасе Картоне».

Кристабель, колонна черного атласа, качает головой.

– Ничего подобного. У нас были добровольцы. Актеры, взятые взаймы у местного любительского драматического общества. Мы находимся далеко за городом, поэтому выбор у нас несколько ограничен.

– У вас нет указателей? – говорит Лизелотта, пока экипаж грохочет через величественный бульвар Османа, где в витринах пышных универмагов позируют манекены.

– Указателей?

– Указателей, как в цирке. Сообщающих людям, где вы, – говорит Лизелотта, жестом указывая на одну из больших свастик, свисающих с ближайшего здания.

– Нет.

– У вас нет гастролирующих трупп?

Кристабель снова качает головой, разыскивая в вечерней сумочке сигареты.

– Только я, несколько друзей и все те, кого я могла принудить исполнять мои поручения.

Лизелотта хмурится.

– Принудить? Почему вы их принуждали? Они не хотели этим заниматься?

– Не так, как я.

– Тогда зачем их использовать? Вы должны найти тех, кто интересуется этим не меньше вас.

– Легче сказать, чем сделать.

– Как всегда. Вы заинтересованы?

– Конечно.

– Вы не обязаны интересоваться, – говорит Лизелотта, – но если не интересуетесь, то должны найти то, что именно вас увлечет. Это правило, которому я следую и в своих салонах. Мне все равно, в чем ваш интерес – теннис, архитектура или игра на фаготе, – главное, чтобы был.

– Я им правда интересуюсь, – говорит Кристабель.

– Извините, но из того, что я слышала, вы театральный режиссер, который предпочитает называться студенткой, который использует не горящих энтузиазмом актеров, который разочарован в собственных постановках, но не приглашает другие труппы и даже не поставит указатель.

– Это немного несправедливо, – говорит Кристабель.

– Несправедливо. Вы хотите творить? Создавать?

– Конечно.

– «Конечно» это не «да». – Лизелотта смотрит на Кристабель, на ее бледное лицо, на лоб с синяком. Кристабель отводит взгляд, закуривает.

Их водитель тяжко трудится, тащит их вверх по склону города через Пигаль, район художественных студий и ночных развлечений, где немецкие солдаты выстраиваются возле кабаре.

Через какое-то время Лизелотта говорит:

– В этом городе невозможно творить театр. Нет электричества. Нет света. Нет денег. Каждый сценарий должен быть одобрен немцами, Propagandastaffel, и писателям приходится вжиматься в невероятные рамки, чтобы их работу приняли. Если их спектакли все-таки оказываются на сцене, их будут ругать те, кто считает изменой ставить пьесы, их будут критиковать те, кто жаждет только политических очков. Это невозможно. И все же посмотрите, где мы.

Они прибыли на Монмартр, тесно заселенную деревеньку на холме на вершине Парижа, где Théâtre de l’Atelier в одиночестве стоит на мощеной площади в окружении тщедушных лип, зажатый с двух сторон многоквартирными домами и ресторанами. Это маленький театр, выкрашенный в белый, с тремя арками двойных дверей на первом этаже и тремя арками окон этажом выше, где есть балкон и бар, окруженный ждущими открытия дверей посетителями.

Водитель помогает им выбраться из велотакси и кивает на толпу.

– Сегодня толпа.

Лизелотта отвечает:

– Говорят, зрителей каждый день полный зал. Вы были на спектакле?

– В феврале, – говорит он. – Чуть не замерз до смерти.

– В феврале холодно, – говорит он, вкладывая ему в ладонь большие чаевые. – Спасибо, месье.

Лизелотта и Кристабель присоединяются к людям, заходящим в театр, и забирают свои билеты в кассе. В фойе знак с указателем на ближайшее бомбоубежище и указание театралам держаться в стороне от балконов на случай бомбежки, поэтому они идут к партеру.

Внутри театр темный, изогнутый, интимный. Красные кресла партера стоят близко к сцене, и между актерами и зрителями очень небольшая дистанция. В здании нет света, и персонал театра фонарями указывает гостям на их места. Лизелотта машет нескольким знакомым.

Кристабель замечает герра Шульте, и в животе поднимается тошнота от мысли, что она называла его имя мадам Обер, которая вскоре может передать эту информацию тем, кто расследует убийство офицера СС, и добавить описание высокой женщины, которая назвалась Клодин. Герр Шульте весело машет. Он в самом первом ряду, в вечернем наряде, вместе с несколькими другими похожими на немцев мужчинами. Лизелотта сообщает ей, что театр обязан оставлять некоторое количество мест для немцев на каждой постановке.

Вечер начинается с короткого спектакля под названием À Quoi Rêvent les Jeunes Filles[65] драматурга XIX века, и спектакль сразу же прерывается воем сирены воздушной тревоги. Зрители невозмутимо берут свои вещи и выходят обратно на площадь, не прерывая разговоров. Небо над городом персиковое, разрезанное длинными облаками заката, а на деревьях собираются воробьи. Кристабель замечает, что зрители разные: люди постарше в строгих нарядах рядом с молодыми людьми в рубашках и юбках. Группа последних стоит неподалеку, разделяя одну сигарету на пятерых.

Когда раздается сигнал отбоя, они заходят обратно досмотреть первую постановку. Отсутствие освещения на сцене каким-то образом приближает актеров, будто зрители наблюдают за репетицией, а не за спектаклем. Затем они ждут, пока поднимется занавес «Антигоны».

– Вам знаком сюжет? Это греческая трагедия, – говорит Лизелотта, щурящаяся на программку через пенсне.

– Знаю, – говорит Кристабель.

– Самое интересное в версии Ануя, – говорит Лизелотта, – в том, что никто не может прийти по ее поводу в согласие. Все критики ее обожают, но по разным причинам. Некоторые хвалят ее за то, что это пьеса Виши или фашистская пьеса, другие за то, что это пьеса Сопротивления или даже анархистская.

– Анархистская?

– Да. В ночь премьеры, когда упал занавес, в зале была кромешная тишина. Никто не мог поверить, что такую пьесу пропустили цензоры. Но что удивительней всего, немцы хотят посмотреть ее не меньше французов. Все уверены, что она обращается к ним.

На словах Лизелотты занавес поднимается над пустой затененной сценой, освещенной только колонной естественного света, падающего через окно верхнего света. Задняя стена похожа на драпированные занавеси, и актеры сидят на ступенях под ними. Женщины в черных платьях, мужчины в смокингах, некоторые в плащах и фетровых шляпах. Они играют в карты, болтают, будто только что вышли с вечеринки.

Один из них, мужчина в очках и бабочке, подходит к краю сцены. Он привычно улыбается зрителям и говорит:

– Voilà. Собравшиеся здесь люди вот-вот разыграют историю Антигоны. Главную роль играет худощавая девочка, что сидит там. Смотрит перед собой. Думает. Она думает, что вскоре станет Антигоной. Что внезапно перестанет быть худой темноволосой девочкой, чья семья не принимает ее всерьез, и одна восстанет против всех. Против Креонта, короля. Она думает, что умрет… – он замолкает и смотрит на ближайших к нему зрителей, – …хотя она еще молода и, как все прочие, предпочла бы жить.

Кристабель подается вперед.

Пьеса идет быстро. Она начинается с Антигоны, тайно пытающейся похоронить тело брата, который был убит в битве, но объявлен предателем. Ее арестовывают стражи и отводят к Креонту. Креонт говорит ей, что никто не выше закона и что кто-то должен управлять кораблем. Он говорит:

– Единственные, у кого осталось имя, это корабль и буря. Ты понимаешь?

Антигона отвечает:

– Я здесь не для того, чтобы понимать. Я здесь, чтобы сказать тебе «нет» и умереть.

На этих словах по зрителям прокатывается волна, коллективный вдох, редкие хлопки.

Креонт не сдается. Он хочет спасти Антигону. Он говорит ей, что сказать «нет» легко, что сказать «да» задача сложнее, что она требует закатать рукава и запачкаться. На это в аудитории кивки, согласное бормотание.

Но падающий из окна свет тускнеет, тьма в театре наползает на сцену, а Антигона отказывается от спасения. Оттуда механическая трагедия разворачивается сама по себе, и смерть идет за смертью, пока не падает занавес.

Мгновение тишины, а затем зрители встают и яростно аплодируют, крича браво, браво. Кристабель остается в кресле. Смотрит перед собой. Думает.

Она всю пьесу внимательно следила за Антигоной, следуя прямо по пятам – за Антигоной, которая рано поднимается, чтобы быть первой живой, Антигоной, которой кажется, что весь мир ждет, и раздраженной тем, что он ждет не ее. Кристабель следила за ней как человек, заметивший кого-то, кого будто бы знает. Но постановка Ануя повела ее сперва в одну сторону, затем в другую и оставила где-то посередине, считающей, что, хотя Антигона была права, она вела себя глупо, и, хотя Креонт был виноват, он не был однозначно неправ.

Она понимает, как жертвенность Антигоны должна привлекать парижан среди зрителей, но какая свобода есть у Антигоны? Ее единственное самостоятельное деяние ведет к ее смерти – за кулисами. Она защищает брата, затем удачно избавляется от себя, повесившись на собственном платье. Как в «Мере за меру» Шекспира непокорная сестра, которая защищает брата, удачно убирается в невероятный брак в конце пьесы. Что если, думает Кристабель, была версия, в которой они остались? Остались живыми. Остались собой.

Кристабель смотрит на Лизелотту, которая вместе с остальными зрителями хлопает актерам, которых теперь едва могут разглядеть. Она видит гордый профиль Лизелотты в полусвете, пышную массу жемчуга вокруг ее шеи.

Актеры покидают сцену, и снова появляется персонал театра с фонарями. Зрители движутся к выходам, спеша успеть на последний перед комендантским часом поезд метро. Следуя за Лизелоттой вдоль ряда кресел, Кристабель видит, как двое рабочих юркают на сцену, подобрать забытый реквизит: бутылку вина, игральные карты. Ее взгляд цепляется за того, что помельче, а затем падает занавес.

Снаружи театра один из уличных фонарей, что стоит на площади, с мерцанием вспыхнул. Он покрыт синей бумагой и сияет потусторонним, морским светом. Другие фонари не работают, только несколько коротких свечей горят в окнах ближайших ресторанов, где подметают официанты.

Велотакси Лизелотты вернулось, чтобы забрать ее домой. Кристабель говорит, что доберется сама, и смотрит, как Лизелотта исчезает в ночи в колеснице с мускульным приводом. Затем Кристабель обходит театр, выискивая служебный вход. Найдя его, она ждет в тенистых дверях здания напротив, следя за тем, как актеры выходят, обмениваются поцелуями, машут на прощанье, пока не выходит тот невысокий рабочий сцены в низко надвинутой шляпе и с поднятым воротником.

Она на расстоянии следует за ним по крутым мощеным улочкам Монмартра, останавливаясь только затянуть шнурки. Он заворачивает за угол, и она ускоряет шаг, но когда доходит, он уже исчез. Она осторожно продвигается вперед, оглядываясь по сторонам. Она на вершине, ветер дует, и она видит раскинувшийся под ногами темный город с тонкой виселицей Эйфелевой башни вдали. Затем она слышит шаги, и голос позади говорит:

– Ты думала, они меня ничему не научили, Криста?

Мы

Июль 1944

Она так возмущена, что не может его отпустить. Она крепко прижимает его к себе и обильно ругается на яростной смеси французского и английского. Он обнимает ее в ответ, повторяя:

– Знаю, знаю.

Она отталкивает его от себя.

– Где ты был? Дигби, где ты был?

– Здесь я Денис, – говорит он по-французски, – и нам нужно убраться с улиц, пока нас не арестовали. Сюда – у меня поблизости есть место.

Он ведет ее в маленькое бистро. Он открывает дверь сбоку здания и смотрит по сторонам, прежде чем провести ее внутрь. Она идет за ним следом в крошечную квартирку над рестораном. Внутри темно, все окна зашторены, но она видит мерцающий свет свечи в одной из комнат, и мужской голос спрашивает:

– Денис?

– Со мной гостья, – отвечает Дигби. Он кидает взгляд на Кристабель, затем заводит ее в комнату, говоря, – Жан-Марк, это Кристабель, моя сестра. Кристабель, это Жан-Марк.

Она видит молодого француза в очках, с кудрявыми каштановыми волосами, читающего в потрепанном кресле при свете свечи газету. Он одет в жилет и брюки, босые ноги скрещены перед ним. Он поднимается, когда она заходит, смотрит на Дигби:

– Твоя сестра.

– Я должен был знать, что она меня найдет, – с улыбкой говорит Дигби.

Жан-Марк спешно опускает газету и протягивает ладонь.

– Такая честь встретить вас, Кристабель. Я столько о вас слышал.

– Здесь я Клодин, – говорит она, твердо отвечая на дрожащее рукопожатие. – Что вы слышали?

– Только хорошее, – говорит он. – Могу я предложить вам выпить? Я бы предложил кофе, но газа так мало, что вскипятить воду требуется час.

– Я принесу вино, – говорит Дигби, уходя на кухню. – Криста, садись. Боже мой, нам столько надо обсудить. Не могу поверить, что ты тут.

Жан-Марк указывает на кресло рядом, и Кристабель присаживается на мгновенье, только чтобы обнаружить, что слишком взвинченна для вежливой беседы. Она встает и идет следом за Дигби на кухню, где он вытаскивает пробку из бутылки вина.

– Это всего лишь местное вино… – начинает он.

– Где ты был? – шепчет она. – Я была вне себя от беспокойства.

– Тебя кто-то послал найти меня? – говорит Дигби.

– Нет, я заметила тебя, потому что случайно была в зале, когда ты вышел на сцену.

– Это мое прикрытие, я там работаю, – говорит он.

Кристабель смотрит на него, пытаясь понять, что видит. Он Дигби, но не Дигби. Он выглядит совершенным французом. Темные волосы длиннее, зализаны назад, как у молодых парижан. Он одет в мешковатые брюки, перетянутые тонким кожаным поясом, полосатая рубашка распахнута у горла, рукава закатаны. Он не брился несколько дней, худой и загорелый, но карие глаза очень яркие. У нее страннейшее желание провести ладонями по его лицу, удостовериться, что он настоящий.

– Ты работаешь на Орг, – говорит она, – который прямо жаждет узнать, где ты. Я тоже работаю на них. Я была во Франции в прошлом году, выполняя свою миссию, и меня отозвали, чтобы допросить о твоем местонахождении.

– Вот как?

– Мне это не доставило удовольствия.

– Да, это вряд ли было весело. Расскажи мне все, чем ты занималась, Криста. – Дигби кладет ладонь на ее руку, добавляя: – Я так скучал по тебе. Мне нравится твое платье.

– К черту мое платье. Почему ты не связывался с Лондоном?

– Они на меня сердятся?

– Никто не знает, чем ты, черт возьми, занимался, Дигс. Я думала, тебя схватили нацисты. Я чуть с ума не сошла. – Ее голос кажется очень громким в маленькой кухне.

Он вдруг кажется озабоченным.

– Прости. Я не думал, что ты что-то об этом узнаешь. Отец в курсе? А Флосс?

– Только я.

– Что тебе сказали?

– Что твой округ раскрыли, но ты остался на свободе. Они подозревали, что ты скомпрометирован.

Он качает головой.

– Эта история намного сложнее. Они нас очень постыдно использовали.

– Кто?

– Лондон, – говорит он. – В прошлом году они все говорили нам, что высадка вот-вот случится. Мы пошли на огромные риски, чтобы все подготовить. Но это был обман.

– Обман?

– Трюк, который они разыграли для немцев, чтобы отвлечь их. Чтобы заставить их думать, что она случится в сентябре. Мы уверены, что они так поступили. Жан-Марк говорит, что нас использовали как приманку. – Он поворачивается достать бокалы для вина из ящика.

– Я уверена, что у них были свои причины, – говорит Кристабель.

– Я тоже уверен, и это те же причины, что и на все остальное, что они делают: их собственные интересы.

– Агентам на заданиях не все рассказывают.

Он яростно поворачивается к ней.

– Они солгали мне, и я поверил в эту ложь, и я убедил своих друзей поверить в эту ложь, и они рисковали своими жизнями ради меня, и большая их часть теперь в тюрьме или мертва. Потому что они поверили мне.

Она ничего не говорит.

– Что бы ты сделала в этой ситуации, Криста? Должен ли я вернуться в Лондон, к лжецам за столами, которые думают, что жизни наших союзников бросовые, или мне стоит остаться здесь и сражаться в войне, на которую я записался?

Когда она продолжает молчать, он наливает вино в бокалы, передает ей один. Он говорит:

– Я бы связался с тобой, если бы мог. Пойдем в другую комнату.

Жан-Марк привстает, когда они появляются. Кристабель возвращается к свободному креслу. Жан-Марк садится обратно. Дигби садится на ковер. В освещенной свечой комнате тишина, и в городе снаружи тоже. Кристабель смотрит на пол, размышляет о сказанном Дигби.

Жан-Марк поворачивается к ней.

– Как вы нашли Дениса?

– Я была в театре, – отвечает она.

– Ты пришла одна? – спрашивает Дигби.

– Я не буду рассказывать детали, – говорит Кристабель, устраиваясь в кресле. На ее теле синяки, и она не может найти удобную позу.

– Ты можешь говорить при Жане, – говорит Дигби. – Здесь нет секретов.

– Полагаю, что секреты здесь должны быть, – говорит она, потирая глаза. Она хотела бы поговорить с братом без свидетелей и хотела бы, чтобы он догадался, что она хочет этого. Она безгранично благодарна, что он еще жив, голова почти кружится от облегченья, но их внезапная встреча выбила ее из колеи, и она сбита с толку этой ситуацией. Она чувствует, что безопаснее всего идти по рабочей колее. Она говорит:

– Денис, ты останавливался в квартире, за которой присматривает мадам Обер? Возле Триумфальной арки.

Он смеется.

– О, так ты тоже ее нашла, да? Я отследил ее после того, как наш округ был разоблачен. Я жил там, пока Жан-Марк не нашел это место. Разве она не ужасна? Она у Жан-Марка в списке.

– Списке?

– Мы составляем список известных коллаборантов, – говорит Жан-Марк, – на послевоенное время.

– Кое-что случилось в этом доме, – говорит Кристабель, не глядя на них. – Офицер СС был убит. Будет разумно предположить, что, хотя немцы немного заняты, они будут искать возможных подозреваемых. Особенно тех, кто сообщил мадам Обер о своем английском происхождении.

– Я знал, что это рискованно, – говорит Дигби, корча рожу, – но это убедило ее позволить мне остаться.

– Тебе разумнее было бы не оставаться на месте, – говорит Жан-Марк.

– У меня есть контакт, который ищет мне жилье, – говорит Кристабель. – Ты можешь пожить со мной. Если хочешь.

Дигби кивает.

– Ладно. Мне нужно будет забрать кое-какие вещи в театре.

– Можем пойти завтра утром, – говорит Жан-Марк. – Ты должен забрать новые листовки.

– Мы писали манифест революции, чтобы распространить по Парижу, – говорит Дигби. – Жан, ты должен прочитать то, что написал вчера, Кристе. С части, которая начинается: «Преданные старейшинами». Я поищу нам еды.

Кристабель следит за Дигби, когда он уходит в кухню. В его движениях энергия. Нервозность, которую она заметила во время их последней встречи в Дорсете, будто пропала, или, вернее, сфокусировалась и теперь движет им, держит на плаву.

Жан-Марк поднимает с пола записную книжку, вежливо кашляет и зачитывает:

– «Преданные старейшинами, буржуазной псевдо-элитой, мы обнаружили себя вне закона в собственной стране. Мы сказали “нет” лжи, и мы братья потому, что сказали “нет”».

– Очень вдохновляет, – говорит Кристабель.

– Последняя строчка вдохновлена «Антигоной», – говорит Жан-Марк. – Вы видели, в программке ее описывают «сестрой всем нам, кто говорит “нет”»? Мы столько раз ее видели. И каждый раз она нас вдохновляет.

Дигби возвращается с пустыми руками.

– Не знаю, зачем пошел в кухню. Я знаю, что у нас нет еды. Расскажи, что с милой Флосс?

– Она в порядке. Вступила в Земледельческую армию.

– Великолепно! – восклицает Дигби.

Жан-Марк прикладывает палец к губам.

– Поздно.

– Криста, ты, должно быть, устала – я ужасный хозяин, – говорит Дигби. – Жан, мы можем разложить ей лежанку?

– Конечно, – говорит Жан-Марк, опуская свою записную книжку и выходя в соседнюю комнату.

– У нас не часто бывают гости, – радостно сообщает Дигби.

Кристабель вдруг чувствует себя на пределе душевных сил. Она устала, у нее все болит, она недовольна тем, что ее заставили слушать революционные речи, обижена неспособностью Дигби заметить ее недовольство, а теперь ее как ребенка укладывают в постель, и это злит ее, раздражает и, что ужасно, доводит почти до слез.

– Ты правда по мне скучал? – спрашивает она.

– Да. Почему ты спрашиваешь?

Она качает головой, не в силах ответить.

Он становится на колени рядом с ней, в широко распахнутых глазах озабоченность. Она снова качает головой, отводит взгляд, чувствуя, как наполняются слезами глаза. Он наклоняется вперед, обнимает ее.

– Что такое? Расскажи мне.

– Ты не знаешь, – выдавливает она, – каково это.

– Что ты имеешь в виду?

– Каждое утро ты просыпаешься, и есть миг, когда все в порядке. Доля секунды. Но затем ты вспоминаешь. Ты не знаешь, где они, не знаешь, живы они или мертвы, и это все, о чем ты, черт побери, можешь думать, каждый час каждого дня. Это чертова агония.

Он крепче обнимает ее, целует макушку.

– Теперь ты здесь. И я здесь. Ты всегда так сильно обо мне переживала.

– Я должна была, – говорит она, прислоняясь к нему. – Никто другой этим не займется.

– Так-то лучше, – говорит он. – Ты звучишь довольно обиженно, как в старые добрые.

Она смеется, вытирает нос рукавом.

– Кто такой Жан-Марк?

Дигби отодвигается и улыбается.

– Лидер Сопротивления, и преотличный. Мы планируем…

– Нет, я имею в виду – кто он тебе? Ты здесь из-за него?

Он снова смотрит на нее.

– Мы здесь потому, что это правильно. Почему ты спрашиваешь?

– Просто задумалась. Многие твои предложения начинаются со слова «мы».

– Разве это не хорошее начало? – говорит Дигби. – Мне нравится представлять себя частью «мы». Я имею в виду не только тех из нас, кто здесь, а всех тех, кто думает так же, как мы.

– Ты всегда хотел, чтобы все присоединялись к тебе, – говорит Кристабель, отмечая, что он не полностью ответил на ее вопрос. – Всегда сгонял людей участвовать в твоих играх. Помнишь, как убедил почтальона прочитать монолог леди Макбет?

Дигби улыбается и смотрит на записную книжку Жан-Марка, лежащую на полу.

– Криста, тебя не тошнит от необходимости всегда поступать по их указке? Это так шаблонно, так педантично. Мысль о том, чтобы победить в этой войне, только чтобы вернуться к тому, как все было устроено прежде, невыносима.

Жан-Марк зовет из соседней комнаты:

– Ты не мог бы помочь мне с пледами, Денис?

Кристабель смотрит, как Дигби уходит, допивает свое вино. Она слышит, как снаружи начинает идти дождь. Она думает о том, как они вдвоем сидели на крыше Чилкомба, когда были «я» и «я» поменьше, которые составляли «мы» – и это, кажется, уже не те «мы», частью которых он хочет быть.

Кристабель раздевается в комнате-коробке, в которой будет спать, осторожно забирается на раскладушку. Стены квартиры тонкие как бумага, и она слышит, как открываются ящики в соседней комнате, как тихо разговаривает с Жан-Марком Дигби, как они укладываются в кровать. Что-то в их теплом тоне и тихий смех Дигби говорят ей, что они очень близки. Что-то детское и капризное в ней подначивает выбраться из постели, прижать стакан к стене и послушать, о чем они говорят, но они перешли на шепот, и она их не расслышит, как бы ни старалась. Она натягивает одеяло на голову и лежит неподвижно, пока не засыпает.

Они уходят ранним утром. У Дигби сумка с одеждой, а у Жан-Марка пустой чемодан с пустым портфелем. Оба наполнятся в театре. Выходить на Монмартр из тесной квартиры, потягиваясь и зевая, все равно что выбираться из палатки, установленной высоко в горах. Солнце только поднимается над серыми крышами Парижа. Пока они спускаются по крутым мощеным улицам, первые его лучи вертко взбегают по узким канавам города им навстречу, поджигая золотом окна квартир.

– Так тихо, – говорит Кристабель, дойдя до площади с театром. Она по-прежнему в вечернем платье и туфлях с прошлой ночи, и не в первый раз мысленно ругает непрактичность женской одежды, ее ограниченное назначение.

– Город, населенный только птицами, – говорит Дигби, поднимая взгляд на деревья, где щебечут воробьи. – Представь, каково жить в таком городе.

Она смотрит на него, и сердце вдруг болезненно сжимается от понимания. Он всегда был полон надежд, был нездешним, мальчиком верхушек деревьев и света.

– Обычно пекари бы уже поднялись и занимались своими делами, но им нечего печь, – говорит Жан-Марк, отпирая служебный выход.

– Когда прибудут союзники, у нас снова будет хлеб, – говорит Дигби.

– С толстым слоем масла, – говорит Жан-Марк.

– Прекратите, у меня в животе бурчит, – говорит Кристабель, заходя за ними следом. Она оказывается рядом с кабинетом с ящичками для почты актеров и несколькими вянущими букетами. Жан-Марк запирает за ними дверь, и они идут по коридору, неоштукатуренные стены покрыты плакатами прежних постановок. Коридор закручивается по задней части здания, проходя мимо тесных гримерок, заваленных вешалками с костюмами и захламленными туалетными столиками.

Дигби забирает пустые чемоданы и уходит по узкой лестнице, бросив:

– Я постараюсь побыстрее.

– Встретимся на сцене, – говорит Жан-Марк, ведя Кристабель по лабиринту проходов, которые обрываются на краю сцены. Она впервые в закулисье театра. С того места, где они стоят, видны свисающие слои различных фонов, мягко покачивающиеся нарисованные сцены разных мест, многих измерений. Рядом сложносочиненный ряд веревок, тянущихся к крыше театра, как снасти на корабле. Она будто на краю чего-то церемониального, чего-то большего, чем она сама, будто ждет за занавесью аудиенции с императором.

Жан-Марк поворачивается к Кристабель.

– Отсюда удивительно смотреть постановки. – Голос у него уважительно приглушен, хотя в театре пусто. – Денис говорит мне, что в Англии эти места называют «крыльями», как у птицы.

– Да.

– Мне это нравится. Здесь усилие, понимаете, взмахи крыльев, поднимающих актеров.

Откуда-то снизу раздается шум. Затем мгновение спустя в середине сцены распахивается деревянная крышка люка, и из нее, как чертик из табакерки, появляется Дигби:

– «Если тени оплошали, то считайте, что вы спали, и что этот ряд картин был всего лишь сон один!»[66]

Его голос эхом разносится по театру, и Кристабель слышит в нем его отца – теплый повествовательный баритон Уиллоуби – будто в Дигби на краткий миг воплотилась старшая версия его самого. Не видя его долгое время, она теперь будто наблюдает разные его версии, некоторые знакомые, иные странные. Бывшего, настоящего и будущего Дигби.

– Я подам вещи, – говорит он, затем исчезает под сценой.

Жан-Марк выходит на середину, и Кристабель идет следом, поглядывая на ряды красных сидений. Как изобличительно быть здесь, даже без зрителей. Театр не кажется совсем пустым.

Дигби снова высовывается из люка. Заглянув в него, Кристабель видит, что он стоит на регулируемой деревянной платформе. Он подает кожаный портфель, теперь тяжелый.

– Что ты забираешь?

– В основном чернила и бумагу, – говорит Дигби. – Ты не поверишь, насколько они драгоценны.

– Они наше лучшее оружие, – добавляет Жан-Марк, – особенно учитывая, что Лондон не шлет нам пистолетов.

– Жан-Марк не перестает просить, но они его игнорируют, – говорит Дигби. – Все равно что писать моему отцу. Знаешь, что Перри мне сказал однажды? Он сказал, что они не хотят давать французам слишком много оружия, потому что те могут воспользоваться ими для хулиганства после войны. Будто мы здесь непослушные дети.

Кристабель думает о Перри, разливающем чай в кафе в «Фортнум и Мейсон», объясняющем, что войны ведутся, чтобы определить, что будет после. Любые мольбы от кого-то вроде Жан-Марка, что окажутся «на его столе», будут тут же выброшены.

– Ты что-то знаешь о нем? – говорит Дигби. – Об отце, в смысле.

Она качает головой.

– Денис, мы должны поторопиться, – говорит Жан-Марк. – Скоро придут уборщики.

– Мне нужно собрать чемодан. – Дигби исчезает под сценой.

Кристабель и Жан-Марк ждут вместе. Через какое-то время она вежливо спрашивает:

– Вы смогли держать театр открытым всю войну?

– Мы закрылись, когда нацисты только появились, – говорит он. – Когда открылись снова, мы были ограничены в том, что можем ставить. Ничего слишком патриотичного. Мифы, легенды, ностальгия. Все старые театральные призраки. Но зрители быстро вернулись.

Кристабель гадает, не ощущает ли она присутствие призраков на сцене. Роли, которые ждут, что их заполнят, снова оживят – как Антигона в начале постановки Ануя, которая ждет, что станет Антигоной.

Жан-Марк продолжает:

– Прошлая зима была для нас самой тяжелой, людям было так холодно, так голодно, но зрителей было больше, чем когда-либо.

– Почему?

– Ну для начала, в окружении других людей теплее, – он улыбается. – Но когда ты переживаешь трудности, когда чувствуешь себя одиноко, ты приходишь сюда и видишь других, что переживали трудности, – как Антигона.

– Видишь ее отвагу.

– Антигона умирает в одиночестве. Но мы рассказываем ее историю в театре. Здесь у нас все еще есть голоса.

– Даже если вы не говорите прямо.

– Говорить можно по-разному, – говорит он. – Помните ту строчку в «Антигоне» – «Ничто не истинно, кроме того, о чем мы молчим». Мы все понимаем, что это значит.

Кристабель оглядывает театральное пространство, свернутое клубком, будто ракушка с эхом моря. Она представляет зрителей, дрожащих в неотапливаемом театре, жмущихся к незнакомцам за теплом. Она думает о драматургах, пытающихся дотянуться до них сквозь затыкающие рот слои официозности. Затем она думает о собственных довоенных постановках, которые теперь кажутся своего рода бессмысленными пантомимами, пустым маскарадом.

– Полагаю, Дениса было непросто удержать от сцены, – говорит она.

Жан-Марк смеется.

– Так и было. Он хороший человек, ваш брат. Нам повезло, что он с нами. – Он замолкает на мгновение, затем добавляет: – Этот синяк на вашей голове. Он свежий, нет?

– Сильно заметно?

– Нет, я заметил, только когда мы были снаружи, но у нас есть театральный грим, который его скроет. Я поищу.

Снова появляется Дигби, поднимая сквозь люк холщовый чемодан, который забирает из его рук Жан-Марк.

– О чем беседуете?

– О театре, – говорит Кристабель. Она надеется, что Дигби не заметил синяк. Она не хочет говорить о той квартире с ним или с кем-либо еще.

Снаружи доносится шум приближающихся самолетов.

– Союзники могут быть всего в нескольких днях от нас, – говорит Дигби.

– Мой ленивый старик вылезет из кресла впервые с начала войны, нацепит на себя все свои ржавые медали, – говорит Жан-Марк.

– Не позволим старикам присвоить это, – говорит Дигби, улыбаясь им обоим.

Они вслушиваются в рев самолетов над головой, затем Кристабель говорит:

– У вас есть контакты во Френе, Жан-Марк?

Он кивает.

– Один мужчина, служащий здесь, работает в тюрьме столяром. Если вы вернетесь этим вечером, то сможете поговорить с ним во время представления.

– Мне нужно зайти в отель переодеться, – говорит она. – Денис может где-то остаться? Только на сегодня.

Жан-Марк улыбается.

– Неподалеку отсюда одна женщина с удовольствием пускает молодых мужчин. У нее идеальное прикрытие. Нервные мужчины заходят и выходят из ее дома в любое время. Она говорит немцам, что держит для них лучших девочек, но она лжет. Настоящая патриотка. Лучшие девочки только для французов.

– Она правда очаровательная женщина, – говорит Дигби.

– Звучит идеально, – отрывисто говорит Кристабель, поднимая портфель.

Тем же вечером Кристабель возвращается в театр де л’Ателье. Снаружи собираются толпы, но на этот раз она заходит через служебную дверь. За кулисами суматоха. Проходя мимо гримерок, она замечает полуодетых актеров, наносящих грим, с белыми от густой основы лицами, уже лишившихся себя, но еще не ставших своими персонажами. Они болтают, курят, поют. Она даже мельком видит Антигону в черном платье, наклонившуюся к зеркалу, чтобы нанести румяна под высокие скулы. Жан-Марк, ведущий ее через здание, оборачивается:

– Вы ее видели?

Кристабель кивает, против воли чувствуя волнение.

Чем ближе они к сцене, тем отчетливей она слышит шум, неразборчивый гомон, и понимает, что это заходят зрители. Она не знала, как это громко. Жан-Марк проводит ее по коридору, который пересекает кулисы, позволяя актерам перемещаться с одной стороны сцены к другой по время спектакля. Трепетно проходить там невидимой, зная, что зрители занимают места по другую сторону газового фона. Кристабель привыкла прятаться в коридорах и на площадках лестниц, во всех потайных местах дома, но здесь, в доме театра, жизнь течет по его тайным отделениям.

Жан-Марк приводит ее к местечку за кулисами, рядом со столом с реквизитом, откуда она может смотреть, если не будет мешать.

– Не переступайте за эту черту, иначе зрители увидят вас, – говорит он, указывая на выкрашенную на полу белую линию. – Актеры ждут здесь своей очереди. Я иногда нахожу здесь Дениса. Привычка вторая натура, non? Увидимся во время антракта.

Кристабель следит за происходящим с острым интересом. Рабочие передвигают декорации, двое актеров из первой пьесы шепотом обсуждают продовольственные карточки, держа в руках парики. Последний звонок разносится по сцене, крик эхом отзывается по лабиринту коридоров. Спереди замолкают болтающие зрители. Актеры завершают беседу, надевают парики. Рабочий тянет за толстую конопляную веревку, перебирает руками, и, когда открывается занавес, Кристабель слышит его протяжный вздох, несущийся по сцене. Один из актеров подходит к белой черте. Он поднимает лицо, чуть шевеля губами, а затем переступает черту и выходит на свет.

В антракте между первым и вторым спектаклями снова появляется Жан-Марк. Он указывает на лестницу, прикрученную к стене в задней части театра. Она ведет к подмостям, платформе, зависшей высоко над сценой, чтобы дать техникам доступ к освещению.

– Там, наверху, – говорит он, – если кто-то спросит, мы проверяем проводку.

Они взбираются по узкой лестнице в темноту, вслушиваясь в звуки запертого под далекой крышей над ними голубя, тихий клекот, шелест крыльев. Кинув взгляд вниз, Кристабель видит, что рабочие подготавливают сцену к началу «Антигоны».

Подмости маленькие и деревянные, ненадежно присоединенные к трубам, тянущимся вдоль стены. Они качаются и скрипят, когда Жан-Марк и Кристабель покидают безопасную лестницу и взбираются на них. Столяр уже сидит там – немолодой мужчина с сигаретой во рту, крутящий в руках отвертку. Он кивает Кристабель, пожимает руку Жан-Марку.

– Френе, – шепотом говорит Жан-Марк. – У нее есть вопросы.

– Я ищу двух человек, – говорит Кристабель. – Немцы, наверное, считают их британскими агентами. – Она называет имена прикрытия Софи и Антуана и кратко описывает их внешность.

– У женщины темные волосы? – говорит столяр.

– Да, – говорит Кристабель. – Она невысокая. Много улыбается. Она, наверное, даже в тюрьме популярна.

Он кивает.

– Я видел ее. Не его, но ее.

– Она жива?

– Думаю, да. – Он снимает кусочек табака с губы. – Не всегда хорошо иметь в тюрьме популярность. – Он переводит взгляд с Кристабель на Жан-Марка.

– Ты сможешь передать ей сообщение? – говорит Жан-Марк.

Столяр смотрит вниз на сцену, где актеры занимают места.

– Возможно, но я не могу обещать. Ее держат отдельно.

Кристабель смотрит на Жан-Марка.

– Сообщение стоит того?

Столяр мгновение колеблется, затем говорит:

– Если вы что-то хотите сказать подруге, скажите сейчас.

Что-то серьезное в его голосе наполняет Кристабель беспокойством. Она хватается за одну из веревок сбоку от подмостей.

Жан-Марк кладет руку ей на спину.

– Что вы хотите сказать?

– Я не знаю, что могу сказать, – говорит она.

– Мы должны поторопиться, – говорит столяр. – Они скоро начнут.

– Скажите, что вы с ней, – шепчет Жан-Марк.

– Но это не так, – отвечает она.

– Возможно, она захочет услышать это, пусть даже это не так, – говорит Жан-Марк. – Что еще она хотела бы услышать?

Кристабель слышит, как затихает театр. Она шепчет:

– Скажите, что я рядом.

Столяр кивает, прячет отвертку в карман, машет на лестницу.

– Что-нибудь еще?

– Скажите ей, что мы еще погуляем в Лондоне, – говорит Кристабель.

Кристабель уходит из театра до начала «Антигоны» и идет через город в летнем сумраке. Воздух теплый, неприятно теплый, и улицы пахнут выгребными ямами и несобранным мусором. Один день остался до конца июля, и Париж катится в пустыню августа без еды и с небольшим количеством воды. Все кончается. На жестяной стене вонючего писсуара Кристабель читает накорябанное граффити: Vive les Soviets![67]

Пересекая Рю-де-Риволи, она видит, как в штабной автомобиль немцев у одного из отелей загружают несколько женщин в серой нацистской форме. Они заполняют его странным набором предметов: коробкой папок, ящиком шампанского, швейной машинкой. Одна из них раздает пачки масла непонимающим прохожим, некоторые из которых остановились поглазеть. Проходя мимо, Кристабель чувствует запах дыма и поднимает глаза, чтобы увидеть, как горящий пепел, обрывки обугленной бумаги, сыплется с неба, как снег.

Остров

Август 1944

Когда Кристабель добирается до ресторана на встречу с Лизелоттой, та уже уходит.

– Если хочешь брать за камамбер почти тысячу франков, удостоверься, что твой персонал должным образом обслуживает посетителей, – громко говорит она, вручая Кристабель сумочку со своей собакой. – Подержите его, пока я привожу себя в порядок. – Она отвлекается, чтобы надеть перчатки и сдвинуть шляпу – ярко-красную геометрическую структуру – набок. – Вот. Идем.

Спускаясь по бульвару Сен-Жермен, Лизелотта забирает свою сумочку и говорит:

– Нельзя оставаться в разочаровывающих ресторанах, Клодин. Жизнь слишком коротка.

Она шарит под собачкой и достает связку ключей и конверт, которые передает Кристабель.

– Ключи от вашего нового дома. Адрес в конверте. Там же немного денег и новые документы. Квартира освободится этим вечером, когда мою свекровь оттуда удалят. Я буду иметь удовольствие проводить ее в Авиньон, где мы присоединимся к моему мужу.

– Вы уезжаете?

– Уезжаю. Моя свекровь возмущена неудобствами, созданными союзниками, я скучаю по мужу, и, что ж, те из нас, у кого есть немецкий акцент, вскоре потеряют популярность.

– Но вы работаете на американцев.

– Множество людей будет уверять, что работает на американцев. Я предпочла бы не участвовать в этом цирке. Вы не знаете, метро сегодня работает?

– Не думаю.

– Я прогуляюсь. Настала пора прощаться. – Лизелотта останавливается посреди тротуара и целует Кристабель в обе щеки, прежде чем вдруг протянуть руку в драгоценностях и положить Кристабель на щеку. Она кладет большой палец под подбородок Кристабель и вздергивает его выше. – Вот так, – говорит она. – Не опускайте. – Затем она разворачивается и деловито уходит по обрамленной деревьями улице, стуча по тротуару каблуками.

Кристабель смотрит, как Лизелотта удаляется, а затем заходит в ближайшую церковь, темное готическое здание со сводчатым потолком. Она садится на спрятанный за мраморной колонной деревянный стул для прихожан и аккуратно открывает конверт.

Внутри пачка наличных, которую она прячет под блузку, новые документы, согласно которым она работает театральным режиссером, и обернутая в записку брошка в форме лошади, которую часто носила Лизелотта. Несколько строк элегантным почерком – «Если не желаете ее, то продайте, но только за хорошую цену. Когда снова откроете театр, пригласите меня» – и адрес на острове Сен-Луи.

Возле нее появляется пожилой священник и вежливо спрашивает, может ли ей чем-то помочь.

– Я так не думаю, – говорит она, – но все равно спасибо.

Посреди Сены два острова в форме кита и его детеныша. К обоим тянутся мосты, и Кристабель идет по одному из них на меньший остров, остров Сен-Луи, где в узком переулке находит многоквартирный дом свекрови Лизелотты.

Вход – это огромные полукруглые двустворчатые двери, обложенные камнями, porte cochère[68] достаточно большие, чтобы прошла лошадь с экипажем. Один из ключей позволяет ей открыть вырезанную в большой двери дверь поменьше, которая ведет в холл мимо комнаты консьержа. Затем другой ключ отпирает дверь в главное здание, где наверх закручивается деревянная лестница с железными перилами. Воздух внутри холодный, траурный, усиливающий звук ее шагов.

Еще два ключа для двух тяжелых замков открывают дверь в квартиру четвертого этажа, которую пропитывает запах воска и бархата старых денег. Антикварные деревянные комоды. Колченогие стулья, обитые вышитой тканью. Спальня, утонувшая в рюшах. Высокие французские окна, portes-fenêtres, которые чуть дрожат, когда она их открывает. Квартира почти наверху здания, смотрит на покатые крыши острова и кремовые квартиры через дорогу. Высунувшись и выглянув направо, Кристабель может разглядеть тополя на берегах Сены.

Задняя часть квартиры выходит во внутренний двор, загроможденный задними фасадами других квартир. Многие дома в Париже кажутся такими: формальными спереди, сплетниками сзади, где окна кухонь смотрят на окна кухонь, раковины и кастрюли, воздуховоды и ссоры. Здесь нет электричества, нет света, и когда она поворачивает кран на кухне, он целую вечность реагирует, прежде чем сплюнуть ржавую воду. Если здание – тело, то это тело пожилое, полное кашля и клокотания.

И все же оно ей нравится. У нее никогда не было своего места. Прежде, приезжая в Европу, она останавливалась в скучных французских гостевых домах с мадемуазель Обер, или в австрийских пансионах во время катания на лыжах. В швейцарской школе для девушек ей приходилось делить общежитие с девушками, которые обсуждали только замужество, а несколько раз, останавливаясь в отелях, она читала в своей комнате, избегая общих зон. Даже в Чилкомбе она никогда не чувствовала себя как дома, скорее терпела. Она относит сумку в спальню. Кладет «Мадам Бовари» на прикроватный столик.

Идя на встречу с Дигби, пересекая ведущий с острова на большую землю мост, она будто шагает по качающемуся трапу, который ведет с корабля на стену пристани, с манерами и таинственностью бесстрашного путешественника.

Вместе они прячут чемоданы Дигби под полом квартиры, приподняв деревянный паркет, затем Кристабель тратит часть денег Лизелотты на жалкие остатки, которые может предложить ближайший магазин: чернослив, макароны, жесткий кусок сыра. В ящиках на кухне они находят несколько жестянок и три завядшие луковицы, пыльную бутылку бренди и несколько огарков свечей. В первый вечер они садятся за отполированный стол, распахнув высокие окна навстречу небу.

– За наш новый дом, – говорит Дигби, поднимая бокал.

– Кажется, эти макароны совсем не приготовились, – говорит Кристабель. – Я не знала, сколько их варить.

– Жан-Марк все время надо мной смеется, потому что я понятия не имею, как готовить. Я даже не знал, как включать плиту.

Она тычет в еду.

– Наверное, все равно стоит попробовать их съесть.

– Насчет Монмартра, – говорит Дигби через мгновение, – я думал, тебе это, наверное, было странно.

Она качает головой.

– Давай не будем.

– Я остался не из-за него, но он хороший человек, Криста.

– Он то же говорит о тебе.

– Правда? – Дигби смеется. – Что ж, тогда мы в согласии.

Она смотрит на него.

– Я рада. Просто увидеть тебя было шоком.

– Ты была сердита на меня.

– Вне себя от бешенства.

Он крутит бокал на столе.

– Знаю, со стороны должно казаться, что я все делаю неправильно, но это не так. Совсем наоборот. Я наконец делаю все как надо.

Дальний взрыв заставляет их обоих подпрыгнуть.

– Артиллерия, – говорит он. – Они подбираются ближе. Здесь есть радио? Сегодня ночью должны на час включить электричество.

Они обыскивают квартиру и находят радиоприемник в спальне. Они выносят его в столовую и пытаются настроить, крутя ручку.

– Тебе, должно быть, нравилось работать в театре, – говорит она под треск радио.

– Безумно, – говорит он. – Быть частью труппы все равно что быть частью семьи.

Кристабель чувствует легкую боль этого заявления так же, как далекий огонь артиллерии: приглушенно, тупо.

Он замечает ее выражение.

– Криста. Не в этом смысле. Я представлял тебя и Флосс здесь столько раз. Как вы приходите смотреть на меня на сцене.

Она чувствует, что тянет что-то за собой: пушечное ядро, неудобное и медленное. Она говорит, хотя и не хочет:

– Значит, нам пришлось бы приехать сюда посмотреть на тебя.

– Да, – мягко говорит он. – Пришлось бы.

Радио взрывается мелодиями быстрого джаза, затем звучит величественный французский с лондонского радио Би-Би-Си. Новостной диктор говорит дипломатическим языком человека, проинструктированного не делиться деталями, но ситуация кажется многообещающей. Союзники наступают, немцы отступают. Краткое упоминание ждущих дома британцев, и Кристабель думает о Флосси, и Бетти, и Джойс, и обо всех женщинах, оставшихся дома, в Чилкомб-Мелл. Они тоже слушают радио, замерев на кухне.

– Мы говорили с Тарасом о театрах в Париже, – говорит Дигби, подливая в бокалы. – Никогда не думал, что окажусь рабочим сцены в одном из них.

– Мы говорили с Тарасом о работе по зову сердца, – говорит Кристабель. – Какие мы были смешные. Со своими фантазиями.

– Ты не должна так говорить. – Он наклоняется вперед на стуле. – Знаешь, что я больше всего люблю в театре? Что целое здание полно людей, и оборудования, и сложных кусочков, которыми управляют крепкие мужчины, но вся его цель в воплощении фантазий. Разве это не удивительно?

– Наверное, – говорит она.

– Когда я там, я могу говорить с людьми о героях, о том, что значит игра, о чем пожелаю, и никто не смеется и не фыркает, и не говорит мне, что в жизни нужно заниматься чем-то более разумным. Я могу говорить с ними, как говорю с тобой.

Он достает из кармана пачку сигарет, находит недокуренную, прикуривает.

– Знаешь, в школе нас отговаривали от чтения художественных книг. Они конфисковали мой «Ветер в ивах». Я попросил новую, а отец подарил мне биту для крикета. Велел мне позабыть про сказки. Велел мне бросить сцену. Все, что мне нравилось, у меня забрали, и никто не мог толком объяснить почему.

Он выдыхает и продолжает:

– Полагаю, мама иногда мне сочувствовала. Она приходила ко мне в комнату ночью, немного выпив, с завернутым в салфетку волованом с креветками и говорила: «Я буду в первом ряду каждую ночь, дорогой. Ты станешь новым Оливье. Его так зовут? У него ужасно симпатичная жена». Она забывала обо всем на следующее утро.

Кристабель улыбается на идеальную пародию его матери, на то, как в его интерпретации Розалинда одновременно и та, какой была, и почему-то более приятная.

Он продолжает:

– Без тебя и Флосс я бы потерялся. Ты помогла мне не опустить руки, понимаешь, пока я не попал сюда. Но это не глупость. Не сон. Это возможно.

– Как ты можешь быть уверен?

– Потому что ты дала мне уверенность, – говорит он, протягивая через стол руку и накрывая ее ладонь своей. – Я все время говорю это Жану. Родители у меня несколько ущербные, но у меня был великолепный пример. Самая храбрая, самая уверенная сестра.

– Едва ли, – говорит она. – Я делала вещи, которыми не горжусь.

– Не говори так. Ты можешь все что угодно претворить в реальность. Ты наш бесстрашный лидер.

– Нет, Дигс. Я не была лидером, даже когда была частью округа. Я была курьером.

– Ты могла бы им стать. Я уверен, ты более чем достойна, чтобы управлять округом.

– Я вполне могла бы им быть, – говорит она, – но мы никогда не узнаем, потому что Орг не позволяет женщинам быть лидерами округов.

– Переходи на сторону французов. К черту Лондон. К черту их глупые правила.

– И скольких французов ты знаешь, которые рады были бы подчиняться приказам англичанки?

– Не думаю, что их это волновало бы. Если ты хороша, а я знаю, что ты будешь хороша, они даже не заметят, что ты женщина.

– В этом-то все дело, не так ли? Либо они замечают, что я женщина, и из-за этого я им не нужна, либо я должна надеяться, что они почему-то не заметят, что в любом случае довольно унизительно.

– Я думаю, ты это слишком усложняешь, – говорит он.

– Отнюдь. Так и есть. Единственная причина, по которой ты видишь тут сложность, это потому, что никогда не думал об этом.

– Постой, – говорит он, отпуская ее руку. – Я знаю, каково это – быть не как все. Мальчик, который сонеты предпочитает регби, не всегда легко проживает школу.

– Ты хотя бы был в школе, – говорит Кристабель, затем вздыхает. – Возможно, я несправедлива.

– Нет, прости. Не хочу обижаться. Продолжай.

– Забавно, но об этом мне говорить сложно, даже с тобой.

– Почему?

– Мне кажется, будто я ною, – говорит она. – Нельзя стенать о своей судьбе. Нужно быть благодарным, что тебя и вовсе заметили. Но так оно и работает, не так ли? У нас был инструктор, который сказал, что женщины идеальные радистки, потому что им нравится весь день сидеть дома. Высказалась ли я против? Нет, потому что не хотела показаться взбалмошной.

– Это понятно. Никому не хочется быть «не таким».

– То же касается и побега, чтобы вступить в Сопротивление. Они будут использовать меня в качестве примера, почему женщины не подходят для такого рода работы.

Дигби мотает головой, тушит сигарету.

– Я не верю в это. Я уверен, что меня не будут использовать в качестве примера, почему мужчин нельзя использовать на заданиях.

– Скорее всего нет, что только подтверждает мой аргумент. Хотя могли бы, узнай они о тебе и Жан-Марке.

– Это здесь ни при чем. Мои чувства к Лондону и мои чувства к Жану совершенно разные вещи.

– Я это знаю, Дигс. Чем ты занят в нерабочее время, так сказать, это твой выбор.

Он замолкает на мгновенье.

– Это не выбор, Криста. Это то, что я есть.

Она смотрит на него, и он продолжает:

– Я никогда не хотел этого на самом деле. Не думаю, что этого хотел и отец, как считаешь? Быть владельцем поместья.

– Подозреваю, что он это ненавидел, – говорит Кристабель. – Не уверена, что он когда-либо вернется в Чилкомб.

– А зачем? Зачем мы заставляем себя быть такими? Ради чего? – Дигби смеется. – Я думал, что я неудачник, потому что не похож на других. Какая же трата времени. Там для меня нет жизни, Криста. Той, которую я хочу.

– Что ж, я рада, что ты принял решение.

– Ты не кажешься радостной.

– Звучу язвительно, да?

– Да.

Она протягивает ладонь, и он вкладывает в нее пачку сигарет. Она достает крошащийся окурок и прикуривает его, осторожно придерживая длинными пальцами, когда вдыхает. Когда она снова заговаривает, ее голос звучит неуверенно:

– Полагаю, это просто оставляет меня в безвыходном положении. В смысле, я всегда знала, что ты отправишься в университет, но я полагала, что ты все же вернешься. Я думала, остальное будет не так важно, потому что у нас останется театр. Но теперь ты идешь в другом направлении, и я не знаю, что у меня осталось. Я никогда не представляла жизнь без тебя.

– Но ты всегда была такой упорной, Криста. Ты всегда найдешь выход.

– Выход куда? Я нигде не подхожу. Наверное, поэтому я и построила театр, не думаешь?

– Именно об этом и речь, – говорит Дигби. – Мы не подходим их рамкам.

Она передает ему остаток сигареты.

– Когда получишь Чилкомб в наследство, отдай его Флосс.

– Меня заставили написать завещание перед тем, как отправить во Францию, – говорит он. – Вы с ней получаете равные доли.

– Меня тоже заставили, но мне никому нечего оставлять.

Они оба смеются. Снаружи – грохот артиллерийского огня, затем вой сирены воздушной тревоги.

Дигби говорит:

– Я просто хочу сам выбирать свою жизнь. А ты?

– Я понятия не имею, какой она может быть, – отвечает она.

– Незнание – гораздо лучший вариант, – говорит он.

Они беседуют до поздней ночи и следующую ночь тоже. О семье, о театре, о войне. Днем Дигби уходит на встречу с коллегами из Сопротивления. В отсутствие Лизелотты у Кристабель нет линии связи с американцами, но Жан-Марк послал несколько человек на велосипедах из города навстречу войскам союзников, поэтому она решает подождать их отчетов по возвращении.

Город яркий от августовского солнца, но исход немцев набирает обороты: администрация уезжает на реквизированных гражданских автомобилях, военных грузовиках, нагруженных мебелью. Кристабель ходит по кафе и садится рядом с общественными телефонами, где слышит обрывки разговоров. Названия мест упоминаются возбужденным шепотом. Союзники добрались до Ножан-ле-Ротру! Они почти в Шартре! Она замечает пару солдат вермахта за соседним столиком и пытается представить, что они чувствуют. Официантка обслуживает их в презрительном молчании.

По вечерам они с Дигби возвращаются в квартиру на острове, чтобы готовить безнадежные ужины и собирать сигареты из остатков других сигарет. Ей нравится ставить кресло ближе к окну, смотреть на квартиры напротив, когда опускается вечер, на их окна, освещенные свечами, горящие, будто ячейки в сотах. Затем шторы задергиваются, чернота спускается на город, и остров Сен-Луи должен плыть сквозь тьму, как корабль по реке.

– Бодлер жил на этом острове, – говорит Дигби, который нашел книгу по истории Парижа на полке и перелистывает ее, лежа на диване, – и Шопен.

– Флосси любит Шопена, – говорит Кристабель, думая о сестре, сидящей за роялем и играющей круговые пьесы композитора, будто бросающей в воду камушки. Это кажется сценой из другого мира.

– Дигс, я много думала, – говорит она через какое-то время, – если я снова открою театр, я хочу все сделать по-другому. Посмотрев «Антигону», я задумалась, могу ли я взять пьесу, которую уже ставили, и рассказать ее по-другому.

– Продолжай, – говорит Дигби, опуская книгу.

– «Бурю», допустим.

– Как бы ты ее рассказала?

– Я бы сделала ее историей Калибана. Начала бы с его рождения. С его матери, ведьмы. Детям нравятся ведьмы.

– Ты бы сделала ее спектаклем для детей?

– Могла бы. Я могу представить ее как театр теней.

– Мать Калибана ведьма? – спрашивает он. – Я никогда его не играл.

– Возможно, это только слухи. Может, она вовсе не ведьма, – говорит она. – Можно сказать детям, что они услышат тайную историю, которую никогда не рассказывали.

– О, мне это нравится, – говорит Дигби. – Я бы сделал историю Ариэля. Когда я думаю о нем, то вижу его пламенем, движущейся энергией.

– Ариэля мог бы играть танцовщик. Танцовщик с огнем.

– Китовые кости вокруг него как клетка.

– Да. Идеально. Бренди больше нет?

– Позволь мне отправиться на поиски.

Иногда к ним заглядывает Жан-Марк. Кристабель теплеет к нему. В нем есть атмосфера готовности, сфокусированной преданности. Его прыгучие кудри, его искреннее лицо за очками. Дигби рассказывает ей, что Жан-Марку нравятся длинные прогулки по Пиренеям, и она может представить его так – с рюкзаком и в ботинках, тщательно оценивающего направления ветра. Она замечает и его беспокойство о Дигби, его настояния, чтобы Дигби ел, спал. Он горный проводник, думает она, а Дигби – высокие облака, что проходят над ним.

Бывают мгновения – они думают, что она не видит, – когда она замечает, как они смотрят друг на друга, иногда с глубиной, быть свидетельницей которой кажется почти вторжением, иногда с выражениями тихой эйфории; молитва и ответная молитва.

Иногда Жан-Марк приводит с собой других résistants, молодых мужчин и женщин, и она замечает их пронзительное товарищество, как они редко говорят, не положив руку кому-то на плечо. Это напоминает ей о ее команде в Шотландии, о том, как она скучает по ним.

– Почти все résistants уверены, что умрут, – говорит Дигби, лежа на диване однажды вечером. Они пьют сладкий как сироп персиковый ликер, найденный в задней части буфета. – Странно слышать их речи об этом, но они не несчастны.

– Нет, – говорит она, думая об Антигоне. – У них есть вера. – Хотя она также помнит, что Антигона потеряла веру в самом конце, когда мученическая смерть, которой она жаждала, стала суровым физическим трудом, который нужно было выполнить, будто заставить себя выйти в море.

Иногда по вечерам Дигби засыпает на диване. Кристабель не нужно смотреть на него, чтобы понять, что он спит, – ей знакомо то, как меняется его дыхание. Она сидит и наслаждается его сном, пока на улицах вдоль Сены немецкие танки выстраиваются под деревьями.

* * *

Однажды ночью она просыпается с пронзительным криком, борясь за вдох с темнотой, накрывшей лицо плотно, как тряпка, и Дигби влетает в ее комнату, говоря:

– Что случилось?

Она только может сказать, что ей приснился кошмар, такой, где не можешь дышать. Она не упоминает тело во сне, как оно лежало на ее груди, невероятный влажный вес, выдавливающий кислород из ее легких, его глаза, еще открытые и умоляющие ее.

Дигби приносит ей стакан воды. Он говорит ей, что в Северной Африке, в пустынных ночах иногда эхом носились крики солдат, видящих кошмары. Он тихо сидит с ней некоторое время, затем кладет сигарету и зажигалку на прикроватный столик и уходит, чтобы она снова заснула.

Однажды вечером в середине августа от Жан-Марка прибегает мальчик с посланием, что у того есть новости о Софи и Антуане. Больше тысячи заключенных вывели из Френе и посадили в автобусы. По слухам, среди них британские агенты, и их везут через Париж на железнодорожную станцию.

Кристабель слетает по лестнице, останавливаясь, только чтобы медленно пройти мимо пожилого консьержа, затем бежит к велосипеду. Яростно крутя педали, она несется через город, мимо хаотичных потоков немецких машин и грузовиков, которые будто размножились за ночь, как муравьи. Некоторые грузовики заполнены солдатами с пустыми глазами, возвращающимися с нормандского фронта, – покрытыми грязью сражений, по-прежнему сжимающими оружие.

Она замечает, что в кафе собираются толпы, и со скрипом останавливается у одного, узнать, в чем дело. Люди внутри столпились вокруг радиоприемника. Новости быстро долетают: союзники высадились на юге Франции, Сопротивление выступило в их поддержку, немцы отступают по всей стране. Здесь, в Париже, полиция объявила забастовку и марширует по улицам в одних рубашках.

– Свобода – наш путь! – кричит мужчина под согласный хор.

Продолжая путь, Кристабель слышит периодические звуки выстрелов с городских окраин. Она сперва направляется к Восточному вокзалу, потому что поезда на Германию отправляются оттуда. Достигнув станции, она бросает велосипед на землю и забегает внутрь, только чтобы встретить пустоту. Спешащая мимо женщина замечает отчаянное выражение Кристабель, хватает ее за руку и говорит:

– Заключенные? Я слышала, они в Пантене.

Женщина прыгает на заднее сиденье ждущего мотоцикла, который с ревом уносится. Пантен – другая станция, на северо-востоке города. Кристабель садится на велосипед и заставляет себя поставить ноги на педали, крутя их снова и снова.

Когда она добирается до Пантена, тяжело дыша и вымотавшись, то видит нелегкое противостояние. Поезд ждет на платформе, неподвижный под вечерним солнцем. Он состоит из длинной цепочки старомодных вагонов для скота, каждый из которых охраняет солдат СС с пулеметом.

На платформе неподалеку кучка нацистских офицеров, один из которых держит планшет, и большая толпа встревоженных женщин, напирающих на цепочку охранников, которые их постоянно отталкивают. Есть несколько представителей Красного Креста с повязками на руках, которые тоже идут вперед, только чтобы быть отброшенными.

Кристабель пробирается в толпу. Некоторые женщины держат в руках записки, некоторые – свертки с едой и бутылки с водой. Они умоляют охранников пропустить их к тем, кто в вагонах. Охранники игнорируют их. Жар столпившихся на платформе тел удушает. Кристабель опускает глаза и видит рядом с собой маленького мальчика, держащего мать за руку.

– Как давно вы здесь? – спрашивает она мать.

– С обеда, – говорит женщина. Ее губы очень плотно сжаты. Волосы на висках намокли от пота. Кристабель отходит, встает за мальчиком, чтобы защитить его от толкающейся толпы.

Иногда пропускают одну женщину, и она бежит по всей платформе, колотит в двери вагонов для скота, крича имя сына или дочери, мужа или отца. Ответный крик изнутри означает, что охранники ненадолго отопрут деревянные двери вагона и откроют их, чтобы можно было всунуть в чьи-то руки сверток. Когда двери открываются, ждущие на платформе мельком видят заключенных, стоящих внутри, туго набитых в вагоны. На это из толпы поднимаются крики – какофония имен – и ответно растет насилие охранников, которые отталкивают женщин, стреляют в воздух.

Возле ближайшего вагона Кристабель замечает девочку лет десяти, стоящую возле запертых на висячий замок дверей. Она одета в аккуратное платье, кардиган и отполированные туфли и держит себя очень стойко, как безразличный охранник, стоящий рядом. Девочка время от времени кидает взгляд на свою мать, молодую женщину с младенцем, умоляющую одного из представителей Красного Креста, но большую часть времени она смотрит наверх, на крошечную щель на самом верху вагона, закрытую металлической решеткой. Там Кристабель видит лицо мужчины, руки, вцепившиеся в прутья. Чтобы дотянуться до решетки, его, должно быть, подсадили внутри. Они с девочкой пристально смотрят друг на друга, хотя его руки на прутьях от усилий побелели.

Кристабель встает на цыпочки, чтобы вглядеться в нацистских офицеров, пытаясь понять, кто главный, к кому обратиться. Кажется, нет никакой логики в том, почему они пропускают некоторых женщин, только прихоть разных офицеров в разное время. Она спрашивает женщину рядом:

– Они кого-то выпускают из поезда?

– Я слышала, что они отпустят человека, если вы сможете доказать, что он болен. У меня есть записка от врача, – отвечает женщина, сжимая в ладони смятый листок бумаги.

Кристабель пытается выбраться вперед толпы, но другие женщины со злобой накидываются на нее, когда она пытается протиснуться мимо них.

Ее разум несется сквозь лабиринт всех возможных решений и раз за разом оказывается в тупике. Она думает о попытке доставить сообщение Жан-Марку, предложить какое-то вмешательство Сопротивления, блокаду пути дальше по железной дороге, но она не знает, где он и какой дорогой поедет поезд. Она также подозревает, что им не хватит людей, чтобы попытаться атаковать хорошо охраняемый поезд. Ей нечего передать Софи или Антуану. Ни еды, ни воды. Ее лучшая идея – попытаться подобраться поближе к офицерам и дать им взятку неприметной пачкой денег – отбрасывается, когда женщина перед ней пробует так сделать и уводится с платформы охранником.

Все попытки Кристабель докричаться до охранников оказываются бесполезны. Она пытается утверждать, что Софи беременна, что у Антуана инфекционное заболевание, но ей не отвечают. Она не может даже придумать причины оставаться здесь, но не может уйти. Проходят часы, и крики женщин становятся менее разборчивыми; они больше не кричат в надежде услышать ответ, они кричат потому, что больше не могут ничего делать.

Небо темнеет, и женщины от усталости наваливаются друг на друга, когда раздается внезапный лязг и шипение и с вызывающим тошноту рывком поезд медленно начинает двигаться. Крики женщин на платформе, приглушенные крики из вагонов. Толпа рвется вперед в панике, несколько женщин откалываются от группы, бегут вдоль медленно идущего поезда, несмотря на крики охранников вслед.

Кристабель ждет секунду, ожидая выстрелов, но, когда ничего не происходит, распрямляет плечи, грубо расталкивает толпу и тоже принимается бежать, поглядывая на эсэсовцев. Локомотив поезда уже покинул станцию, и первый вагон для скота тоже, но она удлиняет свой широкий шаг и достигает края платформы вовремя, чтобы заколотить по стенке второго.

– Софи! – кричит она. – Антуан, Софи!

Она видит руки на решетках, проталкивающие записочки. Она слышит, как некоторые внутри поют «Марсельезу». Она кричит, зовет Софи, Антуана. Проходит один вагон, затем другой. Она колотит по деревянным стенкам, кричит и ревет, уже лихорадочно, в бешенстве от того, что другие женщины на платформе перекрикивают ее. Когда мимо проходит предпоследний вагон, она слышит внутри шум, видит, как две худые руки вцепляются в решетку, видит бледное, изможденное лицо. Софи.

– Куда они везут нас? – спрашивает она слабым голосом.

– Я не в курсе, мы разузнаем, – говорит Кристабель. Поезд набирает ход, и Софи падает от решетки, когда ее вагон потряхивает на рельсах. Потом она появляется снова.

– Позаботься о моем мальчике, – говорит она. – Рассказывай ему только хорошее.

– Хорошо, хорошо, не говори так, – кричит Кристабель. Она на самом краю платформы и вынуждена остановиться, а поезд уходит без нее. – Не говори так! – кричит она вслед. Она видит, как машет маленькая ладонь сквозь решетку, слышит крики множества голосов, но не может разобрать их сообщения, а затем поезд свистит в гудок и покидает станцию, медленно преодолевая поворот.

Она слышит, что охранник СС отдает ей лающий приказ, пока она следит, как исчезает поезд. Она решает, что будет смотреть до самой последней секунды, даже если ее за это пристрелят. Она не сдвинется со своего места. Она выпрямляется, чтобы стоять ровно, когда ее пристрелят. Охранник снова кричит, и он ближе.

Затем она вспоминает про записки, брошенные из вагонов, лежащие на платформе у ее ног, и то крепкое и недвижимое в ней раскалывается. Она ругается, ругается и снова ругается, горячо сплевывая слова на пустые рельсы вслед исчезнувшему поезду, а затем поворачивается и поднимает руки, чтобы охранник знал, что она его слушается.

Позади него она видит, как толпа женщин рассыпается на безутешные кусочки. Одни бегут к выходу, другие опускаются на землю. Она поднимает столько записок, сколько может, затем быстро идет обратно на станцию, проходя мимо девочки в платье, по-прежнему ровно стоящей на краю платформы.

Вернувшись на остров, она взбегает по лестнице в квартиру, где дело идет полным ходом, несмотря на поздний час. Жан-Марк и Дигби сортируют в пачки плакаты, которые будут расклеены по стенам города добровольцами – группой подростков, ждущих у двери с сумками в руках.

– Поезд, – говорит она, тяжело дыша, – только что отъехал от Пантена. Он везет заключенных из Френе. Мы можем его остановить?

Жан-Марк поднимает на нее глаза.

– Мы можем попробовать передать сообщение американцам, но сейчас связь затруднена. – Затем он отворачивается и раздает быстрые инструкции мальчишкам, выдавая каждому стопку плакатов.

– А что насчет Красного Креста? – спрашивает она. – Можно попытаться через них?

– Можно попробовать, – говорит он. Он достает свою сумку и кладет руку ей на плечо. – Чем быстрее мы закончим эту войну, тем выше их шансы. – Он быстро целует Дигби в обе щеки и уходит в ночь вслед за мальчишками. Дигби следит за ним из окна.

– Куда они могут их отвезти? – говорит Кристабель. – Заключенных. Я не понимаю, что они с ними делают. Большинство немцев хочет сбежать как можно скорее, а не возиться с заключенными.

– Мы можем считать, что они проигрывают, но они так не думают, – говорит Дигби. – Не все. Они следуют приказам. Перевозят врагов Германии в лагеря.

– Лагеря? Лагеря военнопленных?

– У нас есть сообщения, которые дают предположение о том, что это не лагеря военнопленных, – говорит он. – Не в том смысле, в котором мы это понимаем. Давай надеяться, союзники первыми туда доберутся. Садись. Я найду тебе выпить.

Она обмякает в кресле в пропитанной потом одежде, впервые замечая, как болят ноги, ступни. Она сбрасывает туфли. Принимает бокал у Дигби. Он задувает свечи, чтобы они могли открыть шторы и впустить ночной воздух.

Они какое-то время сидят в тишине.

– Ты всегда можешь поговорить со мной, знаешь, – говорит голос в темноте. – О чем угодно.

– У нас в Чилкомбе теперь есть телефон, – отвечает она, – так что могу.

– Куда катится мир, – говорит он, и она слышит его улыбку.

Прямо перед комендантским часом они обходят остров, надеясь встретить кого-то, кто продаст им немного сигарет. Ступени ведут к мощеным дорожкам вдоль кромки воды, где они находят тех, кто хочет быть ближе к темной реке. Рыбаков. Пьяниц. Беглецов. Тех, кто может вымолить себе комнату на ночь, и тех, кто скользнет под поверхность воды до рассвета, оставив корабль плыть дальше без них, с длинными рядами удочек по бокам, гарпунами волочащихся следом.

Август

Август 1944

Август, Париж, 1944. Великолепная погода. Союзники приближаются с востока и юга. Послеобеденная стрельба на улицах, щелкающая в жаре как охота на куропаток. Кристабель едет по городу, по медленно кипящим на солнце улицам, развозя сообщения для Жан-Марка.

Она берет с собой записки с поезда в Пантене, передает их получателям, если может. Ей приходится открывать их, чтобы найти имена и адреса, но она старается не смотреть на содержимое. От немногих замеченных слов – прощай, моя любовь! поцелуй девочек! – кажется, что люди в поезде не рассчитывают вернуться оттуда, куда направляются. У нее болит сердце каждый раз, когда она об этом думает, представляя пылкого Антуана и неукротимую Софи, заключенных в клетки и спрятанных.

Каждые несколько кварталов она проезжает мимо группок парижан, строящих баррикады. Местные начали сваливать в кучи все, что могут найти: тележки для еды, дорожные знаки, старые кровати, лавки. В воздухе праздничная атмосфера, будто они складывают костры. Они даже вынимают булыжники из мостовых собственных улиц.

Большую часть таких действий контролируют молодые люди вроде Жан-Марка и его друзей с зализанными волосами и закатанными рукавами рубашек, как у гангстеров в кино, они крутят гранаты загорелыми пальцами. Нерегулярные части, в глазах детей уже бессмертные и облеченные почестями. Гражданская партизанская армия, которая материализовалась из теней, надев повязки с буквами FFI: Forces Françaises de L’Intérieur[69]. Плакаты ФВС обещают, что в битве за освобождение Парижа каждый получит гунна. Танки гуннов с грохотом занимают позиции, готовясь доказать их неправоту.

Некоторые дороги пусты – если не считать свистящих пуль, поскольку две стороны время от времени вяло перестреливаются, еще не решив окончательно вступить в бой. Другие забиты немцами, которые продолжают покидать город на пестрой смеси транспорта: некоторые весело пьяные, иные стреляя по прохожим. Парижане размахивают туалетными щетками вслед удаляющимся конвоям, свешивают сшитые дома французские флаги со своих балконов. В аккуратных садах солдаты с потемневшими от щетины лицами спят под статуями. В офисах дипломатов и чиновников круглые сутки ведутся резкие телефонные разговоры.

Это похоже на карнавал, со всем его весельем и опасностью. Ничего не происходило, а теперь может произойти все что угодно. Все кончается и одновременно начинается. Все, на что они надеялись.

Ранним утром. Перед рассветом. Дигби будит ее и манит к окну. Кристабель смотрит на город: на цинковые крыши, расцвеченные терракотовыми колпаками дымовых труб и клекочущими голубями; мягкое новое небо.

Опустив взгляд вниз, на узкую улицу, она видит топчущихся в дверях мужчин с нарукавными повязками и оружием. Один из них смотрит на часы. Другие постоянно выглядывают, смотрят на него. Наконец мужчина с часами кивает и бросается бегом. Его шаги эхом разносятся по улице с закрытыми ставнями. Другие бросаются следом. Больше и больше мужчин появляется из дверных проходов, как дети, покидающие дома, чтобы последовать за Гамельнским Крысоловом.

Когда она оборачивается, Дигби натягивает повязку ФВС поверх рукава. Он достал свой пистолет из-под пола и заправляет его за пояс брюк. Откидывает волосы с глаз и смотрит на нее.

– Я никогда не видела тебя с пистолетом, – говорит она.

– Я преизрядно настрелялся в армии, поэтому не должен оплошать, – говорит он. – Мы направляемся на остров Сите, чтобы захватить штаб полиции. Освобождение начинается сегодня.

– У тебя найдется для меня?

– Пистолет?

– Да, Дигс. Меня тоже готовили, знаешь ли. Я была лучшим стрелком в классе.

– Ты уверена?

Она упирает руки в бока.

– Думаешь, я вступила в Орг, чтобы сидеть в квартире?

– Нет, – сконфуженно говорит он. – Я просто не хочу, чтобы тебя ранили. Но смотри, как только я узнаю, что происходит, я с тобой свяжусь. Я пошлю кого-нибудь за тобой. С пистолетом.

– Уж постарайся, – говорит она.

Он крепко обнимает ее и улыбается.

– Пошлю. Обещаю. Мы можем сражаться бок о бок на баррикадах. – Затем он покидает квартиру. Она слышит, как он громко сбегает по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

– Постарайся не привлекать внимания, – говорит она пустой комнате.

Она ждет в квартире, пытаясь убить время, дочитав «Мадам Бовари», но главная героиня кажется даже более скованной, чем она, и это только добавляет ей нетерпения. Весь день раздаются дальние звуки стрельбы – как фейерверки. Иногда она подходит к окну, только чтобы увидеть, что люди в квартирах напротив тоже стоят у окон, сложив руки на груди. Улицы внизу пусты, хотя иногда кто-нибудь пробежит, будто за ним гонятся. Окинув взглядом город, она видит столбы дыма, поднимающиеся из дальних частей Парижа, но понятия не имеет, что они означают. Случайные, не поддающиеся чтению жесты.

К вечеру ожидание становится почти невыносимым. Затем она слышит тайный стук в дверь, который означает Жан-Марка. Она быстро впускает его. Он мокрый от пота, с огромной сумкой, но сияющий, ликующий.

– Мы захватили префектуру полиции, – говорит он, тяжело дыша, – но нам нужно подкрепление. Боеприпасы, вода.

– Денис нашел мне оружие? – говорит она.

Он вытаскивает пистолет из-за пояса.

– От Дениса. Люгер, снятый с тела немецкого офицера меньше часа назад.

Когда она берет его, рукоятка еще теплая от близости к животу Жан-Марка. На мгновение она представляет, что это тепло мертвого немца, и чувствует тошноту. Она глубоко вдыхает и фокусируется на оружии, лежащем на ее открытой ладони, на чувстве его веса. Она месяцами не держала в руках пистолета, но во время подготовки она никогда не спешила с тем, чтобы привыкнуть к нему, как предложила бы незнакомой собаке ладонь понюхать, дать шанс оценить ее.

Жан-Марк открывает сумку, в которой оказывается несколько коробок с патронами и груда пустых винных бутылок.

– Поможешь мне наполнить их?

Она засовывает пистолет за пояс и идет на кухню, где они с Дигби хранят воду в кастрюлях. Она переливает ее в бутылки, наполняя каждую, затыкая пробками, затем передавая Жан-Марку, чтобы сложил в мешок. Они прокладывают бутылки простынями, чтобы те не разбились, прежде чем он поднимает мешок, пошатываясь под его звенящим весом.

– Ты не сможешь донести это в одиночку, – говорит она. – Подожди, я найду еще одну сумку.

Она находит собственный рюкзак, и они разделяют патроны и воду на двоих.

– Готова? – говорит он, когда она забрасывает рюкзак за плечи.

– Готова, – говорит она.

Вместе они выходят на солнце и идут от острова Сен-Луи к мосту, который ведет к большему острову, Сите, где на открытой площади лицом к собору Парижской Богоматери стоит величественное здание префектуры полиции. Кристабель взяла Жан-Марка под руку, будто они пара.

– Если нас остановят, мы скажем, что наш дом повредили в сражении и мы идем к моим родителям, – шепчет она на ходу.

Добравшись до острова Сите, они на мгновение замирают под тенистым навесом пустого кафе. Улицы пустынны, но несколько résistants яростно несутся на велосипедах к сцене восстания. На шеях у них болтается оружие, а следом бежит фотограф с аппаратом в руке. Со стороны префектуры доносится громкое пение «Марсельезы». Почему они поют, думает она, когда битва еще не выиграна? Но трехцветные флаги уже расцветают на окнах, в вышине развевается красный, белый и синий.

Жан-Марк осторожно проводит ее по краю острова на место, с которого виден вдали другой мост, ведущий к нему. Он наполняется немцами: марширующие солдаты и бронированные автомобили, все направляются к префектуре. Ее сердце на мгновение сжимается от страха, что поющих résistants застанут врасплох, но она тут же видит вспышки защитной стрельбы из-за парапетов у реки, оглушающий треск пистолет-пулеметов «стэн», которыми вооружены бойцы ФВС, и бросающихся на землю немцев.

Они с Жан-Марком быстро проходят по проулку, который ведет к собору Парижской Богоматери. Они замедляются, достигнув конца улицы, затем осторожно выглядывают из-за последнего здания, осматривая площадь. Слева собор, стоящий за огромными валами мешков с песком, защищающих главные порталы, а справа префектура полиции.

Кристабель может разглядеть фигуры в окнах, длинные силуэты винтовок, целящихся вниз в немецкий танк, что стоит посреди площади, припавший к земле и неподвижный, будто жаба. Она слышит звук, с которым пули ударяются о металлическое тело танка, непрерывный ряд бесполезных звяков, а затем танк стреляет в ответ – оглушающий бум, и огромное облако дыма и пыли разносится от префектуры. Она слышит падающие камни, визг пожарной сирены, крики. В окнах пляшет пламя.

Жан-Марк начинает выходить на площадь, когда мимо на скорости проносится немецкий мотоциклист.

– Назад, – шипит он, и они спешно отступают в безопасность. Затем пытаются выйти снова, сгибаясь и держась одной стороны, где их закрывают высаженные деревья. Они перемещаются перебежками, теснясь в узком дверном проходе, когда из префектуры вырывается пистолетная очередь, и пули свистят мимо, преследуя немецкий бронированный автомобиль, который ненадолго появляется на дальнем конце площади, прежде чем исчезнуть с глаз.

С одного конца площади до другого расстояние меньше сотни ярдов, но Жан-Марку и Кристабель требуется двадцать минут, чтобы преодолеть его. Наконец они стоят лицом к префектуре, из окон которой валит дым. Осталось только пересечь дорогу, чтобы забежать в большую арку, которая ведет во двор. Жан-Марк останавливает Кристабель и говорит:

– Отсюда идем по одному. Я первый, затем прикрою.

Он поправляет мешок, достает из-за пояса пистолет и пускается бегом, держа его перед собой.

В это мгновение из-за угла с ревом вылетает немецкий грузовик. С переднего крыла свисает бешено стреляющий солдат. Жан-Марк вскрикивает и падает на землю, с грохотом роняя пистолет и сумку. Изнутри префектуры доносятся крики, тормоза грузовика визжат, когда он вихляет по площади. Пули рикошетят от зданий. Жан-Марк лежит посреди дороги, цепляясь за бок, а Кристабель все еще сидит на корточках за зданием, где он оставил ее.

Двое с носилками появляются из префектуры, размахивая белым флажком. Они начинают пробираться к Жан-Марку, но отбегают в укрытие, когда грузовик едет к ним задом на всей скорости. Немецкий солдат по-прежнему распластан по крылу и поливает все в округе огнем. По дороге несет густой дым. Жан-Марк пытается подняться. Он всего в пяти ярдах. Максимум в десяти. Она может добраться до него. Увести в безопасность.

Она несется к нему, слыша, как пули ударяются о железные фонари. Она падает на колени рядом с ним, накрывая его тело своим, и поворачивает пистолет на несущийся грузовик, стреляет раз, два в солдата на крыле, который соскальзывает на землю, затем прямо через боковое окно в водителя, заставляя грузовик отвернуть в дерево.

Совсем рядом свистят пули, выбивая искры из булыжников мостовой прямо у ног. Она привстает и оборачивается, вглядываясь сквозь дым, пытаясь разглядеть, откуда они идут. Кто-то бежит к ней, смотря вверх, и, достигнув ее, закручивает, прикрывает собой, стреляя вверх, и она понимает – слишком поздно, – что на крыше собора снайперы. Она видит темную тень на фоне неба, слышит треск винтовки, еще раз, а затем тишина, стайка голубей вдруг срывается в воздух.

Она, должно быть, ранена, думает она, раз Дигби так крепко ее держит.

– Я ранена? – спрашивает она. Он тяжело наваливается на нее, тащит на землю. Он кашляет, и это захлебывающийся влажный звук, и когда она кладет руки на его спину, чувствует мокрую насквозь рубашку. Она видит, как один из санитаров-носильщиков, мужчина в металлическом шлеме с нарисованным белым крестом, бежит к ним. Он хватает руки Кристабель и крепко прижимает к спине Дигби. Затем он поворачивается и подзывает женщину, которая бежит к ним с носилками. Сперва они уносят Жан-Марка, затем возвращаются за Дигби. От собора больше не стреляют, замечает она. Дигби, должно быть, попал в снайпера.

– Ты попал в него, – говорит она ему, когда его несут на трясущихся носилках. Он смотрит на нее и улыбается.

Одно из больших зданий на площади – госпиталь. Они перевели всех пациентов и персонал в подвал, чтобы защитить от ведущихся снаружи сражений. Света нет, и некоторые из медсестер вооружены фонарями. Около дюжины раненых – гражданских и бойцов ФВС – лежат на каталках в темных коридорах или на импровизированных постелях на полу, и еще больше приносят санитары, с трудом преодолевая крутую лестницу.

Жан-Марка укладывают на полу, и рядом с ним становится на колени медсестра. Он еще в сознании, стонет от боли. Кристабель отводят в сторону, отталкивают в угол, когда люди в медицинской форме собираются вокруг ее брата, которого уложили на металлическую каталку. Она видит, как дергаются его ноги. Затем доктор делает ему укол, и ноги замирают. Снаружи доносится звон колокола пожарной машины.

Они видит, что доктор кладет ладонь на руку Дигби. Затем он говорит что-то сестре, прежде чем начать уходить по коридору. Она быстро следует за ним, спрашивая:

– Доктор, с ним все будет в порядке?

Доктор оборачивается к ней. Это мужчина за шестьдесят, с седыми волосами и встревоженным выражением лица.

– Мы дали ему морфин, чтобы он чувствовал себя получше.

– Это хорошо, – говорит она.

– Но это все, что я могу сделать.

– Что вы хотите сказать?

– Мне ничего не оставили, – говорит он. – Простите. Мы найдем вам стул. – Он кладет ладонь ей на плечо, переходит к следующей койке.

Она идет за ним.

– Должно же быть что-то, что вы можете сделать.

– Пуля прошла сквозь легкие. Его единственным шансом была бы операция, но у меня нет ни оборудования, ни анестезии, ничего. Немцы все забрали с собой. – Снаружи доносится громкий грохот мощного взрыва, звон разбивающегося стекла в здании над ними. Весь медицинский персонал бросается на пол.

– Что ему нужно? – говорит Кристабель, подползая к доктору. – Я достану.

– Я бы на вашем месте остался с ним, – говорит он, осторожно поднимаясь на ноги. – Возможно, ему недолго осталось. Пожалуйста. Я должен работать.

Она встает и мгновение не двигается, затем возвращается к Дигби. Его глаза еще открыты, он дышит прерывистыми всхлипами и кашлем. Она почему-то чувствует вину, почти панику от того, что доктор сообщил ей, но не ему. Ей никогда не нравилось таить что-то от него. Она подходит к нему и убирает волосы с его лица. Он бледен. Лоб влажный от пота. Он узнает ее. Пытается заговорить, но выдавливает только ее имя, затем имя Жана.

– Жан в порядке, – говорит она, – за ним присматривают.

Она садится на деревянный стул, который сестра принесла к его койке. Она знает, что в фильмах ждущие у постели убеждают тех, кто в ней, не говорить, но она чувствует, что он должен говорить, обязан говорит.

Она говорит:

– Я не заметила снайпера. Прости меня.

Он качает головой, затем кашляет, и кашель полон густой крови. Он неловко сглатывает, хватает ртом воздух, и когда снова смотрит на нее, выглядит уже отдалившимся. Его веки прикрывают глаза.

– Никуда не уходи, Дигс, – говорит она, – я здесь. Я останусь с тобой.

Его глаза открываются на миг. Вот: знакомый взгляд.

– Никогда не сомневался, – выдавливает он, затем кашляет, вздрагивая всем телом. В брызгах слюны кровь. Его глаза закрываются, голова сваливается на грудь.

Она сидит в темном подвале, где сестры бегают взад-вперед, пока снаружи трещат пули, и следит за ним. Ей кажется, будто он уходит куда-то вглубь себя, вступить в сражение, в котором ей нет места. С того места, где она сидит, сражение кажется удивительно обыденным. Всего лишь человек сражается за дыхание, его грудь поднимается и опадает резкими движениями, маленькими урывками усилия. Она оглядывается по сторонам, чтобы разбить эту обыденность, чтобы найти какой-то реквизит. Это все, что у нее осталось.

Его глаза снова открываются на миг, смотрят на нее, затем закрываются. Дыхание замедляется. Она пригвождена к месту, поймана в двойной агонии, в одновременном желании, чтобы это закончилось и чтобы не кончалось никогда. Это невозможно, думает она, то, что происходит. Прямо за спиной, огромное, невозможное и невыносимое. Она не может смотреть.

(Но если посмотрит, то что увидит? Если сможет посмотреть своей потере в лицо, какую форму она примет? Какой цвет? Ярко-голубой. Небесно-голубой. Голубой как надежда. Любовь размером с небо. Какая яркая и какая яростная. Неистребимая. Представить, что ее нет, все равно что закричать. Он ее брат. Он кто-то, кого она силой желания заставила воплотиться. Он внутри нее и снаружи нее. Она взяла бы все, что у нее когда-либо было, и выбросила без сожалений, чтобы оказаться на этой каталке, чтобы бороться вместо него. Она бы отказалась даже от знакомства с ним, чтобы оградить его от…)

Она не будет думать эти слова. Не будет слов, означающих конец. Она не будет оглядываться и не будет смотреть на его рубашку, промокшую от крови, не будет думать о звуке, о неуклонных каплях, ударяющихся о бетонный пол. Она останется спокойной. Она останется с ним.

Она берет его за руку, переплетает их пальцы и произносит его имя. Она спрашивает, помнит ли он, как они забирались на крышу, и его губы дергаются. Она говорит, что, когда он был маленьким, она рассказывала ему истории, пока он не засыпал, и чувствует, как он в ответ слабо сжимает ее руку. Она рассказывает ему историю о девочке, которая хотела брата, и о брате, который пришел к ней, которого все так любили, и о театре, который они построили, и о приключениях, которые пережили, и продолжает рассказывать историю, даже когда она добирается до точки, где она сейчас, с братом прямо перед ней, с глубоко спящим братом, с красивым лицом и таким мирным, что она почти могла бы поверить в его сон, если бы не знала, что он уходит так далеко, что никогда не вернется, если бы не видела, что его грудь перестала подниматься и, значит, он…

Значит, он…

Но, возможно, история не закончится, если продолжить рассказывать ее. Возможно, если она продолжит держать его за руку и рассказывать, не будет конца. Она опускает голову на каталку возле его головы. Она открывает рот, чтобы продолжить историю, пусть даже не может выдавить и звука. Она остается рядом. Даже если приходит сестра и пытается накрыть его простыней, она остается рядом.

Появляется носильщик с карандашом и биркой в руках и говорит:

– Как его зовут?

– Денис, – говорит она, не двигаясь. – Он в Сопротивлении. Если попробуете надеть на него бирку, я вас убью.

Носильщик уходит. Сестра, которая вытирает пол неподалеку, подходит к койке и говорит:

– Денис. Герой Франции.

Кристабель кивает.

– Вам есть куда идти, милая? – говорит сестра. – У вас есть семья? – Это африканка средних лет, с черными волосами, спрятанными под белой шапочкой сестры, и темными глазами. Она кажется усталой, но ее голос спокойный, уважительный. Она говорит по-французски с легким акцентом.

– Нет, – отвечает Кристабель. – Он моя семья. Здесь мое место.

Сестра кажется задумчивой.

– Я слышала, вы не хотели, чтобы его накрыли.

Кристабель качает головой.

– Нет.

– Я понимаю, – говорит сестра. Она смотрит на Дигби, затем уходит. Через какое-то время она возвращается с кувшином и миской и несколькими полосками ткани. Она делает это спокойно и методично, переливает воду в миску. Она говорит:

– В моей семье принято обмывать мертвых, прежде чем их укрыть. Мы вместе подготавливаем их. – Она опускает полоску ткани в воду и передает ее Кристабель. – Возможно, вы мне с этим поможете.

Кристабель держит ткань, смотрит, как сестра мягко начинает смывать кровь с руки Дигби, осторожно поворачивает ее, чтобы дочиста вытереть ладонь, складки на ладони, его пальцы и между ними.

– У него красивые руки, – говорит сестра.

Кристабель отпускает ладонь, которую держит, и поднимает ее к сестре, чтобы она и ее обмыла. Затем она берет свою полоску ткани и медленно начинает смывать грязь с лица брата. Соль от пота на лбу. Полоску сажи на щеке.

Она смотрит, как сестра достает пару ножниц из кармана фартука и разрезает окровавленную рубашку Дигби, осторожно его приподнимая, чтобы вытянуть ее из-под тела. Кристабель поднимается, чтобы помочь, когда сестра накрывает раны на его спине бинтами. Затем они вместе обмывают его грудь и живот, его шею и руки. Это дело почему-то успокаивает.

Когда все окончено, сестра говорит:

– А теперь мы должны оставить его одного. Вы можете это сделать ради него? – В руке у нее белая простыня, которую она предлагает Кристабель.

Кристабель кивает.

– Могу, – говорит она, забирая простыню.

Когда Жан-Марк находит их поздней ночью, Кристабель сидит на бетонном полу подвала рядом с каталкой с накрытым саваном телом Дигби, по-прежнему держа брата за руку.

Что осталось

Сентябрь 1944

Когда Флосси видит мальчика с телеграфа в аккуратной кепочке, медленно едущего на велосипеде по подъездной дорожке, она сразу понимает, что случилось. Ей только нужно подождать, чтобы узнать, кто из них. Ей жалко мальчика, которого деревенские прозвали «Ангелом смерти», поэтому, когда он передает ей телеграмму, она вежливо благодарит. Он кажется смущенным.

Она относит листок бумаги вниз, на кухню, не глядя на него, и кладет лицевой стороной вниз на стол. Она так и сидит там, когда час спустя приходит мистер Брюэр. Ей кажется, будто среди дома оказалась бомба. Очень плоская бомба. Мистер Брюэр видит ее и тоже сразу понимает, что это.

– Вы хотите, чтобы я позвал Бетти? – говорит он.

– Нет, – говорит Флосси. – Скоро я ее прочитаю.

Он кивает.

– Мне оставить вас?

– Нет, останьтесь. Пожалуйста. – Она боится, что, прочитав, рассыплется так, что невозможно будет собрать. Она постукивает пальцами по столешнице. Она хотела бы, чтобы они были с ней и помогли пережить это. Любой из них, оба. – Я должна быть храброй, – говорит она и подтягивает к себе телеграмму. Такая хрупкая вещь. Затем она переворачивает ее, и слова беспорядочно выпрыгивают к ней, так что приходится моргнуть и прочитать снова.

Глубоко сожалеем.

Пал в бою.

Дигби.

Когда мистер Брюэр спрашивает, что там, кто-то отвечает, но это не Флосси, потому что ее там уже нет.

* * *

Горе забирает Флосси. Забирает ее на долгие дни. Крепко забирает, полностью запирает в себе, так что она не может быть уверена, что существует что-то, кроме рук, которыми она обнимает себя, комочек, в который она свернулась. Иногда ее сотрясают сухие всхлипы, но слез нет. Она маленькая и твердая, как панцирь улитки. Только пустая раковина, переносящая боль с места на место, скорчившаяся над ней, как скряга.

Так она проходит сквозь дни, или дни проходят мимо нее. Она не часто двигается. Она наблюдает, как в саду множатся сорняки, но кажется неспособной что-то с этим поделать. Она сидит на пляже, смотрит, как волны ударяются о него и отходят назад, оставляя пузырьки пены лопаться на гальке, исчезать в щелях, будто затухающие огоньки.

В таком отсутствующем состоянии она проводит больше полумесяца. За ней хвостом следует кот Тото, ложащийся рядом, когда обнаруживает ее свернувшейся в клубок на кровати. Бетти оставляет ей сэндвичи с солониной на прикроватном столике. Флосси игнорирует их, пока они не пропадают. Мистер Брюэр появляется рядом с листом бумаги и просьбой проверить формулировки некролога для газет, и она закрывает глаза и слепо кивает.

Однажды Флосси открывает глаза, чтобы обнаружить сидящую на кровати Моди с пачкой писем.

– Они все пришли, – говорит Моди. – Тебе стоит прочитать их. – Моди в форме пожарной дружины: темный комбинезон и резиновые сапоги.

Флосси качает головой.

– Нет, спасибо, Моди.

Моди вскрывает первое письмо и начинает читать вслух. Письмо от старого учителя английского Дигби, и в нем говорится о его энтузиазме, его воображении. Следующее от одноклассника в Шерборне, тот вспоминает о его доброте, о его глупостях, как однажды ночью он заставил всех одеться в наволочки.

– Наволочки? – говорит Флосси.

– Тут так написано, – подтверждает Моди, вскрывая следующее.

Оно от солдата, который служил с ним во Франции и вспоминает о том, как Дигби развлекал их монологами Шекспира. Одно от водителя танка, который был с ним в Северной Африке, пишет о его отваге. Каждое письмо будто показывает разные грани Дигби.

– Это от мисс Миртл, – говорит Моди.

– Ох, дай мне посмотреть, – говорит Флосси, садясь, чтобы взять из ее рук письмо.

Моди складывает остальные письма на кровать и встает.

Флосси поднимает на нее глаза.

– Почему ты здесь, Моди? Ты разве не нужна в Веймуте?

– Бетти мне позвонила. Сказала, что нужен кто-то, кто поднимет тебя с постели.

– У меня всегда были с этим трудности.

– Как и у твоего отца, – говорит Моди. – Я оставлю тебя до конца дня. А завтра мы тебя поднимем и вытолкаем из комнаты. Нет смысла обрастать тут плесенью. Для начала нужно ответить на все эти письма.

Отвечать на письма оказывается задачей не настолько обременительной, как сперва боялась Флосси, потому что она будто ведет беседу о брате и делится милыми историями, а это ей всегда нравилось. Она относит письма в деревню, чтобы отправить их, и это означает, что она одевается в нормальную одежду, и люди подходят поговорить с ней, сказать, как им жаль, и это тоже почему-то хорошо – похлопывания по руке, сочувствующие выражения. Она полагает, что многие из них кого-то потеряли и знают, каково это – быть настолько опустошенной грустью, что едва ли существуешь, чтобы кому-то приходилось напоминать, что надо расчесывать волосы, потому что ты забыла об их существовании.

Она возвращается в сад, в пространство меж костей, и обнаруживает, что там многое нужно сделать после того, как избавится от всех сорняков. Морковь, фасоль и молодой картофель готовы к сбору. Последняя малина тоже, а затем нужно обрезать ветви. Вал маленьких дел, которые требуют ее внимания, успокаивает.

Работая, она размышляет, что делать с урожаем. У Бетти есть рецепт печенья с малиной, который можно попробовать, если подкопить карточек на маргарин. Эти творческие мысли заставляют почувствовать, что если она и не возвращается к себе, то готовится встретиться с собой в ближайшее время.

Однажды в конце сентября она сидит на ступеньках крыльца коттеджа с романом с загнутыми уголками страниц и чашкой чая, когда рядом садится Кристабель, обнимает ее за плечи. Они склоняют головы друг к другу. Они сидят так, пока не начинается дождь, затем уходят в коттедж, где Флосси ставит чайник, моет несколько кружек. Кристабель обходит дом, будто напоминая себе о нем. Никто не говорит. Они хранят молчание, как люди после большой катастрофы, двигаясь сквозь то, что осталось. Их действия – нежные прикосновения археологов, осторожно смахивающих пыль.

Кристабель берет в руки книгу, которую читает Флосси, и смотрит на нее.

– Ты читала «Мадам Бовари»? Мне кажется, тебе бы понравилось.

– Не читала, – говорит Флосс. – Но эта очень хороша. Я всегда возвращаюсь к Джейн Остен, когда хочу почувствовать себя лучше. Она будто наводит порядок для меня.

Они относят чай на маленький столик в коттедже и садятся. Через какое-то время Кристабель говорит:

– Я была с ним. Когда это случилось.

– Ох, бедная, – говорит Флосси. – Ему было… ему было очень больно?

Кристабель качает головой.

– Ему дали морфий.

Флосси делает глубокий вдох.

– Я, наверное, расспрошу тебя о подробностях в другой раз, но не думаю, что могу это пережить сейчас, если ты не против.

Кристабель кивает, и они мгновение сидят, слушая, как дождь снаружи набирает силу, напор. Звук капель, ударяющих море, – хриплое шипение, как плюющееся со сковородки масло.

– Что ты делала во Франции? – спрашивает Флосси. – Ты делала того же рода вещи, что и Дигби? Секретную работу?

– Никому не говори, но да. Такого же рода вещи.

Флосси кивает, затем говорит:

– Так глупо, но я все думаю о том, что он разминулся со своим днем рожденья. Оно было всего несколько дней спустя. Ему исполнилось бы двадцать три.

– Ему бы понравилось провести день рожденья в Париже, – говорит Кристабель.

– О, он был бы в восторге, – восклицает Флосси и вздыхает. Через какое-то время она говорит, – что ты сделала, Криста? Потом?

– Я взяла в руки пистолет, – говорит Кристабель, и глаза у нее тяжелые и онемелые.

Кристабель рассказывает Флосси, как сражалась в Сопротивлении до прибытия союзников. Как сидела, скорчившись, за полосой мешков с песком, направив винтовку вдоль бульвара, существуя только в центре прицела. Как чисто и справедливо тогда было стрелять, и каждая отдача оружия в плечо была ударом, в котором она нуждалась. Как они с Жан-Марком были в толпах, что собрались на тротуарах, когда де Голль зашел в Париж, и как высокий генерал шагал по улицам, распахнув руки, будто могучий альбатрос. Как люди свисали с балконов, забирались на статуи, чтобы хоть мельком увидеть его. Как она казалась самой себе столпом молчания, соляным столпом, в исступленном городе шума.

Как она не хотела оставлять Жан-Марка, которого так терзала боль, что она не была уверена, что он не пустит себе пулю в лоб. Как она сидела с ним во время его бессонных агоний. Как их странное товарищество было выковано в беспробудном, молчаливом пьянстве, пока улицы снаружи ревели праздником. Как однажды ночью электричество вдруг включилось во всем Париже, зажигая одновременно каждую лампу, как радиоприемники закричали в квартирах по всему городу, и какой это был ужасный свет, прожектор, который показал им друг друга, морщащихся, скорчившихся на стульях, будто обнажив все скрытое.

Как однажды утром она проснулась, с похмелья и раздраженная, и отправилась плавать в Сене, позволила себе тонуть, пока не начали разрываться легкие, а когда всплыла, знала, что настало время возвращаться домой.

Она связалась с американской армией, которая добыла ей рабочий телефон, по которому она дозвонилась до Лондона, и как приятная девушка из ЖВС с мягким девонским акцентом пообещала найти ей место на следующем самолете до дома и несколько ночей в отеле для передышки, будто она бронировала отпуск, а не возвращалась с битвы. Она полетела домой в «Лайсандере» с двумя британскими десантниками, один из которых вез в руках огромную бутылку духов «Шанель». Оказалась в отеле в Бэйсуотере. Проспала целых двадцать четыре часа.

Тогда же она встретила Леона и использовала его тело как что-то, во что можно упасть, снова и снова, пока от нее не осталось ничего, кроме отметин, оставленных ею на нем и им на ней, но этого она Флосси не рассказывает. На кромке тех ночей было темное забвение, которое Леон мог позволить, но которое она не хочет носить с собой.

Вместо этого Кристабель рассказывает Флосси, как ей вернули ее старую гражданскую одежду – чистую и сложенную секретаршей в Орге, и как ее растянутые чулки хранили с бережностью реликвий, – после чего она села на поезд в сторону Дорсета, размышляя, что где-то в кабинетах Бейкер-стрит лежат и старые вещи Дигби, чистые, сложенные и ждущие.

– Я еще не ходила в его комнату, – говорит Флосси.

– Не думаю, что когда-либо смогу зайти на чердак, – говорит Кристабель. – Нам, возможно, придется весь дом сжечь. Может, даже, сэкономим этим денег.

– Вообще-то у нас с Биллом в этом отношении есть кое-какие мысли. Мы делали инвестиции в недвижимость и планируем разместить рекламу, пригласить гостей с деньгами. Уверена, ты никогда не представляла меня работающей женщиной.

– Я однажды встретила мужчину, который сказал мне, что война позволяет нам подняться там, где в другое время было бы невозможно. Хотя я думаю, что ты поднялась бы все равно, Флосс.

– Как тесто, – весело говорит Флосси.

Они вместе смеются, и Кристабель чувствует, что тяжесть внутри чуть сместилась.

– Криста, я размышляла о том, чтобы вернуться в Земледельческую армию, – говорит Флосси. – Чтобы чем-то заняться.

– Хорошая идея. Я, может быть, поеду в Лондон. Поживу у Миртл. Или у Леона, если он в городе.

– Ты бы пожила у Леона? Вы с ним что…?

– Нет. Нет, нет.

Флосси приподнимает брови.

– Звучит как одно из тех «нет».

– Каких «нет»?

– Тех, которые в одиночестве не чувствуют себя уверенно и потому нуждаются в парочке друзей.

– Нет.

– Еще один дружочек.

– Прекрати.

Флосси улыбается и говорит:

– Меня не касается, что ты делаешь, Криста. Но я знаю, что такие вещи не всегда просты.

Они еще один миг смотрят друг на друга с нежностью и интересом, затем Флосси говорит:

– Если мы уедем, Бетти и Билл могут отдохнуть. Их сын в госпитале в Плимуте. Я знаю, что они хотели бы навестить его.

– Да, – говорит Кристабель. – Давай ненадолго закроем это место.

Кристабель едет обратно в Лондон. Она берет с собой книгу, планируя насладиться поездкой на поезде без тревоги, но не читает, а просто сидит, глядя из окна, как мимо проносится Англия: грязные поля и каменные коттеджи, леса, где листья начинают менять цвет.

В Винчестере на поезд садятся две женщины в дорогих пальто и шляпках. Они не здороваются, заходя в купе. Вместо этого они занимают места и продолжают беседу, которая, кажется, ведется уже давно.

– Я так и сказала Хью, что они не могут ожидать, что мы еще одну зиму вытерпим без центрального отопления, – говорит первая, накрепко защелкивая застежку сумки.

– Я беспокоюсь, что мы потеряли себя, – отвечает вторая. – Мы все чем-то жертвовали с полной готовностью, но в какой-то момент жизнь должна вернуться к норме.

– Именно что, – говорит первая. – Нам что, нужно дождаться, пока не освободят каждый хутор в Европе, прежде чем сможем заправить баки в машине?

Они смеются, затем одна поворачивается к Кристабель и говорит:

– Уверена, вы согласны. Должно быть, ужасно быть молодой в такие скучные, экономные времена.

От того, как они изучают ее, Кристабель понимает, что они не могут сообразить, кто она. Потрепанные туфли для ходьбы, да, но хорошего качества. Приличная юбка и жакет, но иностранная на вид блузка. Сильный профиль, но загорелый, как у рабочего, и занятное безразличие в том, как ее длинное тело расположено на сиденье. Никакой сумочки.

Оглядывая ее, они оправляют собственную одежду – драпированный кашемировый шарф, меховую накидку – будто запахивают халаты. Выпрямленные спины и тугие пучки седых волос придают их облику что-то судебное. Они считают, что вправе инспектировать ее, и она знает, что они видят. Она, в конце концов, их породы. Или была.

С Парижа ей казалось, что то, чем когда-то была Кристабель, ушло. Каждая часть ее, ее сердце и ее кости, от кончиков ушей до кончиков пальцев на ногах, раскрошилась. Она развалилась, как меловой утес рушится в море. Она не то, чем была. Она пространство, где когда-то что-то стояло, груда камней и пыли, ждущих, когда их перестроят.

Кристабель говорит:

– Я не согласна.

– Отчего же? – говорит первая женщина, смотря на нее с высоты своего носа, будто в низ лестницы.

Кристабель слышит приглушенные яростные крики себя прежней, отчаянно желающей уведомить этих женщин, что они ничего не знают о жертвах. Но прежняя Кристабель похоронена, а она устала. Она не во всех битвах может сражаться.

Эти женщины – часть ее мертвой жизни, для нее они призраки. Она позволит им пройти сквозь себя, как проходит поезд сквозь Англию, мелькающую на периферии зрения: маленькие домики, маленькие поля, маленькие домики, маленькие поля. Она смотрит на женщин, пока они не отводят глаза, затем отворачивается к окну.

Кристабель возвращается на Бейкер-стрит. Здание так же плохо освещено и так же полно сквозняков, как и прежде. Не такое многолюдное, многие кабинеты пусты: только время от времени трещит телетайп из сигнальной комнаты, и курьеры время от времени толкают скрипящие тележки по пустому коридору. В итоге она находит Джоан, свою старую руководительницу, упаковывающую вещи в картонную коробку.

Джоан ее крепко обнимает.

– Приятно снова видеть тебя. Как все прошло?

Кристабель замолкает.

– Не знаю, как это описать коротко.

– Да, полагаю, многое нужно осмыслить.

Кристабель кивает на коробку.

– Куда держишь путь?

– Перевелась в Министерство иностранных дел. Здесь мне немного осталось работы.

– Удачи, – говорит Кристабель, а затем: – Джоан, я все хотела узнать, не известно ли чего от Софи Лерей. Я знаю, что ее схватили, а затем увезли на поезде.

– Мы надеялись найти наших людей в тюрьмах, когда доберемся до Парижа, но все их вычистили. Мы полагаем, что немцы держат ценных заключенных в качестве заложников.

– Ты дашь мне знать, если что-то узнаешь?

– Конечно, – говорит Джоан. – И тебе удачи, Жильберта.

– Кристабель, – говорит Кристабель, протягивая руку.

Кристабель идет обратно по коридору к лестнице, ведущей к выходу из здания, когда через открытую дверь кабинета видит знакомую фигуру. Полковник Перегрин Дрейк откинулся на стуле, положив шляпу на стол, и смеется над чем-то, что сказал кто-то по другую сторону стола. Он чувствует ее взгляд и поднимает на нее глаза.

– Кристабель.

– Привет, – говорит она. – Как дела? Я не знала, что ты здесь.

– Я заглядываю, – говорит он, затем встает и приближается к ней, кладет ладонь на ее руку. – Я очень расстроился, узнав о Дигби. Я надеялся, что он выживет.

– Как и я, – говорит она.

– Но ты вернулась, – говорит он, – и я уверен, твоя семья крайне благодарна.

– Я не видела дядю Уиллоуби больше года, – говорит она. – Я не уверена, что он в курсе происходящего.

Перри вежливо пропускает это, затем поворачивается к человеку по другую сторону стола и говорит:

– Кристабель Сигрейв. Одна из девушек Организации. Была во Франции.

Кристабель не надо заходить в комнату, чтобы знать, какой человек сидит там. Бригадир или генерал. Жесткие усы. Покрыт медалями. Чувство, будто он над чем-то сгорбился, защищая это, и злится, что его прервали в процессе защиты. Она все равно заходит и отдает честь, жест, который кажется неловким в гражданской одежде.

– Сэр.

Он бригадир.

– Хорошо, что вы вернулись, – говорит он.

Перри говорит:

– Но почему ты тут, Кристабель? Ты должна быть дома. Ты по нему, должно быть, ужасно скучала.

– Я пытаюсь выяснить, не известно ли что-то о девушке, с которой я проходила подготовку. Ее схватили.

Перри кивает.

– Мы все хотим больше узнать о пропавших. Сложность, с которой мы столкнулись, в том, что, если мы распространим информацию о женщинах-агентах в попытке найти их, мы признаем, что они были там.

– Они были там, – говорит она.

– Неофициально, – отвечает он.

– Мы делаем все, что можем, – говорит бригадир.

Пустые дома

Сентябрь 1944

Звонит телефон, и его пронзительный зов эхом разносится по Чилкомбу, но нет никого, кто ответил бы на него. Дом пуст. Только чик и тыньк водяных труб. Нестройный хор незаведенных часов.

Непрочтенная почта собирается грудой за дверью. Рекламки и открытки с соболезнованиями. Письма от военного капеллана, путешествующего по Европе.

Коробка пластинок ждет у пыльного граммофона. Страдающие от жажды пальмы в кадках жмутся к немытым окнам. Тяжелые книжки в кабинете говорят только меж собой, если говорят вовсе. Пылинки предпринимают опасные перелеты через пустое пространство.

В других долинах и деревнях, в других домах примерно то же. Поместья не по средствам, стоят голые, без наследников. Пустые мавзолеи.

Пылинки приземляются на величественных каминных полках, где покрытый паутиной мрамор окружает заключенный внутри узор: плотно собранные окаменелости пресноводных улиток, которые пробирались по галечному дну ручьев, пока время, вес и деньги не принесли их сюда, сдавленных и неподвижных, отвердевшими структурами, так тщательно отполированными, что легко позабыть, что когда-то они были чем-то другим.

Форма

Октябрь 1944

Дверь кухни от дождя так раздулась и стала такой неподвижной, что Кристабель приходится навалиться плечом, чтобы ее распахнуть. Внутри мрачно и темно. Из крана капает в пустую раковину. Флосси заходит следом, восклицает:

– Боже, да тут холодина!

– Здесь отвратительно пахнет, – говорит Кристабель.

– Боюсь, Тото опять прятал мертвую добычу, – говорит Флосси.

Бетти хлопотливо проходит мимо них, целеустремленно направляясь к чайнику.

– Чашка чая поможет.

Билл следующий, а за ним Моди и кот Тото, чей хвост радостно подрагивает от возвращения людской компании.

– Я нашел в деревне пару девчушек, которые на следующей неделе придут здесь прибраться, – говорит Билл.

– Тогда мы будем готовы к нашим первым пансионерам, – говорит Флосси, смахивая паутину.

– Я пойду наверх и проверю главный дом, – говорит он.

Кристабель следит, как Билл исчезает в темном коридоре, слышит, как удаляются наверх его шаги. Ей кажется, что она зашла в дом так глубоко, как может себя заставить, что в этом подземном бункере относительно безопасно, но над ней комнаты полны боли, перетянуты опасностью, будто спрятанными минами, которые только ждут, чтобы сдетонировать.

– Сколько прибудет гостей, Флосс? – спрашивает она, открывая кухонный ящик в поисках свечей и спичек, но обнаруживая только мячи для крокета и старые ошейники.

– На наше объявление пришло пять ответов, – говорит Флосс.

Бетти щелкает языком и качает головой.

– Есть общества сохранения, – говорит она, наполняя чайник, – которые приглядывают за историческими домами, чтобы не пришлось селить в них кого попало.

– Я не отдам Чилкомб обществу сохранения, – говорит Кристабель, – уж свою долю точно. Флосс может передать им свою.

– Стольким людям нужно жилье, Бетти, – говорит Флосси. – Я знаю девушку в Земледельческой армии, которая только что вышла замуж, но они с мужем не находят места, которое могут себе позволить.

– Когда я думаю, как здесь было раньше, с миссис Розалиндой и ее милейшими приемами, – вздыхает Бетти, перенося чайник к плите. – Она всегда хотела, чтобы все было как надо. С тех пор все не так.

Флосси достает из ящика пыльные чайные ложки, пока Бетти продолжает предаваться воспоминаниям о Чилкомбе до войны. Она чувствует оторванность от ее ностальгии. Ребенком, когда бы она ни выбиралась с чердака с желанием хоть глазком посмотреть на вечеринки матери, они никогда не были романтическими сценами, которые она представляла. Они были громкими и легкомысленными. Люди падали, ругались, разливали напитки.

Однажды, перегнувшись через балюстраду, она увидела Розалинду в открытом костюме арлекина на коленях мужчины в маске, пока Уиллоуби в тоге дубасил по роялю. Розалинда пыталась привлечь внимание мужа, но умудрилась только выпасть из костюма и соскользнуть на пол, а Уиллоуби только кинул на нее взгляд и тут же отвел его, будто происходило что-то обыденное, не стоящее беспокойства.

Флосси убежала обратно в кровать и натянула покрывало на голову, чтобы оградиться от вида так скандально обнаженной матери. Но наутро она увидела их обоих за столом, пьющих чай, читающих газеты, будто все всегда было нормально. От этого ей показалось, что ночь была землетрясением, от которого в полу разверзлась трещина. Все заскользило в нее, полетело, а потом она снова закрылась, и так аккуратно, будто ее никогда и не было. И она одна была почему-то неправа.

Сохранить Чилкомб таким, каким он был тогда, кажется ей отчего-то нечестным. Это продолжит скользкое чувство, будто ничто не то, чем кажется.

– И где же будет жить мисс Кристабель, если в ее спальне будут незнакомцы? – говорит Бетти, собирающая чашки, будто непослушных детей.

– Я буду в коттедже, – говорит Кристабель. – Театр нуждается в работе.

В пыльной комнате повисает тишина, затем Флосси говорит:

– Ты уверена?

– Вполне, – говорит Кристабель.

Флосси осторожно говорит:

– Может, настало время попробовать что-то иное?

– Нет, я так не думаю.

– Иногда мы цепляемся за вещи, потому что чувствуем себя должными, – говорит Флосси, осторожно выкладывая свою звенящую пригоршню ложек на стол, – но, знаешь, люди говорят, что изменения не хуже отдыха.

– Мне неинтересно, что говорят люди, – говорит Кристабель, засовывая руки в карманы. – Ты думаешь, что я упрямлюсь, Флосс, и ты права. Но упрямство привело меня сюда. Ошибалась я в его применении. Я думала, что буду ставить те же старые пьесы тем же старым образом. Вот где я ошибалась.

– Если мисс Кристабель в голову придет идея, переубедить ее невозможно, – говорит Бетти.

– Что ж, – говорит Флосс. – Уверена, ты себе найдешь достаточно занятий.

Из коридора доносится звук ровных шагов Билла, и он снова появляется с грудой почты.

– Вам письма, – говорит он, передавая их Флосси.

Флосси с любопытством смотрит на них, затем открывает первое и быстро проглядывает его, прежде чем прижать ладонь ко рту.

– Ох, бедный Джордж.

– Кто такой Джордж? – говорит Кристабель.

– Друг. Он в госпитале в Брюсселе, – говорит Флосси, быстро вскрывая следующее письмо. – Он был ранен шрапнелью, и пришлось оперировать, чтобы ее достать.

– Только представьте, стрелять шрапнелью в священнослужителя, – говорит Бетти.

Флосси садится, по-прежнему читая.

– Он говорит, что думал о наших музыкальных вечерах.

– Это еще что? – говорит Кристабель, подтягивая к себе картонную коробку, стоящую на кухонном столе.

Флосси поднимает глаза.

– О, Криста, это одежда и книги Дигби. Из его комнаты. Я попросила Бетти их сложить. Я думала, ты захочешь…

Кристабель поспешно отталкивает коробку.

– Заклей ее, Бетти. Убери.

Бетти ставит чайник на стол с неожиданным грохотом, который их всех заставляет подпрыгнуть, и говорит полным слез голосом:

– Я все говорю себе, что это тайная благость, что миссис Розалинде не пришлось узнать, что она потеряла своего драгоценного мальчика.

Другие мгновение молчат, пока Бетти ищет в фартуке платок, затем Билл подходит к жене и говорит:

– Мисс Флосси, мисс Кристабель, мы с Бетти гадали, кто-то говорил с мистером Уиллоуби? Чтобы дать ему знать о мастере Дигби.

Флосси и Кристабель переглядываются. Флосси говорит:

– Я дала объявление в «Таймс».

– Кто скажет, что он его видел, – всхлипывает Бетти.

– Мы давно ничего о нем не слышали, – говорит Билл.

– Ни полслова, – говорит Бетти, высмаркиваясь.

– Он был не самым традиционным отцом, – говорит Билл, – но потерял сына.

– Нет, вы совершенно правы, – говорит Флосси, – мы должны его разыскать. Кто-нибудь знает, где он?

– Последнее, что я слышал, – он пытался купить гидросамолет в Лимерике, – говорит Билл, – но это было больше года назад.

– Я даже не уверена, можно ли ездить в Ирландию, – говорит Флосси. – Это разрешено? И кто поедет?

– Я бы поехала, – говорит Моди. Они все поворачиваются к ней. Она стоит, опершись на заднюю дверь, наполовину в доме, наполовину снаружи, одетая в резиновые сапоги и темный комбинезон. На шее у нее болтается свисток, а на нарукавной повязке написано «Пожарная дружина». Спутанные волосы забраны назад, а жестяной шлем она устроила возле раковины. – Это не запрещено, только нужен паспорт и разрешение.

– Откуда ты это знаешь, Моди? – говорит Кристабель.

– У меня был любовник из Ирландии, – говорит Моди.

Кристабель удивлена услышать такое предложение от горничной, но Моди больше не похожа на горничную, эта бродячая женщина за тридцать, бросающая сигаретный бычок на землю снаружи и тушащая его ботинком. Кристабель гадает, почему Моди в форме, если она не на службе, но знает, что от формы тяжело может быть отказаться. Ее собственные гражданские тряпки – функциональные рубашки и брюки из твила – так близки к военной форме, как только она может подобраться, а Флосси по-прежнему похожа на садовницу в своих цветочных косынках и вязаных кардиганах. Кристабель полагает, что форма военного времени, с ее анонимностью и статусом, может быть более привлекательной, если оригинальный наряд принадлежал подчиненной роли.

– Мне в моей кухне не нужны твои развязные разговоры, Моди Киткат, – говорит Бетти, – ты их оставь для грязных моряцких кабаков.

– Бетти, все в порядке, – говорит Флосси. – У Моди бывают ухажеры. У многих бывают ухажеры.

– Не назвала бы их ухажерами, – говорит Моди.

– Думаю, что могу помочь с бумагами, – говорит Кристабель, думая о секретаршах Орга, которые казались способными материализовать официальные документы из пустого воздуха. Она идет к Моди. Октябрьское небо снаружи серое, мелко моросит, но свежий воздух намного приятнее затхлого дома.

– Я могу помочь убрать коттедж, – говорит Моди.

– Можем заглянуть туда сейчас, посмотреть, что нужно сделать, если тебя не пугает дождь, – говорит Кристабель.

– Чай будет скоро готов, – говорит Бетти.

– От мороси не растаю, – говорит Моди.

Месяц спустя. Поздний вечер. Моди. Выходит из порта Холихэд на трап к парому, что плывет в Ирландию. Она впервые покидает землю. Впервые покидает что-либо. Она видит, как покрытая рябью вода угрюмо шлепает о портовую стену под ней, и это ее будоражит.

Паром забит. Место есть только стоять. Багаж навален в коридорах, на нем сидят дети. Чемоданы, сундуки, клетки с курами. Моди забилась в угол на передней палубе, рядом с семьей, которая уверяет, что плаванье может быть неприятным, но офицеры таможни в Ирландии хуже. Они конфискуют все, и ты получишь вещи только недели спустя – если вовсе получишь. Но это редкий подарок, говорят они, оставить позади затемнение и поплыть в Дублин, где все огни порта будут сверкать на воде.

Она едва слушает. Она опирается на покачивающиеся перила, чувствуя, как с дрожью оживает корабль под ногами, как начинают поворачиваться грохочущие винты. Паром издает гудок, от которого едва не лопаются барабанные перепонки, выходя из порта с эскортом летящих низко над водой чаек, оставляя позади покрытые облаками макушки холмов.

Моди вглядывается в бурлящий океан, в волнение белизны, сползающей с волн, пока паром пробирается сквозь дикое зимнее море. Следом идет волна, которая приподнимает судно и несет вперед длинными рывками, будто подхватывает рука гиганта.

Она больше не на суше. Она больше нигде. Ее держит только вода, капризная и властная, у которой нет забот. Она думает о своем деде, контрабандисте, который даже будучи годами прикованным к постели, все равно чувствовал покачивание океана. Она теперь понимает: когда узнаешь жизнь вне пределов послушания, ты носишь ее с собой.

Ветер набирает силу, и небо темнеет по мере того, как паром прокладывает путь сквозь Ирландское море, и леденящие брызги летят на палубы. Пассажиры теснятся друг к другу и смотрят с любопытством, как Моди открывает чемоданчик, который взяла с собой, достает белый фартук горничной, тщательно выглаженный и сложенный Бетти, и выбрасывает его за борт, корчащимся белым духом отправляя лететь над водой. Бетти вложила фартук ей в руки, говоря, что он может пригодиться, никогда не знаешь, а затем неожиданно прижала Моди к своей широкой груди, будто мать дитя. Как любопытно быть в объятиях женщины. Тепло, мягко и приятно. Моди смотрит, как фартук проглатывает волна. Когда этот паром окажется на другой стороне, она ступит в будущее кем-то новым.

Торжество победы

Май 1945

– Можем попробовать еще раз? – спрашивает оператор.

– Ладно, – говорит продюсер. – Дубль четвертый. Миссис Сигрейв…

– Мисс.

– Мисс Сигрейв, не могли бы вы встать на лужайку вон там и коротко рассказать нам, для чего эта тачка.

– Я уже объясняла. Я пользовалась ею, чтобы построить поднятую часть театра для лучшей рассадки.

– Я это знаю, – отвечает продюсер с ноткой раздражения в голосе, – однако, как я говорил, нам нужно снять ваше объяснение для наших зрителей.

– Вы снимали мое объяснение уже как минимум три раза, – говорит Кристабель. – Сколько вам нужно? У меня полно дел.

– Чего мы пытаемся добиться, – говорит продюсер, прижимая пальцы к переносице, – это передать нашим зрителям настоящее понимание вашего театра. Какой он необычный. Какое это уникальное место для празднования. Минутку, позвольте записать. «Уникальное место – некоторые могут сказать, довольно эксцентричное…» Нет, постойте. «Довольно эксцентричная, но очень британская постановка, отмечающая конец военных действий в Европе, в сельском Дорсетшире». Да, именно.

– Сколько это займет?

– Мы закончим с этой сценой, затем снимем прибытие радостных местных жителей. После этого нам понадобится несколько кадров самого представления, но мы постараемся не мешать. Можете мне напомнить, что будет в шоу?

– Оно начнется парадом победы, проведенным детьми из деревни в костюмах тех, кто помог нам выиграть войну. Солдат, пожарных, медицинских сестер и так далее. Они будут петь песни под предводительством моей сестры Флосси. После этого я покажу детям спектакль с чудовищами, которые едят людей.

– Вы, кажется, что-то говорили о марионетках?

– Огромные марионетки. Я сделала их, используя папье-маше и ткань на проволочных каркасах, а также адаптировав несколько чучел животных, которые были у нас в доме.

– Да, я это отметил. Вы говорили, у вас есть местный парнишка, которого мы можем снять?

– Норман. Он ждет там в костюме француза.

– Идеально. Иди сюда, Норман. Отличные луковицы. Как ты чувствуешь себя в этот особенный день?

– Я рад, потому что Гитлер мертв. Вы можете снять моего пса? У него есть праздничная лента.

– Телефон звонит, – говорит Кристабель и оставляет съемочную группу, чтобы вернуться в дом.

Понадобилось время, чтобы собраться с духом, но теперь Кристабель может заходить в главный дом, хоть только и на первый этаж. Когда Флосси начала принимать пансионеров, Чилкомб стал другим, более дружелюбным. Латунный поднос для писем со стопкой почты для других людей. Вешалка со множеством разных пальто. Россыпь уличной обуви отмечает приход и уход других людей, у которых есть свои ключи, кто знает это место только как свое временное жилье, у которых есть вопросы о горячей воде и пользовании садом. Дом обрел стоическую функциональность разделенного жилья, с распускающимися коврами и облупившейся краской, хотя Флосси всегда следит, чтобы на рояле стояли свежие цветы.

Кристабель никогда не ходит наверх, но знает, что Билл освободил чердак для молодой вдовы с четырьмя маленькими детьми. Она иногда слышит детей, как они с топотом сбегают по лестнице или бренчат на рояле под восторженное одобрение Флосси, если она застает их. («Вот так, Мартин! Руки вместе!»)

Кабинет стал офисом, в котором Флосси и мистер Брюэр хранят книги аренды и встречаются с жильцами. Флосси установила картотеку, стол завален счетами за коммунальные услуги и каталогами семян, а на подоконнике стоит помидорная рассада. Когда Кристабель заходит поднять телефонную трубку, сперва она слышит поток помех, а затем знакомый голос говорит:

– Кристабель?

– Леон?

– О, наконец ты отвечаешь.

– Я ответила сразу же.

– Я столько раз пытался.

– Я только услышала звонок. Где ты?

– По пути в Берлин с полковником Дрейком.

– Ты в Германии?

– Не уверен, что эти места вообще можно как-то назвать. Не осталось ничего, кроме развалин.

– Что это за шум?

– Американцы. Они счастливы, потому что все рады их видеть. Но ты не спросила.

– Не спросила что?

– Почему я позвонил.

– Почему же?

– Я увидел твою фотографию в газете, где Флосси улыбается и размахивает большим флагом. Мне понравились китовые кости. Должно быть, кто-то очень сильный установил их.

– Боже, ты тоже видел? Как будто все ее видели. Здесь сегодня люди из «Пате-ньюз», они приехали снимать нас.

– Это была твоя идея, поставить шоу победы в ките?

– Да, хотя Флосс помогала с музыкой, и мы привлекли нескольких людей из деревни к шитью костюмов и реквизита.

– Ты должна быть довольна, нет? Хорошая реклама.

– Я довольна. Это удивительно, правда. Телефон не перестает звенеть, все хотят заглянуть.

На другом конце трескучая тишина, в которой она узнает привычное Леону молчание. Одно из тех качеств, что ей больше всего нравятся в нем, это то, что он никогда не чувствует себя обязанным заполнить паузы вежливостью. Она слушает его молчание, которое проходит по тонким проводам меж ними, покрывая сотни миль, существуя одновременно там, на руинах Германии, и здесь, с ней, в этой комнате. Слушать его ободрительно. Она склоняет голову к трубке.

– Как у тебя дела теперь? – говорит он через какое-то время.

– Нормально, если не смотреть вверх.

– Не надо смотреть вверх. Пока не надо. Один ботинок за другим.

– Заглянешь ко мне на водку, когда вернешься?

– Загляну. И я приду на одно из твоих представлений, как только закончим делить Германию. Но у меня кончаются деньги, так что…

Он пропал, и тишина на другом конце пустая. Она кладет трубку, но на мгновение остается в кабинете, думая о статьях в газетах, описывающих ужасы, которые видели союзники, зайдя в Германию, лагеря, полные умирающих от голода пленных. Там были фотографии, на которые она едва могла смотреть, хотя и заставляла себя, изучая скелетоподобные лица на случай, если сможет узнать кого-то. Она гадает, что видел Леон, что он увидит, будет ли он прежним, когда вернется, переставляя один ботинок за другим.

Гостиная в Чилкомбе осталась общей комнатой, где жильцы могут собираться для разговоров и настольных игр. Сперва они были нерешительны, предпочитая неформальность кухни, но с тех пор, как погода улучшилась, они стали собираться все чаще, и некоторые сидят там прямо сейчас, вежливо беседуя с некоторыми любопытными гостями, которые прибыли для новой постановки в театре: неделя представлений, посвященных победе в Европе.

– О, Криста, вот ты где, – говорит Флосси, уже в костюме и с подносом, на котором стоят несколько стаканов и графин лимонада. – Дети убежали с флажками, и я боюсь, что Бетти превратится в берсерка, если их не вернуть. Она их всю неделю шила. Джордж побежал за ними в конюшни, но это их как будто только раззадорило.

– Бегать от священника всегда было огромным развлечением в моей деревне, когда я росла в Германии, – говорит Лизелотта на английском с сильным акцентом. – Мы мучили его до сумасшествия.

– За тобой до́лжно присматривают, Лизелотта? – говорит Кристабель. – Ты ела?

Лизелотта кивает. Она в платье в черно-белую клетку, как шахматная доска, в шляпе с черными страусиными перьями и с сумочкой, которая кажется сделанной из сплава столовых приборов. У жильца Чилкомба, которого она взяла в тиски – нервный молодой дантист из Тавистока, – на лице выражение между ужасом и восхищением.

– Кажется, я ела яйцо шотландца, – говорит Лизелотта, – не думаю, что хочу еще. Этот молодой человек был достаточно добр, чтобы добыть мне шампанского. Он интересуется коренными зубами и здоровьем десен.

– Шампанского полно, – говорит Кристабель. – Мы нашли бутылки, которые были спрятаны в начале войны. Оно наверняка дорогое до неприличия.

– Так и должно быть, – говорит Лизелотта, улыбаясь дантисту. – Мы празднуем победу над злом, которое было бы нам всем концом.

– А вот и Джордж с флажками! – восклицает Флосси. – Ты хочешь лимонада, Джордж?

– Нет, спасибо, Флосси, ты очень добра, но, думаю, я выживу, – говорит Джордж, немного раскрасневшийся в темном наряде капеллана. – Мне понравилась возможность осмотреться, пока я бегал за детьми. Я нашел это в конюшне…

– Ой, Криста, смотри, – восклицает Флосси. – Это твой деревянный меч.

– Тогда я должен вернуть его законной владелице, – говорит Джордж, с улыбкой передавая его Кристабель, прежде чем помочь Флосси поставить поднос на журнальный столик. Затем они с Флосси одновременно оборачиваются, чтобы поприветствовать другую их жительницу, замешкавшуюся в дверях, загнать ее в комнату и вручить прохладительный напиток.

Кристабель видит, как хорошо они подходят друг другу, уже действуют как партнеры, хоть Флосси и настаивает с краской на лице, что они «все еще узнают друг друга». У обоих естественная открытость. Этого качества у Кристабель нет. Или, вернее, ей приходится напоминать себе о нем. Другие люди. Их чувства. Она всегда так сосредоточена на том, что делает, тогда как Флосси остановится, оглядится.

Она пытается оглядеться теперь, кивая новоприбывшей изнуренной матери детей с чердака, одетой в простое платье и старые чулки, нервно держащей стакан домашнего лимонада и не отрывающей взгляда от картины маслом на стене рядом.

– Написана русским художником, который гостил у нас, – говорит Кристабель. – У него был необычный взгляд на вещи.

– Эти странные животные с большими головами, – говорит женщина, – они похожи на ваши марионетки.

Кристабель смеется.

– Действительно.

– Моему выводку нравится участвовать в вашем шоу, – говорит женщина. – Они неделями меня не донимали.

– Я рада, – говорит Кристабель.

– И они в восторге от кукол, – говорит женщина. – Они все разыгрывают историю, когда должны уже лежать в постели. О духе и чудовище, живущих на острове. Вы сами это придумали?

– Она основана на пьесе, которую я уже знала, с дополнительными материалами, предоставленными моим другом Норманом, – говорит Кристабель. Она опускает глаза на деревянный меч в руках, затем говорит. – А ваш выводок, случайно, не захочет с ним поиграть?

– Он им бы ужасно понравился, – говорит женщина, – но они почти наверняка что-то им сломают.

– Для этого он и нужен, – говорит Кристабель, вручая ей меч. – Мой дядя Уиллоуби отдал мне его давным-давно, и он был бы рад, что меч продолжает ломать вещи.

Как часто бывает, она вспоминает Уиллоуби, гадая, как он. На Рождество от Моди пришла телеграмма – она отчитывалась, что нашла Уиллоуби, и просила прислать фотокарточку Дигби на адрес в Дингле, графство Керри. Затем – только открытка на день рожденья Кристабель в марте с изображением гидросамолета и сообщением размашистым почерком Уиллоуби о том, что он поднимает в ее честь стакан «Гиннесса» – и постскриптумом, что из Моди однажды может выйти внушающий уважение второй пилот. Следом шел огромный восклицательный знак.

Она не до конца может поверить, что он возьмет Моди летать на гидросамолете. Она подозревает, что это лишь пьяное бахвальство. Но ей нравится представлять это. Ей нравится представлять, как их гидросамолет летит над изрезанным побережьем Ирландии в сторону океана. Оба одеты в летные куртки и очки, возможно, даже летят в Египет. Пара беглецов. Эту историю она придумывает им, даже зная, что реальность Уиллоуби скорее пропитана горем и алкоголем, медленным разложением напыщенного пьянчуги в углу паба. Перри однажды сказал об Уиллоуби, что была порода англичан, которые не выносили находиться в Англии. Она знает, что он счастливее в других местах, без вестей, в ее воображении. Ее великолепный дядя-путешественник.

Появляется Флосси.

– Почти шесть часов. Зрители скоро появятся.

Сестры выходят на лужайку и смотрят на небо. Сегодня один из тех переменчивых, свежих весенних дней, когда погода может испортиться, а может нет. С утра был сильный дождь, внезапный ливень, как раз когда звон колоколов деревенской церкви разносился по долине, и большие облака все еще летят над Хребтом, но погода может и наладиться.

Съемочная команда, устав дожидаться Кристабель, передвинулась на подъездную дорожку, снимать прибывающих зрителей, толпу болтающих людей, одетых по случаю официально – мужчины в костюмах или форме и женщины с яркой помадой на усталых лицах, держащие детей с красными, белыми и синими лентами в редких волосах. Они идут к каменным колоннам, меж которых растянут новый знак, приглашающий их в ТЕАТР КИТОВОГО УСА.

Она довольна, что успела установить его как раз к прибытию Лизелотты – краска едва успела высохнуть, и она рада кричащим буквам в красном и золоте, с рисунком пускающего струю воды кита, нарисованного художником, который работает с бродячими цирками. В нем четкое отмеренное количество рвения и глупости, он создан радовать детей и напоминать взрослым о детях, которыми они были.

С тем же настроением была украшена и дорожка через лужайку – по обеим сторонам выстроились чучела, разукрашенные веселыми цветами. Дети из деревни, одетые в костюмы летчиков, медсестер, ковбоев, раздают нарисованные от руки программки. Растения и кусты неподалеку украшены рождественскими шарами и разноцветными шерстяными нитями, будто вязаной паутиной.

Кристабель марширует через лужайку, чтобы опередить зрителей. Дорога через лес украшена бумажными гирляндами и старыми китайскими фонариками, которые она нашла в амбаре, – когда стемнеет, они зажгутся, как светлячки.

В театре, где раньше стояли стулья, теперь поднятая секция, будто широкая лестница, сделанная из песка и камней с пляжа, с деревянными досками для сиденья. Первые зрители уже забираются наверх. Они принесли с собой термосы и еду, угощенья, отложенные на эту долгожданную победу. Бекон и яичный пирог. Консервированный грейпфрут. Бутылки пива. Заодно и пледы с дождевиками, потому что никогда нельзя полагаться на английскую погоду. Перед местами для сидения возвышаются китовые кости, задрапированные флагами многих стран и освещенные мощными прожекторами, взятыми взаймы на военно-морской базе в Портленде всего на неделю.

В амбаре, откинувшись на стены, ждут огромные куклы Кристабель вместе с теми, кто будет ими управлять: троица начинающих актеров, найденных по объявлению в местной газете, пара акробатов, обнаруженных в цирке, куда она поехала встречаться с художником, который рисовал указатель, и молодая женщина, которая состояла в кружке шитья Чилкомб-Мелл, пока не услышала, как Бетти жалуется, что на ее швейной машинке создают монстров, и не пришла к ним.

Кристабель живет в коттедже у моря, но сегодня не может туда зайти, потому что Бетти с рассвета делает там трайфл из пакетированного желе и старых обрезков кексов, а еще бесконечные сэндвичи, и теперь громко сообщает всем, кого видит, что внизу, в деревне, уличные гулянья и песни, а она ломает спину в кухне, и это едва ли можно назвать празднованием, одновременно отказываясь покинуть пост с упрямством стрелка, потому что не может доверить никому сделать все как положено. Кристабель узнает в этих жалобах собственную песню Бетти, которую она гордо поет как гимн в важные дни, и не смеет ее прерывать.

Кристабель на мгновение останавливается у костей, вглядываясь в море. Над ним проплывают огромные облака, отбрасывая тени на воду внизу. Вдоль изгиба побережья на пляжах и холмах видны костры и группы людей, плещущихся в холодных волнах, тогда как военные суда в порту Портленда время от времени гудят в свои могучие горны.

Премьер-министр сказал по радио, что их задача еще не завершена, но они должны позволить себе «короткий период радости», чтобы отметить окончание войны с Германией. Кристабель пытается вызвать в себе какие-то праздничные чувства, но они кажутся приглушенными, будто доносящимися издалека. Но она рада тому, что они есть и есть вещи, которые нужно сделать, полезные вещи, поэтому она обращает внимание на кости, чтобы поправить флаги и подготовить сцену.

Флосси и Джордж подгоняют последних гостей к дорожке меж деревьев, когда на подъездной дорожке с хрустом появляется военный джип, из которого возникает горделивая фигура Миртл в бархатном красном платье со шлейфом. В одной руке она несет свои туфли, а другой придерживает красно-бело-синюю шляпу, которая угрожает унестись на ветру.

Ее голос гремит по лужайке.

– Флосси, милая!

– Так рада, что ты успела, Миртл, – кричит Флосси. – Какое очаровательное платье.

– Мои шторы, дорогая, принесены в жертву моде. Но кому нужны шторы, когда закончилось затемнение? – говорит Миртл, посылая воздушный поцелуй отъезжающему джипу. – Но только посмотри на себя – это золотое ламе? Ты горда и сияешь, как статуя Свободы.

– Я и есть статуя Свободы, – отвечает Флосс. – В нашем параде я буду изображать Америку, хотя и потеряла свой пылающий факел.

Джордж вежливо ждет неподалеку, и Миртл идет к нему, аккуратно наступая босыми ногами на гравий и сообщая:

– Мне, возможно, придется опираться на этого мужчину. В поездах полный бедлам, моя радость. Бунты. Я присоединилась к группе польских летчиков, и, возможно, избыточно освежилась.

– Миртл, это Джордж, – говорит Флосси. – Не наваливайся на него слишком сильно. Он был ранен. Он был с войсками во время высадки в Нормандии.

– Я дам вам знать, если соберусь падать, – говорит Джордж.

– Милый и храбрый, дорогая. Отличный улов, – говорит Миртл, гладя Джорджа по волосам. – Ты держишься, Флосси?

– Стараюсь, – говорит Флосси. – Иногда лучше, иногда хуже.

– Дигби никогда бы не хотел видеть тебя печальной, моя милая, – говорит Миртл.

– Так странно, – говорит Флосси, – потому что время такое счастливое, но я плачу каждый раз, когда вижу детей в костюмах. Я все время заставляю их есть кексы, а кексы у нас ужасные.

– Мы должны праздновать, когда можем, дорогая. Такие случаи не часто выпадают, – говорит Миртл и обнимает Флосси. Она пахнет французскими сигаретами и тяжелыми духами, и макияж в уголках глаз размазался по морщинам. Она кажется старше, немного потрепанной временем, но все еще экстравагантной Миртл, и когда Флосси смотрит на нее, то видит отказ быть чем-то меньшим. Она гадает, что Джордж думает о Миртл, хоть и кажется невозмутимым. Так же, как его не встревожила необходимость провести целый день с женщиной, одетой статуей Свободы. Возможно, капеллан более знаком с особенностями человеческого поведения, чем другие, что делает его удивительно подходящим, чтобы стать членом ее семьи, и, хотя Флосси понимает, что ее романтические мысли опять забежали вперед, в этот раз она не чувствует, что слишком от них отстает.

Флосси смотрит на часы и говорит:

– Джордж, ты не против отвести Миртл в театр? Я соберу последних опоздавших, а потом пойду следом.

– Совсем не против, – говорит Джордж, и, когда они исчезают меж деревьев, она слышит, как Миртл восклицает что-то о его божественном кельтском акценте.

Флосси смотрит на подъездную дорожку и оглядывает сад, довольно потрепанный и заросший, нуждающийся в порядке, но такой зеленый и цветущий, каким может быть только сад в мае. Она засовывает голову в дверь и кричит, чтобы проверить, не остался ли кто в доме, но Чилкомб темный и пустой. Только серьезно тикают напольные часы. Она закрывает дверь и идет через деревья к морю, потому что представление вот-вот начнется.

На бис

К – Д

Сегодня я вспоминала день, когда ты умер. Я вспоминаю его почти каждый день. Я думала о том, как любила тебя даже до того, как ты существовал, и как люблю тебя сейчас, когда ты больше не существуешь. Что, конечно, превращает в бессмыслицу всю идею существования и оставляет только любовь. Это, дорогой брат, сентиментальные сопли, к которым я теперь склонна. Тем не менее это все равно правда.

Люди делают о женщинах очень много предположений, большей частью необоснованных, и одно из них – что мы почему-то лишены ясности. Что мы рассеянные и глупые. Лично я считаю уверенность своего рода высокомерием.

Я знала ВСЕ, когда мне было двенадцать, и с каждым годом знала чуть меньше, и в этом есть свобода. Остается место для большего. Я всегда нахожу очень поучительными беседы со школьными группами, которые посещают театр, выслушиваю их идеи о том, как его можно использовать. Всегда можно что-то исправить, понимаешь.

Я надеюсь, к концу года мы сможем предлагать недельное проживание в Чилкомбе студентам, интересующимся театром. Разве не здорово? У меня есть идея однажды превратить дом в своего рода постоянное образовательное заведение рядом с театром, хотя мне говорят, что перестраивать древнее здание – сизифов труд. Еще у меня есть мысли о «Ромео и Джульетте», где все персонажи будут насекомыми, но это я оставлю на следующее письмо, поскольку для объяснения требуются рисунки.

Пришлось призвать строителей посмотреть на места для сидения, потому что они по краям рушатся. Они все-таки прослужили несколько лет. Неплохо для того, что я построила сама. Я всегда думаю об этих лавках как о чем-то, что я выстроила горем. Это было после возвращения из Франции, что-то физическое, что меня выматывало до состояния, когда я могла уснуть.

Флосси, Джордж и мальчики завтра приедут на мой день рожденья, так что я попытаюсь воспользоваться плитой. Эдуард и Ванда в этом году приехать не могут, потому что их любимый мальчик только что стал отцом. Эдуард позвонил мне, разрываясь от гордости. Их сын все еще страдает от ран, но они всех себя посвятили ему, и я знаю, что они помогут ему вырастить ребенка, будто он их собственный. Леона тоже не будет, но он обещал, что летом мы поедем на поиски приключений на его новой лодке, которая, по его заявлениям, даже быстрее прошлой.

К слову о быстроте – мне снова приснился сон. Я лечу на аэроплане, на «Галифаксе». Я узнаю звук моторов, это глубокое рычание. На мне парашютный костюм, а вокруг шеи шарф, шелковый, с картой, но я не знаю, картой чего или куда я лечу. Люк открыт, и внутрь стремится ночь. Думаю, в самолете я одна, но совсем не нервничаю. Я знаю, что где-то внизу, в темноте, страна, в которой ты.

Ты знаешь, что будет дальше, да? Ох, я иногда все же скучаю по этому. Красный огонь. Зеленый огонь. Вперед! Затем прыжок сквозь люк в ничто, и ветер, и открывается парашют, поднимая меня вверх, вверх, вверх.

К

Благодарности

Спасибо всем тем, кто помогал мне и подбадривал все время, что я писала эту книгу.

Особая благодарность:

Моим глубокомысленным и полным энтузиазма редакторам Элен Гарнонс-Уильямс и Диане Миллер, моему замечательному агенту Клэр Александер за то, что взяла меня под крыло, Поппи Норт, Оливии Мид, Алексии Томейдис, Кайа Эштон и очаровательной команде «Фигового дерева», и дизайнеру Джулии Коннолли за создание красивой обложки.

Моим мудрым учителям Сьюзен Элдеркин, Робу Миддлхерсту, Ирен Флинт и особенно Фрэнсису Спаффорду, который один заслуживает том благодарностей.

Моим друзьям, за подбадривание и доброту, Люси Эксфорти, Элисон Фримен, Дениз Крид, и моей подруге детства по приключениям, Тэмзин Хайд, которая со своей матерью Рози жила в отдельно стоящем доме на побережье Дорсета, где вместе с моей сестрой мы бродили по утесам, нарядившись волшебниками, и где были посажены ранние семена этой истории.

Беки Стиден за утешающие ланчи, Беки Прессли за соседскую поддержку на финальных стадиях, и Кэти Варли за то, что она самая милая на свете хозяйка.

Моей семье за их поддержку и терпение, особенно Нэнси, маме, Эбс, Джейми, Луке, Амели, Йену и Иви. Я бы также хотела отдать дань памяти тем членам семьи, которых мы недавно потеряли: Крису Райтону, Морин Поулсон, Энн Саржент и моему отцу, Энтони Патрику Куинну. Все горячо любимые и оставшиеся в сердце. Мальчиком папа играл с бумажными самолетиками в бомбоубежище Биркенхэда, пока над головой летали немецкие бомбардировщики, и он сквозь всю свою жизнь пронес интерес к самолетам. Вообще-то именно книга, которую я купила ему, а потом взяла почитать, и стала моим знакомством с агентами под прикрытием Второй мировой войны.

Я благодарна всем книгам и публикациям, которые помогли в написании этого романа, и библиотекам, которые позволили читать их, особенно «Женской библиотеке», где я брала любимые журналы Розалинды, и библиотеке Дорчестера, чья секция местной истории (и их упорство в выдаче книг во время локдауна) была бесценна, как и Имперский музей войны в Лондоне и его онлайн-ресурсы.

Особый долг благодарности я несу перед историками и авторами, которые рассказали мне об удивительных агентах-женщинах Особых операций, о которых их офицер-вербовщик однажды сказал: «По моему мнению, женщины подходят этой работе лучше мужчин. Женщины, как вы должны знать, гораздо более способны к хладнокровной и одинокой отваге, чем мужчины».

Наконец, огромная благодарность моей незаменимой команде, Пегги Райли и Саре Липсигер, которые помогли мне пронести этого кита от начала до конца.

Notes

1

Перевод М. Донского.

2

«Великий старый герцог Йоркский» – английская детская считалка.

О, великий старый герцог Йоркский,

У него было десять тысяч солдат;

Он повел их строем на вершину холма,

И он повел их строем вниз опять.

3

– Боже мой, малышка Кристабель. Это автомобиль!

– Да, мадам, так и есть.

4

Блюдо британской кухни из нарезанной отварной рыбы (традиционно – копченой пикши), отварного риса, петрушки, яиц вкрутую, карри, масла, сливок и изюма.

5

Какая жалость (фр.).

6

Шотландское блюдо, бараний рубец, начиненный потрохами со специями.

7

Перевод К. Ковалева-Случевского.

8

Перевод Н. И. Гнедича.

9

Пожалуйста (фр.).

10

Что ж! (фр.)

11

Почему? Бедная я (фр.).

12

Быть (фр.).

13

Ваше лицо осла (фр.).

14

До свидания, месье Ковальски (фр.).

15

Благодарю (фр.).

16

Не за что (фр.).

17

В моде (фр.).

18

Кофейный мусс (фр.).

19

Предмет (фр.).

20

Дети мои (фр.).

21

Шикарно (фр.).

22

У. Шекспир. Буря. (Перевод М. Донского.)

23

Наоборот (фр.).

24

И вот (фр.).

25

Я вспоминаю (фр.).

26

Понимаешь? (исп.)

27

Простите меня (фр.).

28

Доброй ночи, мадемуазель. Меня зовут Леон (фр.).

29

Когда вы научитесь все делать как положено, сукины дети? Черт возьми (фр.).

30

Было прекрасно (фр.).

31

Волшебная лавка (фр.).

32

Аколит (лат. acolythus, – сопровождающий, служащий) – мирянин, исполняющий определенное литургическое служение.

33

П. Б. Шелли. Озимандия. (Перевод К. Д. Бальмонта.)

34

Обратные прятки.

35

Волованы (фр.).

36

На открытом воздухе (фр.).

37

ЖВС – Женская вспомогательная служба Королевских военно-воздушных сил.

38

У. Шекспир. Генрих V. (Перевод Е. Бируковой.)

39

Леди Брэкнелл – главная героиня комедийной пьесы Оскара Уайльда «Как важно быть серьезным».

40

Такова жизнь! (фр.)

41

Лимонный пирог (фр.).

42

ЖДС – Женская добровольная служба.

43

Хижина Ниссена – тип сборного полукруглого строения с каркасом из гофрированной стали; использовался в различном качестве в период Первой и Второй мировых войн.

44

«Боврил» – говяжий экстракт в виде пасты, из которой разводят горячий напиток.

45

Перевод И. Грингольца.

46

О. Уайлд. Как важно быть серьезным. (Перевод И. Кашкина.)

47

Привет, дорогая! (фр.)

48

Энсин – младшее офицерское звание в сухопутных и военно-морских силах некоторых западных стран.

49

Девчонка-сорванец (фр.).

50

Не так ли? (фр.)

51

В добрый час (фр.).

52

С прибытием! (фр.)

53

Обязательные работы (фр.).

54

Английская девушка (фр.).

55

Крепитесь (фр.).

56

– Слава Франции.

– Слава свободе (фр.).

57

Документы (фр.).

58

До встречи! (фр.).

59

Пошли! Скорее! (фр.)

60

Личные сообщения (фр.).

61

Участники Сопротивления (фр.).

62

«Долгие песни скрипки осенней…» П. Верлен. Осенняя песня. (Перевод В. Брюсова.)

63

Еврей (фр.).

64

Дворницкая (фр.).

65

О чем мечтают девушки (фр.).

66

У. Шекспир. Сон в летнюю ночь. (Перевод М. Лозинского.)

67

Слава Советам! (фр.).

68

Въездные ворота (фр.).

69

Французские внутренние силы (фр.).

Content

Джоанна Куинн
Театр китового уса

Акт первый 1919–1920

Последний день года

Следующим утром

Блудный брат

Кружение

Призывы

Сперва примулы

Под кроватями

Спящая женщина

Кристабель и истории

Ожидание и желание

Рождественская охота

Его

Они не пускают его

После

Овощ

Напрочь

Штуки

Охотничья луна

Дневник Моди Киткат

Акт второй 1928–1938

Падение кита

Прибытие бога Посейдона

Добро пожаловать в Чилкомб

Что узнали дети

Сквозь колокольчиковые леса

Черный флаг

Репетиция

Загадочные путешествия голосов в ночи

Илиада

Когда затихли звуки

В Лондон

Дневник Моди Киткат

Представьте

Крылья и кости

Входит кит

Акт третий 1939–1941

Вечеринки

Д – К

К – Д

Д – К

К – Д

Затемнение

Открытка

Записка на розовой бумаге с коробкой рахат-лукума

Рождественская открытка

К – Д

Страницы записной книжки

Недописанное письмо

К – Д

Ночной клуб на Пиккадилли

Записка на розовой бумаге и букет роз

Каталог выставки

Акт четвертый 1942–1943

Пленные

Дневник Флосси

Свободным темпом

Солнце и луна

Д – К

Пустой клочок бумаги

Виньетки

Выходы

Ночной полет

Трезвый каннибал

Кофе, чай

Капитан Поттер

Новые рекруты

Полнолуние

Бодрствуя

Клодин, Жильберта

Sous Terre

Игра теней

Рождественский комитет

Расколоты бурей

К – Д

Акт пятый 1944–1945

Высокие уровни

Мои дорогие ребята

Les Enfants Perdus

Давай смело пустимся в пляс

Рыцарь мечей, Звезда

Американцы

Квартира в Париже

Антигона

Мы

Остров

Август

Что осталось

Пустые дома

Форма

Торжество победы

На бис

К – Д

Благодарности

Notes