Суджата Масси

Малабарские вдовы

Карен и Бхарату Парех, познакомившим меня с Бомбеем

THE WIDOWS OF MALABAR HILL

by Sujata Massey

Перевод Александры Глебовской

Copyright © 2018 by Sujata Massey

Cover art © by Andrew Davidson

© А. Глебовская, перевод на русский язык, 2022

© Издание, оформление. Popcorn Books, 2023

1921

1. Взгляд незнакомца

Бомбей, февраль 1921 года

В то утро они едва не столкнулись – именно тогда Первин и увидела незнакомца впервые.

Он стоял, почти скрытый от глаз, в портике у входа в Мистри-хаус. Небритый мужчина средних лет: судя по виду, несколько суток спал в своей рубахе из тонкого сукна и изгвазданной хлопковой дхоти[1], тысячей складок свисавшей от пояса до лодыжек. Прищуренные глазки глядели устало, а еще от него кисловато пахло пóтом с примесью бетеля.

В столь ранний час посетители в адвокатской конторе Мистри были редкостью. Контора находилась на территории Форта – места, где в свое время был основан Бомбей. Старую стену снесли, но район оставался оплотом юристов и банкиров, где почти все заведения открывались между девятью и десятью часами утра.

Решив, что перед нею клиент-недотепа, Первин опустила глаза – пусть не думает, что его разглядывают. То, что женщина может быть юристом, шокировало многих. Первин посмотрела вниз – и с недоумением обнаружила, что человек этот вовсе не беден. Тонкие голени обтянуты черными чулками, на ногах – поношенные спортивные ботинки на шнуровке, из тонкой черной кожи.

Если где мужчины и носят английскую обувь и чулки вместе с дхоти, так это в Калькутте, почти в двух тысячах километров отсюда. Калькутта – город, который всегда будет напоминать ей про Сайруса.

Первин подняла глаза и, видимо, выдала свою тревогу. Мужчина подался назад.

– Минуточку! Вам в адвокатскую контору Мистри? – окликнула она его – но он уже бежал через улицу.

Озадаченная Первин постучала в дверь, и ей почти сразу же открыл Мустафа, их старый слуга, испокон веку заправлявший в Мистри-хаусе. Он поприветствовал Первин, дотронувшись до сердца и до лба, а потом взял у нее контейнер с ленчем, который она принесла с собой.

– Адаб, Первин-мемсагиб[2], – поздоровался он. – А где нынче утром ваш почтенный батюшка?

– Сегодня в Верховном суде слушают дело Джаянта. Мустафа, а вы знали, что снаружи дожидаются?

Он посмотрел ей за спину, на пустой портик.

– Нет. И где этот дожидавшийся?

– На другой стороне улицы, вон тот мужчина в дхоти.

Первин увидела, что незнакомец стоит в тени одного из зданий.

Мустафа прищурился.

– Грязный, но не нищий. Обувь не та.

– Ботинки и чулки, – подтвердила Первин.

– Если бы он постучал, я бы сказал ему прийти после десяти. Вы с утра слишком заняты, чтобы принимать таких, – хотя, кажется, на сегодня у вас встреч не назначено?

Первин различила в его голосе озабоченность. Мустафа знал, как сложно ей привлекать клиентов.

– Я не назначала никаких встреч, потому что сегодня из Англии приезжает моя старинная подруга. Я собираюсь встретить ее на причале.

– На борту «Лондона»?

Первин улыбнулась.

– А, так вы даже посмотрели списки пассажиров в сегодняшней газете!

Седовласый старик слегка опустил голову, принимая похвалу.

– Совершенно верно. Я дам вам знать, когда начнут разгрузку судна. И скажите еще: ваша английская приятельница намерена посетить Мистри-хаус? Я приготовил бы небольшое чаепитие.

– Я думаю, Элис первым делом поедет к родителям на Малабарский холм – но, наверное, в ближайшее время здесь побывает. – Первин окинула взглядом мраморное фойе, мягко освещенное настенными бра с позолоченными абажурами. Ей будет очень приятно показать это здание в стиле бомбейской готики своей подруге Элис Хобсон-Джонс. Потолки высотой в шесть метров – большая редкость и особая гордость Аббаса-Кайама Мистри, ее покойного деда. Первин постоянно казалось, что дед смотрит на нее с большого портрета, охраняющего вход. Глаза, такие же чернильно-черные, как и плоская фета[3], выражали всезнание, но не приязнь. – Мне нужно наверх, поработать с документами. Надеюсь, папа успеет к ленчу – я сегодня очень вкусный приготовила.

– Если только он, иншалла[4], выиграет дело, – набожно произнес Мустафа. – В противном случае у него не будет аппетита.

– Он почти никогда не проигрывает! – заметила Первин, хотя дело в то утро слушалось сложное. И она, и Джамшеджи молчали в машине по дороге на работу: он перелистывал свои заметки, она смотрела в окно, думая про их молодого клиента, который томился в тюрьме совсем неподалеку, и гадая, станет ли этот день днем его освобождения.

– Ваш отец выигрывает, потому что Бог даровал ему умение читать мысли за человеческими лицами, – заметил Мустафа. – Для Мистри-сагиба лицо судьи – та же газета.

Первин вздохнула: жаль, что она не обладает тем же талантом. Она понятия не имела, кто этот незнакомец – потерянная душа или провозвестник серьезных неприятностей.

Выбросив из головы неприятное происшествие, Первин поднялась наверх и погрузилась в наполовину дописанный договор о распределении имущества, устроившись на своей половине большого двухстороннего стола из красного дерева. Юридическая документация довольно скучна, однако нюанс смысла одного-единственного слова может обозначать границу между успехом и крахом. За три года изучения юриспруденции Первин многое для себя уяснила, а проработав полгода под началом отца, привыкла к тому, что каждую строку нужно выверять снова и снова.

Солнце пекло все сильнее, Первин включила маленький электрический вентилятор в центральном окне. Мистри-хаус стал первым зданием в квартале, которое платило за электричество, стоило оно дорого, и его полагалось экономить.

Первин посмотрела в окно, на улицу. На пятидесяти квадратных километрах территории Форта когда-то располагалось укрепление, принадлежавшее Ост-Индской торговой компании. Теперь район известен тем, что здесь находится Верховный суд, а вокруг – многочисленные адвокатские конторы. Помимо тех, которые принадлежат англичанам, индуистам и мусульманам, есть и некоторое количество тех, в которых заправляют ее единоверцы – зороастрийцы[5] индийского происхождения. Парсы[6] составляли лишь шесть процентов населения Бомбея и примерно треть местных юристов.

Иранцы – иммигранты-зороастрийцы, перебиравшиеся сюда начиная с XIX века, – гордились тем, что держат самые лучшие кафе и пекарни, в которых подают еду в традициях их исторической родины, Персии. Среди них и заведение «Яздани», кафе-пекарня на другой стороне улицы. Его ежедневно посещают двести с лишним человек. Сегодня утром входящим и выходящим посетителям приходилось огибать неожиданное препятствие.

Им был тот незнакомец-бенгалец. Он покинул портик, где Первин видела его утром, и устроился в тени от навеса над кафе. Так он мог смотреть на Мистри-хаус и не жариться под безжалостным солнцем.

На Первин накатила тревога, но она напомнила себе, что она на втором этаже Мистри-хауса, откуда ее не видно. Она же со своего шестка видит всё внизу.

В углу кабинета стоял высокий шкафчик фирмы «Годредж», которым пользовалась только Первин. В нем лежали зонты, сменная одежда, статья из журнала «Бомбей самахар», где рассказывалось о ней – первой женщине-поверенном в городе. Поначалу Первин хотела вставить статью в рамку и повесить внизу на стену, рядом с многочисленными грамотами и дипломами Джамшеджи Мистри. Но отец решил, что это слишком, – не надо такое швырять прямо в лицо клиентам, лучше постепенно приучать их к мысли, что их интересы будет представлять женщина.

Первин шарила в шкафчике, пока не отыскала свой перламутровый театральный бинокль. Подойдя к окну, она подкрутила колесико – и вот свирепое лицо незнакомца будто оказалось совсем рядом. Он не походил ни на кого из тех, кого ей доводилось видеть в Форте; не помнила она его и по Калькутте.

Первин отложила бинокль, перебрала неотвеченные письма, пришедшие накануне. Сверху лежал толстый конверт с указанным на нем обратным адресом – Си-Вью-роуд, 22. Уже существующий клиент – вне очереди. А этот клиент, мистер Омар Фарид, владел несколькими текстильными фабриками; два месяца назад он скончался от рака желудка.

Первин прочитала письмо от назначенного душеприказчика, Файсала Мукри. Мистер Мукри хотел, чтобы она внесла в документы изменение, которое сведет на нет процедуру распределения наследства, над которой она как раз работала. Мистер Фарид оставил трех вдов – все они по-прежнему совместно проживали в его доме – и четверых детей на всех: скромное число для многоженца, если верить Джамшеджи.

Мистер Мукри писал, что все вдовы желают отказаться от своих долей в наследстве и пожертвовать их в семейный вакф – благотворительный фонд, из которого ежегодно выделялись деньги на бедных и выплачивались дивиденды оговоренным членам семьи. Да, любой мужчина или женщина вольны отдать другим все, что им заблагорассудится, однако за вакфами пристально следило правительство, чтобы предотвратить мошенничество: внезапное вливание значительных средств может спровоцировать проверку. Первин решила переговорить с отцом, прежде чем отвечать мистеру Мукри.

Она переложила дерзкое послание на отцовскую сторону стола, и тут вошел Мустафа с серебряным подносиком, на котором стояла чашка чая, а в блюдечке были ловко пристроены два английских песочных печенья. Сделав крошечный глоток горячего молочного напитка, Первин спросила у Мустафы:

– Вы выходили на улицу?

– Не выходил. А что?

Не хотелось ей выдавать свою скрытую тревогу, и она ответила:

– Человек, который перегородил мне вход, теперь расположился на противоположной стороне улицы.

– Так и торчит на Брюс-стрит! – Судя по суровому выражению лица, Мустафа был готов выхватить свою старую винтовку пенджабского полка, которую держал в кухонном шкафчике. – Велите выкинуть его на Эспланаду?

– Полагаю, причин к тому нет. Но если хотите на него взглянуть – вот, пожалуйста. – Первин подошла к окну, взяла бинокль. На то, чтобы объяснить старому слуге, как настроить бинокль под свои глаза, ушло несколько минут.

– Надо же, прямо волшебные очки! Все-то в них видно!

– Смотрите в сторону кафе «Яздани». Видите его?

– Тот, в белой дхоти. – Мустафа вздохнул. – Я вспомнил: он тут ошивался, когда я выходил за молоком.

– И когда это было?

– В обычное время – минут за двадцать-тридцать до вашего прихода.

Получается, что незнакомец наблюдает за зданием уже добрых три часа.

С точки зрения закона он имеет право стоять где вздумается. Но для Первин Брюс-стрит была вторым домом, ей страшно хотелось узнать, кого высматривает этот чужак. Стараясь говорить как можно сдержаннее, она произнесла:

– Пойду спрошу, что он там делает.

Мустафа опустил бинокль, бросил на нее встревоженный взгляд.

– Юная барышня, одна? Это мне полагалось бы отправить этого прохвоста восвояси.

Первин успела пожалеть, что втянула Мустафу в свои заботы.

– Нет, оставайтесь здесь. Вокруг много народу, ничего не случится.

Продолжая ворчать по поводу опасностей, подстерегающих юных дам, Мустафа спустился вслед за ней вниз. Церемонно открыл тяжелую дверь. Театрально нахмурился и, когда она вышла, остался стоять на мраморной ступеньке.

Проехала телега, запряженная буйволом; под ее прикрытием Первин пересекла улицу незамеченной. Когда она приблизилась к бенгальцу, он отреагировал, резко вздернув подбородок. А потом отшатнулся, будто пытаясь скрыться.

– Доброго вам дня, сагиб. Вы работаете неподалеку? – вежливо спросила Первин на хинди.

– Не-е-ей! – хрипло прокашлял он в ответ.

– Сагиб, вы кого-то дожидаетесь на Брюс-стрит?

– Ней! – На сей раз он ответил стремительно и уставился на нее покрасневшими глазами.

Сдерживая дрожь в голосе, Первин продолжила:

– Вы знакомы с Сайрусом Содавалла?

Рот незнакомца раскрылся, обнажив кривые, запятнанные бетелем зубы. Мгновение он стоял неподвижно, а потом пустился наутек.

Первин ошарашенно смотрела ему в спину. Она рассчитывала на отрицательный ответ. Ждала решительного «нет», а не такого вот бегства.

– Хузза! – Мустафа всплескивал руками, как будто она только что заработала очко в крикете.

Первин, потрясенная, не могла заставить себя идти обратно к Мустафе. Она махнула ему в ответ и решила, что лучше заглянуть в кафе.

За стойкой стояла Лили Яздани. Длинные волосы четырнадцатилетняя девочка повязала традиционным платком-матхабаной, поверх красивого желтого сари надела белоснежный фартук. Увидев Первин, она заулыбалась.

– Кем чо[7], Первин! – поздоровалась Лили на гуджарати.

– И тебе доброго утра, Лили! Ты чего не в школе?

– Вчера трубу прорвало, школа закрыта. – Лили с преувеличенным недовольством опустила вниз кончики губ. – Я две контрольные пропустила!

Первин нахмурилась.

– Надеюсь, наша строительная фирма тут ни при чем. Насколько я знаю, это ведь она строила твою школу.

– Да я этой аварии только рада. Мне больше нравится здесь, печь пирожные с папочкой.

Первин ее слова огорчили. Она все время переживала за Лили: та наверняка слишком рано бросит учебу.

Из кухни вышел Фироз Яздани – круглое лицо блестит от пота. Вытирая о фартук обсыпанные мукой руки, он поинтересовался:

– Какое лакомство вам нынче предложить, голубушка Первин? Дахитаны[8] пожарили час назад, они вымачиваются в розовом сиропе. И, разумеется, есть кексики с кешью и миндалем, пудинг и корзиночки с ванильным кремом.

Первин слишком переволновалась – вряд ли удастся протолкнуть сейчас в горло что-то сладкое. С другой стороны, без покупки-то не уйдешь.

– Я сегодня должна встретить на причале Баллард старую подругу из Англии. Сложите самые красивые дахитаны в маленькую коробочку.

– Самые красивые и сладенькие. Прямо как вы сама! – Расплывшееся в улыбке лицо Фироза стало похоже на треснувший персик.

– Кстати, а к вам нынче утром не заходил покупатель не из местных?

Фироз озадаченно примолк, зато заговорила Лили:

– Да, был один темнокожий ворчливый покупатель со смешным выговором. Купил пирог с орехами и финиками, а еще миндальной помадки. Я ему сказала: присаживайтесь к столу, – но он сразу вышел наружу.

– И просидел там несколько часов, – прибавила Первин. – Я ему задала вопрос, и он тут же сбежал, как от свирепого английского полицейского!

– Наверное, ночным поездом приехал, потому что вид у него был усталый, – рассуждала Лили. – И спросил с этим своим смешным акцентом, когда у нас открываются конторы адвокатов. Я ответила: большинство в девять, а у Мистри в половине девятого.

– Да как ты смела выдавать такие сведения про наших почтенных соседей? – Фироз укоризненно погрозил дочери пальцем.

Фироз знал про Первин некоторые вещи, которые совсем ни к чему было поминать на людях. Она могла при нем произнести имя Сайруса – и в глазах его мелькнуло бы узнавание. Вот только незачем Первин хвастаться своими былыми ошибками перед впечатлительной дочерью пекаря.

– Акцент у него бенгальский. Вы слышали описание Лили – теперь узнаете? – спросила Первин у Фироза.

Кондитер покачал головой.

– Тесто с кардамоном подходило, я ушел на кухню. Хорошо, что вы отшили этого бродягу!

– Мудрая женщина чует беду заранее, – заметила Лили, завязывая красивый бантик на коробочке со сладостями. – Папа, а ты потом позволишь мне самой вести твое дело, как вот Мистри-сагиб позволяет Первин?

– Ну, так уж и позволяет! Он еще много лет сможет работать сам, а мне предстоит доказать, на что я способна.

Эти слова Первин произнесла от всей души; быть единственной женщиной-поверенным в Бомбее оказалось совсем не просто. И главная ее задача – не опозорить Джамшеджи Мистри. Именно поэтому ее и смутило появление незнакомца; именно поэтому она не собиралась рассказывать про него отцу.

2. Под покрывалом

Бомбей, февраль 1921 года

Вернувшись в Мистри-хаус, Первин отдала сладости Мустафе на хранение и вкратце пересказала свой разговор с незнакомцем, правда, не упоминая Сайруса. Не хотелось, чтобы болтливый Мустафа вдавался в расспросы. Ей нужно было поработать.

Она поднялась наверх и принялась искать по всем ящикам документы, так или иначе относящиеся к покойному Омару Фариду. Документов было хоть отбавляй: купчие на недвижимость, карты земельных участков, государственные контракты на поставку армейской ткани-хаки. Оторвалась она только через два часа, когда Мустафа постучал в дверь и объявил, что обед на столе. Отец только что вошел и мыл руки внизу.

Первин отложила бумаги.

– Отец сказал, чем закончилось дело?

– Сказал, что голоден.

Первин поспешно спустилась в столовую, где отец уже уселся за длинный стол из розового дерева. Джамшеджи Мистри был подтянутым импозантным пятидесятилетним мужчиной с густой гривой тронутых сединой каштановых волос. Самой выразительной его чертой – Первин ее унаследовала в несколько усеченном виде – был крючковатый нос. Посторонние порой подшучивали над носами парсов, но Первин нравилась эта их общая черта.

Они наклонили головы, пробормотали молитву. Мустафа поставил перед ними тарелки с обедом, присланным Джоном, их поваром, уроженцем Гоа. Джон потрудился на совесть и приготовил кофту из ягненка, куриное карри с тамариндом, бобовое пюре-дал[9] с горчичными побегами и карамелизованный рис. К ним он добавил острые маринованные овощи, ароматные пшеничные лепешки и жестянку миндально-медового хвороста – хватит на целую неделю.

Мустафа недовольно поморщился, когда Первин попросила положить ей меньше обычного – разыгравшиеся нервы поумерили ее аппетит.

– Папа. Жду, раскрыв уши. Мы выиграли?

Дождавшись, когда перед ним поставят изрядную порцию куриного карри, Джамшеджи заговорил:

– Да, но после долгих прений. Видела бы ты, как улыбался их адвокат, предчувствуя наше поражение!

– Вызывал он нашего клиента давать показания? – Она полагала, что да.

– Еще бы! И у мальчика были готовы ответы на все вопросы.

Этим мальчиком был Джаянт, двадцатилетний портовый грузчик, которого обвинили в подстрекательстве к беспорядкам – он якобы создал объединение рабочих. Памятуя, как сильно англичане боятся коммунистов, Первин предложила представить Джаянта трудягой без всяких политических убеждений, которого заботило одно – безопасность труда докеров. Кстати, подчеркнула она, это и его нанимателю будет полезно: уменьшится число несчастных случаев и смертей – а заодно и перерывов в работе.

– Отлично, – сказала Первин, довольная тем, что ее наставления сработали. – И какое решение принял судья Торп?

– Снял все обвинения. По решению суда Джаянта должны взять на прежнее место и оплатить ему три месяца работы – с того момента, как его уволили. Этого я не ждал.

Первин захлопала в ладоши.

– Отлично! Жаль, я не слышала твоего выступления.

Джамшеджи назидательно воздел палец.

– О да, но ведь ты работаешь с контрактами, а именно от них зависит прибыль нашей конторы. Без контрактов и завещаний мы не могли бы никого защищать бесплатно, как Джаянта.

Это, пожалуй, была первая похвала, которую Первин получила за полгода своей работы. Она исполняла функции не только поверенного, но и секретаря, переводчика и бухгалтера – но кто она такая, чтобы роптать? Никакая другая адвокатская контора в городе не возьмет женщину-поверенного.

– Папа, а ты сегодня утром ждал посетителя?

– Это как-то связано с тем, что ты пялишься на незнакомцев в бинокль?

Первин отправила в рот ложку риса, прожевала. Похоже, Мустафа рассказал отцу об утреннем переполохе. Надо бы сказать правду, но, с другой стороны, не хочется, чтобы отец нервничал.

– На той стороне улицы три часа простоял какой-то бенгалец. Я в конце концов пошла спросить, что ему нужно. Он ничего не ответил и сбежал.

Джамшеджи покачал головой.

– В любимый наш Форт в последнее время кого только не понаехало. Но негоже женщине подходить к мужчине на улице.

От осуждающего отцовского тона в Первин всплеснулась досада.

– Да я же к нему не подходила…

– Ты перешла через улицу, приблизилась к нему! Ты это в Оксфорде набралась таких европейских замашек?

– Нет… я… – Первин почувствовала, что краснеет. – Я в первый момент подумала, что он ждет тебя. Может, пришел на встречу или недоволен результатом какого-то дела.

– За последний год у меня были клиенты из всех общин, кроме бенгальцев, – произнес Джамшеджи, и голос его резал слух, как скрежет половника Мустафы по фарфоровой миске для риса. – Не переживай. Сосредоточься на работе с контрактами.

– Хорошо. Не лишаться же титула Короля Контрактов, – саркастически парировала Первин.

– А ты трудись поусерднее – получишь титул Королевы Контрактов. – Джамшеджи усмехнулся.

– Кстати о контрактах: мы получили запрос от семейства Фарид. Пояснительную записку написал мистер Мукри, управляющий имуществом. Он пишет, что три вдовы мистера Фарида хотят отказаться от своей доли приданого и передать его в семейный вакф.

Первин не стала скрывать своей озабоченности по поводу того, что все три женщины, у которых больше не будет мужа-добытчика, готовы отдать все свои средства в благотворительную организацию.

Но Джамшеджи не стал говорить о вакфах. Поглаживая подбородок, он заметил:

– Ты, насколько я понимаю, имеешь в виду их махры.

– Именно. – Первин вздохнула, зная, что нужно было употребить именно это слово, если речь шла об особом двухчастном приданом, которые женщины-мусульманки получают от семьи мужа. Первая часть символизирует, что невесту приняли в семью; вторая, которую выплачивают при разводе или по смерти мужа, служит материальной гарантией того, что с женщиной до конца жизни будут обращаться по справедливости.

– Бомбейские судьи нынче довольно придирчивы, когда речь заходит про махр. Давай-ка я просмотрю документы.

Первин принесла сверху оба письма, отец вытащил золотой монокль и стал разглядывать добротную веленевую бумагу. Потом покачал головой.

– Бред полный!

Первин все это время сидела на кончике стула и ждала такого заключения.

– Да, разве не странно, что они все три готовы внести изменение, которое не соответствует их интересам, и при этом две подписи почти одинаковые? И какое удобство для судьи: письмо написано по-английски! Вот только неужели все эти женщины свободно им владеют?

– На последний вопрос я ответить не могу, потому что никогда с этими дамами не встречался. Однако к делу нужно подходить беспристрастно. – Джамшеджи бросил на дочь укоризненный взгляд.

Первин не стала скрывать своего удивления.

– Ты хочешь сказать, что столько лет представлял интересы мистера Фарида и ни разу не говорил с его женами?

– Именно так, – подтвердил отец и жестом попросил Мустафу принести чай. – Вдовы Фарида живут в строгом уединении. После смерти моего клиента единственным мужчиной в семье остался младенец, сын второй жены.

– Пурдунашин не говорят с мужчинами, – подтвердил Мустафа, входя с серебряным чайником. – Моя мать и сестры так и не закрылись, но среди богатых это не редкость. Особенно среди ханафиток.

Первин всегда ценила познания Мустафы в тех областях, в которых сама разбиралась плохо. На смену страху за будущее трех женщин пришло любопытство. Богатые, живущие в изоляции мусульманки могут стать ее специализацией.

– Мустафа, «пурду», насколько я знаю, означает «покрывало». А «нашин» – это «женщина»?

– Я думал, ты изучала урду, – прервал ее отец. – «Нашин» означает «сидящий» или «обитающий». То есть «пурдунашин» – «та, что живет под покрывалом».

Первин пригубила восхитительный чай Мустафы – смесь нескольких сортов дарджилинга, заваренная с молоком, кардамоном, перцем и щедрой порцией сахара.

– А что ты скажешь про управляющего, мистера Мукри? – спросила она у отца. – Мне нужно бы с ним вместе разобрать ситуацию с имуществом, но он не отвечает на мои многочисленные письма.

– Мукри был у Фарида одним из бухгалтеров на текстильной фабрике. Когда Фарид-сагиб заболел, Мукри перебрался к нему поближе. Мы виделись, когда он приходил подписывать бумаги, связанные с его назначением управляющим имуществом и опекуном домочадцев. Совсем молодой человек, но с нашим клиентом обращался в высшей степени почтительно.

– Ну еще бы! Но давай вернемся к его письму, подписанному вдовами. Мне кажется, две подписи проставлены одной рукой.

Джамшеджи просмотрел письмо, вернул дочери.

– Да, подписи Сакины и Мумтаз действительно похожи. Подпись Разии от них отличается.

– Я прошу прощения, сагиб, но следует добавлять «бегум», – вмешался Мустафа из угла, где стоял в ожидании дальнейших распоряжений. – Обращаясь к высокородным замужним дамам, нужно обязательно говорить «бегум».

Первин кивнула Мустафе, а потом продолжила:

– Полагаю, Разия-бегум сама поставила свою подпись. А что, если за двух других расписался кто-то еще, например мистер Мукри?

– Теория заговора! – проговорил с ухмылкой Джамшеджи. – Нам-то откуда знать?

– Разве не следует их спросить?

Джамшеджи так резко опустил чашку на блюдечко, что оно задребезжало.

– Я же уже сказал: дамы живут затворницами. Я ни разу не пересматривал документы на махры с тех пор, как составил их много лет назад. Напомни: вдовьи доли одинаковые? Так оно всегда лучше, если у мужа осталось несколько вдов.

– Махры у них совершенно разные, – ответила Первин, обрадовавшись, что отец решил задать ей этот вопрос. – Первой жене, Разии-бегум, твой клиент оставил землю: четыре акра в Джирангаоне, причем на участке стоят две текстильные фабрики, построенные в 1914 году.

Джамшеджи взял чашку, сделал длинный глоток.

– Дар воистину щедрый, но в 1904 году там еще было болото. Ты хочешь сказать, что теперь там стоят те самые фабрики, на которых он сколотил свое состояние?

Первин кивнула, гордясь тем, что отыскала важную для отца информацию.

– Я сверилась с картой его владений, которая есть в нашем досье. Вторая часть махра, подлежащая выдаче после смерти супруга или развода, обозначена в пять тысяч рупий. – Первин порадовалась, что у нее под рукой бумаги и она не запутается в деталях. – Вторая жена Фарид-сагиба, Сакина Шивна, получила совсем другой махр: комплект драгоценностей из бриллиантов и изумрудов, состоящий из серег, ожерелья и браслетов. В качестве второй части махра ей тоже назначено пять тысяч рупий.

– Мистер Фарид был уже достаточно богат, когда взял вторую жену, – заметил Джамшеджи. – Не припомню, сколько стоят эти драгоценности, но у нас есть документы на страховку многих его ценных вещей.

– А зачем мистер Фарид решил жениться во второй раз? – спросила Первин. Да, отец сказал много добрых слов про своего клиента, и все же ее несколько смущала полигамия, которой все еще придерживались многие мусульмане и даже некоторые представители индуистской элиты. Более того, примеры полигамии наверняка можно было найти и в семьях ее родителей. У парсов полигамию объявили незаконной только в 1865 году.

– По понятной причине. – Джамшеджи приподнял густые, с проседью брови. – Наследник.

– Но первая жена, Разия-бегум, родила ему дочь – ей, насколько я помню, сейчас одиннадцать лет, – не повышая голоса, произнесла Первин. – У него была наследница.

– Но сына-то не было, а нужен был тот, кто станет руководить фабриками. Родители мистера Фарида настояли на втором браке и нашли ему Сакину Шивну. Велико, скажу я тебе, было разочарование, когда она родила двух дочерей подряд. Сын Сакины-бегум родился полтора года назад. К тому времени недовольные бабка с дедом уже скончались.

– Ну, вот, получил он своего сына. – Первин скрестила руки на груди. – Зачем же ему понадобилась третья жена?

– С Мумтаз он познакомился только в прошлом году и женился на ней за пять месяцев до смерти. Сам сделал этот выбор, совершенно законный. – Джамшеджи покачал головой. – Хотя мне он кажется довольно странным.

Первин тут же ухватилась за эту фразу.

– Что ты этим хочешь сказать?

Джамшеджи гонял по тарелке несколько оставшихся зернышек риса.

– Она была музыкантшей, работала в районе развлечений на Фолкленд-роуд.

– Вот откуда ее махр: два ситара[10] и одна вина[11], – задумчиво произнесла Первин. – А она знала, что он долго не проживет?

– Безусловно, – кивнул Джамшеджи. – Он на тот момент уже был тяжело болен. Но эти музыкальные инструменты – мелочь в сравнении с тем, что получили другие. Вряд ли она вышла за него ради денег.

– Посмотри-ка, – сказала Первин, с удвоенным интересом рассматривая брачный договор Мумтаз. – Этот документ она в июле 1920 года подписала крестиком. А на новом письме стоит полная подпись. Она что, обучилась грамоте за последние семь месяцев? Я бы хотела спросить ее, почему так.

Джамшеджи моргнул.

– В каком смысле – спросить?

Первин обгоняла собственные мысли. Набрав полную грудь воздуха, она выпалила:

– Как ты думаешь, мусульманки-затворницы согласятся встретиться с женщиной-юристом?

Отец смерил ее долгим взглядом.

– Не исключено.

– Я бы предпочла поговорить с ними напрямую, чем продолжать одностороннюю переписку с мистером Мукри. – Первин старалась следить, чтобы голос звучал сдержанно и по-деловому.

Джамшеджи допил остатки чая, поставил чашку на стол.

– Я не уверен, что ты готова вести деловые беседы с затворницами. Это требует большой осмотрительности.

Первин обиделась.

– Я всегда осмотрительна!

– Нет, – с мягкой улыбкой отозвался ее отец. – Ты напориста и нетерпелива. Я ведь слышал, что ты там говоришь о правительстве.

Первин скорчила ему рожу.

– Только в узком кругу. Я же знаю, как нашей строительной фирме нужны государственные контракты.

– Да и про права женщин ты говоришь больше, чем большинство людей готовы услышать.

– Другие женщины-парсийки делают то же самое. Мамины благотворительные организации постоянно занимаются обеспечением женщин и их образованием.

Первин чувствовала себя уверенно, потому что отец охотно жертвовал деньги на материнские начинания.

– Этим дамам твои рассуждения покажутся латынью, они же всю жизнь провели взаперти. Урду ты знаешь совсем плохо, да и магометанский закон почти не изучала.

Это критика от души – или отец просто пытается понять серьезность ее намерений? Первин изо всех сил старалась говорить невозмутимо:

– Я читала «Принципы магометанского закона» мистера Муллы, там объяснено все, что мне нужно знать. А с дамами я поговорю на индустани, они наверняка поймут.

– Полагаю, они никогда в жизни не видели парсов, – заметил Джамшеджи.

Тут Первин не выдержала:

– Папа, ты владелец единственной в Бомбее юридической фирмы, где есть сотрудник, который может напрямую общаться с затворницами. Почему не воспользоваться доселе не нашедшим должного применения ценным активом – твоей дочерью?

Джамшеджи на долгий момент прикрыл глаза. А потом открыл и серьезно посмотрел на дочь.

– Если ты туда пойдешь, проведи, пожалуйста, консультацию с той же степенью уважения, что и с нашими клиентами-мужчинами. Если Омар Фарид узнает, что я без должной почтительности обслуживаю членов его семьи, он восстанет из могилы.

– А он уже не в могиле. Он на небе! – уточнил из угла Мустафа.

– Мистер Фарид улыбнется нам с облаков, когда я помогу его родне, – завершила разговор Первин и, наклонившись, поцеловала отца в щеку.

После обеда Джамшеджи отправился пешком в клуб «Рипон». Первин знала, что, придя в клуб – его посещали только парсы, – он устроится в тиковом кресле с удобными подлокотниками (в эти кресла некоторые поверенные – какой позор! – порой залезают с ногами, да там и похрапывают). Джамшеджи, наверное, рассчитывает на похвалу друзей, бокал портвейна, а потом спокойно вздремнуть.

Первин снова поднялась наверх, подошла к шкафу, где хранились клиентские досье. Дверца распахнулась, Первин вдохнула душноватый запах камфоры и уставилась на ряды картонных, тканевых и кожаных папок.

Через несколько минут взгляд ее нашарил тонкую папочку с газетными вырезками. Омар Фарид скончался в прошлом году в возрасте сорока пяти лет, а вырезки в папке были только за последние пять лет его жизни. Вот статья 1915 года о том, как компания Фарида построила новый комбинат, где предстояло изготавливать ткани для нужд индийской армии. Вот еще одна заметка, от 1917-го, – в ней речь шла о пожертвованиях мистера Фарида в фонд помощи раненым, возвращающимся из Европы. А вот некролог от декабря 1920 года, где упоминаются и фабрики, и благотворительная деятельность. Последняя строка гласит: «У мистера Фарида осталась семья, в том числе один сын».

Жены и дочери в некрологе не упомянуты. Их не сочли для этого достаточно важными… или редактор «Таймс» решил, что полигамность выставит индийского бизнесмена-филантропа в черном свете?

Первин рассмотрела маленькую фотографию, помещенную рядом со статьей о благотворительных пожертвованиях. С виду Омар Фарид был человеком серьезным, уважаемым. Шапочка-тюбетейка оттеняла его узкое лицо с суровыми глазами и крупным орлиным носом. Одет он был в курту[12] с воротником-стойкой и темный сюртук-шервани[13]. Его изящная, вязанная крючком тюбетейка была похожа на ту, которую носит Мустафа.

Последний брак мистер Фарид заключил всего за пять месяцев до смерти. Каким, видимо, потрясением это стало для его двух жен – тем более что новая жена оказалась музыкантшей, ранее работавшей на Фолкленд-роуд, где секс продается так же свободно, как и опиум.

Еще до того, как отец ушел в клуб «Рипон», Первин спросила, не могла ли последняя жена оказаться мошенницей.

– В это проще всего поверить, – ответил ей Джамшеджи, – но перед лицом смерти человек не обязан соблюдать общественные нормы. Он не нуждается в чужом разрешении для того, чтобы поступить, как считает нужным.

Первин поняла – знала по собственному опыту.

3. Дух экстаза

Бомбей, февраль 1921 года

Около трех часов пополудни в кабинет на втором этаже влетел Мустафа.

– «Лондон» пришвартовался! Мне с крыши в очках видно до самого причала Баллард.

– Отлично! – Первин захлопала в ладоши. Уж кто-кто, а Элис сумеет отвлечь ее от мрачных мыслей.

В окно влетел порыв ветра, зашелестел бумагами на столе. Первин собрала документы и подумала про холодные сырые ветра, которые постоянно дули в лицо им с Элис, когда они ходили из колледжа Святой Хильды на разные лекции. Как они болтали, смеялись – как делились секретами. И ведь это можно вернуть, если она раскроет подруге душу.

Дружба их началась с того, что Первин выслушала признание Элис. Слова юной англичанки о том, что в шестнадцать лет ее исключили из Челтнемского женского колледжа, застав в постели с другой девушкой, поразили Первин до глубины души. У них считалось совершенно естественным, когда родственницы и подруги спали вместе. Но когда Элис заговорила о том, что по-прежнему тоскует по той давней однокласснице, Первин поняла, что отношения между женщинами бывают самые разные.

В Святой Хильде Элис усердно изучала математику, чтобы избыть боль первой любви. Никто, кроме Первин, не знал правды, да и о прошлом самой Первин слышала из всех одна только Элис.

Первин гадала, много ли Элис рассказывала об их студенческой дружбе своим родителям. Учитывая былые перипетии, Хобсон-Джонсы наверняка с подозрительностью относились ко всем подругам Элис. Первин решила, что постарается вести себя безупречно.

Причал Баллард находился в двадцати минутах пешком, но Первин не хотелось явиться туда вспотевшей, с помятыми сладостями. Куда проще доехать в начищенной до блеска коляске рикши Рамчандры, в которой, кроме прочего, есть еще и козырек от солнца.

Рамчандра резво промчал ее по улицам до причала, а там она увидела внушительный белый корпус судна компании «Пасифик энд Ориентал», возвышавшийся за высокой каменной стеной.

Выйдя из коляски, Первин расплатилась с Рамчандрой – тот поспешил к подманивавшему его матросу. Вытащила табличку, которую написала на обороте пустой папки: «МИСС ЭЛИС ХОБСОН-ДЖОНС». Подняв табличку повыше, она оказалась в компании сотен шоферов, прибывших встречать судно, сплошь мужчин, – но что ей оставалось делать?

Первин вытягивала шею, высматривая Элис, и тут рядом раздался голос с английским выговором:

– Вы мисс Первин Мистри?

– Она самая. – Первин выжидательно обернулась к рыжеволосому джентльмену.

– Я мистер Мартин, секретарь сэра Дэвида Хобсон-Джонса. Он и остальные ждут вас.

В последней фразе Первин уловила нотку укора.

– Вы хотите сказать, мистер Мартин, что все ждут, пока Элис перевезут на берег?

– Мисс Хобсон-Джонс покинула судно двадцать минут назад. Ее багаж уже погружен, сама она сидит в автомобиле, так что милости прошу.

Кем он себя считает, этот педант? Первин последовала за напыщенным секретарем – пробравшись сквозь толпу, они оказались у проезжей части, и он остановился рядом с длинным блестящим серебристым автомобилем.

Первин так и ахнула.

– Это «Серебристый призрак»?

Она знала точно, что это «Роллс-Ройс». На сияющем капоте блестело изящное украшение: молодая женщина, подавшаяся вперед, – сейчас прянет и оживет, – руки раскинуты, точно крылья.

– Совершенно верно, – подтвердил Мартин. – Подарок губернатору от правителя одного из соседних княжеств.

– Ну и подарок! – Про себя она гадала, какой любезности раджа теперь ожидает в ответ. Или этот дар – просто способ похвалиться своим богатством?

– Первин! Ты здесь, я так на это надеялась! – Элис с трудом вылезла с заднего сиденья. Еще миг – и Первин в ее сари из тонкого шелка оказалась притиснута к теплому, пахнущему мятой телу Элис.

Обхватив руками объемистый стан подруги, Первин произнесла:

– Прости, что заставила ждать. Я должна извиниться перед твоими родными за эту задержку.

– Чушь и чепуха! Я совсем недавно с борта, мама едва успела запустить в меня свои коготки. Ты не поверишь…

– Во что я не поверю? – Очень светловолосая женщина, на вид едва старше Элис, смотрела на них из открытой машины-кабриолета. Она выглядела мило и несколько слащаво в светло-фиолетовом платье и таком же капоре, отделанном белыми шелковыми розами. Первин посмотрела на Элис, отыскивая в ней черты этого изумительного создания, но не нашла ничего, кроме сходства в цвете волос.

– Ни во что! – ответила Элис.

По сарказму в ее голосе Первин поняла: отношения у матери с дочерью не самые безоблачные. Ну, а отец Элис? Первин окинула взглядом рослого джентльмена средних лет в бежевом льняном костюме и матерчатой панаме. Ростом ее подруга пошла в отца.

Элис взяла Первин за руку, будто в студенческие годы.

– Мамуля, папа, это моя самая лучшая подруга, Первин Мистри. Первин, позволь представить тебе мою маму, леди Гвендолен Хобсон-Джонс, и моего отца, сэра Дэвида Хобсон-Джонса.

– Мы столько слышали про ваши с Элис проделки в Оксфорде! – сказал сэр Дэвид. Густой загар у него на лице был типичен для англичанина, долго прожившего в Индии. Когда он улыбался, зубы ярко белели на фоне кожи.

– Вы, значит, Первин. – Имя ее Гвендолен Хобсон-Джонс произнесла медленно, будто название какого-то экзотического места. – И что это имя означает на вашем языке?

– Оно означает звезду сразу на трех языках: персидском, арабском и урду. Имя мне выбрал дедушка. – Закончив фразу, Первин испугалась, не слишком ли много себе позволила.

– Элис говорит, что вы были единственной студенткой, изучавшей юриспруденцию в Святой Хильде; выходит, и в ином смысле вы тоже звезда. – Сэр Дэвид снова улыбнулся своей очаровательной улыбкой.

– Не совсем так. До меня были и другие, – уточнила Первин. Она пыталась разобрать, в каком же с ней говорят тоне: искренне приязненном или покровительственном.

– Первин, найдется у вас время доехать с нами до дома – тут недалеко? – спросил сэр Дэвид. – Мы устраиваем небольшой чайный прием в честь приезда Элис.

Судя по приглашению, сэр Дэвид все-таки говорил искренне. Однако, заглянув в машину, Первин так и не поняла, как она в ней поместится. Мистер Мартин – лицо его стало хмурым – наверняка сядет с водителем, а сзади – Элис как раз залезла на свое место рядом с отцом и матерью – уже не пристроишься.

– Вы очень любезны, – сказала Первин. – Если это не будет с моей стороны навязчивостью…

– Поехали, конечно! – объявила Элис.

– Хорошо. Назовите мне адрес, я возьму такси и поеду следом, – сказала Первин, знавшая, что на Малабарский холм рикше подняться будет трудно.

– Ничего подобного, – отрубил сэр Дэвид. – Вы поедете с нами.

– Но с нами едет мистер Мартин! – возразила леди Хобсон-Джонс.

Мистер Мартин приблизился к сэру Дэвиду, повернувшись спиной к Первин.

– Я хотел бы объяснить вашей дочери, как здесь устроена светская жизнь среди молодежи…

– В другой раз, – отрубил сэр Дэвид. – Сейчас доставьте-ка мои бумаги в секретариат. А мисс Мистри поедет с нами.

– Слушаюсь, сэр Дэвид, – ответил секретарь. – Следует ли мне зайти к мисс Хобсон-Джонс позднее?

– Нет. Увидимся завтра на работе. – Когда молодой человек сокрушенно зашагал прочь, сэр Дэвид лукаво посмотрел на Первин и Элис. – Да уж, выпускников Лондонской международной школы не мешало бы понатаскать в вопросах этикета.

– Стоит его отправить в Швейцарию, – пошутила Элис.

– Надеюсь, вы не возражаете против того, чтобы сесть рядом с шофером. А то сзади нас трое, тут тесновато. – Леди Хобсон-Джонс улыбалась слегка смущенно, как будто из опаски создать впечатление, что ей будет неловко сидеть рядом с Первин.

– Нет, конечно, – ответила Первин с улыбкой. – Мне будет очень приятна близость крошечной серебристой дамы.

– Официально эта эмблема называется «Дух экстаза», – сообщил сэр Дэвид. – Прелестна по дизайну, как и сама машина.

– А папина машина едет прямо за нами – «Кросли», набитый моими чемоданами. Поэтому нам и дали на время «Роллс» Джорджи.

У губернаторского шофера, сикха в форме цвета хаки, на лице не дрогнул ни один мускул – он, похоже, делал вид, что не замечает неуважительности этого «Джорджи», равно как и неуместности того, что Первин сидит с ним рядом. Первин же твердо решила получить от столь необычайной поездки как можно больше удовольствия и, отъезжая, помахала зевакам рукой.

Она ощущала себя актрисой. Одинокая женщина-индианка сидит на переднем сиденье губернаторской машины – решительно невозможная вещь, о которой еще немало посудачат в Бомбее у очагов, на верандах и в кухнях.

– А где мы находимся? – поинтересовалась Элис, когда причал скрылся из виду.

– На эспланаде Кеннеди, но неофициально эту извилистую прибрежную дорогу называют «Ожерелье королевы» – она на него похожа ночью, когда горят фонари, – пояснила Первин, радуясь возможности продемонстрировать свои знания. – А на пляже Чаупатти ты увидишь толпу людей – все пришли полакомиться бризом, как это называется на хинди. Справа как раз строятся особняки и отели. Мой брат недавно заложил фундамент многоквартирного дома справа вон от того белого здания.

– А на кого работает ваш брат? – поинтересовался сэр Дэвид.

Первин повернулась к заднему сиденью, чтобы ответить отцу Элис.

– На строительную фирму Мистри. Он недавно стал исполнительным директором.

Сэр Дэвид помолчал немного, а потом рассмеялся.

– Ну надо же, а я-то не понял, что вы из этих Мистри! Это ваша семья построила современный Бомбей! Между прочим, у меня на столе лежит предложение лорда Тата касательно застройки береговой линии Бэк-Бей, и Мистри назван там в качестве основного подрядчика.

– Какое совпадение. – Первин стало неловко. Она ведь просто хотела дать родителям Элис понять, что брат ее – не какой-то там мелкий служащий, работающий на англичан. А теперь они небось примут ее за своекорыстную индианку, как бы ни противно ей было это мерзкое клише.

Первин снова посмотрела на эспланаду Кеннеди. Ближе к берегу, в уличных кафе-дхаббах[14], построенных прямо на песке, торговцы подавали клиентам еду и чай.

Молодой парс с курчавыми черными волосами стоял у дверей одной из дхабб и разговаривал с низкорослым поваром-индусом. Долговязая фигура парса показалась ей знакомой, как и его крючковатый нос. Он был в английском костюме и слегка опирался на трость.

Парвин зажала рот ладонью. Сайрус Содавалла. Может, правда, и не он – но точная копия мужчины, которого она уже четыре года пыталась забыть.

Первин отчаянно напоминала себе, сколько в Бомбее мужчин со светлой кожей и курчавыми черными волосами: тысячи армян, англо-индийцев и евреев. Да Сайрус и не пользовался тростью.

«Серебристый призрак» летел слишком стремительно. Дхабба осталась позади. И хотя Первин и вытянула шею, через несколько секунд незнакомец превратился в крошечную черную точку.

Первин перевела дыхание. Исчез. Ей еще повезло, что он не заметил машину.

– Первин, что мы пропустили? – поинтересовалась Элис. – Можно подумать, ты увидела демона.

1916

4. Последнее занятие

Бомбей, август 1916 года

Первин опаздывала и, поспешно входя в здание Государственной юридической школы, тихо молилась, чтобы ее не заметили. Въезд на Брюс-стрит, где нужно было высадить отца, перекрыла какая-то телега. Из-за задержки Первин оказалась в колледже Эльфинстон вскоре после девяти – оставалось уповать на то, что преподаватель еще не в аудитории.

Хотя фамилия Мистри находилась в середине алфавитного списка, лектор дал Первин место в заднем ряду, явно подчеркнув, что она «на особом положении» и не получит диплома юриста. Сегодня это было как раз кстати – удастся войти достаточно незаметно. Но, едва усевшись, она с ужасом поняла, как что-то холодное просачивается сквозь ткань сари.

Неужели опять? Вот ужас!

В первый раз ложбинку в деревянном сиденье заполнили водой. В другой раз – черным кофе: по счастью, она заметила и так туда и не села. А на сей раз проверять оказалось некогда. Что это за жидкость, она узнает только после окончания лекции, когда доберется до безопасного убежища – дамской уборной. На сей раз было не только мокро, но еще и липко. Зловещий знак, как и кривые ухмылки на лицах соседей-студентов.

Когда в первом семестре Первин жаловалась Камелии Мистри на шутки однокурсников, та приходила в ужас.

– Расскажи преподавателям! Это же совершенно недопустимо.

Первин объяснила, что рассказывать бессмысленно.

– Преподаватели и сами не больно-то рады видеть меня в аудитории, так что это не поможет. А однокурсники, узнав, что я нажаловалась, будут только сильнее надо мной издеваться.

Впрочем, и без этого жизнь становилась все тяжелее. Две недели назад в «Таймс оф Индия» были опубликованы результаты экзаменов, и Первин Мистри оказалась на второй строке в списке первокурсников – кандидатов на звание бакалавра юридических наук.

Устроили семейный праздник, Джон испек ее любимый кремовый десерт лаган-ну, папа открыл три бутылки «Перье-Жуэ». В дом весь день и весь вечер заглядывали соседи, лакомились сладостями, приносили поздравления.

А вот ее соученики совсем не обрадовались.

Когда в следующий раз она по рядам передала проктору свое сочинение, до преподавателя оно так и не дошло и он поставил ей «неудовлетворительно». Как-то днем некий джентльмен, якобы из учебного отдела, позвонил им на домашний номер и оставил сообщение: завтрашнее занятие неожиданно отменили. Первин заподозрила неладное, решила проверить – и попала на свое место как раз к самому началу проверочной работы.

Сегодняшнее отмщение однокурсников явно оказалось сладким – если судить по веренице муравьев, поднимавшихся по ножке стула. Первин с трудом разбирала, что говорит профессор Адакар: сидела и смотрела прямо перед собой. И в голове у нее слова, которые он писал на доске, – что-то там о праве на судебное разбирательство – замещались проклятыми словами, которые один из студентов на первой неделе прошипел ей в ухо:

– Ты не имеешь права здесь находиться! Всем нам будущее испортишь.

Он обозвал ее строптивой интриганкой. Как будто это она пыталась превратить чью-то жизнь в ад, а не эти несчастные паршивцы.

– Тамариндовый чатни, – произнесла Гюльназ, морща нос над шелковым сари, который держала сантиметрах в десяти от носа. – Эти свиньи, похоже, притащили его из столовой в своей общаге.

– Точно тамариндовый? – Первин, в блузке и нижней юбке, стояла в дамском салоне школы. Во время перерывов студенткам полагалось находиться только здесь. Гюльназ Банкер и Хема Патель дружно взялись за ее сари и с помощью мыла и воды, принесенных из уборной, бились с пятнами не на жизнь, а на смерть.

Хема бросила на Первин сочувственный взгляд.

– Мы вот всё думаем: чего бы тебе, как и нам, не заняться литературой? Нас все-таки четыре девушки в одной группе. Мужчины ни одну не рискуют обидеть, зная, что на ее защиту встанут все остальные.

– Я не могу сменить специализацию. Отец хочет, чтобы я стала первой женщиной-поверенным в Бомбее.

Гюльназ, учившаяся на курс старше, но сохранившая прелесть розового бутона и миниатюрность форм, что делало ее на вид моложе, заговорила мягким голосом:

– Первин, ты же у нас решительная. Может, ответишь им, как они того заслужили? Наверняка же ты мечтаешь настучать им по их дурным головам, как настучала в школе Эстер Ваче.

– Это было восемь лет назад, и она насыпала песка мне в тарелку! – Первин раздосадовало, что Гюльназ об этом помнит. – Я из такого уже выросла. Стараюсь по мере возможности смотреть в тетрадку, хотя преподавателю в результате кажется, что я его не слушаю. А все остальные смеются – и это так ужасно!

Первин почувствовала, как по щеке скатывается незваная слезинка.

– Бедняжечка! – Голос у Гюльназ был встревоженный. – Не плачь. Сари почти как новенькое. Сейчас повесим у окна на просушку.

Первин протянула к сари руку.

– Лекция по индийскому законодательству начинается через двадцать минут. Так что сушить некогда.

– Сколько манго ни торопи, они быстрее не созреют, – заметила Хема. – Сядь и подыши поглубже.

От их заботы Первин только сильнее разнервничалась.

– Если не пойду на лекцию, пропущу проверочную.

– Потом напишешь, – отрезала Гюльназ. – Все лучше, чем публичный позор.

Первин вырвала у подруг сари.

– А как я объясню преподавателю свое отсутствие? Пятно на одежде? Он решит, я типичная безмозглая девица!

– Пятно-то мокрое. Кто-то может подумать…

Гюльназ умолкла. Она тоже была из парсов и выросла в очень строгих понятиях о гигиене.

– Шелк быстрее высохнет снаружи, на солнце, чем в этой сырой дырище. А еще я придумала, как я его надену!

Парвин объяснила, что, если надеть сари, как это делают индуисты, свесив паллу вдоль спины, пятна будет не видно. Арадхана, индуистка, сидевшая за книгами у одного из столов, тут же поспешила на помощь.

Первин вышла во двор Эльфинстона, по бокам от нее шли Гюльназ и Хема.

– Глядите-ка! – Гюльназ указала пальцем. – Эстер Вача сидит с мужчиной!

Проследив за возмущенным взглядом подруги, Первин увидела чугунную скамью, на которой сидела и хохотала ее бывшая школьная врагиня. Рядом с ней пристроился молодой человек, хорошо одетый, явно парс; на лоб ему ниспадали густые черные кудри. У спутника Эстер был притягательный профиль с орлиным носом, глядя на который Первин вспомнила портреты древней персидской знати.

– Он не из здешних студентов. Кто бы это мог быть? – с любопытством спросила Хема.

Первин каких только студентов не навидалась в колледже, но такого красавчика среди них не было.

– Я его раньше никогда не видела. На вид настоящий денди.

– Это мне без разницы. А вот за то, чтобы у детей моих были такие кудри, я бы полжизни отдала, – высказалась Гюльназ.

– Вечно ты о замужестве! – укорила ее Первин, а Хема схватила их обеих за руки и повела к скамье.

– Добрый день, Эстер, – поздоровалась Хема. – Первин хочет знать, как зовут твоего особенного друга.

Эстер с высокомерием улыбнулась.

– Хорош, правда? Мой двоюродный брат, приехал погостить из Калькутты. Мистер Сайрус Содавалла.

– Польщен, – произнес молодой человек с легким поклоном. Окинул взглядом всех трех, остановился на Первин. – Ведь представляться положено обеим сторонам, верно?

– Мисс Первин Мистри, первая женщина – студентка Государственной юридической школы. Моя троюродная сестра, – с деланой улыбкой произнесла Эстер. – Мисс Гюльназ Банкер и мисс Хема Патель изучают литературу.

– Я по имени поняла, что вы шипучий, – пошутила Хема, и Первин невольно скривилась.

Сайрус Содавалла улыбнулся, продемонстрировав безупречные зубы.

– Когда мой дед приехал из Персии, он поначалу продавал шипучку в бутылках. Англичане проводили перепись, решили дать ему фамилию, так все и получилось. Содавалла – торговец содовой.

Первин отметила, что выговор у него особый – видимо, калькуттский.

– Моему дедушке тогда же дали фамилию, – проворковала Гюльназ. – Вот теперь я и живи под этой скучной «Банкер».

– Мисс Мистри, а вы тоже из парсов? – спросил Сайрус, внимательно вглядываясь в то, как на Первин надето сари. У остальных головы были покрыты, длинный лоскут обернут вокруг торса и изящно подоткнут на талии; у нее все было иначе.

Первин вспыхнула.

– Да. Я просто сари ношу по-другому.

– Вот ведь незадача, что вам всем уже по девятнадцать лет, – ехидным тоном произнесла Эстер. – Сайрус приехал выбирать себе невесту, а в его семье ни на кого старше восемнадцати и смотреть не будут.

– Потому что вы тоже очень молоды, мистер Содавалла? – саркастически осведомилась Первин. У двоюродного брата Эстер на щеках и шее пробивалась легкая щетина.

Сайрус обиженно глянул на Первин.

– Мне через месяц исполнится двадцать восемь.

– Хе-хе. Староваты вы для жениха! – не отстала от Первин Хема. – Я ни за кого старше двадцати трех не пойду.

– Я припозднился по одной причине: семейный бизнес. Но оно того стоило. В ближайшее время калькуттские Содавалла будут разливать весь виски в Бенгалии и Ориссе. Кстати, у меня есть образец. – Он похлопал по выпуклости в нагрудном кармане.

Гюльназ так и ахнула.

– Это надо же – ходить по территории колледжа с фляжкой!

Первин едва не рассмеялась: Сайрус совсем не походил на напыщенных хлыщей с юридического факультета. Но откровенно флиртовать ей не хотелось. Поэтому она сдержанно улыбнулась и сказала:

– Нет у меня времени на светские беседы. Счастливого вам пребывания в Бомбее и желаю удачи в поисках жены!

– Невоспитанно вот так вот взять и уйти! – рявкнула Хема, как только они двинулись дальше.

– У меня проверочная по индийскому законодательству, – напомнила Первин.

– Но ты идешь в обратную сторону от своего факультета, – заметила Гюльназ. – Тебе разве не вон туда?

– Да чтоб его! Простите! Мне надо бежать. – Спеша отойти подальше от Сайруса и Эстер, Первин пропустила нужную дверь.

Войдя внутрь, она приостановилась в полумраке, глянула в лестничный проем. Вокруг ни одного студента, значит, она опоздала второй раз за день. Она торопливо зашагала вверх по лестнице, почувствовала, как край сари соскользнул с плеча в сгиб локтя. Она закинула паллу на место и тут поняла, что ткань постепенно сползает с бедер.

У самых дверей аудитории она поставила на пол тяжелую сумку и стала поправлять незнакомые складки сари. По-хорошему нужно было снять его полностью и начать сначала, но до дамского салона было слишком далеко. Первин сосредоточенно подкалывала складки на талии и тут услышала, как мистер Джоши говорит что-то про проверочную. Первин бросила прихорашиваться, открыла дверь – несколько студентов обернулись на скрип. Всё те же, кто был с нею и на предыдущем занятии. Приподнятые брови, ухмылки, гримасы, а хуже всего – замечание преподавателя.

– Какое счастье, что вы к нам присоединились, мисс Мистри. – Голос мистера Джоши так и сочился сарказмом.

Первин пробормотала извинение и, опустив глаза в пол, поспешила на свое место. Это была другая аудитория, стул ее оказался чистым. На столе лежал листок бумаги с шестью вопросами, размноженными на мимеографе.

Сидевшие рядом студенты заправляли ручки-самописки и начинали отвечать на вопросы – и тут к Первин подошел мистер Джоши.

– Вы опоздали, так что, полагаю, вы не имеете права писать проверочную.

От слов «имеете право» она скрипнула зубами. Будучи дочерью Джамшеджи Мистри, она якобы имела право изучать юриспруденцию, хотя дипломы юристов женщинам пока еще не выдавали.

– Все работают, а вы нет. Вы не потрудились принести перо? – Не дожидаясь ответа, мистер Джоши громко спросил: – Полагаю, ни у кого нет запасного пера?

– В нем нет необходимости, сэр! – Ручку и карандаши Первин держала в вышитом шелковом пенальчике, который носила в сумке. Она опустила руку, подняла тяжелую сумку на стол. Вытащила пенальчик и, к своему удивлению, обнаружила, что ручки в нем нет. А вот по сумке расплывалось черное пятно. Видимо, ручка выпала и протекла. Если сейчас ее достать, только сильнее перепачкаешься. А писать проверочные карандашом мистер Джоши не разрешал.

Мистер Джоши ушел обратно за кафедру, а Первин осталась сидеть с несчастным видом, глядя на листок, заполнять который ей было нечем.

Через сорок минут листок уже не был пустым. На нем появились разводы от слез, падавших часто и тяжко. Когда сидевшие слева от Первин студенты начали передавать к проходу выполненные задания, Первин не стала вкладывать свой листок в пачку. Она осталась сидеть на месте, игнорируя раздраженные замечания мужчин, которым при выходе приходилось протискиваться мимо нее.

И вот она осталась одна в аудитории. Она специально ждала этого момента – не хотела, чтобы видели, как она собирает вещи.

– Вы что это делаете? – внезапно долетел до нее голос мистера Джоши.

– Простите? – Первин подняла глаза и, к своему удивлению, увидела, что преподаватель никуда не ушел.

– Вы положили листок с вопросами в сумку – точно, я сам видел.

Первин вытащила мокрую, слегка помятую бумажку.

– Вот он. У меня ручка сломалась, я ничего не смогла написать.

– А почему вы положили листок в сумку?

Первин ответила правду:

– Мне стыдно было его сдавать. Все бы увидели.

Преподаватель прищурился.

– Кража экзаменационных вопросов – это нарушение кодекса чести. Я вынужден буду об этом доложить.

Шепот за спиной дал ей понять, что аудитория опустела не полностью.

– Простите, но я ничего не собиралась делать с заданием. Я же сказала…

– Если вы были готовы к проверочной, вам нашлось бы перо. Вы от него отказались. – Мистер Джоши повысил голос: – Что за игру вы нынче затеяли – или всё, что вы здесь делаете, игра?

Взяв себя в руки, Первин ответила:

– Это не игра, сэр. Всего лишь ошибка.

Преподаватель выпрямился, лицо его покраснело:

– Я уже говорил декану, что зачислить женщину на факультет юриспруденции – ошибка. И повторю то же самое, но уже аргументированно, когда буду писать докладную о нарушении кодекса чести.

Первин похолодела.

– Нарушение кодекса чести? Но я ничего не сделала.

– Вы преднамеренно украли листок с заданием – я убежден, что вы собирались написать ответы дома, возможно, с помощью своего отца.

Тут Первин рассвирепела.

– Я не стану отвечать на обвинения, которые ни на чем не основаны.

Преподаватель склонил голову набок и вгляделся в нее с холодной улыбкой.

– Вы, видимо, считаете, что в силу высокого положения стоите над университетскими законами. В силу каких причин, мисс Мистри?

Первин встала со стула и дрожащим голосом произнесла:

– Я не стану отвечать на ваши обвинения, поскольку прекращаю учебу.

Слова сорвались с губ – но она сама не могла в них поверить. Что она натворила? Ей полагалось бы извиняться и дальше. Однако по грозному выражению лица мистера Джоши она заранее поняла, чем кончится дело. Он заручится содействием мистера Адакара и других преподавателей и не даст ей избежать наказания.

Мистер Джоши явно опешил. Помолчав, добавил:

– Прекратить учебу можно, только пройдя формальную процедуру. Но прежде будет рассмотрено мое обвинение. Администрация, услышав мой доклад, решит, следует ли созвать заседание…

– У вас в голове мозги или опилки? – Оскорбительная фраза слетела с губ прежде, чем она собралась с мыслями. – Я ухожу!

Она спускалась по лестнице – будто плыла в потоке. Как там это называется? А, вот: умирающий цепляется за морскую пену. Подобно этому неведомому умирающему, она точно попала в мягкое прохладное облако, которое уносило ее прочь от разъяренного, отчаянно жестикулирующего мистера Джоши. Да, морская пена вселяет чувство защищенности, но Первин все равно суждено утонуть.

Первин вышла из здания и направилась прямиком к урне. Осторожно вытащила из ворота блузки носовой платок, накрыла им ладонь, выудила из сумки протекший перламутровый «Паркер», который мама подарила ей после поступления на юридический факультет. Толку в этом «Паркере» никакого. И тут Первин заколебалась. Выбросить перо – значит отправить в мусор материнскую щедрость и надежды. Первин покрепче обернула «Паркер» платком и положила обратно в сумку.

– Мисс Мистри, это вы? – осведомился приятный мужской голос.

Первин, вздрогнув, обернулась и увидела, что двоюродный брат Эстер сидит на той же скамейке, что и раньше, рядом с фонтаном.

– Еще раз добрый день. – Сайрус Содавалла приветственно поднял руку. – Эстер меня бросила, предпочтя Чосера.

Прикрывая спадающее сари сумкой, Первин кивнула.

– Кем чо.

Сайрус ответил, перейдя на гуджарати:

– Садитесь. У вас лицо человека, напившегося дешевого масла.

Первин поняла, что действительно едва стоит на ногах. Она опустилась на скамейку, внимательно проследив, чтобы между ними остался добрый метр расстояния.

– Ваш виски мне не нужен, – упреждающе объявила она.

Сайрус коротко рассмеялся.

– Эстер мне уже дала понять, что шутка не самая удачная. Простите.

Первин чувствовала, что слабость отступает.

– Я вас прощаю.

– Вы все равно выглядите неживой, – произнес Сайрус, серьезно на нее глядя.

– Выпью чашку чая – все станет хорошо.

– И вам обязательно нужно что-то съесть. – Просветлев лицом, он добавил: – Родители Эстер показали мне отличную пекарню в нескольких улицах отсюда. Называется «Яздани».

Первин не могла не подивиться, что гость из другого города знает про ее любимое кафе-пекарню. При этом понимала она и другое: приличная девушка не должна никуда ходить с молодым человеком без сопровождения старших.

– У меня нет никаких причин покидать кампус, мистер Содавалла. Чаю я могу выпить в дамском салоне.

– Но меня-то туда не пустят! А я, если честно, очень давно не ел.

Кончики его рта поползли вниз, очень трогательно, как у маленького мальчика. Да и самой Первин после случившегося хотелось как можно быстрее уйти с кампуса. Может, тот факт, что отец ее знаком с владельцем «Яздани», равносилен тому, что она в сопровождении? Первин медленно произнесла:

– Пекарня совсем рядом с нашей семейной конторой. Я могу туда с вами зайти по дороге.

Запах сладостей Первин и Сайрус ощутили за полквартала. Сайрус вздохнул.

– Просто обожаю булочки с кардамоном.

– Какие именно булочки с кардамоном? – уточнила Первин.

– Мити-папди[15]. А бывают еще и другие? – поддразнил он ее.

Первин изумилась его невежеству.

– Вы же не знаете, чем здесь пахнет: мава[16] или дахитанами, в которые кладут кардамон и шафран. Пойдемте разберемся.

Аромат выпечки придал Первин сил. После порции сахара и пряностей проще будет вынести то, что ждет потом.

Войдя в облицованное черной и белой плиткой кафе, Сайрус с довольным видом огляделся и втянул носом воздух. Время было не самое бойкое, и все же почти половина столов оказалась занята: за ними сидели индусы, парсы и мусульмане в традиционной и европейской одежде. Первин заметила лишь одного отцовского коллегу, который мог знать ее в лицо, но тот, похоже, был занят деловой беседой.

Энтузиазм Сайруса пришелся ей по душе, и она сказала:

– На поздний ленч могу порекомендовать пулао[17] с ягодами и курятиной или гхошт[18] из козленка.

Фироз Яздани следил за их беседой со своей табуретки у кассы. Потом подошел к их столику:

– Принесу то, что вы просили, и кое-что еще. Про десерт и пирожные поговорим отдельно. Это ведь один из ваших двоюродных братьев, Первин-джан[19]?

Мистри были старинным бомбейским семейством, так что предположение владельца кафе казалось совершенно естественным. Вот только Первин воспитали в понятиях честности. Она заколебалась, придумывая, как бы ответить.

– Голодный, из Калькутты! – улыбаясь во весь рот, представился Сайрус прежде, чем Первин успела что-то сказать.

– Голодных мы тут любим. Правда, это ненадолго, – просиял Фироз.

Когда Фироз отошел, а они вместе отправились к раковине в углу вымыть руки, Первин шепотом обратилась к Сайрусу:

– Зачем вы солгали?

Он подмигнул.

– Эстер ведь вам троюродная, верно? Значит, в определенном смысле мы родня.

– Наша семья и семья Эстер не в таком уж близком родстве. Мы не встречаемся по праздникам и на свадьбах.

Рассказывать об их давнем соперничестве она не собиралась.

– Нужно было что-то сказать. Этот бхая[20] выставил бы меня за дверь, если бы решил, что я вам навязываюсь. – Сайрус нагнулся над столиком, накрытым красной клетчатой клеенкой. – Ну, и что такое произошло в университете, что у вас в волосах пожар?

Первин невольно подняла руку к виску. И действительно, ее длинные волнистые волосы слегка выбились из уложенной в корону косы, которую много часов назад заплела ей айя[21] Джайя.

– Стоит ли рассказывать незнакомцу о своей жизни?

– Именно потому, что я незнакомец, и можно все рассказать. То, что волнует бомбейцев, мне безразлично.

Первин стоило бы помолчать, но она прекрасно понимала, что с самого момента их встречи Сайрус рассматривает ее, прислушивается. Она ощущала его интерес и вроде даже симпатию. Понизив голос, она произнесла:

– Поклянитесь, что никому не расскажете. Ни двоюродной сестре, ни вообще никому.

Он сложил ладони как для молитвы. Привычный жест вызвал у нее улыбку и помог выдавить следующие слова:

– Полчаса назад я бросила учиться на юриста. Впрочем, я – особая студентка, так что, возможно, это и не имеет значения.

Он приподнял густые брови, на лице – едва ли не восхищение.

– Я вас поздравляю.

– Да что вы такое несете? Я вот не знаю, как об этом сказать родителям.

– Скажете, что сэкономили им кучу денег.

Первин закрыла глаза, вспоминая прошлое.

– Они так гордились, когда меня приняли на учебу. Если что-то и могло их порадовать сильнее, так это университет в Англии. Но мне не хотелось так далеко уезжать.

Сайрус задумчиво кивнул.

– Я в Англию не поеду, даже за весь лондонский виски. И потом, все эти колледжи и университеты – пустая трата времени. Все, что мне нужно знать для работы, я узнал на уличной стороне забора вокруг Президентского колледжа.

Первин и помыслить не могла, чтобы кто-то из ее соучеников произнес такое. Вспомнила самодовольство однокурсников, как они выхвалялись друг перед другом частными школами и своими оценками. Не станут они шастать по городу с фляжкой виски в кармане, не станут говорить по душам с женщиной.

Подошел Фироз Яздани, принес им чай и еду. Разложил ее по тарелкам – и Сайрус принялся уписывать за обе щеки. Опустошив тарелку наполовину, он сделал перерыв.

– Какой рис нежный: одновременно и сладкий, и пряный. И баранина такая мягкая, а что в ней за специи, я не разберу. Видимо, бомбейская масала[22].

– Лучшая в городе еда, если не считать нашего дома, – согласилась Первин. Сама она не чувствовала голода, но все же смогла проглотить немного риса и мяса.

– А почему вы решили учиться на юриста? И вообще, это был ваш собственный выбор? – поинтересовался Сайрус.

Первин много лет подряд за ужином прибивалась поближе к отцу и слушала его рассказы о драмах в суде. Захватывающе интересно.

– Ну, если честно, меня к этому отец подтолкнул.

Сайрус дожевал и осведомился:

– То есть он тоже юрист?

– Да; собственно, сегодня он выступает в Верховном суде. Отец хотел, чтобы я отучилась в Государственной юридической школе, потому что ведь будут же рано или поздно давать женщинам дипломы юристов. Когда нам откроют доступ в адвокатуру, у меня уже будут знания в запасе.

Сайрус подался вперед, поставил локти на стол.

– И что вы скажете об учебе на юриста? Интересно?

– На данном этапе и не должно быть интересно, – сухо произнесла Первин. – Но ухожу я не поэтому. Вся беда в однокурсниках.

Сайрус закатил глаза.

– Ну, рассказывайте.

Первин рассказала о липкой жидкости на стуле с утра, о потерявшемся в прошлом месяце задании, о многочисленных попытках помешать ей сдать домашнюю работу или написать проверочную. Она рассказывала – и на красивом лице Сайруса читала то сострадание, то гнев.

– И с вами так поступают молодые парсы? – спросил он наконец.

– Парсы, индусы, христиане! Не все в аудитории принимают активное участие в игре, но как минимум две трети с любопытством следят за ее ходом.

Сайрус покачал головой.

– А что предпринимает ваш отец?

– Папе я ничего не говорила, боюсь его реакции. Он важный человек в юридическом сообществе. Может попробовать всё исправить – и станет только хуже.

– Но эти ваши обидчики настоящие сволочи! – Сайрус вытер рот салфеткой, бросил ее рядом с тарелкой. – И ведь именно с ними вам придется впоследствии встречаться в суде!

– Да, к тому моменту большинство из них уже станут практикующими юристами. – Об этом Первин раньше как-то не думала.

– Они не станут с вами разговаривать, хотя, возможно, будут над вами насмехаться в разговорах с другими. – Голос Сайруса отяжелел от гнева.

Первин поняла, что переборщила с признаниями. Не потому, что он кому-то проговорится, а потому, что натолкнул ее на тягостные мысли.

– Зря, наверное, я вам рассказала. Не дала поесть спокойно.

– Первин, я… – Сайрус осекся, лицо его залилось краской. – Простите. Вас положено называть мисс Мистри.

– Необязательно, если мы родня, – подметила она лукаво.

Сайрус сжал руку в кулак, потом рассмеялся.

– Мы с вами оба боремся за существование, верно?

– А в чем состоит ваша борьба? – Теперь и ей стало любопытно.

– Пытаюсь сделать так, чтобы не прожить остаток жизни несчастным. – Перехватив ее непонимающий взгляд, он пояснил: – Я имею в виду эту бессердечную затею – женитьбу, на которую меня толкают родители.

– Так вы не хотите жениться? – Произнося эти слова, Первин очень надеялась, что сумеет не выдать своих чувств. Она уже начинала сожалеть о том, что эта ее встреча с Сайрусом окажется единственной – через несколько дней он будет помолвлен.

– Я хочу, чтобы рядом была женщина, которая по вкусу мне, а не им. – Сайрус вгляделся ей в лицо. – Можете себе представить, что во всем Бомбее нашлось всего шестнадцать девушек, с которыми моя семья сочла возможным назначить встречи? Я должен выбрать одну из них в надежде, что она родит мне двух или более сыновей – и следующие полвека все будут счастливы.

Первин захихикала.

– В чем дело? – спросил он с явственным раздражением.

– Я просто подумала, что в этом списке должна быть тысяча девушек-парсиек. Нас здесь так много.

– Далеко не все подходят по возрасту, цвету кожи, происхождению. А ведь еще и гороскоп должен был благоприятным! – добавил он и скривился.

Первин посмотрела через стол на молодого человека, который явно тяготился сложившейся ситуацией, но при этом нашел работу мечты: наверняка и достойная женщина для него найдется тоже.

– Не жалейте себя так. Мне родители через несколько лет тоже подберут пару. Такова жизнь.

Вновь подошел Фироз Яздани – уговорить их попробовать выпечку. Сайрус отправил в рот кусочек золотистого тягучего дахитана. Первин попросила что попроще – маву. Фироз добавил пирожное с миндалем и финиками от заведения. От сахара и горячего чая Первин воспрянула духом.

Подобрав вилкой последнюю крошку, Сайрус вытащил золотые карманные часы.

– Ах, чтоб его! Я двадцать минут назад должен был быть в «Тадж-Махал-паласе». Попрошу счет.

Приносить счет Фироз отказался. Сайрус стал возражать, но Фироз увещевающе произнес:

– Мистри оплачивают счета раз в месяц. Я уверен, что они будут только рады угостить родственника.

Первин взглянула на Фироза – вид у того был едва ли не суровый. Она поняла: Фироз записал заказ на их семейный счет, чтобы не лишиться покровительства ее отца. Возможно, ей даже придется объяснять отцу, кто это оказался настолько прожорлив, что счет составил целую рупию и три анны[23].

Первин, вздохнув, сказала:

– Да, это правда. Мы сюда не приходим с наличными. Пойдемте, я вас представлю Рамчандре. Дедушка так его любит, что подарил ему велосипед-рикшу из Гонконга. Полагаю, Рамчандра – единственный рикша-велосипедист в Бомбее.

– В Калькутте полно рикш-велосипедистов, – заметил Сайрус, эскортируя ее к выходу. А потом твердо объявил: – Я должен проводить вас домой.

– Это лишнее! – Первин указала рукой на Мистри-хаус. – Мне вон туда, через дорогу.

Сайрус неспешно обвел глазами огромный каменный особняк в готическом стиле.

– Вон в тот большой дом?

– Его построил мой дед в 1875 году. Он там и сейчас живет: занимает несколько комнат на первом этаже, потому что у него слабые ноги.

– А почему не с вами, дома?

– Мы бы этого очень хотели, но он отказывается переезжать. Дал клятву, что будет наслаждаться домом, который построил, пока ангелы не призовут его к себе.

– На вид настоящая крепость!

Первин ощутила знакомую смесь гордости и смущения, которую часто вызывал у нее фамильный особняк.

– Видимо, да. Но строили его скорее как своего рода рекламу.

– В каком смысле?

– Дедушка хотел показать всему Бомбею, до каких вершин качества и мастерства способен подняться. Проект заказал Джеймсу Фуллеру – английскому архитектору, который построил здание Верховного суда. Вся мебель завезена из Гонконга или специально сделана выпускниками художественной школы сэра Джиджибхоя. Жить там странновато, зато для юридической фирмы очень подходит. Контора моего отца находится на первом этаже.

Тут наконец по лицу Сайруса мелькнуло понимание.

– Ваши отец и дед встречаются каждый день. Это хорошо.

– Думаю, да. И хотя дедушка и любит побахвалиться, на деле у него до сих пор отличная голова. Сама видела: ему довольно взглянуть на безупречный с виду столб – и он может сказать, даже не прикасаясь, что дерево прогнило изнутри.

– Похоже, он очень умный человек, – одобрительно произнес Сайрус. – А вы не могли бы завтра показать мне Бомбей?

Первин недоверчиво посмотрела на него:

– Где вы найдете время на осмотр достопримечательностей, если у вас сплошные встречи с невестами?

– Мама не любит рано вставать, все утро у меня свободно.

– Вы лишитесь безупречной партии, а я – безупречной репутации! – Впрочем, в душе она не могла не чувствовать сожалений из-за того, что единственный молодой человек, которому интересно ее мнение, совсем скоро исчезнет из ее мира.

– Может, пригласим еще и Эстер или кого-то из ваших подруг? – спросил он как бы между прочим.

– Но завтра же среда. Нам… вернее, им нужно на занятия.

– Тогда помогите мне составить программу. Я хотел бы найти хороший вид на Аравийское море. У нас в Калькутте большой порт, но он забит судами и постройками. И пляжей для купания у нас нет.

Первин подумала про Лэндс-Энд. Оттуда умопомрачительные виды на море. Но это к северу от города, да и дорогу найти не так просто.

– Проще всего отправиться на пляж Чаупатти. Любой рикша-валла знает дорогу.

– Хорошо, я туда съезжу. Но чем вы будете заниматься, начиная с завтрашнего дня, раз вы больше не учитесь? – Взгляд теплых карих глаз Сайруса сосредоточился на ее лице.

Первин обдумала вопрос. Можно прикинуться больной – тогда можно пару дней оставаться дома. Сообщать, что бросила учебу, она была не готова: отец немедленно пойдет к декану и отправит ее назад в аудиторию.

Нет. Стоит пока сделать вид, что она продолжает ходить на занятия, а тем временем что-то придумать.

– Нам обязательно нужно встретиться снова! – объявил Сайрус.

Первин заколебалась.

– Я и так в сложном положении. Но если хотите зайти поздороваться, я буду в библиотеке Сэссуна – она совсем рядом с Эльфинстоном. Я собираюсь каждое утро приезжать в центр с отцом, как и раньше.

Он ослепительно улыбнулся.

– Я тоже принесу книгу – и даю слово не лишать вас безупречной репутации!

Первин смотрела, как Сайрус Содавалла выходит из кафе и направляется к стоянке рикшей; голова у нее слегка кружилась.

Еще сегодня утром она ненавидела всех молодых людей. Потом так разозлилась на преподавателя, что бросила учебу. После этого пошла есть рис с незнакомым мужчиной. Но Сайрус Содавалла сумел поднять ей настроение, помог понять, почему всегда нужно хранить верность себе.

Да, Сайрус – человек особенный. Она никогда еще не встречала мужчины, отличавшегося одновременно и красотой, и искренностью. После их задушевного разговора она засомневалась, что хоть одна кандидатка на брак по сговору окажется ему ровней.

Первин вспомнила слова Эстер. Сайрус Содавалла приехал в Бомбей с одной целью: присмотреть себе невесту-парсийку младше восемнадцати лет. Он не имеет права отвлекаться на тех, кого нет в списке, составленном его родителями.

5. Лэндс-Энд

Бомбей, август 1916 года

Сидя в дамском вагоне поезда Западной линии, Первин мысленно перечисляла все правила, которые нарушает. Она едет по железной дороге одна, чего раньше никогда не делала – ездила только под присмотром родственников или учителей. Но это ничто в сравнении с тем, что она себе позволяла на прошлой неделе.

Она трижды встречалась с Сайрусом Содавалла в саду библиотеки Сэссуна. Потом уговорила Эстер Вачу пригласить ее в компанию молодых людей, которые в сопровождении старших пошли на утренний сеанс в кино. Как-то так получилось, что Сайрус сел с ней рядом. На протяжении всего показа она чувствовала, какая энергия исходит от его руки, лежащей на подлокотнике. Сайрус к ней не прикасался, но она не могла не думать о том, каково бы это могло быть.

Сегодня – самый дерзкий бунт. Сайрус еще раз высказал желание съездить к морю прежде, чем уедет с родными из Бомбея. Она не спросила, поедет ли кто-то с ними. Чувствовала, что он хочет побыть с ней наедине, рассказать, чем закончились встречи с невестами. Ей казалось уместным услышать эти сокрушительные новости в месте, носящем название Лэндс-Энд, «Конец света».

Первин вышла из полутемной станции Бандра и обнаружила, что Сайрус уже ждет ее. В одной руке он держал свою фету, воротник пиджака расстегнул – так ему явно было удобнее. Он успел обрести сходство с бомбейцем. Толпа обтекала его, и никто не задерживался взглядом на уверенном в себе молодом бизнесмене.

– Наконец-то! – произнес он радостно, приветствуя Первин. – Я тут уже полчаса волнуюсь, гадая, почему вы так долго ехали одну остановку сюда от Дадара.

– Простите. Я села в поезд в Черчгейте, не в Дадаре. – Она продолжала каждое утро ездить в Эльфинстон, ничего не сообщая родителям.

– Я тут с половины десятого, зато успел подыскать подходящую тонгу[24]. Кучер говорит, лучший вид с оркестровой площадки в Бандре. Вы как считаете?

– Поехали?

Пока они ехали в тонге, Первин поддерживала незначащую беседу, рассказывала историю Бандры – боялась, как бы кучер не понял, что они не женаты: может обругать или отказаться везти дальше. К ее облегчению, Сайрус не говорил ничего личного. Лишь сообщил ей новость: Содавалла подписали новый контракт на поставку малиновой содовой в один из ресторанов Бомбея.

– Что удивительно, потому что в Бомбее полно своих производителей содовой, – заметил он. – Правда, у нас цена ниже.

– Даже с учетом стоимости перевозки?

– Ну, когда им будут выставлять счета, эта сумма будет разбита на множество мелких пунктов, – заметил Сайрус, подмигнув. – Как бы то ни было, контракт подписан.

– Может, вы останетесь в Бомбее, чтобы расширять тут семейное дело?

– Не получится. Когда отец уйдет на пенсию, мне придется управлять всеми предприятиями в Калькутте, а это, скорее всего, случится в ближайшие десять лет.

– Расскажете мне о своей семье? – Она любила задавать этот вопрос. Знала в подробностях, о чем Яздани мечтает для маленькой Лили, какие у матери Гюльназ проблемы со здоровьем, как сильно Хема завидует своей образцовой старшей сестре.

– У меня есть старший брат, Нивед. Он удачно женился и обосновался в Бихаре. У него уже сын и дочь.

– Это замечательно. Но ваша мама, наверное, скучает по внуку и внучке.

– Да, скучает, – подтвердил он, с улыбкой глядя на детей, игравших вдоль дороги. – Ниведу пришлось переехать, когда мы купили разливочную фабрику в Бихаре. Отец отправил его туда налаживать бизнес. Кроме Ниведа, доверить это было некому – я еще был слишком молод и как раз поступил в Президентский колледж.

– То есть вас в семье только двое? – Первин заинтриговало сходство между ее жизнью и жизнью Сайруса.

Сайрус заговорил, глядя прямо перед собой:

– У меня была младшая сестра Азара, но она умерла, когда ей было четырнадцать лет. Для нашей семьи это стало страшным несчастьем. И в этом еще одна причина, почему я не женился в том возрасте, в каком положено.

– Что с ней случилось?

Сайрус будто окаменел – и Первин поняла, что причинила ему невыносимую боль.

– Холера, – пробормотал он. – Во время муссонов. Люди часто заболевают, когда улицы залиты водой и повсюду плавает грязь.

– Очень вам сочувствую. Могу лишь представить, каково это – лишиться сестры. Да еще такой юной.

Сама того не заметив, Первин накрыла ладонью крепко сжатый кулак Сайруса. Он посмотрел на нее с благодарностью и разжал пальцы так, чтобы они переплелись с пальцами ее руки.

Первин ощутила необычайную легкость в голове: сразу и восторг, и ужас от этого поступка, с такой дерзостью совершенного на людях. Кучер тонги сидел к ним спиной, он ничего не заподозрит, однако она кинула взгляд на возницу повозки слева от них и увидела, что он бросил на нее злобный взгляд и выпятил губу – видимо, счел за проститутку. Но вместо того чтобы отвести глаза, как она сделала бы в учебной аудитории, Первин вперила в кучера вызывающий взгляд и заставила его отвернуться.

– Мы как-то это пережили, но теперь стремимся поддерживать в доме безупречную чистоту, особенно в сезон дождей, – уже спокойным тоном произнес Сайрус. – Я не раз убеждал родителей перебраться в менее населенный район, но они отказываются переезжать из Саклат-плейса, потому что там поблизости есть храм огнепоклонников.

– Ваши родители – люди религиозные?

Он кивнул.

– Потеряв Азару, они нашли утешение в старинных молитвах.

– Какое дивное имя – Азара. Не знаю никого, кого бы так звали.

– Оно персидское, означает «красная». Цвет вон тех роз у дороги. В Бандре очень красиво! – Похоже, он пытался отвлечь ее от грустной темы.

Тонга медленно, но верно взбиралась вверх по Хилл-роуд, по сторонам проплывали выкрашенные в пастельные цвета бунгало в португальском стиле, под черепичными крышами. Они миновали церковь Святого Андрея – и впереди раскинулось море. Какая великолепная картина: широкая мерцающая синяя гладь, окаймленная черными острыми скалами. Над головами кружили чайки, будто бы танцуя среди ветров.

– Вы попросите кучера остановиться вот здесь? – предложила Первин, предусмотрительно высвободив руку. – Мы уже почти у самой оркестровой площадки, откуда самый лучший вид.

Сайрус рассмеялся.

– Прекрасная дама, ваша воля для меня – закон.

Пока Сайрус расплачивался, Первин пыталась расслышать, не играет ли на площадке музыка. А потом радостно сообщила:

– Похоже, военный оркестр. Пойдемте поглядим, сколько там музыкантов.

– А может, не стоит? Они вечно пытаются заманить мужчин в армию! – со смехом откликнулся Сайрус, и они зашагали вперед в такт музыке.

– А вы не подумывали о том, чтобы пойти служить? – поинтересовалась Первин.

Сайрус фыркнул.

– Даже окажись я таким недоумком, отец бы мне никогда не разрешил. Ведь отдельного парсийского полка не существует!

– Да и вряд ли бы ему захотелось потерять сына.

– Довольно с меня оркестровой площадки, – заявил Сайрус. – Идемте, окунем ноги в море!

– Я здесь часто бывала с семьей, но мы никогда не подходили к воде, – заметила Первин, опасливо глядя на крутой скалистый берег. – Кажется, отсюда спуск слишком трудный. Но я слышала, что можно пройти через развалины сторожевой башни.

Когда они добрались до обугленной арки в сломанной стене, оказалось, что к воде можно пробраться лишь по крутому неровному спуску, усеянному валунами. Первин была в сандалиях, ей идти оказалось сложнее, чем Сайрусу – на том были крепкие башмаки со шнуровкой. У края воды они оба разулись и взяли обувь в руки – прохладная морская вода покрыла им лодыжки. Ощущалось легкое течение, и Первин поняла, что, если зайти поглубже, вода, возможно, затянет ее в свои прохладные томные объятия.

– Вы о чем думаете? – спросил Сайрус.

– Умирающий цепляется за морскую пену, – ответила она. – Знаете такую поговорку?

Он покачал головой.

– Нет.

– Это значит, что в минуту отчаяния хватаешься за любую соломинку.

– Плавать я так и не научился – река Хугли у нас в Калькутте слишком бурная. – Он повернулся, улыбнулся ей. – Скажите мне, чтобы прекратил говорить о том, чего нам нельзя. Нужно наслаждаться этим днем.

Первин заглянула Сайрусу в глаза, и ей показалось, что она тонет даже не в воде, а в чем-то еще более глубоком. Он сказал правду. Пусть через три дня он уедет, но у нее навеки останутся воспоминания об этом их тайном путешествии.

Они прошли километра полтора вдоль кромки воды, рассматривая крабиков, которые ползали по камням; на ходу они произносили названия птиц: аисты, цапли, голуби. Птицы искали еду, и Первин вспомнила, что время обеда давно прошло, хотела было предложить Сайрусу подняться обратно в город, купить бхел-пури[25] и перекусить, прежде чем возвращаться на станцию. Не то чтобы она была голодна, но от удаленности города чувствовала себя неуютно. А еще она не хотела создавать осложнения Сайрусу, которому во второй половине дня необходимо было вернуться в южную часть Бомбея – так он поступал ежедневно.

Уже была половина третьего, но Сайрус не спешил. Первин подумала: это, видимо, означает, что родители нашли ему невесту.

Крепкий ветер ерошил черные кудри Сайруса. Она про себя восхищалась ими, равно как и его благородным профилем. Именно так выглядел на одной картине его тезка Кир, древний персидский царь.

– Давайте посидим, – предложил Сайрус. – Смотрите, вон какое симпатичное место.

Широкую каменную плиту заслоняла стена из других камней – за ней можно было укрыться от зевак на оркестровой площадке и от немногочисленных рыбаков, сушивших сети на песке. Первин села, почувствовала под собой теплый камень; теплота разлилась по бедрам и потаенному месту, которое по ночам при мыслях о Сайрусе порой начинало пульсировать.

Он испустил долгий расслабленный вздох.

– Первин, спасибо, что привели меня сюда. Я давно мечтал увидеть Аравийское море. Именно в этот бескрайний простор смотрел мой дед на пути в Индию. Я очень хотел увидеть его своими глазами.

– К сожалению, историю миграций моей семьи я знаю далеко не так хорошо, как вы, – с легкой завистью откликнулась Первин. – Никто точно не знает, когда мы сюда перебрались; не исключено, что пять или семь веков назад. А потом, в XVII веке, британцы призвали парсов покинуть Гуджарат и переселиться сюда, чтобы перестроить старую разрушенную португальскую крепость в современный укрепленный город.

Сайрус придвинулся ближе, они слегка соприкоснулись боками.

– А почему ваш отец стал юристом, а не строителем?

Первин будто наэлектризовало. Она заговорила торопливо, пытаясь скрыть смущение:

– Мой отец был младшим из трех сыновей, двое других уже работали в нашей строительной фирме. Он указал им на то, что семейному бизнесу необходимо юридическое сопровождение, а если он станет поверенным, то будет предоставлять эти услуги бесплатно. Дедушка решил, что это повысит наш семейный статус, и отправил папу учиться в Оксфорд. Папе повезло получить первоклассное образование. Он думал, что Растом пойдет по его стопам, но в том проявился семейный дух, он возглавил нашу строительную фирму.

Сайрус фыркнул.

– То есть вам пришлось изучать юриспруденцию именно из-за решения брата?

– Я ненавидела юридическую школу, – ответила Первин, передернувшись. – А вот поверенным работала бы с удовольствием. Не стану отрицать.

– Ну, наверное, – ответил Сайрус, пожав плечами. – Но, если женщинам пока не разрешается выступать в суде, я плохо понимаю, зачем вам изучать право.

– Это не совсем так. Поверенные и не обязаны ходить на судебные заседания. В юридическом деле очень много рутины: контракты, завещания. Отец рассчитывает, что я, закончив учебу, сразу же начну ему помогать, – добавила она, ощущая, как на плечи опускается привычный груз вины.

Сайрус сочувственно произнес:

– Меня родители отправили в колледж изучать то, что им казалось особенно важным: коммерцию. Но преподаватели в Президентском такие идиоты! Все, что я знаю про бизнес, я узнал на стороне. И вот посмотрите, как хорошо у нас теперь идут дела. Отец страшно этим гордится.

– Замечательно, – вздохнула Первин, подалась вперед, опустила подбородок на руки. – Вот бы и в юриспруденции все было как в коммерции.

Сайрус пристально посмотрел на нее.

– Наши предки не должны были покидать Персию, однако покинули. Рискнули ради лучшего будущего.

Пока он говорил, рука его взметнулась вверх, нежно легла ей на спину.

Первин торопливо огляделась – не заметили ли рыбаки, не идет ли кто еще по скалам. Они по-прежнему были одни.

– Я хочу попросить вас об одной вещи. – Сайрус говорил совсем тихо, ей пришлось податься к нему поближе, чтобы расслышать.

– Какой? – спросила она, едва дыша.

– Если вы откажетесь от юриспруденции, я тоже готов отказаться от одной вещи.

Глаза у нее расширились.

– Какой именно?

– Я хочу сообщить родителям, что отказываюсь брать в жены глупую девицу, которую они мне выбрали два дня назад. Я страшно одинок. И стану еще более одиноким рядом с человеком, которого не люблю.

Первин прижала пальцы к его губам.

– Не говорите такого. Если свадьбу назначили, она должна состояться. И учтите, пожалуйста, что у меня и в мыслях не было сбивать вас с толку. Это некрасивый поступок.

– Милая моя. – Он поцеловал ей руку.

Она отстранилась.

– Вы не должны так ко мне обращаться! – Она не хотела потом всю жизнь мучиться воспоминаниями о том, что он обещал ей несбыточное. Лучше все это оборвать прямо сейчас.

– Не надо противиться, Первин. Вы только подумайте, какая перед вами открывается жизнь – широкая, как это море, – произнес он и снова взял ее руку. – Вы ведь бросили учебу – и теперь вольны быть со мной!

Руки она не отняла, но смотреть на него отказывалась.

– Не вольна. Вы уедете отсюда за тысячу миль.

– Помолчите хотя бы минутку. – Сайрус заговорил громче. – Я же без обиняков вам говорю, что хотел бы взять вас в жены.

Он сделал ей предложение. Ее окатила волна счастья, которую тут же сменила боль. Она повернулась, посмотрела на него и пробормотала:

– Но ваш брак… ваш брак уже…

– Они сделали выбор, но я не дал согласия. От меня требуют объяснения почему. – Сайрус заглянул ей в самую глубину глаз. – Я ничего им не сказал о том, что мы встречаемся. Но я сказал им, что Эстер познакомила меня с подругой по колледжу, которая лучше всех остальных девушек.

Эти его слова натолкнули ее на мысль: если ему позволят задержаться на несколько дней в Бомбее, они могут свести знакомство должным образом, под присмотром. Она неуверенно произнесла:

– Возможно, мои родители согласятся на длительную помолвку. Но прежде я должна получить диплом! Предполагается, что я стану примером для всей нашей общины.

– Мои родители не согласятся ждать, а ваши не сочтут меня достойным! Уж скорее они выдадут вас за кого-то из местных наследственных богатеев, из семейств Тата или Редимани. – Сайрус подобрал камушек, бросил в сторону моря.

Первин проследила, как камушек отскочил от валуна. И грустно произнесла:

– Я не знаю, кого они мне предложат. Но, познакомившись с вами, я вряд ли смогу выйти за другого и быть с ним счастливой.

– Первин, вы понимаете, что произошло? Мы случайно нашли и полюбили друг друга! – Сайрус задыхался. – Наши родители удивятся, узнав, что мы встретились без их помощи, но мы можем им сказать, что это по велению Бога!

Первин кивнула, подумав заодно, как они с Сайрусом похожи. Он очень энергичен, решителен. Умеет видеть вещи под неожиданным углом, готов идти на риск. Вот уж действительно – ее суженый. Ей даже почудилось, что он язата[26], ангел, посланный даровать ей счастье. Вот только сейчас все это закончится.

– Скажите прямо: я зря позволяю себе такую дерзость?

Первин почувствовала, что в уголках глаз скапливаются слезы.

– Нет. Я благодарна судьбе за те дни, которые мы провели вместе. Я их никогда не забуду.

Сайрус заключил ее лицо в ладони, нагнулся, губы их соприкоснулись.

Ей следовало бы его оттолкнуть, но ее обездвижило предвкушение. Наконец-то произошло то, о чем она так долго мечтала. Может, ей предстоит о нем тосковать до конца дней, но этого мига у нее никто не отнимет.

Губы у Сайруса оказались гладкими, теплыми, настойчивыми. Он не прерывал поцелуя, пока она не осознала, что рот можно раскрыть – и почувствовать его на вкус: его губы, язык, изысканную внутреннюю субстанцию с привкусом фенхеля и спирта.

Первин, волнуясь все сильнее, вернула ему поцелуй. И уже не могла насытиться.

Она всем телом почувствовала тепло камня, когда Сайрус прижал ее к нему, накрыв своим телом. Поцелуи перетекли с губ на шею, она почувствовала, как внутри расцветает цветок. Это и есть любовь?

Да, подумала она. Истинная романтическая любовь, видимо, заключена в неодолимом желании слить две субстанции в одну.

Руки Сайруса скользнули под ее блузку, под тонкое белое кружево судры[27]. Потайные полоски ее тела изнывали от новизны ощущений. Он прикоснулся к ее груди, и она задохнулась от наслаждения.

Однажды, читая роман, она наткнулась на выражение «развратная женщина». Звучало ужасно. Отправляясь в Бандру, она испытывала опасения, что Сайрус может позволить себе лишнего. И вот она от этого лишнего тает. Сама позволяет его себе. Так и выглядит освобождение?

Сайрус рывком поднялся, ее окатила волна отчаяния. Обняв себя руками, она села.

– Прости меня, – произнес он, задыхаясь. – Не должен я был себе этого позволять с такой девушкой, как ты, до свадьбы. Но мне просто хочется тебя всю. И мы теперь знаем, что предназначены друг для друга. Брак наш будет благословлен этой… страстью.

Первин вся дрожала. Ей хотелось, чтобы он навалился на нее снова – и не отрывался никогда.

– Я влюбился в тебя, Первин, – произнес Сайрус, ласково отводя волосы с ее лица. – И теперь знаю, что такое любовь.

Дыхание Первин выровнялось. Испытанное волнение претворялось в душевный покой. У человека есть лишь одна предназначенная ему половинка. Кто она такая, чтобы уклоняться от этой истины? Она посмотрела на него и прошептала:

– Все так быстро произошло. Но я, кажется, тоже влюбилась.

– Умоляю тебя, прими мое предложение. Иначе я брошусь в волны.

Первин посмотрела на Аравийское море. Сайрус призывал ее последовать зову сердца – пуститься, вслед за предками, в собственное странствие, за золотою мечтой.

Она снова повернулась к Сайрусу, вложила свои ладони в его.

– Да. Я хочу выйти за тебя замуж. Не знаю, согласятся наши родители или нет, но я хочу этого всей душой.

– В моей семье тебя будут обожать, – заверил Сайрус, нежно отводя с ее лица растрепавшиеся волосы. Поцеловал ее в лоб и добавил: – Моя мать очень страдает, что у нее нет дочери. И, познакомившись с тобой, уже никуда тебя больше не отпустит.

Он снова притянул ее к себе для безрассудного поцелуя – и грохот волн внизу стал подобен звуку аплодисментов.

1921

6. Чертоги власть имущих

Бомбей, февраль 1921 года

Поблизости аплодировали.

Первин усилием воли вырвалась из воспоминаний. Двое хорошо одетых стражей-индийцев, стоявших у дороги, кланялись и хлопали в ладоши вслед губернаторской машине. Вот ведь лицемеры! С другой стороны, она сама едет в этой машине и не имеет права ни в кого кидать камень.

– Похоже, папочка, они тебя приняли за Джорджи, – проворковала Элис.

– Козырек-то закрыт, а под ним мы все на одно лицо, – откликнулся сэр Дэвид.

– Как знать, дорогой. – Леди Хобсон-Джонс непринужденно рассмеялась. – Совершенно не исключено, что именно ты станешь следующим губернатором.

– Тебе действительно этого хочется? – Элис явно была ошарашена.

Повисла долгая пауза.

– Я выполню любую волю правительства, – произнес наконец сэр Дэвид. – Но это крайне маловероятно.

Слова прозвучали размеренно, из чего вроде как следовало, что он совершенно не против занять этот пост. Ехать в одной машине с таким человеком было едва ли не предательством, потому что Первин случалось ходить на собрания индийцев, которые выступали за самоуправление. В Оксфорде и Лондоне они с Элис вдвоем посетили несколько таких встреч.

Наконец машина остановилась возле очень высоких ворот, за которыми возвышалось огромное бунгало бежевого цвета. Навстречу выскочили четверо охранников: двое отсалютовали машине, еще двое открыли ворота.

– Надежная охрана, – заметила Первин, подумав, насколько это не похоже на ворота ее дома, которые сторожит недотепа, склонный засыпать на посту.

– Президент печется о нас даже слишком рьяно, – отозвался сэр Дэвид.

– Мы сняли этот дом сразу, как только его построили в прошлом году, – пояснила Первин леди Хобсон-Джонс. – Первым жильцам не грозят ни крошки в ящиках столов, ни пятна в ванной. Я в полном восторге. И нам хотелось, чтобы Элис здесь было где развернуться.

– Мне он напоминает Сент-Джонс-Вуд, – заметила Элис.

– Почему бы это? – Леди Хобсон-Джонс, похоже, слегка опешила.

– Неогеоргианский стиль. Совсем не похоже на наш старый дом в Мадрасе. Вот там было настоящее индийское бунгало.

Элис говорила об Индии пятнадцатилетней давности – эпохе, когда отец ее занимал не такой важный пост. Первин едва не пожалела леди Хобсон-Джонс, которая явно была скандализована замечанием дочери.

– В определенном смысле неогеоргианская архитектура очень подходит для Бомбея, – произнесла Первин. – Город ведь вырос из Форт-Джорджа. Бунгало, конечно, новое, но стиль его свидетельствует о неизменности.

– Воистину так, – согласилась леди Хобсон-Джонс и чуть заметно улыбнулась Первин.

Поняв, что сумела заработать у непростой матушки Элис очко, Первин открыла дверцу машины и шагнула с подножки на землю. Сэр Дэвид сразу же вошел внутрь дома, а леди Хобсон-Джонс задержалась поправить капор, сбитый ветром на сторону.

Первин последовала за Элис – та помчалась в сад рассматривать изгородь, увитую оранжевыми и розовыми цветками гибискуса. Первин приподняла брови, выражая всем понятное: ты чем-то расстроена? Элис закатила глаза. Тут Первин сообразила, что Элис крайне неловко за машину, дом и своих высокомерных родителей.

– Мы с тобой еще отыщем настоящую Индию: там очень много самых разных людей и обычаев, ты не соскучишься, – пообещала Первин. – Я хочу, чтобы ты при первой же возможности пришла к нам в гости на настоящий парсийский ужин.

Глаза у Элис блеснули.

– Главное, пряностей побольше!

– У нас всё сладкое и пряное. Я прямо сейчас тебе принесла наших сладостей. – Первин протянула подруге коробочку.

– «Яздани», – прочитала на ней Элис. – Это сладости так называются?

– Это название кафе…

– Элис! – раздался издалека голос ее матери. – Иди познакомься с прислугой.

Из портика длинной вереницей вышли слуги и встали по стойке смирно. Первин насчитала восьмерых в форме и четверых мужчин и мальчишек в пыли и лохмотьях – видимо, садовников.

Элис спрашивала у каждого имя; отвечали ей без запинки, с разными акцентами. Память у Элис была завидная: Первин не сомневалась, что она почти всех запомнит.

Мать Элис не спросила, какого дочь мнения об интерьерах дома, – видимо, чувствовала, что больше критики не стерпит. Первин удивилась простоте меблировки: низкие диваны, стулья с неброской кремовой обивкой, кое-где высокие зеркала и портреты пожилых англичан. В целом создавалось впечатление интересной гармонии.

Гвендолен Хобсон-Джонс повела девушек вверх по лестнице красного дерева – она изгибалась плавной дугой. Наверху оказался длинный коридор, с обеих сторон – ряды дверей. Миссис Хобсон-Джонс открыла ту, что находилась в самой середине.

– Представляю тебе твою новую спальню, Элис. Ничего общего с университетской квартиренкой.

Просторная спальня была оклеена бледно-розовыми обоями и обставлена модной ротанговой мебелью. Но удивительнее всего оказалась ее форма – в виде полумесяца. Сквозь пять высоких эркеров открывался умопомрачительный вид на бледно-голубую океанскую воду, испещренную яркими искрами.

– Какой вид! – произнесла, помолчав, Элис. – И сколько места! Мне одной явно многовато. Да и розовый уж всяко не мой цвет.

– Ты это заслужила, – ответила ее мать. – С одной стороны вид на море, с другой – на особняки на Малабарском холме.

Элис вздохнула, переместилась от одного окна к другому.

– Будь у меня бинокль, я могла бы рассматривать людей, которые ходят там по дорожкам. Первин, у тебя твой сохранился?

– Да. Я им даже сегодня воспользовалась. – Первин гадала, улучит ли момент рассказать Элис о своих тревогах. Да и стоит ли? Подруга только что с дороги и явно очень устала.

– Мамуля, а ты знаешь, кто живет по соседству? – Элис сморщила нос, глядя на огромное бунгало, этакий двойник дома Хобсон-Джонсов. Причем стояло оно так близко, что разделяла их одна лишь изгородь, увитая гибискусом.

– Эдвард Липстай, генеральный директор грузовой пароходной компании «Белая звезда». – Леди Хобсон-Джонс стояла так близко, что до Первин долетал запах ее цветочных духов. – У него двое неженатых сыновей. Младший изучает экономику в Кембридже; второй здесь, работает в отцовской компании. Ты обязательно должна с ним познакомиться. Он друг мистера Мартина.

Элис наживку не проглотила, вместо этого осведомилась:

– А кто живет в бунгало поменьше, на склоне холма? Оно, на мой взгляд, более индийское, чем остальные.

Еще до того как машина свернула на Маунт-Плезантроуд, Первин обратила внимание на длинную оштукатуренную стену: сверху на ней торчали острые осколки стекла. Отсюда было видно, что за стеной находится бунгало в индийско-мавританском стиле: к северу и к югу от него разбиты сады, посередине – еще один сад с длинным прямоугольным бассейном.

– А, это низкое бежевое строение, которое того и гляди рухнет? – Голос леди Хобсон-Джонс звучал отрешенно. – Я слышала, оно принадлежит какому-то набобу[28]-мусульманину; здесь вообще много особ царской крови. Он в декабре умер, но там всё еще живут – насколько понимаю, его жены и дети.

– Леди Хобсон-Джонс, а вы знаете название этой улицы? – спросила Первин. При упоминании о незримых женщинах и детях у нее возникло странное чувство.

– Си-Вью-роуд, – ответила леди Хобсон-Джонс. – «Улица с видом на море». Впрочем, из этого бунгало нет никакого вида на море, его закрывают другие дома.

– Только не говори, что там тоже сыновья на выданье, – протянула Элис сквозь зубы.

– Глупостей не болтай! – оборвала ее мать. – Судя по воплям и крикам, которые я слышу каждый день, дети там еще совсем маленькие. Но я с ними не знакома. Мусульмане вообще необщительные. Не так ли, Первин?

– Все зависит от семьи, – ответила Первин, теперь уже твердо уверенная в том, что это и есть бунгало Фарида. – Некоторые мусульманки соблюдают пурду, но не те девушки, с которыми я училась в школе.

– В прошлом месяце леди Ллойд устроила совершенно пленительную пурда-вечеринку, – сообщила леди Хобсон-Джонс, оправляя шторы. – В Доме правительства обособили несколько залов, чтобы обеспечить полную приватность, из прислуги допускали только женщин. Леди Ллойд очень постаралась все организовать наилучшим образом, но из двадцати приглашенных дам пришли только две.

– Представляю, как она расстроилась, – заметила Первин.

– Этого следовало ожидать. Лично я не хотела бы жить в затворничестве, но у этих дам, полагаю, есть евнухи для компании. – Губы леди Хобсон-Джонс изогнулись в понимающей улыбке.

Первин так и хотелось вытащить носовой платок и стереть с лица хозяйки и ухмылку, и коралловую губную помаду. Но вместо этого она пробормотала:

– Евнухи обычно бывают только во дворцах.

Элис задержалась у окна.

– А мне этот домик нравится. Напоминает миниатюрный дворец из слоновой кости.

– Просто издалека не видно пятен сырости на стенах. Штукатурка облупилась, а это битое стекло на изгороди – такой примитив. – Леди Хобсон-Джонс передернулась. – Ну, оставлю вас разглядывать это убожество. А сама пойду вниз, прослежу за приготовлением чая.

– Да, кстати, я привезла сладости. Возможно, они пригодятся к чаю. – Первин протянула хозяйке коробку, которую уже час держала в руке.

– Как предусмотрительно. – Леди Хобсон-Джонс с неуверенной улыбкой взяла у нее коробку.

Когда материнские каблуки застучали по ступеням, Элис повернулась к подруге.

– Слушай, мне так неудобно. Я ее три года не видела, и за это время все стало только хуже.

Первин решила проявить великодушие.

– Ну, многие англичане индианку даже на веранду не пригласят, а уж в спальню и подавно.

Элис поджала губы.

– Ты понимаешь, зачем мне подготовили такую огромную спальню?

– Чтобы тебе тут было счастливо и привольно?

Элис энергично затрясла головой.

– Родители уверены, что я к ним надолго. Я думала, что приеду погостить, а на апрель у меня будет билет обратно, но мне его купили только в одну сторону.

– Тебе кажется, что в Бомбее так уж ужасно? Ты же писала, что хочешь приехать! – Первин была озадачена.

– Я хотела приехать. – Элис говорила размеренно. – Но я знаю, они хотят держать меня под надзором, потому что им не нравится, чем я занимаюсь в Лондоне.

Первин выдохнула, вспомнив о самых разных увлечениях Элис.

– Коммунистические сходки или марши суфражисток?

– Все гораздо хуже. – Понизив голос, Элис продолжила: – Папа написал мне в письме, что кто-то ему сообщил, что видел меня в таверне «Фицрой». Его это очень встревожило.

– Мой отец бы тоже встревожился, если бы узнал, что я хожу в питейное заведение. И совершенно неважно, что на праздниках и свадьбах парсийки могут пить в свое удовольствие.

Элис подошла к окнам, выходившим на море. Посмотрела наружу и произнесла:

– Тут, скорее, дело в том, что в таверне «Фицрой» собираются люди с иными предпочтениями.

– Господи. – Они давно уже не говорили о тайной амурной жизни Элис.

Элис продолжила – голос все еще звучал тихо, но подрагивал от гнева:

– После того кошмара в Челтнеме меня выпустили из санатория и приняли в Оксфорд только потому, что я сделала вид, будто излечилась. Теперь за эту ложь приходится платить. Мне двадцать три года, я все еще не замужем, вот меня и привезли сюда поправить дело.

Первин подошла к подруге, ласково опустила руку на ее напряженную спину.

– На дворе 1921 год. Родители не могут тебя выдать замуж насильно.

– Зато могут довести до ручки! С мамы станется подсунуть мне какое-нибудь очередное убожество вроде мистера Мартина. Или натравить на меня богатого соседа. Можешь себе представить, что тебя зовут Элис Липстай? Прямо лишай какой-то! – Элис слегка покачнулась от возмущения.

Первин подхватила ее под локоть.

– Тебе нехорошо?

– Давай присядем. Я будто все еще на судне.

Первин пристроилась рядом с подругой на розовом покрывале из шенили, натянутом на кровать под балдахином.

– Занятно, да, что ни ты, ни я не можем выйти замуж, – заметила Элис. – Вон, посмотри в зеркало на нас обеих. Ну прямо типичные юные старые девы.

– У нас и помимо этого немало общего. – Первин, в принципе, не была старой девой, но не стоило напоминать об этом сейчас, когда Элис так загрустила.

– Ты с этим справилась. Работаешь в полную силу, наградой тебе – деньги и общественное признание, а мне пришлось бросить преподавание в Лондоне и стать бездельницей.

– Ты можешь опять устроиться на работу, – заметила Первин. – Здесь очень ценятся грамотные преподаватели математики. Множество школ и колледжей с удовольствием возьмут на работу выпускницу Оксфорда.

– Моя мать все годы моей учебы переживала, что я стану синим чулком, – проворчала Элис. – Так и получилось. Я даже хожу во всем синем.

Первин посмотрела на их отражение в круглом зеркале на щегольском туалетном столике. Когда они сидели рядом, верхушка прически-помпадур, в которую были уложены волнистые черные волосы Первин, чуть возвышалась у Элис над плечом. Из-за двадцатисантиметровой разницы в росте они всегда смотрелись рядом очень комично. Но сейчас большие карие глаза Первин глядели не столько весело, сколько устало. Наверное, все дело в постоянном чтении документов – или в шоке, который она сегодня пережила. Первин отметила, что выглядит немного старше своих двадцати трех лет: это полезно для работы с клиентами, но обидно для самолюбия.

Элис тоже переменилась. Ее аквамариновое хлопчатобумажное платье измялось и пошло пятнами – похоже, она надевала его не раз и забывала постирать. Но неопрятность можно было списать на долгую дорогу или непривычку к жаркому климату. Куда сильнее Первин обеспокоило то, что круглое загорелое лицо Элис выглядело напряженным, а этого не было, когда год назад они прощались в Англии. Напряжение не сквозило в ясных голубых глазах Элис, но читалось в складке губ: на них не было улыбки.

– Ты чего? – удивилась Элис, заметив этот пристрастный осмотр.

– Синий тебе к лицу, – поспешно произнесла Первин.

Вот так же ей, Первин, пришлась по душе их университетская дружба: ведь она тогда была беззащитной молодой женщиной, стремившейся забыть свое прошлое.

Рядом с Элис она чувствовала себя в Англии сносно, рядом с ней проще было забыть угрозу под названием Сайрус. Но однажды вечером, когда они проходили мимо Баллиол-колледжа, пьяный первокурсник метнул бутылку через двор. Первин вскрикнула и убежала во тьму. Элис помчалась следом и вытянула из подруги правду о том, почему звук бьющегося бутылочного стекла повергает ее обратно в прошлое.

Первин была признательна Элис за то, что она ее не жалела и не осуждала. Элис помогла ей встать обратно на ноги, научиться не думать каждый миг о стене рушащихся блестящих бутылок…

Первин, содрогнувшись, вернулась в настоящее.

– Ну, говори. Что-то не так! – требовательно произнесла Элис.

Первин страшно хотелось рассказать ей о том, что Сайрус, похоже, появился снова. Ее остановила мысль, что Элис, наверное, очень устала, да и страх перед тем, что назойливая Гвендолен Хобсон-Джонс может в любой миг войти в дверь. Если эта женщина почует, что в жизни у Первин не все в порядке, она, чего доброго, запретит Элис с ней общаться.

Первин ответила:

– Так, простудилась слегка.

7. Птица на крыле

Бомбей, февраль 1921 года

Отведав с Элис и ее родителями чая – таким и кролика не насытишь: тарелочка сэндвичей, кекс без начинки и ломтики папайи, – Первин извинилась и сказала, что ей пора домой.

– Жаль, что ты подала так мало дахитанов, которые принесла Первин, – обратилась Элис к матери. – Они тут были вкуснее всего.

– Сладкое нужно есть с умеренностью. Судя по твоему виду, ты с нашей последней встречи себя не ограничивала, – укорила дочь леди Хобсон-Джонс.

– Я такой худой, как ты, никогда не буду. Чего и стараться? – вспылила Элис.

– Мисс Мистри, вы не откажетесь еще раз прокатиться на «Серебристом призраке»? – прервал их сэр Дэвид. – Сирджит может отвезти вас домой.

– Вы очень любезны, сэр, но колония парсов Дадар довольно далеко.

– А можно и я поеду? – спросила Элис. – Колония парсов – это так интересно!

Леди Хобсон-Джонс покачала головой.

– Душенька, ты две недели провела в море. Ты не можешь знакомиться с родными Первин, не приняв ванны.

– Завтра после работы я свободна, – вставила Первин. – Может, придешь к нам на чай?

– Завтра мистер Мартин повезет Элис на вечеринку в честь ее приезда, – поспешно объявила мать Элис. – Но вы наверняка уговоритесь на какой-то другой день.

– Позвони мне. Телефон у нас есть и дома, и в конторе. С восьми до шести я по большей части там. – Первин открыла сумочку, вытащила визитницу. Вручила Элис карточку, которую ее родители рассмотрели по очереди.

– Это визитная карточка вашего отца? – спросил сэр Дэвид, подняв брови.

– Нет, моя. В деловой переписке я пользуюсь инициалами П. Дж. Мистри. Проще привлекать новых клиентов, если они не знают, что я женщина.

– То есть вы работаете поверенным! – Сэр Дэвид удивленно перевел глаза с текста на карточке на ее лицо.

– Папа, мы же уже говорили об этом в машине! – напомнила Элис.

– Учиться на юриста и работать юристом – не одно и то же. Я еще не видел женщин-адвокатов ни в индийских, ни в британских судах, – пояснил дочери сэр Дэвид.

– Поверенные не выступают в суде, – сказала Первин. – Я собираю сведения перед подачей дел в суд, составляю контракты для наших клиентов. Мой отец иногда выступает на заседаниях, но в большинстве случаев мы нанимаем барристеров представлять наши дела.

– Ну ничего себе, – удивилась леди Хобсон-Джонс, наливая в бокал шерри. – Сколь вдохновляющая история.

Элис тут же поймала ее на слове.

– Мама, я очень рада, что ты за то, чтобы женщины работали. Я уверена, что в Бомбее есть вакансии для учителей.

– Но ты явно перетруждалась в этой зачуханной средней школе в Северном Лондоне! Разве ты не хочешь немного передохнуть?

Первин поняла: надвигается буря. Она опустила серебряную вилочку на пустую тарелку из-под кекса и сказала:

– Сэр Дэвид и леди Хобсон-Джонс, я прошу вас меня простить. Скоро стемнеет, так что я спущусь вниз к стоянке рикш.

– Я же уже сказал: вы должны ехать домой на «Серебристом призраке»! – вскинулся сэр Дэвид. – Я регулярно читаю хронику преступлений. За прошлый год несколько девушек, ехавших в таксомоторе или на рикше, исчезли без следа.

Кто она такая, чтобы отказываться от дельного предложения? Первин улыбнулась и ответила:

– Вы очень добры. Мне, однако, придется сделать короткую остановку – повидать клиента, который живет неподалеку. Не обременит ли это водителя?

«Серебристый призрак» отчалил от ворот бунгало Хобсон-Джонсов и докатил до входа в дом номер 22 по Си-Вью-роуд за две минуты. На сей раз Первин дождалась, когда водитель Хобсон-Джонса откроет ей дверь: нужно было продемонстрировать свой авторитет на случай, если за ней наблюдают.

Первин подошла к воротам, предусмотрительно держа в руке визитную карточку. Широкоплечий привратник-дурван в поношенной зеленой форме поспешил мимо нее к другой двери «Роллса».

– Больше там никого нет, – сообщила Первин, сообразив, что, по понятиям стража ворот, в машине должен быть хотя бы один мужчина.

Он с разочарованным видом подошел к ней. Когда Первин объявила, что хочет поговорить с женами Фарида, он отчаянно замотал головой, а заодно и обвисшей кисточкой фески.

– Бегум в трауре, никого не принимают.

– Мукри-сагиб уведомил меня, что они попросили о консультации. – Если она и искажала истину, то лишь слегка.

Страж умолк и стоял прямо, недвижно, напоминая колонны по обеим сторонам от ворот.

Первин решила дать дурвану время обдумать ситуацию. Она знала, что «Серебристый призрак» наверняка уже привлек внимание привратников из соседних домов. Если она не двинется с места, они обратят внимание на то, как грубо работник Фарида обходится с женщиной, которая, возможно, приехала по поручению губернатора.

Страж с удрученным видом открыл ворота и низко опустил голову, будто бы не желая видеть, как Первин входит внутрь. Она поблагодарила его и уверенно зашагала по мощеной дорожке, миновала небольшое семейство павлинов – те с подозрением посмотрели ей вслед. Трава была высокой и клочковатой, похоже, в последний месяц садовник ее не стриг.

Остановившись возле дома, Первин отметила, что штукатурка отслаивается, местами появилась зеленоватая плесень. Гвендолен Хобсон-Джонс сказала правду: за домом не ухаживают должным образом.

Дверь открылась, скрипнули тугие ржавые пружины. Перед Первин стоял маленький мальчик, одетый в обтерханную жилетку и панталончики. Она поневоле заметила, что одна щека у него почти полностью скрыта огромным родимым пятном: многие и по сей день верят, что это печать дьявола.

Первин ободряюще улыбнулась вестнику, которому явно было не больше десяти лет.

– Меня зовут Первин Мистри, я ваш семейный поверенный. Приехала повидаться с Мукри-сагибом. Передашь ему мою визитную карточку?

– Да, мемсагиб. – Ребенок взял карточку и беззвучно вышел из вестибюля.

Первин сняла кожаные сандалии, поставила их на резную полочку из камфорного дерева, приметила, что там стоят мужские европейские туфли и индийские чаппали[29]. Удивилась, что женских сандалий на полке нет – значит, женщины никогда не выходят? Или, возможно, у них отдельный вход в зенану, женскую половину дома, где обитают жены и маленькие дети.

Первин огляделась, оценивая красивое старинное бунгало. Синие и оранжевые ромбы на полу перекликались с узором на мраморных архитравах, венчавших высокие стены нежно-лазурного цвета. Вестибюль украшали величественные колонны, инкрустированные панелями с изображением виноградных лоз и цветов – мозаиками из полудрагоценных камней. Первин сообразила, что бунгало построено в 1880-х годах, немногим позже, чем Мистри-хаус.

Первин присела на низкую софу, прислонилась к спинке. Софа выглядела очень элегантно, хотя бархат протерся почти насквозь.

Услышал клацанье домашних туфель по плиткам пола, она распрямилась. По коридору к ней шел хорошо сложенный мужчина лет двадцати с небольшим, одетый в шелковую пижаму-курту.

Первин сделала приветственный жест-адаб, которому ее научил Мустафа: слегка прикоснулась пальцами к сердцу, потом ко лбу. Мужчина его не повторил.

– Вы из адвокатской конторы Мистри? – осведомился он.

На эту грубость она ответила с вызовом:

– А вы мистер Мукри?

– Да. Почему Мистри-сагиб не пришел лично? – В голосе так и бурлило возмущение.

Первин рывком распрямила спину.

– Он прислал меня. Я П. Дж. Мистри, второй поверенный фирмы.

Мукри скривился так, что закрученные и навощенные кончики усов поползли вниз.

– Я не имею намерений менять представителя.

В этих словах она почувствовала скрытую угрозу.

– Смены и не происходит. У нас семейная фирма, мы все действуем в ваших интересах. Отец прислал меня, поскольку я, как женщина, могу поговорить со всеми бегум напрямую. И я бы очень хотела обсудить с ними их письмо.

Мистер Мукри махнул рукой, будто отгоняя насекомое.

– В разговоре нет никакой нужды. Я отправил вашему отцу письмо с их подписями. Этого всегда было достаточно.

Отец ее не потрудился разобраться в деле, именно поэтому она и взяла его на себя. Но вряд ли стоит сейчас об этом упоминать.

– Мы внимательно изучили документ, но есть определенные вопросы касательно махра.

– Они все хотят отдать свои махры в вакф, – заявил Мукри безапелляционно. – На деле получили они совсем немного: по тысяче и одной рупии в год. Обновленный вакф – Фонд семьи Фарид – отчаянно нуждается в средствах. Сейчас – особенно сильно, поскольку средства вакха пойдут на строительство медресе[30] для мальчиков.

– Вот как? Это новость! – Первин очень удивилась.

– Таково было предсмертное желание Фарид-сагиба.

Она ни разу не видела в бумагах мистера Фарида упоминания о религиозной школе для мальчиков; придется спросить у вдов, чего он действительно пожелал перед смертью. Однако доступ к ним – в руках у мистера Мукри. Действовать нужно аккуратно.

– Сагиб, вы очень рачительно распоряжаетесь состоянием покойного. Но имеются четкие правила касательно уже существующих договоров, регулирующих махры всех дам, и распоряжения наследством. Мы должны действовать строго в рамках магометанского закона.

– Безусловно. – Мистер Мукри сел на стул как можно дальше от нее, будто бы проводя границу. – И прежде всего полагается оплатить похоронные расходы и оставшиеся медицинские счета. Это уже сделано.

– Благодарю вас, что вы об этом позаботились. – Первин улыбнулась, но сурово, потому что подтверждения оплаты этих счетов он им присылал целую вечность. Она достала из портфеля блокнот и старый самопишущий «Паркер». – Следующий шаг – убедиться, что закрыты все остальные долги. Была ли у вас возможность прочитать письма с именами кредиторов, которые я вам посылала?

– Я их видел, но вы не переживайте. Все счета оплачены. Фарид-сагиб потому меня и нанял, что знал: я не пренебрегу подобными обязанностями.

Первин вгляделась в него. Хитрые глазки на когда-то красивом лице, расплывшемся от переедания. Судя по небрежному туалету, он разве что не жил прямо в доме. Наслаждался роскошью и наверняка боялся ее лишиться.

– Я с вами согласна, сагиб. Однако в интересах дела необходимо, чтобы все поставщики по хозяйству – портные, бакалейщики, строители и прочие – представили подтверждение, что счета оплачены. Я готова их собрать, но мне нужно знать с кого.

– Да, конечно, – кивнул он, покручивая кончик уса – похоже, нервничал. – Я этим занимаюсь. Но главное – решить вопрос с передачей вдовами средств в вакф.

– Вы приложили письмо, подписанное всеми тремя бегум, – продолжила Первин. – Однако любой судья, если он станет разбираться с этим делом, немедленно задаст вопрос, ставили ли они подписи при свидетелях.

Мукри сощурился.

– У вас на руках документ, в котором стоят все подписи.

Сердце у Первин заколотилось, потому что ей предстояло ему возразить.

– Судья их не примет при отсутствии свидетеля.

– Но дамам запрещено находиться в одной комнате с мужчинами. Сейчас иддат, период вдовьего траура, он длится четыре месяца и десять дней.

Тут и появилась лазейка.

– Разумеется, никто не собирается нарушать религиозные обычаи. Именно по этой причине я и приехала. Я с легкостью могу переговорить с каждой из женщин в отдельности. Если они подтвердят, что добровольно отказываются от своего махра, я составлю на эту тему отдельный договор.

– Неужели все эти лишние хлопоты необходимы? Мы планируем открыть медресе уже в июле. Нужно платить строителям, необходимы деньги на покупку книг и на жалованье учителям.

– К сожалению, это неизбежная процедура, и, поскольку про медресе я слышу впервые, можете вы мне сообщить его название и адрес?

Первин начала записывать и увидела, что лицо у мистера Мукри напряглось.

– Называться он будет «Институт Фарида». В районе, где живут большинство мусульман.

– Ясно, – ответила Первин, поняв, что он возводит между ними стену, утыканную таким же острым стеклом, что и стена вокруг бунгало.

– Как быстро сможете вы предоставить нам деньги на новую школу? – осведомился Мукри.

Ее ответ его не обрадует, но она скажет правду.

– Чтобы поменять уже существующие договоренности, нужно запросить одобрение в нескольких местах. Бюрократия работает медленно, боюсь, на это уйдет не меньше трех месяцев.

Мукри скривился и ответил:

– Почти настал час вечерней молитвы, так что сегодня повидаться с дамами вам не удастся. Можете зайти к ним завтра.

Первин не возражала против отсрочки. Успеет собрать документы, связанные с махрами, чтобы потом показать дамам; просмотрит и другие, хранящиеся в конторе. Она с благодарной улыбкой осведомилась:

– В какое время мне лучше завтра прийти, Мукри-сагиб?

– Я почти весь день буду на фабрике, можете встретиться с дамами в любое время до четырех – часа полуденной молитвы.

– Я приеду к двум. Спасибо вам большое, что уделили мне время. Я вас уверяю, что наша главная задача – выполнить все пожелания достопочтенного мистера Фарида.

Мукри поднялся и наставил на нее палец:

– Надеюсь, вы сделаете всё, что должно, – в противном случае я пожалуюсь вашему отцу!

Мистер Мукри не пошел провожать ее до двери. Это тоже было невежливо. Первин, раздосадованная, нагнулась, чтобы взять с полки свои сандалии. Посмотрела вниз и заметила одну вещь. За полкой находилась стена-джали из мрамора с ажурным геометрическим узором. За крошечными отверстиями она разглядела какую-то темную фигуру. Всмотрелась – фигура скользнула в сторону и исчезла.

Стены и окна с ажурной решеткой-джали всегда позволяли женщинам наблюдать за событиями, от участия в которых они были отстранены. Мусульманские архитекторы строили их специально, тем самым давая тем, кто оставался за сценой, доступ к происходящему.

Первин не разобрала, кому принадлежала фигура – даме, ребенку или слуге. Поняла одно: этот кто-то не хотел, чтобы его заметили.

Дороги до колонии парсов, Дадара, было всего-то полчаса, но Первин поездка показалась вечной. Ей не терпелось обсудить новости с отцом. Она надеялась, что у мистера Мукри не сложилось впечатления, что она станет уговаривать женщин внести в документы нежелательные ему изменения. Однако, заметив его авторитарность, она только укрепилась в мысли, что женщины должны четко понимать все свои права.

– Мой дом – вот тот большой желтый справа, с двумя дверями, – сообщила Первин Сирджиту, когда они свернули на Диншо-Мастер-роуд.

Когда машина остановилась перед оштукатуренным дуплексом Мистри, построенным два года назад, соседские мальчишки, игравшие в ближнем парке, побросали крикетные биты и примчались погладить редкостный автомобиль.

– Не трогать! Вы, идиоты, не видите, что это машина губернатора? – рявкнул на них Сирджит.

– А что Первин натворила – съела его, что ли? – не остался в долгу один из мальчишек.

Пересмеиваясь, мальчишки всё вились вокруг машины. Первин пожалела, что Сирджит так уж резок.

– Пошли прочь, а то физиономии в пюре расквашу!

Первин подняла глаза и увидела Растома. Ее старший брат, а с ним рядом Гюльназ смотрели сверху, перегнувшись через витые железные перила балкона на втором этаже – на этот балкон выходили окна их спальни и гостиной. Оба в халатах, длинные роскошные волосы Гюльназ не только распущены, но и не прикрыты.

Первин почувствовала укол досады. Шесть вечера, понедельник – а они прилегли отдохнуть! Можно подумать, молодожены, хотя женаты уже два года.

– Что там такое, Первин? – крикнул Растом.

– Подруга отправила меня домой на чужой машине. Будь ты приличным человеком, спустился бы и посмотрел.

Машина уже привлекла внимание нескольких юношей. Первин увидела Рахана Мехта с парочкой спутников – не парсов: на всех на них были кепки с эмблемой партии Конгресса. Отец саркастически называл их «бригадой освободителей».

– Это еще что такое? Ты почему ездишь на машине с государственной печатью на дверцах? Наверняка она принадлежит какой-то шишке! – напустился на нее Рахан.

– Сэр Дэвид Хобсон-Джонс – советник губернатора по особым делам, – с явственной гордостью сообщил ему Сирджит. – Губернатор Ллойд передал машину в его распоряжение.

– Официальная правительственная машина! – Рахан смерил Первин презрительным взглядом. – Нашлась тут лучшая подружка Джорджи.

– Иди сахара съешь, – ответила Первин, думая, что поездка, начавшаяся просто как мечта, превращается в откровенную неловкость. – Благодарю вас, Сирджит. Пожалуйста, скажите всем, как я признательна вам за услугу.

Сирджит отъехал, а Рахан все не отцеплялся:

– Любительница англичан! Неудивительно, что твоя родня строит эти дурацкие королевские ворота.

Речь шла об участии фирмы Мистри в строительстве «Ворот в Индию» в Аполло-Бандере. Первин подняла глаза и даже на расстоянии увидела, как лицо ее брата залилось краской. Покачала головой. Она внизу и полностью одета. Сама разберется.

Первин подступила к Рахану и его друзьям на расстояние в несколько сантиметров.

– Рада буду рассказать вашему сообществу о деятельности индийцев в Европе, в том числе и про мадам Бхикайджи Каму, которую посадили в тюрьму после того, как она выступила с речью о независимости Индии перед индийскими солдатами в Европе.

Молодые люди смущенно забормотали.

– Мадам Каме дорого обошлось ее выступление: ее лишили права вернуться на родину, – добавила Первин, глядя на парней с презрением. – Подумайте о ней на досуге, а заодно и о том, что свободы следует добиваться не оскорблениями, а общением с людьми за пределами своей общины.

– Ну и переполох ты сегодня устроила, – заметил Растом, когда вечером все они сели ужинать в столовой у родителей.

– Я не специально. Отец Элис настоял, чтобы я поехала на этом автомобиле. И я подумала, Растом, что тебе, наверное, будет интересно его осмотреть. – Она сделала многозначительную паузу. – Но ты был не одет.

– У тебя язычок – как ножницы только что от точильщика. – Растом кинул на нее убийственный взгляд.

– А почему отец твоей подруги распоряжается машиной губернатора Ллойда? – осведомился Джамшеджи, намазывая маслом пури[31].

– Сэр Дэвид Хобсон-Джонс работает на губернатора. Они отвезли меня на этой машине с причала в свое бунгало на Малабарском холме – и, разумеется, позаботились о том, чтобы я благополучно вернулась домой.

Растом присвистнул.

– Сэр Дэвид Хобсон-Джонс – советник губернатора по особым делам, ему поручена новая застройка Бэк-Бея!

– Я что-то такое слышала. – Удостоив брата улыбки, Первин добавила: – И он знает о существовании нашей строительной фирмы.

– Ну еще бы! – подала голос Камелия. – Расскажи, как выглядит дом Элис.

Первин закатила глаза.

– Один из тех уродцев, про которые дедушка Мистри раньше говорил, что они загубят Малабарский холм. Впрочем, внутри там интересно, мебель очень современная.

– Как предусмотрительно ты сдружилась с дочерью сэра Хобсон-Джонса! – восторженно произнесла Гюльназ.

– Сэра Дэвида, – поправил Растом, погладив жену по руке. – Как вот и губернатора нужно называть сэр Джордж, если кому вдруг понадобится к нему обратиться. Ну а теперь благодаря Первин у нас есть все шансы получить приглашения в Секретариат.

Над столом прошелестел смех, Первин пришлось стукнуть вилкой по бокалу, чтобы ее слушали дальше.

– Довольно! Мы с Элис знакомы уже почти четыре года, и я никогда не стану извлекать из этого корысти. Наша дружба – вне семейной политики, бизнеса и всего остального.

– Но речь идет об интересах семьи, – заметила Гюльназ. – А это совсем другое дело. Твоя подруга должна стать и нашей подругой, разве нет?

Раньше Первин и Гюльназ дружили довольно поверхностно, но все изменилось после того, как они породнились. Отношения у них были приязненные, но слегка кривобокие. Первин осторожно произнесла:

– То, что парсы безусловно поддерживают англичан, заблуждение. Мы должны его развеять.

– Если у тебя такая задача, чего ж ты раскатываешь в губернаторской машине? – осведомился Растом.

– Тут у меня не было выбора. А еще я подумала, что ты будешь рад посмотреть на эту машину и не станешь меня чихвостить!

– О господи. – Гюльназ встревоженно переводила взгляд с брата на сестру. – Я не хотела вызвать между вами ссору.

– Никакая это не ссора, душенька, – заметила Камелия. – Обычная родственная перепалка.

Джамшеджи оглядел стол и заговорил с притворным укором:

– Сильнее всего меня огорчает, что никто не спросил, как прошел мой день. А я, между прочим, выиграл очень большое дело.

– Ой, папа Джамшеджи, расскажите поподробнее! – воскликнула Гюльназ, льстиво изображая любящую невестку.

Джамшеджи напомнил всем о подробностях дела, а потом представил полный отчет. «И судья сказал…» – а потом: «Я велел барристеру ответить, что…» и «Потом сам юноша, Джаянт, показал, что…»

Все завороженно слушали, а Первин поняла, что в этот победный вечер отцу ее некогда слушать про ее тревоги касательно появления в городе Сайруса Содавалла и его приспешника. Кроме того, если отец встревожится, он может завтра ее и не отпустить в бунгало Фарида. А ей обязательно нужно поговорить с дамами.

После ужина Первин поднялась к себе в комнату. С собой она несла оловянную мисочку, где лежали полбанана и остатки вареной цветной капусты. Переодевшись в ночную сорочку, она открыла стеклянную дверь на свой собственный балкон, выходивший в тихий зеленый садик. Лилиан спала в своей медной клетке, спрятав голову под крыло, но тут же встрепенулась.

– Салют, подруга! – проскрипела Лилиан и спрыгнула с жердочки.

– Салют, Лилиан, – ответила Первин, улыбаясь александрийской попугаихе.

– Боже, храни королеву! – проклекотала Лилиан, заметив мисочку с едой.

Первым владельцем Лилиан был покойный дед Первин, это он научил ее этой фразе во времена правления королевы Виктории. Потом, сколько дедушка Мистри ни трудился, ему не удалось убедить птицу признать Эдуарда VII или Георга V. Первин пыталась научить Лилиан декламировать строку из «Ванде матарам»[32], стихотворения о свободе, но та лишь иногда курлыкала: «матарам», – когда получала что-то особенно вкусное.

Первин открыла дверцу клетки. Птица порскнула наружу огромным шаром бледно-зеленых перьев. Стремительно взмахивая крыльями, она описала несколько кругов над садом, а потом вернулась на ручку шезлонга, на которую Первин поставила ей мисочку с ужином. Ела Лилиан деликатно, а потом совершила несколько коротких вылазок в сад, где кричала на других птиц, изгоняя их со своей законной территории.

Случалось, что Лилиан оставалась на свободе по нескольку часов: пила воду из птичьей поилки, следила, чтобы в сад не залетали пернатые пришельцы. Но когда появлялись комары, Первин уходила с балкона и шла читать в спальню, в уютную постель под москитной сеткой.

Никто не боялся, что Лилиан потеряется. Она была членом семьи Мистри и, подобно блудной дочери, всегда возвращалась домой.

8. Мелкий шрифт

Бомбей, февраль 1921 года

«Основы магометанского закона» были написаны по-английски, и вроде бы понимать их было несложно. Но чем внимательнее Первин вчитывалась в книгу, тем больше та напоминала минное поле.

По мусульманскому брачному праву вдова имела право истребовать свою долю, каковая считалась долгом и вычиталась из наследства мужа. Выплатить ее надлежало до распределения активов и погашения долгов. Вот только Первин не нравилось слово «истребовать». Можно это так истолковать, что, если вдова решит не забирать свой махр, распределение наследства и погашение долгов произойдут без всяких вычетов. Видимо, именно так и считает мистер Мукри.

Первин потерла глаза. Два часа читать трактат по юриспруденции – дело утомительное. Ей хотелось посоветоваться с отцом, но он уехал в Кемпс-Корнер на встречу с клиентом. Первин записала вопрос в блокноте и перешла к другому важному делу: перевести письмо мистера Мукри, написанное по-английски, на хинди. Она закончила к двенадцати и пошла через улицу к нотариусу из другой фирмы, чтобы тот заверил перевод.

Привычная суета на Брюс-стрит напомнила ей про незнакомца, которого она недавно видела, про Сайруса. Она оглядела фасады всех зданий, в том числе и кафе «Яздани» на углу, и только потом снова поднялась наверх, чтобы дальше изучать мусульманское законодательство.

Без четверти час Мустафа доложил, что пришел Джаянт. Обрадовавшись возможности отвлечься, Первин поспешно спустилась вниз.

Увидев ее, Джаянт сложил ладони в приветствии-намасте. Выглядел он куда лучше, чем когда сидел в бомбейской тюрьме. Он принял ванну, оделся в чистую лунги[33] и жилет. Спину держал прямо, лицо слегка округлилось: похоже, все треволнения остались позади.

– Доброе утро, Джаянт! – поздоровалась Первин. – Сожалею, что не смогла вчера прийти на слушанье и поприсутствовать при вашей победе.

– Мне вас тоже не хватало. Я пришел поблагодарить. – Юноша вытащил из-за спины хрупкий на вид зеленый пакетик. – Мама приготовила для вас сладкий рис с кокосом. По нашему, коли, традиционному рецепту.

Коли – местная народность, многие ее представители так или иначе связаны с морем. Первин подумала: занятно, что «коли» звучит почти как «кули» – так в Индии англичане называют грузчиков, а именно грузчиком Джаянт и работает на причале Баллард. Работа тяжелая, травмоопасная, мужчины на ней редко доживают до сорока лет.

– Я ужасно люблю рис с кокосом! – сказала Первин, принимая у посетителя завернутое в банановый лист лакомство. – Как вы узнали, что именно в это время дня я ужасно хочу есть? Это гораздо вкуснее печенья. Но вы другое скажите: почему вы-то сейчас здесь? Вас не взяли обратно на работу?

– С пяти утра при деле. У старого Рави лицо было кислое как тамаринд, но он не мог ничего поделать. А мои друзья очень довольны, что у нас теперь каждый день будет перерыв. Я в перерыв-то к вам и пришел. Знаю, что вы немало потрудились, чтобы выиграть наше дело.

– Не могу так сказать, – воспротивилась Первин. – Это мой отец очень убедительно выступил в суде.

– Да, но по вашим заметкам! – решительно объявил Джаянт. – Может, денег у меня и нет, но если вам что-то понадобится в доках – говорите. Например, что-то узнать о каком-то человеке, фирме, судне. Или, там, купить товар по специальной цене…

Первин торопливо ответила:

– Вы очень добры. Но все расчеты по вашему делу закрыты.

Вот уж чего ей не надо – чтобы его арестовали за воровство.

После ухода Джаянта Первин взяла пакетик с рисом и вернулась к письменному столу. Есть за работой вульгарно, но у нее было мало времени. Она как раз проглотила последний кусочек, когда внизу раздались шаги отца. Первин тут же выбросила банановый лист и тщательно вытерла стол носовым платком.

– Ой, папуля, тебе, похоже, жарко! – воскликнула она, заметив, как вспотела отцовская лысина.

– Я попросил Армана высадить меня ненадолго у клуба «Рипон», а оттуда пришел пешком. Ранняя в этом году весна.

– Присядь, принесу тебе воды. – Первин налила прохладной воды из серебряного кувшина на поставце в чистый стакан, добавила веточку мяты, росшей у окна.

– Это работа Мустафы, не твоя, – заметил отец, с негромким кряхтением усаживаясь на стул.

– Мустафу я отправила кое-что купить. – На самом деле она хотела, чтобы Мустафа поспрашивал на улице, не видели ли там и сегодня незнакомого бенгальца и кудрявого парса.

– Уж он-то всегда рад пойти погулять, – заметил отец, с удовольствием отхлебнув воды. – Ему жара нипочем, несмотря на возраст.

– Он любит повторять, что жар придает силы. – Первин взяла со стола «Основы магометанского закона». – Можно тебе задать вопрос по поводу сто восемьдесят четвертого параграфа, «Сущность вдовьей доли»?

– Давай, – согласился отец, отхлебнув еще.

Первин спросила, правда ли, что отложенная доля подлежит выплате сразу в момент прекращения брака через развод или смерть супруга.

– Можно не производить этой выплаты, если жена сама отказывается ее принимать?

– В их общине принято, чтобы доля была выделена сразу по заключении брака. Но впоследствии выдача назначенного женщине имущества не является обязательной, – без запинки ответил Джамшеджи. – Впрочем, судья все-таки предпочтет получить от поверенного подтверждение, что женщине вручили причитающееся. А уж потом она вольна отдать полученное в дар. Тогда ситуация совершенно однозначная.

– Часть махра, скорее всего, у них на руках. Я почти уверена, что Сакина-бегум сможет предъявить свои драгоценности, а Мумтаз – музыкальные инструменты, но я спрошу их отдельно. – Первин взяла папку с бумагами Фарида, еще раз перелистала. – Доказать, что Разии-бегум принадлежат ее четыре акра земли, будет сложнее, потому что я не нашла здесь купчей на землю на ее имя. Она хранится в другом месте?

– Нет, – ответил Джамшеджи и поставил стакан на стол. – После свадьбы я спросил Фарид-сагиба, хочет ли он оформить передачу собственности официально. Он отказался. Я не стал настаивать, поскольку поверенный не обязан вносить такие изменения. Их можно сделать в любой момент с учетом того, что они прописаны в договоре на махр.

Первин не понравилось, что отец занял столь пассивную позицию.

– Надеюсь, что перевести право собственности на Разию-бегум еще не поздно.

– Желание мужа передать ей землю внесено в договор. Оформить сделку можем либо мы, либо мистер Мукри.

Первин нисколько не сомневалась, что мистер Мукри этого делать не станет – если только переданная в дар земля потом не попадет в вакф. И что тогда?

– Земля не принесет в вакф дополнительные средства, если ее не продать. А как Разия-бегум может ее продать, если на ней стоят фабрики?

Джамшеджи помолчал, а потом покачал головой.

– С фабриками ничего делать не нужно, просто земля под ними может войти в семейный фонд, компания будет вносить в него арендную плату. Но это слишком сложная юридическая комбинация, тебе опыта не хватит. Когда я передавал тебе вчера это дело, я не знал об этом осложнении.

– Ладно, посмотрим. Может, Разия-бегум и не захочет отдавать свои акры, когда я ей все объясню как есть.

Джамшеджи предостерегающе поднял палец.

– Не забывай: как мы с тобой рассудили, подпись Разии-бегум на письме об отказе от собственности – единственная подлинная. Возможно, она как раз за то, чтобы передать свои активы в вакф.

– Наверное, – протянула Первин не без сомнения.

– Ты как, хочешь пообедать? Горло я смочил, теперь слышу призывы желудка.

– Я бы с удовольствием с тобой поела, но в два должна быть в бунгало Фарида. Можно я возьму машину? – Она искательно глянула на отца.

– Разумеется. Лошадь отсюда тонгу на Малабарский холм не вытянет. И мне пришла в голову еще одна причина, почему мы не будем обедать вместе, – добавил отец лукаво.

– Почему? – растерянно спросила Первин.

Отец указал на железную корзину для мусора, над которой уже кружило несколько мух.

– Низменная это привычка – приносить что-то, кроме чая с сухариками, в рабочий кабинет. Дед твой наверняка бы заплакал.

Дорога от Форта до Малабарского холма занимала меньше получаса. И тем не менее Первин успела вспотеть. Причем дело было не только в том, что день для февраля выдался теплым. Она нервничала: как правильно растолковать вдовам все подробности, а кроме того, ей ведь еще нужно выяснить, как они относятся к Файсалу Мукри. Если он и с ними ведет себя так же неучтиво и властно, как с ней, они наверняка ей доверятся.

Перед воротами дома 22 по Си-Вью-роуд стоял все тот же вздорный дурван. Он заглянул в «Даймлер», увидел Первин, и лицо его побагровело. Он ткнул в Армана пальцем и рявкнул, что тот остановился не там, где надо.

– Мемсагиб? – Арман повернулся и вопросительно глянул на Первин.

Первин сдержанно обратилась к привратнику:

– Вчера, напомню, вы меня впустили. Я адвокат вашей семьи, и Мукри-сагиб дал мне позволение приехать снова.

– Да-да! – коротко подтвердил дурван. – Но если вы к женам, то вам нужен вход в зенану. Это вторые ворота. Я их уже открыл.

Теперь Первин почувствовала себя в глупом положении. Арман проехал еще несколько метров, повернул ко вторым воротам. Выложенная кирпичом подъездная дорожка вела к северной стене дома, к которой была пристроена длинная въездная арка под медной кровлей. Первин поняла, что эта постройка скрывала женщин, когда они садились в машины или повозки.

Первин вышла, осмотрела сад. Эта часть домовой территории была густо засажена высокими деревьями. На запущенном газоне выросли сорняки, а вот за бордюром из розовых кустов явно ухаживали, они выглядели здоровыми.

Первин постучала в дверь, в ответ – молчание. Она выкрикнула приветствие в прорези в мраморном окне-джали, и примерно через минуту дверь ей открыла девочка в поношенном хлопковом шальвар-камизе[34].

– Адаб, – поздоровалась Первин, заметив, что девочка – почти ровесница мальчику, которого она видела накануне. – Меня зовут Первин Мистри. Я приехала к бегум.

– Они про вас знают. Заходите, пожалуйста. – Девочка не поднимала головы, как будто стеснялась гостьи.

– Вчера в главной части дома мне открыл мальчик, – заметила Первин, снимая сандалии.

– Мой брат-близнец Зейд. Он хороший мальчик, – добавила девочка, повернулась и посмотрела на Первин. Сходство их лиц сердечком было очевидным, хотя на девочкином и не было родимого пятна.

– Зейд мне очень помог. А как тебя зовут, душечка? У тебя здесь родители работают?

Детская прислуга была в городе привычной реальностью, но Первин всегда тревожилась за тех, кого привозили из деревень в одиночестве и отдавали на работу в большие дома.

– Меня зовут Фатима. Наш папа здесь дурван, его зовут Мохсен. А наша мама, да сохранит ее Аллах, ушла в рай, когда мы родились. Она нас не выдержала.

– Мне очень жаль. – Первин хотела добавить что-то еще, но юная барышня ее прервала:

– Подождите, пожалуйста, здесь, мемсагиб. Я схожу за ними.

Фатима поспешила вверх по лестнице, Первин же оглядела приемную, которая оказалась примерно того же размера, что и вестибюль, где она беседовала с мистером Мукри. Вот только отделана она была иначе: на полу – старые плиты серого и белого мрамора, тут и там покрытые изысканными агрскими коврами. Розы, стоявшие в вазе на столе посередине, источали дивный аромат.

Заметив в западной стене проход, Первин сделала несколько шагов и оказалась в квадратной комнатке метра в два шириной, главным украшением которой была полутораметровая ниша, отделанная изразцовой мозаикой. Сотни крошечных плиток складывались в изображения цветов и витых арабесок всевозможных оттенков синего и сиреневого с добавлением желтого. Первин ощутила в этом некую древнюю изысканную культуру, которая почему-то показалась ей знакомой. До того как в середине XVII века Персию завоевали арабы, там правили зороастрийцы – в этих изящных цветочных мотивах чувствовалась их общая эстетика.

Услышав тихий шелест, Первин стремительно обернулась.

– Вы хотите помолиться? – На нее с любопытством смотрела худенькая девочка лет двенадцати. Шальвар-камиз был ей не по росту, но изготовлен из шелка с вышивкой – стало ясно, что это не прислуга.

– Амина! – К девочке подбежала миниатюрная женщина с роскошными черными волосами, собранными в высокий узел. – Не говори такого. Эта дама не мусульманка.

Первин смутилась, что ее поймали на самовольном разглядывании. Она быстро поприветствовала даму адабом: у той оказались красивые глаза с длинными ресницами и непредставимо-белая кожа, свидетельствующая о жизни взаперти. Дама была примерно ровесницей Первин, на ней было просторное черное сари, которое явно задумывалось как траурное, но, будучи шифоновым, производило впечатление элегантности.

Первин, смущенно вспыхнув, произнесла:

– Я не знала, что это святилище. Простите меня.

– Извиняться не за что, – куда более любезным тоном произнесла дама. – Михраб[35] для нас – самое священное место. Вы – мисс Мистри, верно? А я Сакина.

После вежливого ответа Первин стало не так неловко.

– Адаб, Сакина-бегум. Меня зовут Первин. Хочу принести запоздалые соболезнования в связи со смертью вашего мужа. Отец сказал мне, что он был необычайно достойным человеком, проявлявшим ко всем неизменную доброту.

Сакина сдержанно кивнула.

– Благодарю за соболезнования, и они отнюдь не запоздалые: мы всё еще в трауре. – Пока она говорила, в комнату вошли еще две дамы в черном, их расшитые бисером туфельки слегка постукивали по мрамору. – Позвольте представить вам Разию и Мумтаз. Мы готовы выполнить любое ваше распоряжение.

Первин еще раз повторила адаб, дамы сделали то же самое. Высокая стройная женщина с седыми прядями в черных волосах, собранных в тугой пучок, явно была Разией. Судя по документам, ей было тридцать лет, Первин же показалось, что она выглядит немного старше: от носа к губам протянулись глубокие морщины.

У Мумтаз, третьей жены, кожа была довольно смуглой, что естественно для человека, не прожившего всю жизнь затворником. Она оказалась далеко не такой красавицей, как ожидала Первин: волосы заплетены в неопрятную косу, лицо отекшее, усталое. А еще от других ее отличало платье. На всех троих были свободные черные сари. Но если у Сакины оно было из легкого шифона, а у Разии – из тонкой чесучи, то на Мумтаз будто надели мешок из дешевой черной хлопчатой ткани – такое скорее станет носить бедная женщина, чем богатая.

– Благодарю вас за визит. Я – Разия, мать Амины, которая поприветствовала вас первой. – Голос у старшей жены был ниже, чем у Сакины, в нем чувствовалась располагающая внушительность. – Она очень ждала вашего появления еще со вчерашнего вечера, когда нам сообщил об этом Мукри-сагиб.

Тут Первин отвлек топоток маленьких ножек. Через несколько секунд в комнату вбежали две маленькие девочки в белых отделанных кружевом платьицах.

– Время заниматься музыкой с Мумтаз-халой[36]! – пропела старшая. На вид ей было лет шесть: наверняка старшая дочь Сакины.

– Насрин, ты прервала Первин-биби[37], нашу гостью, – заметила Сакина, погладив Насрин по голове. – И Мумтаз-хала не сможет сегодня заняться с тобой и Ширин музыкой. У нее дела.

Пятилетняя Ширин подпрыгивала на одном месте.

– А кто наша гостья? Она откуда?

– Девочки, вам не место внизу. Тут взрослые разговаривают. Ступайте к айе. – В голосе Разии слышался упрек.

Первин поняла, что вдов нервирует ее присутствие и то же чувство передается детям. А это ни к чему. Она улыбнулась девочкам и сказала:

– А можно мне с ними поздороваться? Судья может спросить, видела ли я детей, в добром ли они здравии и настроении.

– Хорошо, – кивнула Разия. – Повезло вам, девочки, что представилась такая возможность.

Первин присела на корточки, чтобы заглянуть девочкам в глаза.

– Я Первин; можете, если хотите, звать меня тетей или халой. Я живу в парсийской колонии Дадар и работаю вместе со своим папой в районе, который называется Форт. Мы юристы: помогаем людям сохранить то, что им принадлежит. Мы пообещали вашему папе, что будем заботиться о вашей семье, чтобы все у вас было хорошо.

Когда Первин произнесла слово «папа», Амина прянула вперед и опустила ладони девочкам на головки, будто защищая их.

– Не говорите так.

– Прости… – Первин встревожилась.

– О них абба[38] заботится, – с укором произнесла Амина. – С небес.

И парсы, и мусульмане верят в существование рая и ада. В этом их главное отличие от индуистов, верящих в инкарнацию.

– Вы, наверное, очень по нему скучаете.

Амина кивнула.

– Я скучаю. Он со мной каждый день разговаривал, даже когда болел. Ширин и Насрин не так хорошо его помнят, потому что не ходили к нему, когда он был болен.

– Аббе лучше на небесах, так амми[39] говорит. – Насрин протянула руку и с любопытством дотронулась пальчиком до края сари Первин. – У вас очень красивое сари. Не черное, не как у них.

Первин в первый момент запуталась, но потом вспомнила, что «амми» – это мама на урду.

– Они, наверное, не всегда будут ходить в черном, но сейчас так положено по обычаю.

– Мы будем соблюдать траур четыре месяца и десять дней, – без выражения произнесла Разия. – Потом станем одеваться как захочется, но поводов для радости у нас нет.

Первин ощутила, что Разия глубоко скорбит по мужу. Возможно, помимо душевной утраты, она еще и ощущает бремя заботы обо всей семье. Мумтаз и Сакина тоже выглядели подавленно. Первин стало интересно, одинаково ли Омар Фарид относился ко всем трем женщинам, раскрывался ли перед каждой по-иному, любил ли одну сильнее другой.

– А почему на вас сари так странно завязано? – тоненьким голоском спросила Ширин, прервав мысли Первин. – Так неправильно.

– Ширин! – укорила ее Сакина с мягким смешком. – Простите, пожалуйста, мою дочь за ее глупость.

– Хороший вопрос! – одобрила Первин. – Я из парсов, у нас принято носить сари так.

– Можно, пожалуйста? – попросила Насрин, вытягивая пальчики, чтобы потрогать вышивку.

– Конечно, можно. – Первин застыла, точно манекен, чувствуя себя так же, как чувствовала, когда родственницы суетились вокруг, оправляя сари перед свадьбой.

– А кто такие парсы? – спросила Амина, медленно произнося заученные английские слова.

– Зороастрийцы, которые родились в Индии. – Увидев, как вопросительно сошлись к переносице бровки Амины, Первин пояснила: – Мы тоже поклоняемся богу, но зовем его не Аллахом, а Ахурамаздой[40]. Мои предки приехали на кораблях из Персии очень, очень давно. Другие зороастрийцы прибыли оттуда в последние сто лет. Они себя называют иранцами, потому что так по-персидски называется наша страна.

– А, понятно. Это как англичане зовут нас магометанами[41]. А мы мусульмане. – Глаза Амины так и сверкали. – Мои предки приехали из Аравии. Тоже на очень больших кораблях.

– Амина, ты учишь английский? – Первин удивили и сообразительность девочки, и то, что она отвечала по-английски, хотя Первин говорила на хинди.

– Мы все его учили, пока была английская гувернантка. Можно я поздороваюсь как следует: «Good afternoon, Miss Mistry»[42]? – Амина вытянула тонкую ручку, чтобы Первин ее пожала.

– Очень рада знакомству, – ответила Первин, пожимая руку Амины и думая, что все три девочки так и искрятся энергией. Потом она повернулась к Ширин и Насрин и заговорила на хинди: – Вот только вашего брата здесь нет. А я бы хотела и с ним познакомиться.

– Он наверху, спит. Ну, раз уж мы все познакомились, может, сядем? – предложила Сакина тоном любезной хозяйки. – Фатима, сходи к Икбалу, попроси его приготовить кувшин фалуды[43].

Юная служанка кивнула и поспешно вышла.

Гостеприимство вдов крайне располагало, но Первин не могла допустить, чтобы консультация превратилась в дружеские посиделки. Указав на свой портфель, она сказала:

– Мне очень приятно беседовать со всеми вами, но я должна переговорить с каждой отдельно.

– В зенане секретов нет. Мы все сестры! – откликнулась с дружелюбным смешком Сакина, показав полный рот сверкающих зубов. Как так вышло, что Сакина выглядит просто отлично, а вот Разия и Мумтаз – нет?

– Я это понимаю. Но судья потребует от каждой из вас отдельного письма. Ведь ваш муж женился на каждой из вас индивидуально, с каждой заключил свой договор на махр. – Говоря, Первин обвела всех жен взглядом. Похоже, Разия и Сакина не на шутку встревожились, а вот выражение лица Мумтаз не изменилось. Судя по виду, она привыкла подчиняться чужим приказаниям.

– А можно мы тут останемся? – спросила Амина. – Похоже, будет интересно.

Первин призадумалась: наверняка для этих детей гости – большая редкость.

– У меня есть идея. Если дети хотят заняться музыкой с Мумтаз-бегум, можно это сделать прямо сейчас. Перед тем как поговорить с ней, я приду и послушаю.

– Да, безусловно, – отозвалась Мумтаз, глядя на детей с усталой улыбкой. – Давайте порепетируем и устроим концерт.

– А как же фалуда? – захныкала Насрин.

– Мы тебе нальем стаканчик, если ты будешь стараться. – Сакина ласково посмотрела на дочь. – Первин-биби, я переговорю с вами первой, в своих личных покоях наверху.

«Биби» было уместным уважительным обращением к Первин, молодой незамужней женщине.

Вот только странный это дом, где вторая жена вызывается говорить прежде первой.

9. Отверстия в стенах

Бомбей, февраль 1921 года

Вслед за Сакиной Первин поднялась по широкой мраморной лестнице в отдельный мир вдов Фарида. Здесь окна были закрыты мраморными решетками-джали, а все вокруг было испещрено пятнами света. Было красиво, но полутемно: Первин вспомнила, каково пытаться читать на балконе после заката.

Коридор зенаны на втором этаже изгибался буквой «Г». Сакина провела Первин по длинному проходу в более короткий, в конце его находилась металлическая перегородка-джали. Подойдя ближе, Первин разглядела, что тонкий узор на металле напоминает садовую решетку, увитую лозами с гроздьями винограда.

– Какая дивная работа, она мне напоминает двери кабинетов у нас в конторе. Возможно, что их делал один и тот же мастер. – Первин подошла поближе и увидела, что, судя по всему, позолоченная джали заперта с другой стороны, а в центре в ней проделана широкая щель, прикрытая дверцей на петлях. – А это что такое?

Сакина ответила улыбкой на ее комплимент, а потом пояснила:

– По этой джали проходит граница между зенаной и главной половиной дома. Через щель мы можем передавать бумаги и другие мелкие вещи. Это реликт былых времен, но теперь в доме живет Мукри-сагиб, и мы считаем уместным опять ею пользоваться.

– Здесь вы и сидите, когда разговариваете с Мукри-сагибом? – Первин посмотрела на скамеечку, обитую розовым бархатом.

– Да. А с другой стороны стоит стул, на который дозволено садиться джентльмену, если он получил разрешение войти в бунгало и имеет необходимость с нами поговорить.

Первин важно было узнать, с кем общаются эти женщины.

– А кто приходил в последнее время, кроме Мукри-сагиба?

– В декабре многие приходили скорбеть. Две недели назад военный, офицер, хотел обсудить с Разией какие-то подробности вакфа, но не смог войти в дом по причине траура.

Старшую жену Сакина называла просто по имени, то есть без той уважительности, которую выказала бы, добавив «бегум». Первин подумала, как бы к этому отнесся Мустафа.

– А ваши родственники часто здесь бывают?

– Я родом из Пуны, поэтому моя родня приезжает нечасто. – Сакина слегка расправила плечи, будто ей стало неловко. – Но мне не одиноко. Вы сами заметили, у нас тут вполне оживленно, а в хорошую погоду мы выходим посидеть в своем садике.

Первин ее слова не убедили.

– А телефон – вы можете по нему общаться?

Затененные длинными ресницами глаза вдовы блеснули.

– Телефонные разговоры стоят дорого. Кроме того, телефон стоит на главной половине. И используется только для деловых разговоров.

– А вы посещаете друзей в других частях Малабарского холма или Бомбея? – Первин стало казаться, что Сакина приукрашивает действительность.

– Некоторых знакомых – да. – Сакина смерила Первин бестрепетным взглядом. – Надеюсь, вы не считаете нас несчастными заточенными в тюрьме женщинами лишь потому, что мы соблюдаем пурду? Это всецело наш собственный выбор.

– Я понимаю, что вы добровольно выбрали такой образ жизни. – Тем не менее Первин смущало, как мало у этих женщин контактов с внешним миром – и даже нет телефона на крайний случай.

– Я каждый день благодарю Аллаха за то, что мы не на улице, в окружении опасных личностей, что дочери наши растут как розы в огороженном стенами саду. Это особая, очень спокойная жизнь. Если бы нам позволили и дальше жить вместе в этом доме, я бы больше ни о чем не тревожилась.

– Разумеется, мы постараемся это устроить, Сакина-бегум. – Первин не без трепета прошла вслед за Сакиной в дверь, расположенную рядом с позолоченной джали. Они оказались в богато украшенной спальне, где возвышалась огромная кровать под балдахином, отделанная розовым шелком. Цвет обивки в точности совпадал с цветом роз в мозаичных наличниках двери и окон. – Какая очаровательная комната. И к ней, как я понимаю, примыкает другая. – Первин понизила голос и спросила: – Там спит ваш маленький сын?

– Все дети живут в детской с айей. Джум-Джум всегда спит в это время дня, ему только что исполнился годик. В соседней комнате я пью чай с гостями – родственниками и друзьями, – а иногда просто отдыхаю, – произнесла Сакина с благосклонной улыбкой: Первин уже поняла, что такая улыбка – ее коронный номер. – Приглашаю вас туда.

– А сколько слуг в доме? – поинтересовалась Первин, опускаясь на алую бархатную банкетку, Сакина же села в такое же кресло. Черная лакированная этажерка была уставлена английскими и французскими фарфоровыми фигурками, на большом комоде красного дерева стоял в вазе букет из лилий и тубероз. Комната производила впечатление роскоши и покоя. – А этот дивный букет вы составили?

– Да, – ответила Сакина, явно слегка встревожившись. – Мне теперь приходится самой ухаживать за цветами. Я это делаю рано утром, пока солнце не слишком жаркое. У нас был садовник, но ради экономии средств мы его отпустили, равно как и гувернантку, про которую говорила Амина, помощника повара и посыльного.

– У вас талант садовода, – заметила Первин, осознав, что Сакина, похоже, стесняется того, что владеет искусством, которым многие женщины готовы гордиться. – Раз вы отпустили столько прислуги, полагаю, уборкой занимаются Фатима и Зейд?

– Да. Их отец Мохсен – наш дурван. С нами остались Икбал, наш повар, и айя Тайба, которая живет в доме с детских лет моего покойного мужа.

Вошла Фатима, она неловко несла серебряный поднос, нагруженный двумя высокими хрустальными бокалами, налитыми до краев бледно-розовой жидкостью. Фруктово-молочный пунш оказался комнатной температуры, его не охлаждали: Первин сообразила, что в доме нет ледника.

– Очень вкусно, – заметила она, пригубив. – А Мукри-сагиб живет в доме или приходит по мере надобности?

– Он занял одну из комнат на главной половине. Одним из желаний моего мужа было, чтобы в доме проживал достойный доверия мужчина: так мы будем в безопасности. Мы надеемся, что Мукри-сагиб будет жить здесь и дальше, хотя для него, безусловно, это неудобство.

Первин еще накануне сообразила, глядя на небрежный туалет Мукри, что он обосновался в доме. Такое, однако, необычно, если мужчина – не кровный родственник. Она подумала: интересно, а не составляет ли кто-то ему компанию на другой половине?

– А у него есть жена, дети?

– Нет. Именно по этой причине мой муж решил, что он сможет посвятить себя заботе о нас. – Сакина аккуратно поставила бокал с фалудой на вышитую скатерть, покрывавшую столик. – Первин-биби, объясните, пожалуйста, какие нам необходимы бумаги.

– Простите, – спохватилась Первин, сообразив, что слишком увлеклась личными вопросами. – Я хотела бы для начала еще раз показать вам документы на махр, которые ваш муж подписал в 1913 году.

Первин открыла портфель и подала Сакине ее договор на махр, вариант на урду. Глаза Сакины медленно скользили по строкам.

– Я все понимаю. Здесь описан комплект украшений, который я собираюсь передать в вакф.

– Полагаю, столь ценные вещи хранятся в банковском сейфе? – предположила Первин, доставая деловой блокнот, чтобы делать пометки.

– Никаких банков, – решительно возразила Сакина. – Мой свекор снабдил все спальни сейфами, в своем я и держу свои драгоценности.

– А! Получается, они здесь.

– Хотите взглянуть? Я их в последний раз доставала еще до болезни мужа.

– Конечно. – Первин обрадовалась, что процесс оценки оказался таким простым.

Сакина грациозно поднялась, подошла к стене, сдвинула в сторону небольшую картину с орхидеями. За картиной открылась медная пластина с двумя круглыми циферблатами. Через несколько секунд дверца распахнулась, Сакина вытащила ящик, в котором стояли футлярчики. Вернулась к Первин, расставила бархатные футлярчики по столу.

– Какая прелесть! – не удержалась Первин, когда Сакина достала сверкающее ожерелье из бриллиантов и изумрудов в изящной золотой оправе. В футляре поменьше оказались такие же браслеты, еще в одном – прелестные серьги с бриллиантовыми подвесками. Размеры и чистота камней поражали. Первин разбиралась в драгоценностях хуже, чем ее невестка. Она пожалела, что рядом нет Гюльназ.

– Серьги и подвеска из бирманских изумрудов в четыре карата и индийских бриллиантов в два карата. В каждом браслете пять изумрудов по карату и пять бриллиантов по карату. – Сакина посмотрела на Первин, глаза ее блестели.

Первин все равно не могла оценить, каково денежное выражение всей этой красоты.

– А вы делали оценку?

– Никогда. Будучи невестой, я заключила по этому подарку, что муж мой очень меня ценит. Но его больше нет, мне некуда надеть такие изысканные украшения. Разумнее будет передать их в вакф.

Первин кивнула, отметив про себя, как Сакина отзывается о чувствах своего бывшего мужа. Возможно, то, что она раньше думала по поводу любви между мужем и тремя его женами, попросту слишком сентиментально. Она записала в блокноте: «Выразила согласие».

– Ну а что касается пяти тысяч рупий, которые вы должны получить в качестве второй выплаты по махру?

– Их тоже следует передать в вакф. Мы все решили отказаться от своей доли, такая у нас договоренность.

Возможно, в рамках единой семьи, где много жен и детей, подход Сакины выглядит совершенно естественно. Все общее. Но у Первин возникло ощущение, что вдова не понимает всех последствий своего решения.

– Вы хорошо осведомлены о правилах мусульманских благотворительных фондов?

Сакина ответила извиняющейся улыбкой.

– Этим занималась Разия, а со мной своих дел почти не обсуждала.

– Полагаю, вам следует их прочитать. Я принесла официальный документ, в котором объяснено назначение вакфа, в том числе и долей, которые распределяются между членами вашей семьи. Правда, он на английском.

Сакина снова улыбнулась и попросила:

– Тогда просто растолкуйте.

Первин подытожила: назначение вакфа – выделять пятнадцать тысяч рупий ежегодно на нужды и лечение раненых ветеранов войны. Кроме того – это она уже обсудила с мистером Мукри, – каждой из жен Фарида будут выплачивать из вакфа тысячу и одну рупию в год. Такое же пособие будет назначено и каждому из детей по достижении ими восемнадцати лет.

В конце этого сложного объяснения Сакина вздохнула.

– Пятнадцать тысяч – большие деньги, да? Когда муж был жив, он каждый год жертвовал деньги в вакф! Возможно, слишком щедро. Теперь вопрос в том, как финансировать вакф и дальше при отсутствии дохода.

– Доход вы будете получать по-прежнему, ведь он не продал свою фирму, – пояснила Первин, удивляясь, что Сакина этого не знает. – А Мукри-сагиб упоминал, что у вакфа есть планы открыть медресе?

– Да. Он говорил об этом на нашей встрече у джали в прошлом месяце. Очень разумное решение, поскольку война закончилась. И у стольких бедных мальчиков-мусульман нет денег на учебу.

Первин взглянула в открытое ласковое лицо Сакины и подумала: ее собственное обучение наверняка завершилось в пятнадцать лет, когда она вышла замуж, а то и раньше. Первин мягко добавила:

– Грамота полезна и мальчикам, и девочкам. Известно ли вам, что уровень грамотности среди девочек-мусульманок в Индии – меньше двух процентов?

– Мои дочери научатся бегло читать! – с вызовом отозвалась Сакина. – Выучат важные молитвы, смогут поддерживать вежливый разговор на хинди и урду. А я научу их вышиванию и шитью.

– Амина учится другому, – заметила Первин и стала наблюдать за реакцией.

Сакина улыбнулась.

– Это выбор ее матери, а еще Амине повезло: у нее много лет была гувернантка. Когда разберутся с завещанием и мы поймем, каково наше финансовое положение, Мукри-сагиб, возможно, найдет новую гувернантку; а пока мы с Разией обучаем дочерей основам религии.

Первин поняла: Сакина даже не может вообразить, что дочери ее будут жить иначе, чем она сама.

– Я понимаю, что вы всецело доверяете Мукри-сагибу. Однако с тем, чтобы финансировать за счет вакфа школу, есть одна проблема. Закон гласит, что благотворительные начинания, которые поддерживает вакф, изменять нельзя. Поскольку вакф вашей семьи создан как фонд для раненых ветеранов, только судья может дать разрешение направить средства на другие цели.

Сакина немного помолчала. Потом посмотрела на Первин.

– Значит ли это, что нам может помочь юрист – то есть вы?

Первин смущенно поерзала на банкетке. Как на это ответить? Да, ее задача – помочь семье по мере сил. При этом она не может нарушить закон.

– Это возможно, но в несколько этапов. Первым делом запросить у мутавалли[44] – распорядителя вакфа – разрешение на то, чтобы сменить бенефициара. Потом нужно принять решение, нанимать ли юриста.

– Первую задачу Мукри-сагиб уже решил, переговорив с вами, разве нет? – спросила Сакина.

Первин поняла, что от Сакины ускользает очевидная деталь.

– Видите ли, не он тут главный. Мутавалли вакха всегда была Разия-бегум.

Вид у Сакины сделался такой, будто ее ударили под дых. Прерывисто вздохнув, она спросила:

– Вы о чем? Разия помогает распоряжаться вакфом, но это всегда был фонд моего мужа. А теперь управление им, разумеется, перешло к Мукри-сагибу.

– Нет. В документах в качестве мутавалли – администратора, который всем распоряжается, – значится ее имя.

Сакина ей явно не верила.

– Распоряжаться может женщина?

– Согласно магометанскому закону, пол и религия мутавалли не имеют значения. Я должна буду спросить у Разии-бегум, считает ли она, что средств вакха хватит сразу на обе задачи. Ознакомившись с бухгалтерией, она, возможно, решит, что на два направления деятельности средств недостаточно.

Сакина устремила на Первин умоляющий взгляд.

– Что же нам тогда делать?

Первин смутилась: указывать Сакине она не могла, а новые сведения явно повергли вдову в смущение и горе.

– Давайте по порядку. Вы по-прежнему считаете, что весь ваш махр следует передать в вакф?

– Я не знаю. – Голос дрожал, будто Сакина сейчас заплачет.

– Мне очень жаль, что я так вас удивила, Сакина-бегум. – Первин запоздало поняла, что своими словами про статус Разии могла спровоцировать семейный раздор. – Я думала, вы об этом знаете.

Сакина утерла слезу со щеки.

– Теперь я поняла, почему вы хотели поговорить с нами по отдельности! Двум из нас вы принесли дурные новости, а одной – хорошие.

Первин опасливо осведомилась:

– Что вы имеете в виду?

Опустив глаза, Сакина пробормотала:

– Я думала, что покойный муж со всеми нами поступил по совести, но если он отдал вакф Разии, значит, ее он любил сильнее. А как она может принять разумное решение, если знает о жизни даже меньше, чем я и Мумтаз?

Если Мумтаз зарабатывала как музыкантша, она наверняка знавала тяжелые времена. И, видимо, житейски довольно опытна, но при этом неграмотна – значит, быть мутавалли не может. Чего Первин не понимала, так это почему Сакина так верит в собственные силы.

– Сакина-бегум, а вы разве не выросли в зенане?

– Да, но в Пуне у нас был большой дом, к нам постоянно приезжали родственники, то одни, то другие. Мы жили счастливо. Всему, что знаю, я научилась у отца, братьев, двоюродных… – Она осеклась, лицо залилось краской.

Сакина, видимо, смутилась, потому что создала впечатление, что выросла в обстановке более свободной, чем нынешняя. Пытаясь проявить понимание, Первин произнесла:

– Для вас это, видимо, были очень счастливые времена.

Сакина негромко продолжила:

– Дети всегда счастливы, если рядом есть братья и сестры, с которыми можно играть. Именно поэтому я и хочу, чтобы дочери и сын жили рядом с Аминой и своими тетушками. Именно поэтому я за сильный вакф. Он нас объединяет. И ни у одной из нас, жен, не должно быть главенства над другими.

Первин накрыла ладонь Сакины своей, думая, что теперь понимает, почему вторая жена называет первую просто по имени – при том что Первин, юрист, обслуживающий семью, не имеет на это права.

– Мы не можем изменить решение вашего мужа, который передал управление вакфом Разии-бегум. Я бы посоветовала вам переговорить с ней о том, не изменились ли ее намерения касательно того, как им распорядиться. Обдумайте не спеша, готовы ли отказаться от своей доли. Если вы решите не передавать деньги и драгоценности в махр, они могут стать для вас финансовым обеспечением, а для ваших дочерей – наследством.

Сакина сбросила руку Первин, потянувшись к изумрудному ожерелью. Взяла изысканное украшение так, что камни заиграли в неярком свете, просачивавшемся сквозь джали. Первин казалось, что Сакина не хочет расставаться с драгоценностью. Но она уже озвучила возможность выбора – теперь выбор делать вдове.

Первин достала из портфеля свою визитную карточку, положила ее на серебряный поднос рядом с фалудой, к которой Сакина так и не притронулась.

– На визитной карточке есть мой домашний и рабочий телефон, мой почтовый адрес. Если вы сочтете, что хотите поговорить лично, я приду снова.

Сакина покачала головой.

Первин взяла портфель, встала, готовая уходить, вгляделась в женщину, которая медлила, прежде чем спрятать украшения. Сакина нежно оглаживала ожерелье пальцами, как будто взвешивала что-то куда более весомое, чем двадцать четыре карата.

10. Секреты между женами

Бомбей, февраль 1921 года

Открыв дверь спальни и шагнув в коридор, Первин едва не споткнулась об Амину.

Дочь Разии сидела у стены и с невинным видом подняла на Первин глаза.

– Я вас провожу в мамину комнату. Поговорите со мной еще по-английски, пожалуйста.

– А того хинди, на котором я только что говорила, ты не понимаешь? – спросила Первин, подталкивая девочку к отрицанию того, что она подслушивала.

– Понимаю. Но я хочу учить английский.

Первин заинтриговали ее намерения.

– Почему?

Амина помолчала.

– Амми училась в школе. Учителя там говорили по-английски. Может, я когда-нибудь тоже пойду в школу.

Разия, видимо, их слушала, потому что, едва они свернули в следующий коридор, она появилась в арочном проеме.

– Прошу вас, входите, Первин-биби. Я попросила заварить нам чая.

Первин знала, что отказаться от угощения значит оскорбить хозяйку.

– Очень любезно с вашей стороны. Только небольшую чашку, пожалуйста.

– Я разолью, – вызвалась Амина и поспешила к чайному столику, уставленному минтонским фарфором с золотыми ободками.

Комната Разии была чуть поменьше, чем у Сакины, но расположена удобнее, на углу, – окна выходили на две стороны, обеспечивая вентиляцию. Стены, покрытые поблекшей штукатуркой, были увешены зарисовками в рамах и тонированными фотографиями Тадж-Махала и других бомбейских достопримечательностей: Виктории-Терминус, Секретариата, мечети Хаджи-Али.

Главным предметом мебели в комнате Сакины была большая элегантная кровать, у Разии же стояли две отдельные кровати, накрытые хлопковыми лоскутными покрывалами. А главным предметом мебели был большой письменный стол из красного дерева, с обеих сторон от которого стояли стулья в стиле королевы Анны. По одной части стола были разбросаны детские книги, цветные карандаши, мелки. На другой на промокательной бумаге лежали гроссбухи, стопка писчей бумаги, выстроились в ряд старомодные чернильницы и перья. Первин представила себе, как мать и дочь трудятся рядом – как вот и они с отцом у себя в конторе.

Амина, с двумя чашками чая в руках, аккуратно обогнула широкие тиковые качели, свисавшие с потолка на обтянутых шелком веревках. На качелях могло бы уместиться человека четыре. Висели они у самой веранды, обнесенной чугунной джали, сквозь которую просматривались синее небо и зеленые деревья снаружи.

С Разией Первин нужно было обсудить больше, чем с остальными, но она решила не торопиться. Усевшись на качели рядом со вдовой, она решила, что говорить будет на хинди – нужно быть уверенной, что ее понимают.

– Благодарю вас, что согласились на эту беседу. А Амина не хочет пойти к остальным на занятие музыкой?

– Песня очень простая, я ее и так знаю! – Амина, топая, подошла к столу и села за него, взяв и себе чашку чая. Она не сводила глаз с матери.

Разия застенчиво глянула на Первин.

– Я не против ее присутствия. Амина помогает мне с бумагами, она в курсе всего, что я делаю. Кроме того, речь ведь пойдет о ее наследстве.

Первин пригубила чай, обжигающе горячий, очень сладкий. Удержавшись, чтобы не скривиться, она поняла, что, если хочет произвести хорошее впечатление, не должна перечить клиентке.

– Хорошо. Но, Амина, я научу тебя одному английскому слову: confidential.

– Кон-фи-ден-ши-ал, – медленно повторила Амина. – А значение?

Пристально гладя на девочку, Первин сказала:

– «Конфиденциально». Это означает, что ты доверяешь человеку настолько, что готов сказать ему то, что другим говорить не хочешь. Юрист, который ведет с тобою серьезный разговор, никому потом ничего не расскажет без твоего разрешения. Вот таким должен быть наш разговор, в интересах твоей мамы.

– Секрет, – по-английски сказала Амина. – Почему так не сказать?

Первин отпила чая, давая себе время сформулировать внятное объяснение.

– В секрете часто держат нехорошие вещи. А мы не скрываем ничего нехорошего. И еще мне кажется, что секреты почти всегда раскрывают.

– Согласна. В зенане почти нет секретов, – с усталой полуулыбкой произнесла Разия.

Первин подумала, не сказать ли Разии, что та очень ловко держала в секрете от Сакины свою должность распорядителя вакфа, – вот только начинать с этого разговор казалось нетактичным.

– Спасибо, что уделили мне время. Полагаю, вам тяжело пришлось после кончины мужа.

Разия пожала худыми плечами.

– На деле – почти так же, как все последние два года.

Первин это удивило, ведь в голове у нее уже сложился образ Разии как самой преданной жены.

– Расскажите про два последние года.

– После того как доктор Ибрахим диагностировал у мужа рак, он стал ходить по вечерам на Фолкленд-роуд. Водил его туда Мукри-сагиб. Там муж хоть как-то забывался. – Разия откинулась на спинку и слегка раскачала качели. – Со мной он бывал редко. Потом привел в дом музыкантшу оттуда. Мумтаз. Практически поселился у нее в комнате. Мы его почти не видели.

Первин очень удивилась тому, что Разия заговорила при Амине про Фолкленд-роуд, ведь этот район был известен не только музыкой, но еще и наркотиками и проституцией. Впрочем, женщины из этой семьи жили в изоляции; возможно, Разия сама не все понимала.

– Полагаю, не видеть мужа вам было очень мучительно.

Разия призадумалась.

– Я его уже однажды теряла – когда появилась Сакина, – произнесла она тихо. – Именно тогда он и назначил меня мутавалли вакфа. Думаю, хотел, чтобы у меня было хоть какое-то дело. И занятие это, безусловно, оказалось достойным. Вот только мне виделась страшная несправедливость в том, что я посвящала себя заботе о раненых по всей Индии, а муж мой не нуждался в моей заботе.

Первин посмотрела на другую сторону стола, где Амина крутила в руках разные предметы: ручки, карандаши, нож для вскрытия писем. На мать она не смотрела, но Первин чувствовала, что девочка слушает внимательно.

Разия опустила пятки на пол, качели остановились.

– Первин-биби, вы хотите, чтобы я подписала еще один документ? Мукри-сагиб говорит, что прежнего недостаточно.

– Конечно, – сказала Первин и взялась за портфель. – Это вы предложили передать махры всех жен в вакф?

Разия покачала головой.

– Об этом со мной на прошлой неделе заговорил Мукри-сагиб, объяснил, в каком мы сложном финансовом положении, сказал, что нужно отдать в вакф побольше. Предложил в качестве нашего опекуна, чтобы мы все отдали свои махры в вакф. Я сочла эту мысль разумной, потому что так мы сделаем доброе дело, но не будем переживать, что можем лишиться дома.

– Каков на данный момент размер фонда?

– Пойдемте, покажу. – Разия встала, подошла к столу. Вытащила толстый гроссбух, открыла его, показала Первин колонку, где было расписано снятие денег.

– Насколько я понимаю, там сто семь тысяч рупий, и последний раз фонд пополнялся два года назад.

– Муж очень старался пополнять фонд в годы войны, когда фабрики наши работали круглосуточно. Но сейчас средств не хватает, потому что каждый год пятнадцать тысяч уходит ветеранам, а три – нам, женам. Когда дети достигнут совершеннолетия, выплаты на семью увеличатся до семи тысяч рупий в год.

Разия разбирается в математике. Но способна ли она заглянуть в будущее?

– При нынешнем объеме расходов фонд через несколько лет истощится, – заметила Первин.

Разия глядела мрачно.

– Я знаю.

Первин очень многое нужно было сообщить Разии, но первым делом она подумала про одно: что будет, если расходовать в год даже больше пятнадцати тысяч рупий?

– А вы прикинули, во что обойдется строительство медресе?

Разия уставилась на нее.

– Медресе? Что вы имеете в виду?

Первин с ужасом подумала, что выдала еще один секрет. Но мутавалли вакха положено об этом знать.

– Мукри-сагиб сказал мне, что на средства вакха решено финансировать строительство школы для мальчиков. Он собирается в ближайшее время нанять учителей и открыть ее в этом году.

Разия надолго погрузилась в молчание. А когда смогла подобрать слова, то произнесла их мрачно и вполголоса:

– Я… я ошарашена. Он ни слова не сказал мне про медресе, когда собрал нас, чтобы подписать бумаги о передаче средств в вакф.

А Сакина все знала. Потому что мистер Мукри ей все сказал – видимо, увидев в ней главную среди жен?

– Мне Мукри-сагиб об этом сказал, – ответила Первин, стараясь скрыть неловкость. – Именно поэтому он и хочет, чтобы передача махров произошла как можно быстрее.

– Полагаю, если мы передадим свои махры полностью, некоторое время денег хватит на оба начинания. – Голос Разии звучал угрюмо. – Но ведь изначально вакф создан для помощи раненым ветеранам.

Первин нужны были подробности.

– Похоже, для вас задачи фонда по-прежнему очень важны. Как так вышло?

– Все началось одновременно с войной, – сказала Разия, двинув ногами – качели опять закачались. – В 1915 году правительство разместило на фабрике Фарида заказ на тысячи рулонов полотна-хаки для нужд армии. Мой муж хорошо на этом заработал. Я же видела это так: мы одеваем мужчин, чтобы они шли в бой, где легко могут получить ранение или погибнуть. Мне это не нравилось.

– Умирать очень грустно! – своим всезнающим тоном прокомментировала от стола Амина. – Очень грустно для тех, кто остается. Хотя, если вести праведную жизнь, попадешь на небо.

– Меня все преследовала мысль: а ведь без формы из нашей ткани мужчины не шли бы в бой. – Разия мерно раскачивала качели. – Мы ничего не можем сделать для тех несчастных, которые погибли, а только индийцев погибло свыше семидесяти тысяч. Но мы можем хотя бы обеспечить одеждой, инвалидными креслами и другими необходимыми вещами раненых, а также оказать помощь их семьям, поскольку военной пенсии на жизнь не хватает.

Слова Разии напомнили Первин о том, что они с Элис видели своими глазами: в каких условиях живут раненые ветераны, которых разместили в некоторых помещениях Оксфорда. Ужасно было видеть их увечья.

– А каким образом вы помогали ветеранам-мусульманам?

– Мы помогаем всем бойцам индийской армии, вне зависимости от их религии. Солдату достаточно обратиться к своему командиру, сотруднику госпиталя или капеллану. Я знаю одного из этих офицеров, капитана Аарифа Али, который помог оказать помощь многим бойцам, да и другим. Могу я показать вам его письма?

Разия подошла к высокому книжному шкафу и вернулась с тяжелым альбомом: на каждой его странице были наклеены письма. Первин стала пролистывать и увидела страницы на самых разных языках: урду, хинди, пенджаби, английском, тамильском. Капитан Али и сам написал много писем – по-английски, видимо, потому что они должны были проходить цензуру у командира.

Ваше щедрое пожертвование в сто рупий от мая 1918 года пришлось очень кстати. Я смог обеспечить одеждой пятерых ветеранов, купить десять тростей и три инвалидных кресла. Следуя вашему предложению, мы продолжаем выдавать возвращающимся домой рядовым по сто рупий, которые они могут потратить по своему усмотрению, а также просим членов их семей, у которых есть особые нужды, присылать нам заявки с подробностями.

Первин перевернула страницу, прочитала еще одно письмо капитана Али:

Мистер Бхатия проливал слезы благодарности, узнав, что вы оплатите школьное обучение сына и дочери рядового Бхатии. Его жена отправила вам прочувствованное письмо, которое я прилагаю. Миссис Фарид, ваши вопросы касательно нужд членов семей не доставляют мне никакого беспокойства. Они помогают мне лучше понять характер моих бойцов и то, сколь многим они пожертвовали ради служения государству.

– Когда война закончилась, капитан Али приехал сюда, чтобы отдать моему мужу и мне дань уважения; он объяснил, что нужд по-прежнему много. Да, война закончилась, но бойцы продолжают выписываться из госпиталей, им нужны оборудование и лечение, которые армия им предоставить не в состоянии.

– Капитан Али несколько недель назад приехал поговорить с амми, но Мукри-сагиб не позволил, – сообщила Амина, повторив то, что Первин уже слышала от Сакины.

– У нас иддат, – строго напомнила дочери Разия.

– А я видела капитана через джали, амми. Он красивый, прямо как король!

– Амина! – укорила ее мать.

Первин подумала, что у женщин должно быть право разговаривать через джали с мужчинами, если речь идет о важных семейных делах. Но это лишь по касательной относилось к их разговору.

– Разия-бегум, поскольку вы – мутавалли, все решения по вакфу принимать вам. Но, как бы оно ни было, суд вряд ли без дополнительных вопросов поменяет выгодополучателя от средств вакха. Я сообщаю вам это на основании предыдущих судебных решений.

Разия глянула на нее едва ли не сердито.

– Вы говорите так, как будто это простое дело. Как я могу настаивать на своем в присутствии Мукри-сагиба?

– Мне кажется, вы неверно трактуете ситуацию, – мягко произнесла Первин. – Ваш муж назначил его служить интересам семьи.

– Мукри-сагиб – распорядитель имуществом, то есть исполняет в доме обязанности старшего мужчины. Заправляет всем. Если ему не понравится мое поведение, представляете, что он может сделать, когда в следующий раз пойдет в банк снимать для нас деньги? Банкиры выполняют все его распоряжения.

Первин вдруг стало не по себе. Она ведь видела гроссбух Разии – но там все записи от руки. Не исключено, что мистер Мукри уже и так снимает деньги без ее ведома.

– А что будет с деньгами на еду и одежду, если он рассердится? – Разия заговорила громче. – Будут ли у нас средства, чтобы платить за электричество в доме, за работу вентиляторов? Дети уже остались без гувернантки.

– Вы о чем думаете, мисс Мистри? У вас лицо очень сердитое. Вы обиделись на амми? – встревоженно спросила Амина.

– Нет, я не обиделась. С распорядителями имуществом часто случаются такие вещи.

Первин попыталась разжать челюсти. Она подумала о том, что вдовы могут подать иск об отстранении Файсала Мукри от должности. Шансов на успех будет больше, если их решение будет единодушным и если удастся представить убедительные доказательства его злоупотреблений. На подготовку уйдет не меньше месяца, а потом дело будет много месяцев дожидаться суда. Как вдовы будут жить все это время?

– Вы очень многое можете сделать, – продолжила она, доставая договор на махр, который они пока не обсудили. – Нам нужно поговорить о доле, которую вам пообещали при вступлении в брак.

– Клочок заболоченной земли рядом с текстильными фабриками, – небрежно произнесла Разия. – Вряд ли он дорого стоит.

– На деле – дорого. Землю застроили, там стоят две ваши семейные фабрики.

Плечи Разии от изумления поползли вверх. Она вгляделась в Первин, словно пытаясь понять, правду ли та говорит.

– Это значит, что фабрики тоже принадлежат амми? – голосом звонким от волнения спросила Амина.

– Это решит суд, – сказала Первин, глядя на Разию – к той все еще не вернулся дар речи. – Обещание содержится в письме про махр, однако муж не передал вам прав на землю. Но это еще не поздно сделать. Вам только нужно будет дать мне или другому юристу распоряжение этим заняться.

Разия еще немного помолчала, потом испустила долгий судорожный вздох.

– По-моему, не стоит этого делать. Мой муж использовал эти земли на нужды фирмы, то есть на благо всей семьи. Зачем создавать осложнения?

От ее слов в голове у Первин зародилась мысль, с помощью которой можно будет защитить вакф. Подавшись вперед, она сказала:

– Если земля вам официально не принадлежит, вы не имеете права отдавать ее в дар.

Разия глянула на нее с недоверием.

– У Сакины есть драгоценности, у Мумтаз – музыкальные инструменты. Они готовы их отдать – как я буду выглядеть, если не отдам ничего?

Слушая Разию, Первин сообразила: возможно, вдовы просто очень близки и называют друг друга по именам. Если их отношения действительно таковы, Разии может быть неудобно, что имущества у нее больше, чем у других.

– Каждая из вас принимает собственное решение. Зная все последствия своего поступка, вы по-прежнему хотите передать эту землю в вакф – или предпочли бы сохранить ее в качестве собственного имущества, в обеспечение свое и дочери?

Прежде чем заговорить, Разия снова поколебалась.

– Сакина будет мне очень завидовать, если узнает, что у меня есть земля с фабриками. А Мумтаз? Ей нравятся ее музыкальные инструменты, но их стоимость – ничто по сравнению с тем, что принадлежит мне. Я бы хотела, чтобы информация о фабриках на земле осталась конфиденциальной.

– У меня складывается впечатление, что в этом доме очень много конфиденциальной информации. Сакина-бегум даже не знала о том, что вы мутавалли вакфа.

– Я бы ей обязательно сказала, если бы она спросила! – едва ли не небрежно произнесла Разия. – Но ей это было не интересно. Она много лет жила с моим мужем в достатке. И до появления Мумтаз знать не знала, каково это, когда тебя игнорируют.

Первин поморщилась, поняв, что ее выводы касательно близости между женами оказались наивными. В этом женском семействе постоянно всплывали на свет обиды и зависть.

– Разия-бегум, мне кажется, что вы прикованы к людям и к огромному старому дому, от которого не получаете особого удовольствия.

Разия опасливо посмотрела на Первин.

– А разве оно так в семье не положено?

Первин содрогнулась. Несколько лет назад и она испытывала те же чувства. Отмахнувшись от этого воспоминания, она сказала:

– Вы втроем имеете полное право продать дом и разделить вырученные деньги. На них вы сможете безбедно жить где пожелаете. Возможно, вы хотели бы вновь увидеться с родными – или снять одну из квартир в новом доме с видом на море, прямо здесь, на Малабарском холме.

Разия бросила на нее испепеляющий взгляд.

– Женщина вроде вас может жить без опеки – но я не имею никакого жизненного опыта. Мне приходится думать о безопасности Амины, о том, какие мне самой грозят опасности. Все это очень сложно. Я не знаю, как распорядиться махром, а то, что вы мне сейчас сказали про вакф, крайне неприятно!

– Передайте мистеру Мукри, что он должен поговорить со мной. Я объясню все подробности, – ответила Первин, передавая Разие визитную карточку. – Я оставлю вам копию перевода текста махра. Напишите мне, если захотите встретиться еще раз, – хотя, насколько мне известно, на другой половине дома есть телефон. На карточке указаны оба моих номера.

Разия рассмотрела карточку, положила ее в центральный ящик на своей стороне стола.

– Вы теперь пойдете к Мумтаз.

Первин ответила, складывая бумаги в портфель:

– Каковы ваши отношения теперь, когда она больше не ухаживает за вашим мужем?

– Нормальные, – передернув плечами, ответила Разия. – Она без единой жалобы выхаживала моего мужа и много помогает нам в воспитании дочерей.

– Мумтаз-хала – моя любимая тетя, – добавила Амина. – Она говорит, я очень хорошо играю на вине.

– Нельзя так говорить: «любимая»! – укорила ее Разия. – Мы все одна семья.

Амина крепко сжала губы.

Чтобы остановить перепалку, Первин указала рукой на джали.

– Я слышала снаружи очень красивую музыку. Интересно, это Мумтаз-бегум или девочки?

– Конечно, Мумтаз-хала! Можно я вас туда отведу? – тут же вызвалась Амина.

Первин улыбнулась ей.

– Буду тебе признательна.

– А женщинам правда безопасно жить снаружи? – спросила Амина, когда они вышли со второго этажа зенаны и начали спускаться по лестнице.

– У меня получается.

«Более или менее», – добавила она про себя.

– А можно спросить еще одну вещь, Первин-хала?

– Конечно.

– А это будет… конфиденциально?

Первин остановилась на ступеньке и посмотрела на Амину.

– Конечно. Если только это не такая вещь, которую твоей маме необходимо знать для твоего же блага.

Амина пристально посмотрела ей в лицо.

– Я очень люблю всю свою семью. Но…

– Но что? – мягко подтолкнула ее Первин.

– Я бы хотела уехать и жить в другом месте, как вот вы сказали.

Первин спросила:

– Ты хочешь увидеть мир, который снаружи? То, что нарисовано на картинах на стенах?

Девочка низко склонила голову. И произнесла шепотом:

– Я не хочу тут жить из-за Мукри-сагиба.

Страх встал в груди у Первин холодной стеной.

– Почему? Он… он до тебя дотрагивался?

Амина покачала головой и не произнесла ни слова.

Первин обязана была разобраться.

– Он говорит с тобой грубо, угрожает?

– Со мной и с мамой он говорит просто ужасно. Только не передавайте ему, что я это сказала, а то будет только хуже. – Амина ускорила шаги, будто пожалев, что затеяла этот разговор.

Первин спустилась за нею вслед к подножию лестницы.

– Амина, а мама твоя так же мучается?

– Я не мучаюсь, просто желаю ему смерти. А амми слишком хорошая и слишком тихая. Она боится.

Это Первин уже знала – по тому, как Разия отреагировала на предложение поспорить с мистером Мукри касательно вакфа. Но, может, было в этом что-то еще – и это что-то удастся использовать против него.

– А что он такое сделал, что твоя мама его боится?

– Я сейчас не могу сказать. Это конфиденциально. А рядом Насрин и Ширин.

Амина выбежала в сад, раскинув руки, и в объятия ей тут же кинулись две младшие. Она обняла сестричек со смехом, как будто и не было ее краткого, но такого тревожного признания.

11. Концерт в саду

Бомбей, февраль 1921 года

Придав лицу невозмутимость, Первин последовала за Аминой и ее сестрами в каменный павильон: там на тонком ковре стояло несколько музыкальных инструментов. Первин села на каменную скамейку и стала наблюдать, как Амина занимает учительское место сбоку от двух младших. Амина играла уверенно и ловко, а вот у Насрин и Ширин руки пока были маловаты и не доставали до конца высоких деревянных грифов. Они просто дергали за струны.

Первин предалась своим мыслям. Пока она не получила от Разии и Сакины просьбы об отказе от махра. Судя по их объяснениям, это Мукри был заинтересован в том, чтобы изменить вакф и взять его под контроль. На основании этого, в принципе, можно лишить Мукри статуса распорядителя имуществом, но действовать нужно крайне осторожно, чтобы не ухудшить ненароком положение жен.

Девочки завершили диким дребезгом, Первин тут же зааплодировала.

– Вы прекрасно играете и поете. Мумтаз-бегум очень хорошо вас научила. А где она сама?

– Пошла поспать под миндальное дерево. – Ширин указала на купу деревьев.

Первин не видела Мумтаз, поэтому встала.

– Пойду ее поищу.

Не о чем вроде волноваться, но она волновалась. Быстро подошла к рощице фруктовых деревьев. Увидела чуть дальше что-то серое.

Мумтаз неподвижно лежала у каменной ступени на другом конце сада, возле мраморной джали.

У Первин сжалось сердце. Она позвала Амину, попросила принести из дома стакан воды. Насрин и Ширин запели следующую песню, совершенно беззаботно.

Первин быстрым шагом подошла к лежащей женщине, опустилась на корточки, тронула ее за плечо.

– Дорогая, у вас все в порядке?

Мумтаз застонала, медленно повернула голову.

– Прилегла отдохнуть. Но мне действительно нездоровится.

– Нужно вернуться в дом. – Первин облегченно выдохнула: по крайней мере, вдова может говорить. Увидев серое пятно, она успела подумать худшее.

– Нет, я должна заниматься музыкой с девочками. Я просто чуть-чуть передохнула.

Первин помогла Мумтаз сесть.

– Амина сейчас принесет вам воды, – сказала Первин. – Хотите чего-нибудь сладкого?

– Нет-нет, но, может, вы хотите? Вы почетная гостья. – Мумтаз поперхнулась. – Нужно вас угостить…

Первин от тревоги забыла о тонкостях этикета.

– Я уже напилась чаю и фалуды, больше ничего не надо. Мне кажется, вы недостаточно оправились для разговора. Можем вернуться к нему попозже.

Мумтаз вгляделась в нее из-под полуопущенных век.

– Я должна с вами поговорить, чтобы… все поправить.

Выбор слов показался странным. Первин спросила:

– Что вы знаете про ситуацию?

– Если я передам свои деньги в вакф, мне позволят остаться в этом бунгало.

– Кто вам это сказал?

– Сакина-бегум сказала, что если мы передадим свои деньги в вакф, то сможем жить в бунгало всю свою жизнь. – Мумтаз понизила голос. – Это неправда?

– Не совсем. – Первин помедлила. – Вы читали бумагу, которую мне прислал Мукри-сагиб, подписывали ее?

Веки Мумтаз дрогнули.

– Почему вы спрашиваете?

– Семь месяцев назад в договоре на махр вы поставили крестик. – Первин удержалась от упоминания о том, что так поступают люди, не знающие грамоты. – А на присланной мне бумаге ваше имя написано полностью.

– На махре я поставила крестик, потому что плохо пишу. А другую бумагу за меня подписала Сакина-бегум, чтобы выглядело красивее.

В суде принимали документы, подписанные крестиком, или с отпечатком пальца, но сейчас было не время это обсуждать. Судя по всему, мистер Мукри велел Сакине получить согласие Мумтаз. Но объяснила ли Сакина все подробности, поняла ли Мумтаз, от чего отказывается?

– Если вы оправились, я хотела бы поговорить о том, что написано в этой бумаге, – сказала Первин; как раз подошла Амина, присела перед Мумтаз на корточки и протянула ей жестяную кружку с водой.

– Спасибо тебе, сладкая моя Амина. – Эти слова Мумтаз произнесла со вздохом.

Амина пристроилась рядом. Потом сказала шепотом:

– Первин-хала и Мумтаз-хала, вам нужно знать…

– Амина, попрошу тебя сказать мне это потом, когда мы закончим разговор. Пойди послушай, как играют девочки. – Хотя Разия и позволила дочери присутствовать при консультации, Первин хотела обеспечить Мумтаз возможность говорить наедине. Когда Амина отошла, бросив на Первин досадливый взгляд, та продолжила: – В документе, который за вас подписала Сакина, сказано, что вы согласны пожертвовать свои музыкальные инструменты и пять тысяч рупий в семейный вакф, то есть в благотворительный фонд…

– У меня отнимут мои инструменты? Этого она не говорила! – От удивления рот Мумтаз открылся кружком.

– Не переживайте, – сказала Первин, стараясь говорить с ошарашенной молодой женщиной как можно более умиротворяюще. – Если любая из жен захочет отказаться от своего махра, она должна написать про это отдельное письмо. Вы пока этого не делали.

– Музыка успокаивала моего мужа. Он засыпал, только когда я ему играла. – Мумтаз прикрыла глаза, будто бы вызывая в памяти те ночи. – Мне ситары и вина так же дороги, как Амина, Насрин, Ширин и Джум-Джум своим матерям.

– Понятно, – кивнула Первин, радуясь, что решение удалось принять так быстро. – Я сделаю так, что ваши музыкальные инструменты останутся с вами.

– Я не возражаю против того, чтобы отказаться от пяти тысяч рупий. – Мумтаз набожно сложила губки. – Мне хватит того немногого, что я буду получать из вакфа.

Первин удивило, какими словами Мумтаз описала свои доходы от вакфа.

– Благотворительный фонд будет выплачивать каждой из вас, жен, по тысяче и одной рупии ежегодно, ими вы сможете распоряжаться по своему усмотрению – копить или тратить на свои нужды. Вы получили эту сумму в прошлом году?

– Нет. Разия-бегум сказала, что я замужем только полгода, мне полагается пятьсот одна рупия. Это не так? – Мумтаз отвела волосы от лица, будто чтобы получше рассмотреть Первин. У нее были высокие скулы, лицо по форме напоминало лицо Разии. Возможно, мистеру Фариду она понравилась из-за этого, не только из-за музыкальных способностей.

– Разия-бегум посчитала правильно, потому что вы вышли замуж в прошлом июле. – На самом деле Первин сочла решение старшей жены проявлением скаредности, но Мумтаз об этом говорить не стала. – Еще вы получите что-то по наследству, но сколько именно, я узнаю только через несколько недель.

Мумтаз кивнула.

– А что будет с пятью тысячами? Мукри-сагиб сказал, что, поскольку я не умею копить деньги, мне лучше их не брать, а передать в вакф.

Рекомендация Мукри не удивила Первин; оставалось лишь гадать, действительно ли Мумтаз так неумело обращается с деньгами.

– В каком смысле – вы не умеете копить?

Мумтаз раскрыла ладони и сокрушенно улыбнулась.

– У меня деньги так и текут сквозь пальцы. Из того, что я в декабре получила от вакфа, у меня осталось меньше сотни рупий.

Это показалось Первин очень подозрительным.

– Но вы живете в доме, никуда не выходите. Вам приходится оплачивать еду или расходы на хозяйство?

– То, что я люблю есть, стоит дорого – гранаты и свежие финики. А еще я купила новые струны для инструментов, несколько кафтанов и сари. К нам заходила портниха, у нее были такие прекрасные ткани, но они оказались дороже, чем я думала. Вот почему траурное сари у меня такое простое.

Первин кивнула и поняла, что вода оказала нужное действие: у Мумтаз появились силы, чтобы вести разговор.

– Еще я заказала мебель у столяра, который каждый год приходит на нашу улицу, – почти шепотом продолжила Мумтаз. – Очень хотелось, чтобы комната моя стала хоть немножко похожей на комнату Сакины-бегум. Там ведь больше не больничная палата. Раз уж мне предстоит провести здесь всю жизнь, так нужно, чтобы комната была покрасивее, правда?

– Я с вами согласна. – Первин раньше не понимала, что комната до такой степени может пропитаться болезнью. С другой стороны, подумала она, кому знать, как не мне. Вспомнился тошнотворный запах в комнатушке на верхнем этаже дома семьи Содавалла, в висках заломило. Первин стремительно сменила тему: – А вам здесь хорошо? Другие бегум с вами дружелюбны?

– Какая жена обрадуется, если в доме появилась новая, да еще и с моим прошлым? – тихо проговорила Мумтаз. – Сакина-бегум ревновала, хотя именно потому, что я появилась в доме, ей совсем не пришлось ухаживать за больным мужем! А Разия-бегум вообще старшая: она считает себя лучше нас обеих и мнит себя очень умной, потому что умеет писать письма.

Первин могла бы утешить Мумтаз и сказать, что со временем все наладится. Но, посмотрев на эту двадцатилетнюю девушку – с другими женами ее связывают такие хрупкие связи, а за душой у нее только какие-то три музыкальных инструмента, – она предпочла промолчать.

– Мумтаз-бегум, а вам будет легче, если вы станете жить в другом месте?

– В смысле… уйти отсюда? – Голос Мумтаз сорвался. – Хотя я жена?

– Вы останетесь уважаемой вдовой, но вы подумайте, какие перед вами открываются возможности, – мягко начала Первин. – На вторую часть своего махра вы можете купить домик или небольшое бунгало, плюс у вас будет наследство. Поселитесь в хорошем районе, можете открыть музыкальную школу на дому и…

– Прекратите интриговать!

Первин инстинктивно обернулась, отыскивая источник резкого мужского голоса, прервавшего ее речь.

Она никого не увидела, однако Мумтаз потрясенно уставилась на дом, до которого было каких-нибудь пять метров. Девочки на другом конце сада прекратили игру.

– Мукри-сагиб, вы там? – окрикнула Первин, глядя на толстую стену – теперь она сообразила, что стена эта пристроена к главному крылу. Окон в ней не было. Откуда же он подслушивает?

– Я попросил вас сделать от моего имени необходимую работу, а вы злоупотребили моим доверием и рассказываете вдовам всякую ложь. Вы дьявол!

– Напротив, моя задача – обеспечить их благополучие. – Первин слегка дрожала, шокированная тем, что он слышал ее слова.

– Говорить глупой женщине, чтобы она не подписывала бумаги, от которых зависит будущее этого дома, – не значит обеспечивать благополучие вдов. Я лишаю вас права представительства перед…

– Я прошу прощения, Мукри-сагиб. – Первин старалась произносить каждое слово как можно отчетливее. – Вы зря кричите. Давайте я пройду в главный дом и переговорю с вами.

Пытаясь унять дрожь, Первин вышла из сада к дверям зенаны, где увидела Амину и прижавшихся к ней девочек.

– Он на меня сердится, не на вас. Я должна с ним поговорить и дать понять, в чем состоят мои обязанности. – Первин надевала сандалии, пальцы слегка дрожали. Ужасно, что конфиденциальное интервью закончилось вот так.

– Я пыталась вам сказать, что он вернулся домой, – прерывающимся голосом произнесла Амина, – а вы не стали слушать.

– Я очень об этом жалею, – мрачно сказала Первин. – Где другие бегум? Он их расспрашивал?

По щеке Амины сползла слеза.

– Я не знаю. Я поступила, как вы сказали, – пошла слушать, как играют Насрин и Ширин. Вы пойдете домой?

– Не раньше, чем переговорю с ним и уверюсь в том, что у твоих мамы и тети не будет никаких неприятностей.

Первин вышла наружу, под въездную арку, – Арман стоял, привалившись к машине, и от безделья крутил в руках свою шоферскую кепку.

– Готовы ехать, мемсагиб? – Судя по бесстрастному выражению лица, он ничего не слышал.

– Зайду ненадолго на другую половину поговорить с мистером Мукри. Переставьте машину к главному входу. Я скоро.

Оказалось, что главная дверь закрыта. Первин постучала, открыл Зейд. Вид у него был такой же перепуганный, как и у младших девочек.

– Я пришла к Мукри-сагибу. – Первин не дала себе труда разуться, просто стояла у входа в вестибюль. Лучше не отходить от входной двери – она же не знает, сколь велик гнев распорядителя.

Зейд крадучись вышел, и в вестибюль тут же влетел мистер Мукри. Он был в европейском костюме – приехал из конторы. Действительно, он же вчера сказал, что будет там.

– Нам нужно уточнить некоторые вещи, Мукри-сагиб. Я считала, что провожу частную консультацию с бегум. Я готова обсудить…

– Какое бесстыдство! – Он сощурил глаза. – Я как действующий опекун дал вам конкретные указания, а вы ими пренебрегли. И какой глупый совет! Эти женщины не могут уехать из дома. Они не способны жить самостоятельно!

– Я вовсе не пытаюсь создавать проблемы. Моя обязанность – дать вдовам полное представление об их активах и о том, какую защиту им предлагает закон. – Первин говорила громко, догадавшись, что Разия и Сакина, возможно, ее слушают. – Не вам решать, как поступить с вакфом. Не вы им распоряжаетесь.

– Да как вы вообще смеете это говорить – «распоряжаться»! – В голосе Мукри звучало презрение. – Вы даже не аккредитованы в бомбейской адвокатуре. И не можете представительствовать в суде.

Первин поняла: он собрал о ней сведения, приготовился к битве. Это оскорбительное заявление должно дать бегум понять, что защитить их Первин не сможет. Выпрямившись во все сто шестьдесят сантиметров своего роста, Первин произнесла:

– Женщины по другую сторону джали вовсе не беспомощны. В их шести руках куда больше власти, чем у вас в двух. Я обдумываю целесообразность того, чтобы прекратить ваши отношения с семьей на том основании, что вы пытались манипулировать их активами.

Мукри шагнул в ее сторону.

– Увольнять тут могу только я. У меня есть доверенность, на основании которой я имею право решать все дела семьи. Немедленно покиньте этот дом и не возвращайтесь. Я позвоню вашему отцу и сообщу, что наши отношения с конторой Мистри прекращены. Готовьтесь, дома вам зададут порку!

– Порку? – Первин вызывающе глянула ему в глаза. – Мой отец – добрый человек, я не испытываю перед ним страха.

– Ах, вот как? – Он шагнул еще ближе, вскинул расправленную ладонь.

В этот жуткий миг Первин поняла, что сейчас он ее ударит. Он твердо решил доказать, что он сильнее ее слов, что может распоряжаться ею так же, как и другими. Бить будет снова и снова. Тело пронзила боль, и она внезапно перенеслась с Малабарского холма на разливочную фабрику за тысячу километров отсюда.

И столь же внезапно вернулась обратно. В дверях появился угрюмый дурван. Произнес громко:

– Сагиб, прошу прощения!

– Что тебе? – прорычал Мукри.

Дурван появился как раз вовремя. Воспользовавшись моментом, Первин выскользнула за дверь. Машина стояла под аркой, встревоженный Арман подал ей знак садиться.

– Мемсагиб, не в обычае у меня спрашивать про ваши дела, – проговорил Арман, когда они свернули за угол, миновали дом Элис и покатили вниз по склону холма. – Но какая была битва!

– Вот уж не думала, что он станет подслушивать! – Первин прижала руку к груди, в которой так и не унялась дрожь.

– Он был очень зол. Я слышала, как он кричит, зовет дурвана. Дурван сказал, этот человек сумасшедший. Он вас тронул? Ваш отец не простит меня за то, что я вас не защитил. – Голос Армана прервался.

Первин заколебалась, все еще не придя в себя. Болела спина, будто ее и правда несколько раз ударили. Неужели так? Она помнила, что мистер Мукри стоял перед нею. А что было дальше – улетучилось из памяти.

– Что он сделал, мемсагиб? – не отставал Арман, тревожно глядя в зеркало заднего вида.

– Сперва кричал, потом попытался меня сломать. Мужчинам случается запугивать женщин, а я, как ни прискорбно это признать, не выдержала и сбежала.

– Это не бегство, это самозащита!

– Я хотела пойти посмотреть, как там бегум, но не сделала этого. И теперь не узнаю, не вызвал ли он их на беседу, не заставил ли пересказать мои слова. – В горле встал ком. – Я не сдержала слова.

– Иногда клиенты сердятся на Мистри-сагиба. Обычно если он проигрывает в суде.

– По счастью, такое бывает нечасто. – Первин вздохнула, потому что мистер Мукри сказал правду: отец расстроится. Менее чем за два часа она превратила обычную частную консультацию с женщинами, в жизни своей не видевшими юриста, в бурный конфликт. Возможно, мистер Мукри действительно откажется от их услуг, и тогда доступа к бегум она больше не получит.

Когда они свернули с Малабарского холма на «Ожерелье Королевы», мысли Первин стали еще тягостнее. А что, если у Файсала Мукри действительно есть доверенность? Она видела документ, по которому он назначался управляющим, но не доверенность, дающую куда более широкие полномочия. Она что-то просмотрела? Что же она за поверенный, если не учла такой вещи? Первин потянулась к портфелю, рука нащупала пустоту.

– Да чтоб тебя! – воскликнула она.

– Что такое, Первин-сагиб?

– Я забыла портфель в доме.

– Тот, красивый, из Лондона? Он, наверное, кучу денег стоит.

– Важнее то, что внутри, – ответила Первин, скривившись от этого нового доказательства собственной несостоятельности. – Все документы. Придется вернуться.

Арман шумно втянул воздух сквозь зубы.

– Даже не знаю. Джентльмен такой сердитый! Может, безопаснее будет попросить вашего отца съездить за портфелем?

– Ждать нельзя: бумаги из портфеля могут украсть или уничтожить. А это станет катастрофой для моих клиентов. Развернитесь, Арман.

– Но, мемсагиб…

– Это приказ! – Голос у Первин охрип.

Арман ничего не ответил, только вздернул плечи: его явно очень задели резкие слова Первин.

Они успели проехать километра полтора вдоль моря. Арман замедлил скорость, пересек дорогу прямо перед автобусом – водитель задудел в клаксон. Арман развернулся на бугристом участке возле стройки и поехала назад к Малабарскому холму.

Первин посмотрела на часы. Они отъехали от дома двадцать минут назад, вернутся как минимум еще через двадцать. Машина поднималась по склону, мимо проплывали красивые особняки, обсаженные высокими деревьями, и с каждым поворотом дороги в Первин нарастал ужас. Еще хорошо, если она оставила портфель в саду зенаны. Но она же не знает, в безопасности женщины или нет. Решится она зайти, узнать, как они там?

У нее нет выбора. Визит затянется больше, чем на пять минут, но с ее стороны станет попустительством, если она не объяснит, что в ее силах освободить их от Файсала Мукри.

– Проедем мимо бунгало, – сказала Первин Арману, когда они приблизились к Си-Вью-роуд.

– Почему? – Арману явно было не по себе.

– Я не хочу просить у дурвана разрешения зайти. Войду пешком через вторые ворота, те, которые ведут в зенану. Мохсен не может охранять двое ворот одновременно, он всегда перед входом в главный дом.

– Но если вам нужно во вторые ворота, он заметит, как мы едем мимо на машине.

– Об этом я подумала. Вы высадите меня там, где ему уже не видно, а потом проедете мимо и отвлечете их – остановитесь у главного входа. А я войду через вторые ворота…

– Если они открыты!

– Да, верно. Если открыты, я войду, а когда закончу, пешком доберусь до того места, где вы меня высадите.

– Очень все сложно. А как же мне его отвлечь?

– Попытайтесь как можно больше узнать про Мукри. Уверена, Мохсену будет что сказать.

К ее удивлению, когда они проезжали мимо, Мохсена вообще не оказалось на месте. Первин из осторожности попросила Армана остановиться за поворотом. Он явно не обрадовался, но перечить хозяйке не посмел.

Вторые ворота оказались открыты, и Первин без труда проскользнула внутрь, хотя дурван, дежуривший у ворот дома напротив, и бросил на нее подозрительный взгляд. Первин постаралась войти непринужденно, будто уважаемый человек, хотя чувствовала себя совсем иначе.

Она попала на территорию, но не в сад зенаны, обнесенный высокой стеной. Придется проникать в сад, как и в прошлый раз, через арочную дверь в конце широкого вестибюля зенаны. Первин совсем легонько постучала в дверь зенаны. Никакого ответа, а окликать в окно, как в прошлый раз, она побоялась.

Неуверенно положила ладонь на ручку, та повернулась. Первин решила, что после ее отбытия в суете Фатима забыла запереть дверь.

Вестибюль пустовал, и Первин неслышно прошла в сад, держась ближе к дому, чтобы ее не увидели из окон. В саду было пусто. Рядом с ее местом в павильоне, где она слушала концерт девочек, портфеля не оказалось. Не было его и на ковре, где по-прежнему стояли музыкальные инструменты. Первин бросилась туда, где разговаривала с Мумтаз: портфеля нет и здесь.

Первин поняла, что не может вспомнить, в какой момент портфеля уже не было у нее в руке. Она была почти уверена в том, что вынесла его из комнаты Разии, но точно сказать не могла. Оставалась вероятность, что Мумтаз или Амина заметили портфель после ее ухода и забрали к себе.

У входа в зенану Первин заглянула в щель между занавесками. В комнате по-прежнему пусто. Она вошла, держа сандалии в руке, оглядела лестницу. И здесь никого, хотя сверху доносился приглушенный гул голосов. Женщины что-то обсуждают, ревет младенец. Наверное, Джум-Джум, младший братишка, которого она так и не увидела.

Первин поднялась наверх. Остановилась у первого поворота коридора, настраивая слух так, чтобы разбирать голоса.

Из комнаты Разии долетал гул разговора, но дверь была плотно закрыта – ничего не разобрать, разве что слышно, что говорят трое. Итак, все три вдовы здесь – значит, можно осмотреть другие комнаты, а потом уже спрашивать про портфель. Первин прошла мимо детской, где Джум-Джум постепенно утихомиривался, зато Ширин и Насрин щебетали все громче.

– А почему нам нельзя… – начала Ширин.

Первин услышала укоряющий ответ какой-то пожилой женщины:

– Вам там не место!

Дверь в покои Сакины была открыта. Внутри – тот же порядок, что и раньше, даже серебряный поднос успели унести. Первин заглянула под кровать и в ящики, отодвинула картину, проверила, что дверца сейфа закрыта. Портфель в этот сейф явно поместился бы по ширине, но вряд ли по глубине.

Находясь тайком в комнате Сакины, Первин чувствовала себя едва ли не воровкой. Она высунула голову за дверь, прислушалась, не слышно ли чего в коридоре. Прошло, наверное, минут пять после того, как она сюда вошла. Жаль, что она не знает, в какой комнате живет Мумтаз.

Первин посмотрела на бронзовую джали, через которую, по словам Сакины, обитательницы зенаны разговаривали с находившимися на главной половине. Если мистеру Мукри вздумается подслушивать, это единственное место: наверное, именно поэтому жены и выбрали для разговора удаленную спальню Разии, а не комнаты Сакины, которые ближе. Первин стала рассматривать узорчатый бронзовый порог, и тут на глаза ей попался мазок чего-то красного.

При виде красного сполоха ей вспомнилась кумкума[45], с помощью которой индуски и парсийки наносят красную точку на переносицу. Вот только этот красный мазок растекся по бронзовой ступеньке, другие потеки и капли виднелись и на полу. И это не толченая киноварь. Тревожась все сильнее, Первин вышла из дверного проема и, следя за тем, чтобы не прикасаться к красным каплям, приблизилась к перегородке. Присела на корточки и различила какую-то кучу под самой щелью для документов.

Понимая, что это неприлично, Первин все-таки подняла длинную широкую бронзовую накладку, закрывавшую щель. Последняя ее спокойная мысль была о том, что накладка примерно того же размера и веса, как и та, что прикрывала щель для писем на дверях фамильного особняка Элис в Лондоне.

А потом ее затошнило.

С противоположной стороны лежал ничком мистер Мукри, руки и ноги его были широко раскинуты, как будто он попытался убежать, но не смог. Из-под тела выглядывал краешек ее портфеля от Суэйна Эдени, из мягкой сыромятной кожи. Затылок и воротничок управляющего были в крови, кровь потоками стекала по черному пиджаку. Из шеи торчало что-то длинное, серебристое. Нож? Первин это не интересовало. Больше она смотреть не могла.

Первин зажала ладонью рот, шагнула назад. Если бы она не глянула в щель, то и не узнала бы, что Мукри мертв. А теперь уже поздно: она осведомлена об этой смерти, равно как и о свалившейся на нее новой ответственности.

1916

12. Разлив обещаний

Бомбей, август 1916 года

Ей казалось, что Сайрус умер и оставил ее скорбеть.

После их задушевного разговора в Бандре Первин не слышала от него ни слова. Она не выходила из семейного бунгало, и перед глазами у нее вставал один страшный сценарий за другим.

Наверное, Сайрус рассказал про нее родителям и получил решительный отказ. Содавалла так разгневались, что увезли его обратно в Калькутту. Принять это ей казалось легче, чем более очевидный вариант: Сайрус не сдержал обещания. Может, романтические заявления были просто уловкой, чтобы ею насладиться. Или он все обдумал и решил, что девушка, которую ему выбрали родители, чем-то лучше.

Дома она оставалась еще и по причине родительского гнева. В пятницу днем в клубе «Рипон» Джамшеджи очнулся от дремы, потому что услышал, как два адвоката сплетничают об истории с первой студенткой Государственной юридической школы: сама ушла, или ее выгнали.

Вечером Первин призвали в гостиную, к родителям. Она не решалась на них взглянуть, лишь пробормотала:

– Я собиралась объяснить, что произошло. Но не могла подобрать слова.

– И предпочла обман! Каждый день уезжала в город с учебниками, а сама уже не училась. Как ты проводила все эти часы, если не была на занятиях? Тратила деньги, ходила в кино, ела в ресторанах? – Джамшеджи был вне себя. – Так вот, теперь посиди-ка дома.

– Я ходила в библиотеку. – Голос у Первин дрожал. – Но не могла больше провести ни дня рядом со студентами и преподавателями в колледже.

– Тебе невыносимо в колледже? – Вид у отца стал озадаченный. – Но ты была лучшей студенткой!

– Меня все время пытались выжить – и чего только не вытворяли, чтобы мне было невыносимо находиться на занятиях, – ответила Первин.

– Это верно, – вмешалась Камелия. – Однокурсники над ней издевались. Про некоторые случаи она рассказывала. Но с этим можно было бы разобраться…

Первин была благодарна матери за эти слова, но не хотела создавать впечатление, что попусту очерняет своих однокурсников.

– Это не просто «случаи», и такое происходило каждый день. Они убили во мне желание изучать право. Прости меня, папа.

– Но… – Суровость на лице Джамшеджи сменилась смятением. – И что теперь? Кем ты хочешь стать?

– А почему мне обязательно становиться кем-то? Я не могу просто быть собой?

Сказать им правду она не могла: «Я хочу отсюда сбежать и выйти замуж за Сайруса». Не собиралась она ошарашивать их еще одним скандальным признанием, тем более ведь может оказаться, что любимый ее исчез без следа.

Однако через два дня все переменилось. Началось все в воскресенье вечером с телефонного звонка дедушки Мистри. Трубку сняла Первин и, услышав знакомый сиплый голос, сразу насторожилась. Дедушка обычно звонил на что-то пожаловаться: у него артрит, разносчик не доставил заказ, Мустафа опять в чем-то провинился.

– В Мистри-хаус пришли какие-то парсы из Калькутты, хотели видеть твоего отца. Я сказал, что его нет на месте, они оставили письмо. Что это еще за ерунда такая? – заворчал дедушка. – Эти гхельсаппы[46] сказали, что адвокат им не нужен.

Первин почувствовала, что волоски на запястьях встали дыбом.

– Бапава[47], а сколько их было?

– Муж, жена и взрослый сын. Мустафа их впустил. Сказал, что сын очень напористый. Я велел, чтобы такое не повторялось.

– Я рада, что он их впустил. Этот очень важные люди! – Первин ощутила счастливое облегчение, хотя и не могла понять, почему Содавалла пошли именно в Мистри-хаус. Она же назвала Сайрусу свой домашний адрес. Возможно, в семье решили, что прежде всего нужно выразить почтение деду. – Ты им сказал, чтобы они зашли сюда?

– Стану я отправлять чужаков к твоему отцу, чтобы они ему докучали! – сварливо заявил дедушка.

– Я сейчас приеду за письмом.

– Никуда ты не поедешь поздно вечером. Если хочешь, я письмо сам привезу. – Он помолчал. – Что Джон готовит на ужин?

– Карри из креветок. Приезжай, пожалуйста. Уверена, там на всех хватит! – У Первин возникли подозрения, что дедушка позвонил сказать про письмо только потому, что соскучился. Вот и хорошо. Он свое получит – возможно, и она свое тоже.

Первин встретила деда в вестибюле, попросила не отдавать отцу письмо до конца ужина. Она знала: голодные люди вспыльчивы, а когда отец с дедом насытятся и за едой выпьют несколько бокалов, то и отреагируют благожелательнее.

Сразу после десерта Первин пригласила всех перейти в гостиную. Она сказала:

– Бапава привез важное письмо. Я его не читала, но слышала, что речь там обо мне.

– Ну надо же! – обрадовалась Камелия. – Может, это из колледжа, еще есть надежда…

– Скорее у курицы зубы вырастут, – отрезал дедушка Мистри. – Это письмо от парсов из Калькутты.

Джамшеджи вскрыл конверт, вставил в глаз монокль. Дочитав, обвел взглядом родных, покачал головой.

– Очень странно. Они просят завтра встретиться с ними в отеле «Тадж-Махал-палас», чтобы обсудить возможный союз для Первин.

– С кем? – Растом, ерзавший на диване рядом с дедушкой Мистри, поднял глаза.

– Фамилия авторов письма – Содавалла, – пояснил Джамшеджи. – Довольно распространенная, но я их что-то не припоминаю.

– Я их знаю. – Первин в сильно урезанном виде рассказала о встречах с Сайрусом в Эльфинстоне и библиотеке Сэссуна, о том, что он был в их компании, ходившей в кино.

Камелия пристально взглянула на дочь.

– И это все? До меня дошли слухи, что тебя видели на станции Бандра с молодым человеком. Я сказала: такого не может быть, ты не гуляешь с мужчинами.

– Это было в тот день, когда он сделал мне предложение, – смущенно подтвердила Первин. – Он не мог объясняться при посторонних.

– Похоже, этот юноша невысокого пошиба! – Джамшеджи сжал губы, будто откусив кусок несвежей папайи.

– Вряд ли он такой уж безнравственный, если ищет невесту! – возразила Первин. Она как раз и опасалась поспешного неодобрения отца.

– Сперва я должен жениться – а это только через два года, верно? – Растом посмотрел на родителей, ожидая подтверждения своих слов.

– Старшему в семье положено вступать в брак первым, – подтвердил Джамшеджи, неотрывно глядя на Первин из-под нахмуренных бровей. – А с твоей женитьбой мы спешить не станем. Прежде чем мы найдем тебе невесту, ты должен занять в компании более высокую должность.

Дедушка Мистри откашлялся и добавил:

– Если младшую сестру выдают раньше старшего брата, все решат, что это по беременности. И тогда нашей репутации конец.

– Мы не такие. – Первин старалась, чтобы голос звучал ровно. – И что мне теперь с собой делать, если я больше не студентка? Мне только и остается, что выйти замуж.

– Кто яму роет, тот в нее и упадет, – мрачно заявил дедушка Мистри, а Растом фыркнул.

Камелия нервно стиснула ладони с наманикюренными ногтями.

– Ты всегда была такой славной послушной девочкой. Ценила то, что тебе дают, в отличие от многих других. Как ты могла так с нами поступить?

– Я вам ничего не делала! Его родители попросили о встрече. Пожалуйста, не отказывайтесь, окажите им хоть это уважение! – взмолилась Первин. – Неужели не лучше, если мы поженимся так, как принято в нашей общине?

– А какая альтернатива? Побег? – вскинулся Растом. – Если ты нас так опозоришь, я никогда не найду себе невесту!

– Я не хочу тебе вредить. – Первин понимала, что брат по-своему прав. – Но все должны знать: если меня принудят, я готова на все. И Сайрус тоже.

– Посмотрим, как тебе понравится жить на улице! – проскрипел дедушка Мистри. – Вот тогда и расскажешь нам, каково остаться без приданого.

Тут поспешно вмешалась Камелия:

– До такой жестокости мы никогда не опустимся. Мы только потому и поддерживали тебя в твоем желании учиться, что очень тебя любим – потому и хотим, чтобы ты пожила с нами еще несколько лет, а не выходила замуж такой молодой.

Нежные слова матери поколебали решимость Первин. Не хотелось ей жить пусть и замужем, но в разлуке с родней. Слегка поперхнувшись, она сказала:

– Вы все для меня сделали. Я вас тоже очень люблю.

Джамшеджи пристально посмотрел на дочь.

– Нужно съездить в отель и повидаться с этими Содавалла. Это не значит, что я даю свое согласие. Но и шанса их не лишаю.

– Тогда занимайся этим сам. Я не поеду. – Дедушка Мистри неодобрительно сложил руки на груди.

Это было печально, но хотя бы отец на ее стороне. Первин посмотрела на Джамшеджи с благодарностью.

– Я всего лишь прошу о короткой встрече. Спасибо, папа.

В «Тадж» они поехали в середине следующего дня. Пока они шагали по величественному лобби, Джамшеджи говорил вполголоса:

– Семья – такой же важный фактор, как и сам молодой человек. А я ничего не успел проверить. Просто позор.

– А что бы ты сделал? Нанял одного из своих детективов? – Первин фыркнула. Она была невысокого мнения о пронырливых сыщиках, услугами которых отец пользовался, чтобы выявить измену или другое мелкое преступление.

– Безусловно. Я знаю лишь то, что твоя мать выяснила у своих подруг: миссис Содавалла – троюродная сестра Хоми Вачи. Но Вача их почти не знают.

– Эстер нравится Сайрус.

– Хороша рекомендация, при том что ты терпеть не можешь Эстер Вачу, – проворчал Джамшеджи.

– Папа, ну не будь ты юристом. Обещай, что не станешь их допрашивать! – Зубы у Первин были стиснуты, но она не забывала улыбаться знакомым в лобби. Мистри знали многих из тех, кто работал в «Тадже» или часто здесь бывал. Дедушка Мистри когда-то даже приятельствовал с основателем отеля, мистером Джамсетжи Татой, одним из столпов общины парсов.

– Ладно, прекратите, – остановила их Камелия. – Давайте искать тех, к кому пришли.

Метрдотель провел их по общему обеденному залу, мимо целого моря столов под белоснежными скатертями, в самый угол.

– Очень рады вас видеть! – провозгласил Сайрус, невероятно красивый в белом костюме с воротником-стойкой. Он поднялся навстречу гостям и пробормотал: – Мистер и миссис Мистри, позвольте представить вам моих родителей.

У мистера Бахрама Фрамджи Содавалла были те же изысканные черты, что и у сына, но с возрастом он раздобрел, лицо поплыло. Из-под черной феты выглядывали седые волосы. Бехнуш Содавалла тоже была седой, но круглое лицо ее выглядело моложавым. Сари матери Сайруса говорило о достатке: из шелка-гара, с пышным шитьем. Сари у Бехнуш оказалось роскошнее, чем у Первин – из синего шелкового атласа с вышитой гладью каймой, – и тем более роскошнее намеренно скромного сари Камелии – из желтого шифона, расшитого золотой нитью.

Приветствия произнесли на формальном гуджарати. Родители Сайруса, как и он, говорили с легким акцентом. Первин находила его очаровательным, она даже подумала, что, может, и у нее выговор изменится, если ей повезет выйти замуж и переехать в Бенгалию.

– Садитесь, пожалуйста, – радушно пригласил Бахрам. – Я уже заказал виски – надеюсь, что вы не против.

– Мне маленькую порцию со льдом, – ответил, кивнув, Джамшеджи. Стоявший рядом официант тут же приблизился и налил ему из хрустального графина, а уж потом – Бахраму и Сайрусу.

– Мы с дочерью предпочитаем чай, – благовоспитанно произнесла Камелия, от чего Первин внутренне скривилась. – Дарджилинг; молоко и сахар отдельно.

Так, на английский манер, принято было подавать чай в «Тадже», дома же они его пили иначе. Видимо, Камелия не хотела, чтобы они с Первин чувствовали себя по-домашнему.

– Я обычно не пью, но муж убедил меня выпить немного виски со льдом. Я вся на нервах! – Миссис Содавалла хихикнула, неожиданно по-девичьи.

– Я тоже очень нервничаю! – не сдержалась Первин. – Но я страшно рада, что вы не отказали Сайрусу и согласились со мной познакомиться.

– Насколько я понимаю, познакомила их моя племянница Эстер, – бодрым голосом произнес Бахрам. – Я приношу извинения за нашу назойливость. Сайрус сказал, что вы пока не ищете дочери жениха.

– Да, поскольку она студентка, – подтвердила Камелия, отказываясь что-либо еще брать у разносчика, стоявшего рядом с серебряными вазочками, полными орехов и печенья.

– Была студенткой, – поправила Первин. – Я больше не учусь в Государственной юридической школе.

– Сайрус нам об этом сказал. Однако он не знает вашего точного возраста. Представляете себе? – Миссис Содавалла беспечно рассмеялась, внимательно рассматривая лицо, грудь Первин, да и все, что было видно над столом. Первин это не понравилось, хотя она и знала: женщина, собирающаяся взять ее в невестки, не станет поступать иначе.

– Мне девятнадцать. – Первин догадалась, что об этом Сайрус родителям не сказал, потому что тогда они, возможно, не согласились бы на встречу.

– В вашем возрасте у меня уже было двое сыновей. Наш старший, Нивед, женат и живет в Бихаре. Дома остался только Сайрус. И в доме слишком тихо! – Миссис Содавалла бросила на Джамшеджи и Камелию вопросительный взгляд. – Мы посетили ваш фамильный дом в Форте. Почему вы там не живете?

– В Мистри-хаусе я принимаю клиентов, – пояснил Джамшеджи, позволив миссис Содавалла снова наполнить его бокал на четыре сантиметра. – Жена предпочла перебраться в пригород, там воздух чище и не такая суета. Я быстро понял, что и мне нравится покой.

– Да, но старые городские районы хранят память о стольких людях и событиях – это прямо ощущается в кирпиче и камне! – Первин не хотела, чтобы Содавалла подумали, будто она не желает жить в старом городском районе, в каком живут они.

– Что скажете про ленч? – поинтересовался мистер Содавалла, обводя взглядом стол. – Разделим трапезу? Я приглашаю.

– Не уверен, что на это есть время, – ответил Джамшеджи.

– Мы, конечно, за последние несколько недель ели здесь уже не раз, – объяснил Бахрам Содавалла, как будто напоминая остальным, что они встречались со множеством потенциальных невест. – Мне очень нравятся телячьи эскалопы.

– Первин просто красотка, правда? – произнесла миссис Содавалла, с приязненной улыбкой глядя на Первин. – Такие густые темные волосы. Наверное, сразу две служанки помогают ей их расчесывать по утрам и вечерам.

– Я сама расчесываю волосы. – Первин вспыхнула. Ей не понравилось, что ее назвали красоткой, но по крайней мере это означало, что осмотр дал положительные результаты.

– Сайрус, расскажите нам о себе. – Голос Джамшеджи звучал несколько натянуто. – Я ничего не знаю, кроме того, что ваша семья занимается розливом напитков.

– «Эмпайр-сода лимитед», фирма, основанная нашим дедом, – третья по величине в Бенгалии и самая большая в Бихаре, где ею сейчас заправляет мой брат. Мы только что приобрели завод в Ховре, за рекой, напротив нашего дома. Мне не придется часто отлучаться из города, поэтому я смогу показать Первин Калькутту. Вам доводилось там бывать, сэр? – с искренним любопытством спросил Сайрус.

Джамшеджи с деланым равнодушием пожал плечами. Он разыгрывал неприступного человека.

– Самый большой и самый лучший город в Индии, – вставил Бахрам. – Чтобы увидеть Калькутту, люди приезжают со всех концов света.

– И чтобы учиться, – добавила Первин, в основном ради родителей. – Это ведь правда, мистер Содавалла, что в Калькутте есть несколько женских университетов?

– Правда. А еще у нас много женских кружков, которые занимаются самыми разными добрыми делами, – сказала миссис Содавалла, бросив многозначительный взгляд на Камелию. – Молиться мы ходим в агьяри[48] совсем рядом с домом. Какое религиозное воспитание получила ваша дочь, миссис Мистри?

Прежде чем ответить, Камелия пригубила чашку с чаем.

– Навджот[49] Первин провели в агьяри Сет-Банаджи-Лимджи. Предки моего мужа ходили туда молиться с восемнадцатого века.

– А насколько часто она посещает храм после навджота? – осведомилась миссис Содавалла.

Первин переглянулась с Сайрусом – тот искательно смотрел ей в лицо. Она не подготовилась к таким вопросам.

Мать ее ответила:

– Мы ходим в агьяри по праздникам, на семейные и дружеские церемонии. А в повседневной жизни отдаем дань нашей религии своими делами.

– Мой дед состоит в совете попечителей агьяри, – добавила Первин, жалея, что дед отказался пойти с ними. Ему явно было бы уютнее со старомодными Содавалла, чем ее родителям.

– Я же вам сказал: она идеальна во всем! – объявил Сайрус и улыбнулся Первин.

Миссис Содавалла кивнула.

– Это хорошо. Мой покойный отец был священником.

Мистер Содавалла осушил бокал с виски и жестом приказал официанту налить еще.

– Мы оказываем нашему агьяри серьезную поддержку, потому что в Бенгалии парсов мало. На данный момент вряд ли нас наберется пять тысяч. Этого недостаточно, чтобы строить собственные кварталы, школы и все такое, – не так, как у вас.

– Возможно, рано или поздно все это появится. Сейчас женский комитет агьяри собирает средства на начальную школу, но, чтобы она открылась, нужно, чтобы в районе было больше детей-парсов. – Бехнуш оценивающе посмотрела на Камелию. – Вача говорят, что вы имеете большой опыт благотворительной деятельности, миссис Мистри. Вы открыли шесть школ и две больницы, верно?

– Не сама, – уточнила Камелия, однако по выражению лица Первин поняла: матери льстит, что работу ее оценили по достоинству. – Население Бомбея растет, бедные люди приезжают со всей округи, мы должны как-то на это реагировать.

– Безусловно, обязанность общины – открывать в таких случаях свои кошельки. И при этом на шее у нас сидят англичане, а по-настоящему большие деньги – у них! – заявил мистер Содавалла.

– Это верно. Но им, к сожалению, неведомы заветы парсов: добрые мысли, добрые слова, добрые дела, – произнесла Первин.

– Ваша дочь говорит прямо по книге! – Мать Сайруса радостно рассмеялась и, потянувшись через стол, погладила Первин по руке. Ее ладонь оказалась теплой и напомнила прикосновение Сайруса, которому Первин изо всех сил старалась не улыбаться.

– Да, миссис Содавалла, она любит учиться, – подтвердила Камелия. – Собственно говоря, нас очень заботит, что ей нужно бы получить дальнейшее, более обширное образование – Первин пока еще не сформировалась.

– У женщины вся жизнь на то, чтобы читать. Целую неделю каждый месяц! – заметила миссис Содавалла.

Первин не совсем поняла, что она имеет в виду, однако улыбнулась и кивнула.

– Как по мне, это очень здорово.

– Если нам позволят взять Первин в жены, клянусь своей жизнью, что она будет счастлива, – вмешался Сайрус. – Я понимаю, что мы поступили неуважительно, когда сами предложили себя в супруги. Но когда два человека идеально подходят друг другу, встречаются по случаю и понимают это – потом им уже не утаить правды.

Первин тихим голосом произнесла еще одну религиозную фразу:

– Истина есть лучшее из всего лучшего.

– Так некогда сказал наш пророк! – восторженно откликнулся мистер Содавалла. – Послушайте, я с полной откровенностью говорю, что мы с миссис Содавалла еще не видели никого под стать вашей дочери.

После этого заявления Первин показалось, что она растекается в теплую лужицу счастья. Родители Сайруса готовы назвать ее его невестой. А что ее родители?

Она посмотрела на них. Лицо Камелии смягчилось, а вот Джамшеджи выглядел так же, как в тех случаях, когда приходил домой, проиграв дело. Первин под скатертью нащупала ладонь отца. Крепко ее пожала. Этим пожатием она говорила то, чего не могла сказать вслух. Да. Я этого хочу.

Джамшеджи оставил свою ладонь в ладони дочери.

– Прежде чем отправиться сюда сегодня, я решил для себя, что встреча эта не является хастегари[50].

– Ну разумеется! – подтвердил мистер Содавалла, на миг продемонстрировав свой крутой нрав. – Мы же на тот момент еще не видели девушку. Мы должны были составить мнение.

– Наши дети выбрали друг друга без нашего участия, – хмуро произнес Джамшеджи. – Они проигнорировали тот факт, что брак – это важнейший контракт в жизни человека. Заключать такой союз, не располагая подробными сведениями, недопустимо. Мы с женой считаем необходимым как можно ближе познакомиться с женихом и его семьей.

Первин выдернула руку из руки отца. Да, за столом идет любезная беседа, но она отчетливо видит, что отец не намерен давать свое согласие. Он уже не раз поступал так при ней в суде: высказывал аргументы, заставлял с ними соглашаться – и в результате все принимали разумность его позиции.

– Я понимаю, каковы ваши ожидания, – сказал Бахрам Содавалла: он откинулся на спинку стула с явственным облегчением. – Мы начали с того, что стали искать невесту в своем городе. Но, как я уже сказал, в калькуттской общине парсов меньше пяти тысяч человек. Там не оказалось никого, кто подошел бы Сайрусу. Именно поэтому я очень рад, что двоюродная сестра познакомила его с девушкой из хорошей семьи.

Похоже, ее будущий свекор решил действовать одновременно и лаской, и таской. Первин это одобрила – а кроме того, не могла молчать при виде его унижения и отцовской жесткости. Подавшись вперед, она произнесла:

– Мистер и миссис Содавалла, я очень рада, что вы решили устроить эту встречу. Мне хочется одного: чтобы мои родители поняли, что я никогда не найду жениха лучше вашего сына.

– Ш‑ш, Первин! – одернула ее Камелия, вспыхнув. – Ничего еще не решено.

Глядя на Джамшеджи в упор, мистер Содавалла сухо выговорил:

– Возможно, вы думаете, что от женитьбы сына мы ждем финансовой выгоды. Нет, мы не нуждаемся ни в каких дарах или обещаниях.

Джамшеджи кивнул, пригубил виски. Что это означает? Он готов слушать? Содавалла очень щедры на предложения – только бы ее семья согласилась.

– Видимо, они полюбили друг друга с первого взгляда, – целомудренно улыбнувшись, предположила Бехнуш Содавалла. – Любовь до брака – вещь не слишком уместная. Но кто мы такие, чтобы мешать двум детям-парсам из хороших семей создать крепкий союз?

– Я хотел бы выслушать мнение жены, – сказал Джамшеджи и, повернув голову, посмотрел Камелии в лицо.

Он всегда спрашивал ее точку зрения по поводу важных семейных и хозяйственных дел. Первин затаила дыхание.

– Первин несколько порывиста, но при этом умна. – Камелия посмотрела в свою тарелку, блестящую, нетронутую. – Я ценю, что она спросила наше мнение и что ваш сын поговорил с вами. На дворе новый век, некоторые молодые индийцы и вовсе вступают в брак за пределами своей религиозной общины. Эти двое хотя бы хранят верность вере предков.

Первин выдохнула, бросив на мать благодарный взгляд.

После долгой паузы Джамшеджи сказал:

– Да, хорошо, что дети попросили нашего благословения. А значит, если Камелия не станет возражать, я дам свое согласие на длительную помолвку, по ходу которой стороны успеют лучше узнать друг друга.

– Отец! Спасибо тебе! – Первин повернулась, чтобы обнять его, и в стремительном движении перевернула свою чашку, стоявшую между ними. Камелия поставила чашку обратно на блюдечко и позволила дочери себя расцеловать.

– Я считаю, что девяти месяцев или года встреч под присмотром будет достаточно, – сказал Джамшеджи, слегка улыбнувшись. – А Первин за это время разберется с учебой в университете.

Первин радостно кивнула. Такой же график она предложила Сайрусу, когда он сделал ей предложение в Бандре. Он казался разумным. У них не только будет время познакомиться поближе, они еще и успеют спланировать потрясающий медовый месяц.

Сайрус склонил голову – а когда поднял, в глазах его стояли слезы.

– Сэр, я в восторге от того, что вы дали свое согласие. Хотя мы провели вместе не так много времени, я всей душой люблю вашу дочь. Но с вашим предложением касательно помолвки есть одна проблема.

– Вот как? – Джамшеджи со стуком поставил бокал на стол.

Первин уставилась на Сайруса, не понимая, в чем дело.

Сокрушенно глянув на Первин, Сайрус сказал:

– Между Бомбеем и Калькуттой полторы тысячи километров. Я не смогу часто ездить туда-сюда. Простите ли вы меня?

– Разумеется, – тут же ответила Первин. – Помолвка длится несколько месяцев, а брак – всю жизнь! Мы сделаем все, что необходимо, только бы свадьба состоялась.

– Первин, ты запрягаешь телегу впереди лошади, – упрекнул ее Джамшеджи. – Если брак на всю жизнь, что мешает отложить его начало на момент, который устраивает обе стороны?

– Прошу меня простить, сэр, но мой сын прав, – вмешался мистер Содавалла без тени извинения в голосе. – Мы увеличиваем производство перед зимними праздниками, для нас это самый горячий сезон продажи бутилированного алкоголя. С октября по март у нас нет времени справлять свадьбу, а потом погода делается очень тяжелой, да и нам приходится задействовать все мощности для розлива содовой.

– Вы хотите сказать, что для вас моя дочь – очередная бутылка на конвейере? – вскинулся Джамшеджи.

Бахрам Содавалла захихикал:

– Ха-ха, ну вы и пошутили!

Миссис Содавалла повернулась к мужу:

– Поскольку у нас такая радость – мы нашли невесту, мы же можем остаться в Бомбее еще на несколько дней? У детей будет возможность встречаться под присмотром.

Камелия произнесла негромко:

– Я согласна.

– А у меня есть еще одна мысль. – Бехнуш переводила взгляд с мужа на Мистри. – Если мы будем справлять свадьбу под конец года, справим ее в Калькутте. Чтобы нам не удаляться особо от разливочной фабрики.

– Ну, не знаю, – тут же возразила Камелия.

Мысли Первин неслись вскачь. Ей страшно хотелось поскорее выйти за Сайруса, но не устраивать свадьбу в Бомбее – это ужасно. С детства она помнила десятки свадеб у родственников: трудно сказать, смогут ли все эти люди приехать в Калькутту. И очень будет странно, если свадьба пройдет не в бальной зале отеля «Тадж-Махал-палас» – дедушка очень на это надеялся, памятуя свои особые отношения с основателем отеля.

– Оплачивать свадьбу будем мы. И она должна состояться здесь, в «Тадж-Махале», – непреклонно объявил Джамшеджи.

– Но папа! – Первин не смогла себя заставить договорить: «Если ты будешь упираться, я могу потерять Сайруса».

– Отель великолепный, но в Калькутте есть места не хуже, – высказала свое мнение миссис Содавалла.

Первин подумала: а знает ли миссис Содавалла, что они сидят в самом дорогом отеле Бомбея? Впрочем, для нее дело было не в любимом отеле, а в Сайрусе. Первин пробормотала:

– Я не против выйти замуж в Калькутте. Для меня важна не свадьба, а муж и семья.

– Если будут проблемы с бронью, позвольте нам помочь, – сказала миссис Содавалла, поглаживая Первин по руке. – В Калькутте парсов невеликое количество, а значит, агьяри нам предоставят в любой момент.

В ответ на теплую улыбку миссис Содавалла Первин засветилась изнутри – поняв, что ее ждут в этой семье.

– Закажем ленч, мистер Мистри? – с нетерпением спросил мистер Содавалла.

– Ну хорошо. – По тону Джамшеджи Первин поняла, что он смирился с неизбежным. – И давайте не будем с ним торопиться. Нужно время, чтобы все это переварить.

Сделав заказ, Первин извинилась и выскользнула в женский гардероб.

Сайрус нагнал ее в мраморном коридоре. Глядя в глаза, произнес:

– Как же я тебя люблю и как тобой восхищаюсь. Ты великолепно себя вела, я и помыслить не мог, что ты заставишь их пойти на компромисс.

– Я очень боялась тебя потерять, – призналась Первин, – вот ко мне и пришли нужные слова.

Разумеется, они не могли поцеловаться или взяться за руки – этим они опозорили бы родителей. Но никто не помешал им несколько минут смотреть друг другу в глаза, давая взглядами обещания, которые не выскажешь словом.

13. Рис и розы

Калькутта, сентябрь 1916 года

Разделяла их лишь полоска ткани.

Первин скованно сидела на бархатном стульчике по одну сторону чистейшего льняного полотна, которое держали Растом и брат Сайруса Нивед. Следуя традиции, глаза она опустила в пол. На коленях у нее лежал букет роз – подарок Бехнуш Содавалла, символ плодородия и любви. Розовый аромат поднимался вверх, сливаясь с наполнявшим воздух густым запахом ладана. У Первин слегка кружилась голова: она знала, что через несколько минут станет замужней женщиной.

Сайрус сидел по другую сторону полотна, ей слышно было его дыхание. Вспоминалось, насколько близко друг от друга они были в Лэндс-Энде. И вот они здесь, в окружении родных – и мечта, еще месяц назад выглядевшая несбыточной, претворяется в жизнь.

Сайрус показался ей воплощением грации и силы, когда вошел в свадебную залу в своем дагли[51] – белом костюме с высоким воротником, какие надевают на религиозные церемонии. Жесткая пагри[52] на голове прибавляла ему роста; лицо было выбрито с особой тщательностью.

Первин выглядела не менее нарядно. После утреннего ритуального омовения Камелия час с лишним надевала на дочь свадебное сари. Девять метров кружева из Шантильи, которое выглядело особенно изумительно, потому что цветы в узоре были расшиты мелким жемчугом. Запястья не гнулись, схваченные браслетами – массивными золотыми, принадлежавшими их семье, и из слоновой кости с рубинами от Содавалла: они прекрасно сочетались с бриллиантом и рубином в кольце, подаренном ей на помолвку. Шею охватывало тяжелое ожерелье из рубинов в золоте – раньше оно принадлежало ее матери – и полагающаяся невесте гирлянда из белых и красных роз.

Первин все рассматривала букет на коленях, удерживаясь от искушения прижать цветы к лицу и всей грудью вдохнуть их запах. Ладони она раскрыла и положила на колени, как велел священник. Так он сможет насыпать ей в левую ладонь рисовые зернышки – а потом она разбросает этот рис по ходу ритуала.

Несколько священников выпевали молитвы, а потом один из них запустил руку под полотно и вложил ее ладонь в ладонь Сайруса. Пожатие скрепило их узы. Первин подумала, какой ужас это прикосновение должно вызывать у молодых людей, друг с другом не знакомых. Рука Сайруса была надежной, привычной; Первин ее пожала.

Молитвы все звучали, а старший священник семь раз обернул мягкой бечевкой их сомкнутые ладони, как символ семиединства Бога и шести его архангелов. Два его помощника удерживали полотно на месте, пока старший обвязывал той же бечевкой их стулья. То был символ их союза: два человека повязаны узами брака. Первин много раз видела, как совершается брачный обряд, но было особое диво в том, чтобы стать частью традиции, которой много тысяч лет.

И вот седьмой круг завершился. Внезапно торжественную тишину разорвало множество женских голосов – они призывали Сайруса или Первин бросить рис первым.

Несколько зернышек риса упали ей на голову еще до того, как она успела поднять левую руку. Взрыв смеха и аплодисментов – и полотно отпустили. Первин увидела лукавую улыбку Сайруса. Он первым бросил свой рис – значит, он будет главой семьи, так гласит поговорка. Первин знала, что свекор со свекровью останутся довольны, а для них двоих это не имеет никакого значения – их теперь связывают совершенно особые, их собственные узы.

Когда шум улегся, стулья переставили – теперь жених с невестой сидели рядом, а не напротив; за спинами у них стояли родные.

– И да дарует вам Ахурамазда сыновей и внуков, достаточно средств, чтобы себя обеспечить, задушевные отношения, физическую силу, долгую жизнь и сто пятьдесят лет бытия, – пропел священник.

Первин подумала, что ей хватит и половины этого срока, только бы Сайрус был рядом.

Она так и не согнала с лица улыбки, пока шла мимо шеренги гостей, хотя свадебный фотограф и умолял ее сохранять подобающую серьезность. Но Первин не в силах была не радоваться тому, что невозможное все-таки свершилось. Она стала другой женщиной: она больше не Первин Джамшеджи Мистри, теперь она Первин Сайрус Содавалла, чему доказательством – золотое кольцо у нее на пальце.

Помимо ближайших родственников и еще десятерых представителей их семьи, только сорок гостей приехали из далекого Бомбея, чтобы поприсутствовать на ее свадьбе. Особенно тягостным было отсутствие дедушки Мистри. У него обнаружили нарушения сердечного ритма, и врач запретил совершать столь дальнее путешествие. А кроме того, Первин помнила, как дедушка вел себя по ходу формального хастегари через несколько дней после разговора в «Тадже». Он почти все время молчал, а после церемонии сказал Первин, что она поступила неправильно, самостоятельно выбрав себе жениха, ведь родителям виднее.

Замечание его ничего не меняло, поскольку родители дали свое согласие. Пытаясь хоть как-то сблизить дедушку с Сайрусом, Первин сказала своему пожилому родственнику, что жених ее – прирожденный бизнесмен, который, как и сам дедушка, не боится высказывать собственное мнение. Но патриарх лишь посмотрел вдаль, как будто хотел, чтобы внучка поскорее уехала.

Первин выбросила это неприятное воспоминание из головы, потому что метрдотель знаком пригласил их с Сайрусом к головному столу, уже накрытому для свадебного пира.

Содавалла пригласили 220 гостей, и, похоже, все они ели с большим удовольствием. В меню были включены обязательные для парсийской свадьбы блюда, в установленной последовательности: рыба на пару, жареная курица, яичное карри, карри из ягненка, хрустящий саго, маринованная морковь с изюмом и баранье пулао со сложными специями. На десерт – кулфи[53] и сливочный крем лаган-ну, но Первин так наелась, что смогла проглотить лишь по несколько ложек каждого из нежных сладких лакомств.

– Хорошо, что свадьба небольшая, правда? – прошептал Сайрус Первин на ухо, когда она сдалась, поняв, что все не доест. – Я так рад, что она дома, а не в Бомбее.

– Не такая уж небольшая. Я и половины гостей не запомню.

– А я думал, у тебя отменная память! – поддразнил ее Сайрус. – Ты с самой помолвки цитируешь нашего пророка.

Первин бросила на него лукавый взгляд.

– Как еще завоевать сердца твоих родителей?

Сайрус пробормотал:

– Свадьба прошла без сучка без задоринки, вот только бечевка порвалась. Представляешь, мама чуть не выругалась вслух!

– Ты о чем? – Первин вытянула шею и посмотрела на старших Содавалла, которые с аппетитом поглощали всевозможные лакомства, сидя за одним с ними столом.

– Священник очень долго обвязывал наши стулья, – пояснил Сайрус. – Думаю, потому что бечевка порвалась. Пришлось им сгрудиться и связать ее, пока гости не заметили.

Первин облегченно повела плечами: ерунда, ничего серьезного.

– На свадьбах случаются всякие курьезы. Из них потом получаются отличные истории.

Сайрус заговорил еще тише:

– Но эта бечевка связывает нас с тобой в этой жизни и в вечности. А мама моя суеверна.

– Она развлекается не меньше, чем мы, – заметила Первин, бросив еще один взгляд на Бехнуш, которая оживленно болтала с какой-то родственницей.

– Мама страшно рада, – прошептал Сайрус ей в ухо. – Она столько лет тосковала по моей сестре – а теперь у нее появилась новая дочь!

Не так-то просто занять место другого человека. Первин знала, что ей непросто будет называть Бехнуш «мамой». А ее маме будет непросто отказаться от привычки следить за жизнью своей дочери.

За несколько дней до свадьбы всех Мистри пригласили в просторное старое бунгало Содавалла. Показали комнаты на первом этаже и крыло, где будут жить Сайрус и Первин, – Камелию несколько смутили крошащаяся штукатурка, плесень, запах сырости. Джамшеджи тут же перешел к делу и предложил оплатить ремонт комнат новобрачных.

– Бенгальские маляры не из лучших. Их мечта – творить шедевры на мольберте, но не в домах, – с усмешкой объяснила Бехнуш. – Да и поди приведи ванные комнаты в порядок, когда снаружи все канализационные трубы забиты!

– Тик и золото, братцы, времени не боятся, – повторила Первин одно из любимых дедушкиных присловий – чтобы показать, что мелкие бытовые невзгоды ее не пугают. Бехнуш одарила ее улыбкой обожания, подтвердив, что Первин поступила правильно.

Первин заставила себя вернуться в настоящее. Она сидит за главным столом на своей собственной свадьбе, рядом с самым красивым и чутким мужчиной на свете. Пока с ней рядом Сайрус, все остальное не имеет значения.

Вскоре после часу ночи две машины проехали короткое расстояние от отеля «Грейт Истерн» до Саклат-плейс. Первин ехала со всеми Содавалла в семейном «Бьюике»: черный навощенный корпус сиял, на нем колыхались жасминовые гирлянды. Родители Первин и Растом ехали следом на машине поменьше, за рулем сидел один из шоферов отеля.

Высокие окна бунгало Содавалла были освещены, из дома тут же высыпали слуги – выразить свое почтение и предложить чаю с имбирем и лемонграссом и поднос с кумкумой, чтобы Бехнуш могла совершить последний положенный ритуал введения Первин в дом.

Первин затаила дыхание, когда свекровь погрузила палец в кумкуму и дотронулась до ее лба. Бехнуш произнесла длинную молитву по-авестийски, добавив в конце:

– Да укажет Ахурамазда тебе верный путь, ты же исполняй свои обязанности, как подобает хорошей дочери.

Бехнуш уже умастила Первин кумкумой перед самой свадьбой, но на сей раз прикосновения свекрови были иными. Они будто бы опаляли. Священники связали Первин и Сайруса религиозными узами, теперь же на них накладывались формальные узы. Для свекрови и всех членов общины Первин стала бхабхи[54] – женой одного из братьев.

Первин увидела, что родители ее стоят прямо за спиной у Бехнуш. Джамшеджи обвил рукой талию жены, как будто без него она бы не удержалась на ногах, однако не ее, а его глаза блестели от слез. «Не плачь, – подумала Первин, просительно глядя на отца. – Заплачешь ты – заплачу и я».

– Готово! – провозгласила Бехнуш, отрывая палец и вытирая его о полотенце, которое ей подала девочка-служанка. – Полагаю, Первин страшно устала. Бедняжка, столько сытной еды, столько людей. Теперь ты дома, отдохни.

Сайрус бросил на Первин быстрый взгляд и сказал:

– Да, у нее прямо глаза закрываются. Пусть Гита отведет ее наверх и поможет распаковать вещи.

Первин хотела бы остаться внизу с Сайрусом, который с готовностью принял предложение отца выпить перед сном бокал виски. Но Содавалла не сочли это уместным, так кто она такая, чтобы перечить им сразу же по приезде? А кроме того, ее родители собирались уходить – было уже совсем поздно, а до поезда домой им оставалось всего семь часов.

– Пиши обязательно. Я уже начала первое письмо. – Голос Камелии прервался, и она на прощание раскрыла дочери объятия.

Первин расцеловала маму в обе щеки.

– Буду писать каждый день. Показывай папе мои письма, если у него будет время их читать.

Джамшеджи пробормотал:

– Ни один юридический документ не сравнится по важности с твоими письмами.

– Ах, папа! Я буду постоянно по тебе скучать!

Теперь слезы потекли из глаз у Первин. Отец много лет учил ее, что юристу важно хорошо владеть письменной речью. А она отказалась от мысли стать первой женщиной-юристом в Бомбее – и тем самым положила конец его мечтам.

– Спокойной ночи, славная моя, милая доченька! – Бехнуш подманила Первин к себе, подставила напудренную щеку для поцелуя. – И не спеши вставать завтра утром. Гита принесет тебе чай в постель, когда захочешь, а завтракаем мы в десять.

Юная служанка по имени Гита не сводила с Первин глаз и все время хихикала, пока несла наверх ее чемодан. Первин помедлила у входа в брачную спальню, украшенного ярким ламбрекеном – тораном. Раньше его здесь не было, как не было и красивых узоров из толченого известняка на пороге.

– Какой красивый порог, – одобрила Первин. – Кто его так разукрасил?

– Ваша мама. А вот, посмотрите! – Гита распахнула дверь, за которой открылся интерьер, ничем не похожий на тот, который Первин видела пять дней назад.

В центре комнаты, под модной новинкой – электрическим вентилятором на потолке – стояла кровать красного дерева под высоким балдахином, накрытая розовым шелковым покрывалом. На одинаковых тумбочках из камфарного дерева по обе стороны кровати мерцали серебряные фонарики. Первин в счастливом помрачении ступила на мягкий красно-розовый ковер с узором из цветов и скачущих оленей и подошла к арке, ведущей в соседнюю комнату.

Вторым откровением стала гостиная при спальне. В отполированных медных светильниках горели свечи, освещая два стула, обитых зеленым бархатом, которые стояли рядом с чайным столиком из красного дерева. У стены – резной комод, у другой – несколько застекленных книжных шкафов.

– Ванную отремонтируют на следующей неделе, – чирикнула Гита. – Будут новый унитаз со сливом и ванна. Все современное и высшего класса, для бхабхи.

Брачные покои оказались прекрасными – и при этом пугающими. Как такое могло произойти? Если ее родители вмешались слишком активно, ей придется извиниться и даже, наверное, отправить часть мебели обратно. Но здесь стало настолько уютнее! Если честно, ей хотелось все это сохранить.

Первин обернулась, заслышав негромкие шаги. Вместо официального праздничного костюма на Сайрусе были судра и белые брюки, в которых он был и на свадьбе. Он медленно шел в ее сторону и наконец осведомился:

– Как тебе нравятся наши покои для медового месяца?

– Прекраснее не бывает. – Первин заколебалась, боясь, что подтвердятся все ее подозрения. – Меня беспокоит одно: что мои родители слишком надавили на твоих и заставили их потратиться на то, что самим им не нужно.

Сайрус встал перед ней – на лице гордость.

– Это все заказал я. Для нас с тобой.

Он из тех мужчин, что действуют стремительно – и с душевной щедростью. Если он способен на такое, чтобы ее удивить, – сколько всего прекрасного ждет впереди! Обвив руками его шею, она тихо произнесла:

– Ты самый умный и самый прекрасный мужчина. Это так романтично. Я просто поражена. Даже не могла представить себе свадебного подарка лучше.

– Съездить в свадебное путешествие у нас не получится, так что деньги у меня были. И ты представить себе не можешь, какое это счастье – заменить мою старую скрипучую кровать на эту, большую и новую.

Гита захихикала, Сайрус бросил на нее сердитый взгляд.

– Ступай! Не нужны нам в брачную ночь такие, как ты!

– Я ваша служанка, – степенно произнесла Гита, неотрывно глядя на Первин. – Что мне еще сделать?

– Пожалуйста, иди отдохни, – сказала Первин, ощущая переполнявшие ее предвкушения. – И завтра утром не приходи слишком рано.

Едва они остались наедине, Первин подняла к Сайрусу лицо, а он приник к ней долгим поцелуем, сладким от виски и желания. Как только губы их разомкнулись, Первин посмотрела ему за спину на высокую, богато разубранную кровать. Подумала, как хочется его туда поманить, но спешить не следовало.

Она направилась в гостиную, зная, что он пойдет следом. Исполнившись ощущения власти, смешанной с восторгом, она пробормотала:

– Какое райское гнездышко ты нам устроил. Представить не могу, что столько можно успеть за несколько дней. Как тебе это удалось?

– Не забывай, я с вами не ездил, когда мои родители возили тебя по разным местам. Признаюсь: обивку и мебель выбрала Сахар. Кстати, совершенно не случайно, что они столкнулись с твоей мамой в «Уайтавей-Лейдло».

В груди у Первин закипал смех.

– Тут все такое новенькое, мягкое, удобное. И мне просто не терпится поставить в эти шкафы романы и мою Британскую энциклопедию. Родители ее пришлют. Я им скажу…

– Завтра, – объявил он твердо.

Первин затаила дыхание, а Сайрус взял ее за руку и повел обратно в спальню. Этого момента она ждала несколько месяцев, но сейчас слегка напугалась. А что, если она плохо справится с супружескими обязанностями? Неужели хоть у кого-то получается хорошо в первый раз? А ей так хочется ему угодить.

– Мы разве не должны принять ванну? – спросила она, выгадывая время. Камелия сказала ей, что существует обычай принимать ванну до и после – а кроме того, вода поможет ей расслабиться.

– Да кто нас видит? – воспротивился Сайрус, отводя кружевные складки сари от ее лица. – Ах, Первин. Как же я тебя долго ждал!

– Всего два месяца…

– Два месяца – это бесконечно долго, – произнес Сайрус, медленно разматывая слои кружева. – В самый миг нашего знакомства мне захотелось до тебя дотронуться. Я столько думал о том, как ты будешь выглядеть, что ощущать…

Невесомое сари упало на ковер, но поднимать его было некогда. Сайрус прижимал ее к себе, склоняя к вещам, которые раньше она лишь в общих чертах рисовала себе в воображении. Она дрожащими пальцами расстегнула крючки на длинной кружевной блузе из той же ткани, что и сари, а Сайрус стянул свои судру и брюки. Он стоял перед ней в одних трусах. Широкогрудый и сильный, ну прямо молодой работник из бомбейских доков, хотя кожа у него была куда более светлая. Единственным темным пятном оказалась поросль на груди, которая тонкой линией спускалась к месту, давно занимавшему ее воображение.

– Ах! – Первин отвернулась, ошеломленная чувствами, которые испытала, глядя на него.

– Что такое? – спросил Сайрус с улыбкой.

Она неловко произнесла:

– Ты уже снял свой кушти[55].

– Священный шнурок необходимо снимать при исполнении супружеских обязанностей, – возгласил он, произнеся слова «супружеские обязанности» как нечто совершенно естественное. А потом рассмеялся: – Миссис Содавалла, а где ваш кушти?

– Найдите сами… – И тут она задохнулась, потому что он прижался к ней, опрокинул назад и все его теплое обнаженное тело оказалось сверху на мягкой постели.

Он начал медленно расстегивать перламутровые пуговички спереди на ее шелковой блузе-сари. Не прошло и нескольких секунд, как ее муслиновая судра была сорвана, и он заключил в ладони ее груди, и безумные толчки покатились от ее кожи в самую глубину.

Все как в Бандре – но теперь нет нужды останавливаться. Сейчас они попадут в то место, куда она всегда мечтала попасть, на предначертанные им небеса.

– Я люблю тебя, – прошептала Первин и дрожащими пальцами стала развязывать на талии священный шнурок.

– Моя прекрасная жена, – выдохнул он, – ничего не бойся.

– Я не боюсь, – ответила Первин и притянула его к себе.

14. Комната для жен

Калькутта, октябрь 1916 года

Сайрус держал вытянутые руки на весу, пока она вставляла золотую запонку в его накрахмаленную белую хлопковую рубашку.

– Как же мне не хочется расставаться на целый день.

– Мне тоже. – Первин вздохнула, понимая, что ничего не поделаешь и сегодня муж уйдет часов на двенадцать или больше.

Сайрус сегодня оделся особенно тщательно, потому что у него была назначена встреча с менеджером, отвечающим за закупку продуктов и напитков для одного из европейских клубов в Барасоле. Если беседа пройдет хорошо, все алкогольные напитки индийского производства в клуб будут поставлять Содавалла.

Первин добавила:

– Мне бы очень хотелось поехать с тобой и похвастаться, какую первоклассную разливочную фабрику ты организовал в Силде. Беда в том, что я ее еще пока не видела.

– Да там нечем особо хвастаться. Обычная разливочная фабрика: очень тесно, жуткий дребезг бутылок, двигающихся по конвейеру, по сто штук каждые пять минут.

– Ничего себе! Интересно было бы посмотреть. – Первин вообразила себе, как двигается вдоль конвейера, придумывает способы усовершенствовать рабочий процесс; в конце концов, теперь ведь это и ее семейный бизнес.

– А что ты сегодня будешь делать? – пробормотал Сайрус, опуская голову, чтобы поцеловать жену.

– У меня нынче очередное занятие в кулинарной школе мамочки Бехнуш. Сегодня она будет учить меня готовить сали-боти[56]. – Первин старалась говорить беззаботно. Она плохо понимала, почему должна научиться готовить все любимые блюда Бехнуш, хотя в доме есть очень толковый повар. Но если за жизнь с Сайрусом нужно заплатить стряпней, Первин на это готова.

– Когда я несколько месяцев назад увидел тебя в Бомбее, я сразу себе сказал: наверняка эта девушка готовит сали-боти не хуже лучших специалистов!

– Не выдумывай! – запротестовала она, прикладывая палец к его губам. – Ты увидел серьезную с виду девушку, которая при всей внешней серьезности готова не спать с тобой всю ночь. Разума мало, страсти много.

Сайрус издал низкий раскатистый смешок, от которого она всегда таяла.

– Если вернусь не поздно, давай куда-нибудь сходим сегодня. Ты еще не видела Мемориал Виктории, а потом пойдем поедим кулфи.

– Правда? – Настроение у Первин тут же улучшилось, потому что за две недели после свадьбы она лишь несколько раз выходила с Сайрусом из дома. – А успеем съездить на машине в Северную Калькутту?

Сайрус нахмурился.

– Туда далековато. А зачем?

Повязывая ему галстук, Первин пояснила:

– Я слышала от подруги, у которой сестра училась в Калькутте, что в районе Колледж-стрит есть очень симпатичная кофейня.

– Там полно бенгальцев, которые учатся на радикалов, – с усмешкой сказал Сайрус. – А парсов всего ничего.

– Мне интересно посмотреть, как выглядит бенгалец-радикал! – заявила Первин, завязывая шелковый галстук французским узлом. – Слуги уже немножко научили меня бенгали. Может, мы там с кем подружимся. И колледж Бетюн, наверное, недалеко.

– Да, ты говорила, что он тебя интересует. – Сайрус сделал шаг в сторону, посмотрел в зеркало, слегка поправил галстук. – Давай съездим туда в субботу, а потом в кино.

– Замечательно! – откликнулась Первин, подошла сзади и обвила руками своего красавца-мужа. – Ну, а сегодня ты будешь делать свою работу, а я – свою.

– Смотри, чтобы мама не свела тебя с ума на кухне, – пробормотал Сайрус.

– Никто меня с ума не сводит, кроме тебя.

Через два часа Первин была уже не слишком в этом уверена. Готовка давалась ей нелегко. Она долго резала лук, теперь глаза слезились. Она постоянно моргала, пытаясь настрогать картофель соломинками тонкими, как спички. Судя по всему, у остальных с глазами все было в порядке. Ну и видок у нее будет с красными веками, когда Сайрус вернется домой.

– Достаточно? – спросила Первин, когда на деревянной доске перед ней выросла небольшая белая пирамидка.

Бехнуш наклонила голову, взглянула.

– В следующий раз режь потоньше, но для начинающей неплохо. Замочи в подсоленной холодной воде на полчаса.

– Мне сходить за часами? – Первин велели снять все украшения и надеть простое сари. Оказалось, что почти все наряды из ее приданого для кухни слишком роскошны, и Бехнуш отвезла ее на рынок Хогг, где они купили несколько практичных хлопковых сари. За пять штук отдали меньше, чем за одно из шелковых, которые Первин носила в будни. Бехнуш в Бомбее одевалась крайне изысканно и на свадьбу подарила Первин несколько красивых нарядов, поэтому Первин была удивлена некоторой прижимистости своей свекрови.

– У тебя глаза не видят? – поддразнила ее Бехнуш. – Вон часы над столом.

Кухня размерами два на три метра была набита кастрюлями и сковородками, свисавшими с потолка, тут же стояли двухконфорочная газовая плита, противень для выпечки хлеба, ступка для измельчения специй, имелась большая каменная раковина. Часов Первин не заметила.

– Никогда не замачивай картофель в воде из-под крана, в ней микробы так и кишат. Бери фильтрованную питьевую из кувшина. – Бехнуш указала на него пальцем.

– Да, мама Бехнуш. – Первин рада была возможности отойти подальше от третьего человека на кухне: Пушпы, кухонной прислуги и одновременно матери Гиты. Пушпа любезно научила Первин многим словам на бенгали, но при этом у нее была досадная привычка моментально ставить в известность Бехнуш, если ей казалось, что Первин что-то делает не так.

– Бхабхи соль забыла положить! – нараспев сообщила Пушпа, когда Первин опустила картофель в воду.

– Ты будто впервые на кухне, Первин! – укорила мама Бехнуш, смягчая суровые слова улыбкой.

– В последний раз я готовила в тринадцать лет, – призналась Первин, надеясь вызвать у свекрови сочувствие. – Попросила кухарку научить меня делать желейный торт. Мама заметила и отправила меня обратно за учебник латыни. Сказала: всегда будет кому для меня готовить, а вот учиться за меня некому. После этого я больше не решалась туда войти.

– Какое упущение! – Бехнуш покачала головой. – В моем доме была только одна служанка, она приходила на несколько часов в день. Понятное дело, я научилась сама готовить и делать уборку.

– Я очень рада учиться, – сказала Первин, потому что этот скучный и потный труд дал ей первое представление о том, как выглядит жизнь домашней прислуги. – На прошлой неделе раскладывать соленые манго по бутылкам было очень интересно. Надеюсь только, что они окажутся вкусными и понравятся Сайрусу.

– Делать соленья – не игра; ошибешься – они превратятся в отраву. – Бехнуш сжала губы в тонкую линию. – Ты это знала?

– Я не…

– Теперь знаешь. А сейчас нам нужна масала, – сказала Бехнуш, постукивая ложкой по краю пустой миски. – Пушпа отмерила все ингредиенты, пока ты тут рассказывала свои бомбейские истории. Может, у твоей матери служанки использовали покупные порошки, но мы толчем специи в ступке каждое утро!

Первин ничего не ответила, только присела рядом с тяжелой черной гранитной плитой, которую Пушпа протерла для нее дочиста. Наклоняясь вперед, она катала черную каменную скалку по кристаллам соли, стараясь не обращать внимания на легкое потягивание внизу живота. Месячные начались у нее внезапно, сразу после завтрака. Мама давно ее научила: если принять две таблетки аспирина и не сидеть на месте, будет легче. Бехнуш она ничего не сказала, чтобы избежать всяких старомодных советов. Ее состояние касается только ее, Сайруса и Гиты, которая принесла в туалет необходимое ей ведро. То же самое делала служанка и дома – и она же потом уносила всякие неназываемые вещи прачке.

Размалывая стручки специй, Первин надеялась, что строгие поучения свекрови продлятся недолго. В недавнем письме Бихар, жена брата Сайруса, написала: «На самом деле она очень милая. Но нужно показать, что ты ее уважаешь. Помни, с твоим появлением она понесла утрату».

Утратой стал Сайрус. Первин подумала о том, как сокрушенно выглядит Бехнуш, когда Сайрус приходит домой и, едва перекинувшись с нею парой слов, зовет Первин в их комнаты. И как им хорошо там наедине друг с другом: джин с тоником и веселая болтовня на веранде, потом ванна и общая постель.

Первин раньше мало думала о своем теле. Но сейчас азартно исследовала вместе с Сайрусом самые разные смелые тропы, которые неизменно приводили на один и тот же горный пик, где от остроты ощущений прерывалось дыхание.

«Откуда ты знаешь, как заставить меня чувствовать такое?» – спросила она однажды. Он ей ответил, но не словами.

Первин собрала размолотую масалу, сложила в медную миску – в надежде, что у свекрови не будет никаких претензий.

Бехнуш велела ей смазать специями нарезанную кубиками лопатку ягненка и положить отлежаться. На горелку поставили горшок с ягнячьей печенью, сердцем, легкими – по особому рецепту Бехнуш; Первин даже пробовать было противно.

Жарить тонко нарезанный картофель будет удовольствием в сравнении с возней с кровью и костями. Мохит, домашний повар, унес дымящуюся ягнятину, освободив место для новой кастрюли, в которую Первин аккуратно налила арахисового масла. Посмотрела на часы, убедилась, что полчаса прошло – можно слить и обсушить картофель.

– Не клади картофель, пока масло не разогреется, – посоветовала Бехнуш, роняя каплю воды в горячее масло. Капля зашипела, Бехнуш с нетерпением глянула на Первин. – Ну, чего ждешь? Пора!

Первин начала ложками бросать картофель в золотистое масло. Испуганно отскочила, когда картофельные ломтики затрещали и в воздух взвились капельки масла.

– Дадвалла пришел, – сообщила Гита Бехнуш с порога кухни. – Нынче молоко и сливки принес.

– Он должен был явиться на несколько часов раньше, пойду с ним поговорю. – После чего Бехнуш бросила через плечо: – Не сожги картофель. Сними за полминуты до того, как решишь, что готово, и пусть стечет на бумаге.

Первин кивнула и сосредоточилась на картошке. Все у нее получится – она же знает, как выглядит картошка для сали-боти. Едва увидев, что она зарумянилась, Первин потянулась за металлическим дуршлагом и тут вспомнила совет Бехнуш.

– Дайте мне, пожалуйста, бумаги, – попросила она у Пушпы.

– Бумаги? – Пушпа принялась рыться в шкафу.

Картофель стремительно превращался из бледно-желтого в золотистый. А Пушпа так и не нашла бумагу.

Первин озарило: на столе в прихожей она видела номер газеты «Стейтсмен».

Первин выскочила из кухни, схватила газету, вернулась, расстелила в два слоя на разделочной доске. Окунула дуршлаг в масло, подхватила хрустящие ломтики, переместила на газету. Опустошив кастрюлю, добавила туда масла и оставшийся картофель.

Вернулась Бехнуш с тяжелой банкой молока в руке. Жизнерадостно сказала:

– Приготовим торт со сливочным кремом, о котором ты так мечтала. Ну, как там картошка?

– Вот она, – указала Первин.

Увидев безупречно зажаренную картошку, Бехнуш ахнула.

– Ты ее выложила на газету?

– Да, я…

– Газету, с печатью! Да ты посмотри! – Бехнуш встряхнула газету – оказалось, что снизу дивные палочки картофеля перемазаны черным.

Первин захлестнул ужас.

– Ой-ой. Я торопилась, я не думала, что краска отпечатается…

– Какая глупость! Испортить хороший продукт! – Бехнуш продолжила свою тираду, у Первин от стыда закружилась голова. – Да как могло кому-то – особенно девушке из богатой семьи – прийти в голову положить дорогой жареный картофель на грязную бумагу? Пять крупных картофелин на выброс, и масло потрачено зря!

– Я пожарю заново, – вызвалась Первин. – Если найдется бумага для просушки. В кухне ее нет…

– Картофеля в доме нет тоже. Придется послать Мохита на рынок. – Бехнуш повернулась и принялась что-то кричать по-бенгальски Мохиту, который по ходу кулинарного урока решил передохнуть.

– Простите меня, – сказала Первин, чувствуя себя полной идиоткой. Ни за что она не подаст такой картофель ни Сайрусу, ни кому бы то ни было. Но сколько еще часов придется теперь провести в жаркой и душной кухне?

Будто почувствовав ее мучения, Бехнуш сказала:

– Да ладно. Мохит потом доделает сали. Помнишь, как перебирать дал?

– Конечно. – Разглядывать сухой желтый дробленый горох – занятие нудное и противное, за последние пять дней она занималась этим уже четыре раза. Начала подозревать, что далвалла специально подмешивает в горох камушки того же цвета и размера: настоящий кошмар для того, кто хочет приготовить что-то удобоваримое.

Остаток утра прошел просто ужасно и завершился ленчем в час дня. Первин с трудом проглотила пористый, напичканный специями оффал[57], который подали с простым рисом и далом. По крайней мере, на тарелку ей ни одного камушка не попало. Они со свекровью ели вдвоем, молча.

В конце трапезы, когда Мохит налил им в чашки чаю, где было слишком много имбиря, Первин подумала, как бы ей посоветовал поступить отец. Он собственные оплошности всегда заглаживал элегантно: извинялся перед клиентами, приглашал адвокатов и судей с противной стороны на ужин или коктейль.

– Мне очень хочется быть хорошей невесткой, – сказала Первин.

Повисло молчание, нарушить которое она не могла. Отец научил ее, что если ты говоришь торопливо, без пауз, то тем самым смущаешь собеседника, а себя выставляешь пустозвоном.

Наконец тяжкий вздох. Первин подняла глаза от тарелки и поймала на себе оценивающий взгляд Бехнуш.

– Ты правильно воспитана, – сказала Бехнуш. – У тебя хорошие манеры. Может, мать и не научила тебя готовить, а говорить хорошо научила. Я не ожидаю, что ты станешь готовить постоянно. Не для того мой сын на тебе женился. Он женился, чтобы у его детей была хорошая мать, чтобы его жена заняла достойное место в общине.

«Он женился на мне, чтобы радоваться, – подумала Первин. – Чтобы ночи были страстными, чтобы рядом был близкий друг, с которым можно и пошутить, и поделиться горем». Но Бенуш явно хотела слышать не это. Первин тихо произнесла:

– Вы так прекрасно готовите, мне никогда с вами не сравняться.

– Любой мужчина больше всего любит материнскую еду, это верно. Но ты не переживай, все получится. – Бехнуш откинулась на спинку стула и от души рыгнула. – Я переела, пойду полежу после ленча. Мохит приготовит сали и овощное карри на ужин. И торт со сливочным кремом, который ты так любишь.

– Поучиться мне у него? – Первин подумала, что с невозмутимым поваром ей будет легче, чем с Бехнуш.

– Нет, он ничему тебя толком не научит. Я выполню свой долг – в другой раз.

Два часа дня. Как же тихо в доме, когда Бехнуш спит. Первин сидела за письменным столом, заставляя себя закончить письмо родителям. Вот только после утренних событий немного странно был писать о том, как прекрасна ее жизнь в Калькутте.

В последнем письме мама спрашивала ее, съездила ли она в колледжи Бетюн и Лорето – два места, где можно было получить степень бакалавра свободных искусств, например по английской литературе или педагогике. Камелия написала: «Твоя сила – в словах. Почему бы ими и не заняться?»

Первин поначалу щетинилась, когда Камелия начинала вмешиваться в ее жизненные планы, однако после хозяйственных мучений в обществе Бехнуш поняла, что учеба в колледже как минимум станет законным предлогом для отсутствия в Сакат-плейсе в дневные часы. Родители открыли ей счет в банке «Грендлейз», так что просить денег не придется. Так вообще-то было не принято, но это избавляло Первин от необходимости спрашивать согласия свекра и свекрови. Выяснилось, что Сайрусу выплачивают не жалование, а определенную сумму из семейных денег. Его даже радовало, что деньги на ее счету обеспечивают им уверенность в завтрашнем дне.

Хотя утром Первин и просила Сайруса съездить с ней в Бетюн, она понимала, что план этот осуществится не скоро. Помимо прочего, у него была очаровательная, но досадная привычка отвлекаться на другие вещи. Поскольку Сайрус все дни проводил на работе, Первин, как правило, соглашалась на все, что он предложит. Но сегодня ей выпал такой дар – немного времени для себя. Раз уж Бехнуш освободила ее на вторую половину дня от готовки, можно съездить в колледж в Северной Калькутте и самой.

Первин подошла к книжной полке, вытащила карманный путеводитель по Калькутте – его ей оставили родители. В одном из разделов были подробно описаны маршруты трамваев, стоимость билетов, приведены карты центра города и окраин. Колледж Бетюн находился на Корнуоллис-стрит, большой магистрали, пересекавшей город с севера на юг. Пешком до Корнуоллис довольно далеко, зато там можно сесть на трамвай.

Первин пошла в ванную – вымылась и переоделась в хорошее повседневное сари из кремово-голубого шелка. Взяла кремовый зонтик, вместительную соломенную сумку, положила в нее конверт со школьным аттестатом и оценками из колледжа. Прихватила двадцать пять рупий на случай, если в колледже попросят депозит.

Спустилась вниз, направилась к входной двери – тут проснулась дремавшая на коврике Гита.

– Вы куда, мемсагиб?

– Смотреть достопримечательности, – ответила Первин. – Если мама Бехнуш проснется до моего возвращения, скажи ей, пожалуйста, что я вернусь к чаю.

Оказалось, что Калькутта и похожа, и не похожа на Бомбей. С деревянного сиденья в вагоне первого класса Первин жадно вглядывалась в новый свой родной город. Мужчины выглядели занятно, попалось несколько, одетых в традиционный индийский костюм, который дополняли английская обувь, гетры, чулки с подвязками. Первин решила, что они работают в одной из многочисленных английских компаний, которые она видела по пути. Женщины ездили в транспорте невозбранно, как и в Бомбее. Трамвай с дребезгом катил к северу, Первин встречались группки молодых мужчин, которые строили разноцветные броские святилища прямо на улицах. Сайрус с отцом обсуждали при ней большие праздничные заказы на бенгальский индуистский праздник в честь Дурги[58], их священной матери вселенной. Первин с наслаждением разглядывала изумительные позолоченные пандалы[59] и вспоминала историю, которую когда-то слышала от одноклассницы-индуистки: что меч в правой руке Дурги символизирует силу знания.

То, что на пути в Бетюн ей встретилось множество изображений Дурги, казалось добрым знаком. То, что пришлось бросить юриспруденцию, еще не значит, что она перестанет учиться: поступит на филологический факультет, может, будет изучать бенгальский язык и литературу. Да! – с приливом свежей энергии решила Первин. Мама советовала ей поступить на английский, но ведь теперь она живет в Калькутте, бенгальский – верный выбор. А если она забеременеет, будет в спокойные часы читать и писать – ведь литературой заниматься куда проще, чем юриспруденцией.

Бетюн оказался куда меньше Эльфинстона в Бомбее. Первин обвела взглядом элегантное здание с греческими колоннами, подумала, что оно больше похоже на старое бунгало, чем на учебное заведение. Однако она быстро поняла, что попала по адресу, когда увидела, что в двери входят молодые женщины с тяжелыми сумками, похожими на ту, с которой несколько месяцев назад ходила и она.

Первин удивилась тому, что завидует этим девушкам. Уйти из юридической школы оказалось просто, но она скучала по дружественной обстановке на кампусе Эльфинстона, по университетским подругам. Все месяцы перед свадьбой она думала об одном – как воссоединится с Сайрусом в Калькутте, – а вот теперь, на второй неделе замужества, уже мечтала о каком-то занятии в дневные часы.

Швейцар, стоявший в дверях, проводил Первин внутрь, в кабинет с высоким потолком; там Первин представилась пожилой даме-бенгалке и объяснила, что хотела бы попросить о переводе из другого колледжа. Говорила она по-английски, чтобы секретарша сразу оценила ее познания.

У женщины было неприятное узкое лицо, которое вытянулось сильнее прежнего, когда она услышала просьбу Первин. Ответила она по-бенгальски:

– В последние дни приходит много молодых дам, а ведь учебный год уже начался.

Первин кивнула. Было ясно, что ей отказали.

– Мы принимаем заявления на следующий год, причем только в письменном виде. – Надменно улыбнувшись, дама подошла к бюро, взяла оттуда толстую стопку документов. – Можете взять заявление, но только в том случае, если намерены его заполнять. Чтобы зря бумагу не тратить.

Первин не затем приехала в такую даль, чтобы ее отправили восвояси. Она еще недостаточно овладела бенгальским, чтобы поддерживать на нем разговор, поэтому перешла на хинди.

– Прежде чем писать заявление, я хотела бы узнать подробнее, какие курсы вы предлагаете. У кого я могу спросить?

Секретарша передернула плечами.

– Директор сейчас читает лекцию второкурсницам, а потом у нее собрание с преподавателями.

Первин поняла, что они вступили в противостояние, похожее на то, в какие вступал ее отец с адвокатом противной стороны.

– А есть у вас общая зала, где я могу пообщаться со студентками?

– Туда нет публичного доступа. – Женщина облизала сухие губы. – Да, миссис Камини Рой сегодня на работе. Но, возможно, она слишком занята, чтобы с вами беседовать.

Первин широко раскрыла глаза.

– Знаменитая поэтесса и общественная деятельница?

Секретарь посмотрела на нее с тенью одобрения.

– Миссис Рой была одной из первых выпускниц Бетюна. Она преподает литературу и санскрит.

– Если она здесь, не могли бы вы ей сказать, что я раньше училась в Государственной юридической школе в Бомбее? – Первин от волнения не могла остановиться: – Я получила почти все зачеты за первый курс. А что до оксфордских экзаменов, я сдала их по латыни, французскому и литературе за первый курс. Все это есть в моих документах…

Секретарша подняла палец.

– Давайте ваши документы. А сама пока посидите в приемной. Там на столе проспекты для студентов.

Ожидание далось Первин тяжело – и она впервые за очень долгое время пожалела, что рядом с ней нет мамы.

Камелия Мистри горячо восхищалась Камини Рой и убедила преподавателей школы Первин ввести ее стихи в программу. Первин не терпелось рассказать матери, что Камини Рой преподает в Бетюне. Следующее ее письмо явно будет интереснее предыдущего – про то, как готовить дхансак[60].

В комнату стремительно вошла женщина-бенгалка в очках в золотой оправе и простом белом сари. На очень чистом английском она произнесла:

– Миссис Содавалла, мы польщены вашим визитом.

– Миссис Рой! Я читала в школе ваши стихи! – Щеки Первин вспыхнули от волнения. – Спасибо, что согласились со мной поговорить.

– Ну что вы. Потенциальные студентки редко приезжают издалека и без родителей, – заметила миссис Рой, изогнув брови в невысказанном вопросе.

– Да, я себе представляю! Я из Бомбея, но теперь живу в Калькутте с мужем и его семьей.

Камини Рой явно задумалась.

– А. Теперь понятно, почему вы ушли из Государственной юридической школы. Хотя это и обидно: я даже не знала, что женщина в Индии может изучать юриспруденцию.

– Мне выдали специальное разрешение посещать занятия и сдавать экзамены, но официальные правила приема не поменяли, – объяснила Первин. На лице Камини Рой по-прежнему читался вопрос, поэтому Первин добавила: – Мой отец – адвокат, он хотел, чтобы я присоединилась к его практике. Но в юридической школе выяснилось, что эта профессия не для меня. Мне всегда нравилось читать, нравилась литература, вот я и пришла в Бетюн.

– У вас очень хорошие результаты оксфордских экзаменов по языкам и по сочинению. – Миссис Рой поправила очки и вчиталась в документы Первин. – Вы не думали о том, чтобы поступить в Оксфорд или Кембридж?

– Мы это обсуждали, но я не хочу далеко уезжать от семьи. И еще мне хотелось бы попробовать себя в новой области. – Первин произнесла эти слова – и сама поняла, что это всего лишь полуправда. Она предпочла бы работать рядом с отцом, но тому не бывать.

Миссис Рой одарила ее ласковой улыбкой.

– Возможно, вам подойдет это поприще. Но прежде, чем принять у вас документы, комитет должен убедиться, что соблюдены необходимые условия.

– Я это понимаю. – Рука Первин коснулась сумочки. – Родители обеспечили меня деньгами. Я не стану просить о стипендии и прямо сегодня привезла депозит…

– В этом нет нужды. Вопрос в том, что ваш муж и его родители думают о вашем поступлении к нам.

Этого вопроса Первин не ждала.

– Мужу известно о моих интересах. Собственно, еще уговаривая меня выйти за него, он рассказывал, какие возможности для обучения есть в Калькутте.

– Это хороший знак, – заметила Камини Рой с явным облегчением. – На вашем заявлении должна стоять подпись члена семьи, имеющего постоянную работу и соответствующие полномочия. Наша директор должна будет встретиться с вашим мужем и, возможно, его отцом.

– Но почему? Я располагаю собственными деньгами. Мне это кажется…

– Несправедливым? – Миссис Рой посмотрела на нее с невеселой улыбкой. – Я с вами согласна, миссис Содавалла. Я бы с удовольствием изменила правила и дала женщинам больше свободы, но я не попечитель и не имею таких прав. Предлагаю вам должным образом заполнить заявление и приехать с ним на собеседование вместе с мужем и свекром. Надеюсь в ближайшем будущем увидеть вас на занятиях.

Первин попрощалась с Камини Рой со смесью воодушевления и досады.

Прекрасно было познакомиться с известной женщиной и вроде как заручиться ее поддержкой. Но теперь придется просить Сайруса и Бахрама оторваться от дел на фабриках и съездить в Бетюн. Первин подозревала, что это может оказаться непросто.

В Саклат-плейс она вернулась к чаю. Еще не открылась дверь, а в нос ей уже ударил запах тушеного мяса. После нескольких часов на свежем воздухе он показался одуряюще тяжелым.

До нее долетел гул голосов, потом мама Бехнуш хихикнула. Первин аккуратно переступила через выведенную мелом границу у порога, заметила рядом пару незнакомых женских чаппали.

– Кто у нас в гостях? – спросила Первин у Гиты.

Гита прошептала:

– Ее лучшая подруга, миссис Ганди. Но мама Бехнуш очень недовольна.

Первин не знала, что ей сделать: засвидетельствовать свое почтение или сразу пойти наверх и начать заполнять заявление в колледж. Чувство долга победило, она двинулась в гостиную. Приблизившись, услышала незнакомый визгливый голос – он, видимо, принадлежал миссис Ганди.

– Вот так просто и ушла? Как ты, наверное, переволновалась!

Бехнуш отвечала с явной досадой:

– Да, ничего не зная о наших улицах, опасных личностях и всем прочем.

– Девицы из Бомбея вечно шляются по магазинам! – провозгласила миссис Ганди. – Но как же она вышла из дома без других членов семьи?

Первин неудобно стало подслушивать под дверью. Она вошла и сказала:

– Мама Бехнуш, простите, что не предупредила о своем уходе. Вы отдыхали, мне не хотелось вас будить.

При ее появлении Бехнуш захлопала глазами. Встала со стула и замахала руками, будто бы прогоняя. Тихо произнесла:

– Уйди.

– Вы хотите, чтобы я ушла? – Первин не понимала, откуда на лице у свекрови выражение такого стыда. Миссис Ганди разглядывала ковер, как будто ей противно было видеть Первин.

– Наверх, – прошипела Бехнуш. – Я скоро приду.

Первин поднялась на третий этаж; по пятам за ней следовала Гита. Видимо, Бехнуш сообразила, что Первин слышала их сплетни, и решила, что должна проявить строгость перед лицом миссис Ганди. Первин чувствовала, что закипает: жар стыда за то, что она, не дав себе времени подумать, вошла в комнату, расплавлял хрупкую близость, возникшую у нее со свекровью.

– Мне что, нужно было дождаться, когда меня представят? – спросила она у Гиты. – Что я на сей раз сделала не так?

Вместо ответа Гита сказала:

– Сюда. Вы должны идти за мной.

Первин остановилась в изумлении. Трехэтажный дом был построен квадратом, в середине – открытый двор. Гита вела ее в самую дальнюю часть, за двери, которых Первин еще ни разу не открывала.

– Ты о чем? – удивилась Первин. – Я пойду к себе принять ванну.

Гита, нервничая, произнесла:

– Ваша мама Бехнуш этого не хочет.

– Чушь какая! – с нарастающим раздражением сказала Первин. – Если она хочет со мной поговорить, пусть придет в мои комнаты.

Гита поморщилась.

– Но, мемсагиб, вы там этого не можете. Не сейчас.

Первин уперла руки в бока и медленно обратилась к своей айе на бенгальском:

– Я должна принять ванну. Я была снаружи, а еще у меня месячные.

Глаза у Гиты блеснули.

– Так в этом все дело! Мама Бехнуш знает, что случилось, что все началось сегодня. Она говорит, вы должны пойти в эту комнату.

– В какую комнату?

– Сюда. – Гита открыла металлическую дверь, высотой чуть больше самой Первин. В нос ей ударил запах мочи. Это что, уборная?

Первин зажала нос, дожидаясь, когда глаза привыкнут к темноте, царившей в этой комнатушке, – она разобрала, что в ней одно высокое окно за узорчатой железной решеткой. Прежде чем дернуть за веревку в центре комнаты – с ее помощью включался свет, – Гита накрыла руку лоскутом ткани.

Первин моргнула, пытаясь сообразить, где находится. Крошечная комнатка, четыре на три метра, с такими же темно-красными половицами, как и во всем доме. В комнате стояла узкая железная койка, в ногах лежали две свернутые простыни, сверху – старенькая подушка в пожелтевшей наволочке. Кроме этого, из мебели были только стул с прямой спинкой и маленький столик, оба из железа.

На столе – три стопочки. В одной – сари из грубого хлопка, в другой – чистые, но явно использованные менструальные тряпицы, в третьей – несколько полотенец, все в пятнах. Тут же несколько затрепанных романов на гуджарати. Дверь в дальней стене вела в небольшой закуток с унитазом.

Комнатушка слишком затрапезная даже для самой непритязательной прислуги. Первин негодующе спросила:

– Чья это комната?

Гита стояла на пороге, явно нервничая.

– В этой комнате женщины-парсийки отдыхают во время бинамази[61]. У вас разве дома такой не было?

Первин сглотнула. Буквально бинамази означает «пребывать без молитвы». Этим словом обозначается менструация. Во время бинамази женщинам у парсов не положено надевать религиозные одежды и молиться в агьяри. Но Первин ее мать научила только этим двум правилам.

– Гита, я не понимаю. Эта комната как-то связана с менструацией?

– Да, именно поэтому вы должны здесь находиться. – Гита бросила на нее сочувственный взгляд. – В высоком кувшине вода, если захотите попить – можете в любое время позвонить в колокольчик, я приду к двери, принесу еще воды и еду три раза в день. В маленьком кувшине таро[62]. Полагаю, вы знаете, что с ним делать.

– Таро, – повторила Первин. Она знала, что мочу белого быка используют в качестве антисептика – это зороастрийская традиция, возникшая еще в давние времена в Персии. Поэтому, что ли, в комнате так воняет?

– Мама говорит, оно для очищения.

– Глупость какая – не омывать тело водой, когда оно в этом особенно нуждается. Я не увидела в задней комнате ни ванны, ни раковины. Мне для этого придется выходить…

– Нет, нельзя, – беспокойно возразила Гита. – Она считает, что, когда у женщины крови, все должны находиться от нее на расстоянии в три шага, так что не подходите слишком близко к двери.

– И сколько часов мне здесь сидеть? Надеюсь, что только первый день?

– Нет. Все время плюс еще день после того, как кровь перестанет течь. – Гита помялась на пороге. – Она сама всегда так делала.

– Ты имеешь в виду маму Бехнуш?

Гита заговорила тише:

– Да, пока крови не прекратились. И Азара была в бинамази перед смертью.

Первин содрогнулась при упоминании умершей девушки, о которой она несколько раз пыталась поговорить с Сайрусом, но безуспешно. От одной мысли, что ребенка могли поместить в такие условия, ее замутило.

– А когда у нее была холера, ее тоже здесь запирали?

– Не холера. – Гита покачала головой.

Глянув в несчастное лицо Гиты, Первин поняла, что не стоит больше допрашивать бедную служанку. Первин нужно достичь какого-то компромисса с Бехнуш – например, не входить в кухню, молитвенную комнату и так далее.

Гита закрыла дверь, ее шаги замерли в коридоре.

Оставшись в комнатушке одна, Первин осознала весь ужас своего положения. Она в зловонной тюрьме – и она этого не потерпит. Она шагнула к порогу, открыла дверь – но та полетела обратно ей в лицо, заставив отшатнуться.

– Что такое? Кто там? – досадливо крикнула Первин. – Вы мне по носу попали!

– Не выходить! – рявкнула Бехнуш.

Первин попыталась вспомнить все, что она сказала с тех пор, как поднялась наверх. Много ли Бехнуш успела подслушать? Не хотелось, чтобы свекровь поняла, как она сильно разгневана.

– Ах, простите! Ваша гостья все еще там? – спросила Первин, пытаясь сделать вид, что просто поддерживает беседу.

– Нет! – Голос Бехнуш звучал по-прежнему сердито. – Я немедленно отослала ее прочь, из страха перед болезнью.

– Но… но я не больна, – запротестовала Первин.

– У тебя эти самые дни. Если ты будешь соприкасаться с другими, ты навлечешь на них болезнь. Гита, скажи ей! Тебе разрешают выходить на работу, когда у тебя крови?

– Нет, – послушно пробормотала Гита откуда-то из коридора. – Не разрешают. И я тщательно вымоюсь после того, как была рядом с бхабхи.

Первин знала, что ей нужно подыскать веские аргументы, как во вступительном слове адвоката. Она сглотнула.

– Мама Бехнуш, женщин отправляли в заточение в давние времена. Но парсы – самый прогрессивный народ во всей Азии. Моя мама никогда не затворялась, тетушки и двоюродные тоже.

Повисло молчание. Бехнуш стояла по другую сторону двери, Первин не видела ее лица. Нельзя было понять, заставили ли ее слова свекровь задуматься или наслали на нее новый приступ того же гнева, что и на кухне.

Когда Бехнуш наконец заговорила, голос ее звучал хрипло:

– Теперь твой дом здесь. А я очень люблю сына и хочу, чтобы он оставался в добром здравии. Ты разве не понимаешь, что сейчас нечиста?

– Это называется менструация, – ответила Первин, употребив английское слово. – Мне она не доставляет радости. Но это естественная вещь и мое личное дело. Вот почему я прошу вас позволить мне вернуться в мою комнату.

Когда Бехнуш заговорила, ее тихий голос звучал угрожающе.

– Я не знаю слова, которое ты употребила. Тело твое исторгает нечистую кровь и мертвые яйца. Они привлекают Ахримана[63].

Первин казалось, что сердце ее сейчас выскочит из груди.

– Добрые зороастрийцы всю жизнь в пути – к добру или злу нас движут наши мысли, слова и действия. Поэтому я не боюсь дьявола.

Бехнуш только рявкнула из-за двери:

– Послушай меня. Выйдешь из этой комнаты – уйдешь из этого дома навеки.

Первин перепугалась.

– Нет, мама! Я не хочу отсюда уходить. Я очень люблю Сайруса, а он – меня.

– Я знаю, что ты хотела выйти за него замуж. Поэтому смиришься с необходимым и останешься здесь, пока крови не прекратятся. – Голос Бехнуш смягчился. – И ты только подумай: забеременеешь – и долго не попадешь в эту комнату.

Голос Бехнуш звучал так задушевно, что Первин понадеялась: сейчас свекровь войдет и утешит ее.

Но та вместо этого лишь плотнее захлопнула дверь, так что снаружи лязгнул засов.

1917

15. Проверка

Калькутта, январь 1917 года

Дорогая моя Первин,

посылаю тебе и всем членам семьи Содавалла горячий привет. Какая погода стоит в Калькутте в январе? Полагаю, что ты очень ждешь первого своего праздника Навруз[64] на новом месте!

У нас в Бомбее все в порядке. Твой отец взял трех новых клиентов и поэтому очень занят. Растом просто счастлив, что семейной фирме удалось получить разрешение на строительство нескольких деловых зданий в коммерческом квартале Баллард, который сейчас воздвигают между Фортом и причалом. Если все сложится удачно, работы начнутся уже к маю, когда ты приедешь в гости.

Очень жаль, что свекор и свекровь не согласились на твою учебу в Бетюне. Но помни, что колледж находится в северной части города, и если некому тебя туда сопровождать, разумеется, они будут волноваться. Кроме того, вряд ли ты многого достигнешь в учебе, по неделе в месяц пропуская занятия. Мое тебе предложение – узнать побольше про колледж Лорето, который расположен ближе, и спросить, разрешат ли тебе пять дней в месяц выполнять задания на дому. Возможно, выяснится, что у них есть другие студентки из ортодоксальных семей, находящиеся в той же ситуации.

Сочувствую тебе в том, что Содавалла настаивают на ежемесячном уединении. Плохо, что они не рассказали нам еще в Бомбее о том, что соблюдают этот устаревший обычай. Прилагаю к письму выпуск женского журнала на гуджарати «Стри бодх», в нем есть хорошая статья, где объясняется неуместность женского уединения. Советую тебе дать маме Бехнуш прочитать весь журнал, чтобы она обнаружила этот перл знания самостоятельно, иначе она решит, что ты ведешь себя даже более дерзко, чем раньше.

Я продолжаю призывать тебя к осмотрительности. Отношения матери и дочери – вещь хрупкая, их легко разрушить опрометчивым поступком. Говорила ли ты с врачом? Возможно, врач придет к выводу, что отказ от этого обычая будет полезен для твоего здоровья. Врач – фигура куда более авторитетная, чем невестка.

Я никогда не рассказывала тебе одну вещь – не хотела, чтобы ты думала дурно о родителях своего отца. Когда в 1890 году я вошла в Мистри-хаус в качестве невесты, там имелась комната для уединения. И дедушка, и бабушка Мистри были убеждены, что, дабы все в семье были здоровы, я должна находиться в этой комнатушке на третьем этаже в самые обильные дни цикла. Мне это не нравилось, но у меня появлялось время почитать и отоспаться. После твоего рождения я уговорила твоего отца переехать из Мистри-хауса в Бикуллу, где строят современные бунгало, в которых нет этой ужасной комнаты.

Если вы с Сайрусом решите переехать в собственный дом в Калькутте, мы с радостью поможем вам с его покупкой.

Засим остаюсь

твоей вечно любящей мамой

Первин свернула письмо, убрала в письменный стол. Новые сведения о жизни ее семьи в Мистри-хаусе всколыхнули ей душу. Преграда выросла между нею и дедушкой Мистри еще с тех пор, как он уклонился от участия в помолвке и свадьбе. И вот теперь она узнала, что он отправлял ее мать в заточение, – и недовольство дедом переросло в гнев.

Глядя через высокие окна гостиной на улицу, Первин подумала про щедрое предложение родителей – оплатить им покупку дома. Мама явно пытается ее ободрить, как пытался и Сайрус в те двадцать дней месяца, когда она живет свободной жизнью. Но Сайрус едва-едва рассчитался за современную фарфоровую ванну, раковину и унитаз в их комнатах. Более того, он – единственный сын семьи Содавалла, проживающий в Калькутте. Если он съедет от родителей, решат, что он пренебрегает сыновними обязанностями, тем более что родители уже немолоды.

Во время ее заточения Сайрус несколько раз подходил к дверям ее комнатушки, но стучал в дверь только на самой заре, когда родители точно спали. Первин бросалась открывать ему дверь, сохраняя между ними расстояние в метр после того, как он невольно сморщил нос и она поняла, что зловоние исходит и от нее. Вот только не мог он верить, что она заразна и распространяет болезнь.

Сайрус объяснил ей, что о соблюдении традиций заботится не столько Бахрам, сколько Бехнуш, она родом из семьи священника.

– Они были бедны, так что больше ей гордиться нечем. Именно поэтому она так часто берет тебя с собой в агьяри. Пойми, ее обычаи – следствие глубокой веры, а не стремление подавлять.

– Но я не считаю, что бог судил женщинам валяться в грязи, – возражала Первин. – И я твоя жена, Сайрус, не ее – неужели ты не можешь проявить настойчивость, если речь идет о моем благополучии?

Он тяжело вздохнул, от дыхания веяло сладким бурбоном.

– Я пытался, но они меня не слушают. И я тебя очень прошу, не выходи больше в коридор! Она узнала, что ты это делала в начале недели.

Первин возмутилась:

– Мне нужно было воды. Я пошла позвать служанку…

– Да-да. Ее беспокоит, что, если тебе дадут слишком много воды, ты нарушишь правила и используешь ее, чтобы помыться.

Первин собиралась сказать Сайрусу, что именно так и поступила, но тут в коридоре что-то хлопнуло.

– Кто-то встал, – прошептал Сайрус, прижав палец к губам.

Паника в ней смешалась с бунтом.

– Вот и пришло время. Отведи меня к нам в комнату, я приму ванну. Если мы выступим против нее вместе, все закончится. А я обратно туда не пойду!

– Скоро ты забеременеешь. – Голос его звучал почти весело. – Мне пора!

Сайрус в последний раз пожал ей руку и удалился в сторону их спальни.

Вспомнив этот эпизод, Первин поняла, что, если она попросит о новом доме, свекор со свекровью окончательно сочтут ее избалованной богатой девицей. Впрочем, можно завести речь о здоровье ребенка, использовать это как предлог. Она не станет упоминать про смерть Азары, для Сайруса и его родителей это мучительно. Но они наверняка поймут, что ребенку здоровее будет расти на свежем воздухе Алипора.

С другой стороны, рождение ребенка положит конец ее надеждам на образование. Это была горькая мысль. Для Первин большим счастьем было встретиться с Камини Рой, она написала ей благодарственное письмо, а поэтесса лично прислала ответ: спрашивала, согласны ли родные Первин приехать на собеседование.

Чего она хочет больше – умственной жизни или жизни, отданной заботам о других? Было досадно, что точка выбора так и не достигнута. Она уже четыре месяца в браке, но так и не зачала. Возможно, она слишком нервничает. Когда Сайрус приподнимал на ней ночную сорочку, она могла думать лишь об одном: станет ли эта ночь началом ее избавления. Мысль никуда не уходила, и от этого остальные части тела теряли чувствительность, ей не каждый раз удавалось достичь вожделенного пика. Тело ее сдавало позиции, как сдавал и дух.

Через некоторое время Бехнуш предложила Первин сходить к врачу.

– Доктор Бхаттачария пользуется всеобщим уважением. Он специалист по женскому здоровью, многие дамы из нашего агьяри посылали к нему своих невесток. Да, он бенгалец, но знаком с нашей культурой.

– А как происходит осмотр? – Первин знала, что и Камелия порекомендовала ей сходить к врачу, но все же переживала из-за того, что придется показать врачу самые интимные части тела.

– Я на нем никогда не была, – ответила Бехнуш, поглаживая Первин по руке. – Слышала от дочерей своих подруг, что это довольно стыдно, но не больно. Совсем не как роды.

Кабинет доктора Бхаттачарии находился на втором этаже величественного белого здания на Театр-роуд. В приемной не оказалось привычных деревянных скамей, где тесно сидели больные, вместо них стояли бархатные мягкие кресла и кушетки, чтобы ожидающие пациентки могли сесть по отдельности. В приемной дожидалось еще несколько женщин без признаков выпирающего живота, с ними женщины постарше, видимо, свекрови. Одна беременная сидела на небольшом диване и читала книгу, а муж ее с улыбкой оглядывал комнату. Первин одобрительно кивнула ему, подумав, что в идеале так должен будет поступать и Сайрус: сопровождать ее и нежно о ней заботиться во время беременности.

Бехнуш ущипнула Первин за локоть:

– Не смотри на чужого мужа!

– Я и не смотрю. – Первин вспыхнула в ответ на предположение свекрови. Пожалела, что не прихватила книгу. У нее были с собой бумага и перо, но вряд ли прилично будет писать письмо с жалобами на Бехнуш, когда та сидит рядом.

После едва ли не часового ожидания медсестра вызвала Первин к врачу.

– Нет, мадам, – произнесла медсестра, когда Бехнуш встала, чтобы пойти следом. – Прошу прощения, но доктор предпочитает, чтобы пациентка в смотровой была одна. С вами он поговорит потом.

Первин на несколько секунд почувствовала облегчение, но, когда вошла в смотровую, похолодела. Перед ней стоял стол, накрытый простыней, на подносе рядом с ним лежали набор длинных металлических инструментов и зеркало. Тут были стеклянные пробирки, шприцы, еще всякое – ей было не понять что. Первин обдало ужасом, и она едва не пожалела, что Бехнуш не пустили в кабинет.

– Первым делом нужно взять анализ. – У доктора Бхаттачарии – он был примерно ровесником отца Первин – были серебристые волосы и очки с толстыми стеклами. По-английски он говорил с сильным бенгальским акцентом. – Таким образом мы поймем, ждете вы ребенка или нет.

Неужели ждет?

Что ж, это не исключено. Первин зашла в современного вида уборную и изловчилась пустить крошечную струйку в чашечку. Вышла и удивилась: сестра взяла чашечку рукой в перчатке, причем вела себя так, будто это обычное дело, а не крайне отвратительное.

Сестра попросила ее раздеться ниже пояса, снять в том числе нижнюю юбку и панталончики. После этого Первин дали накрыться простыней из грубого полотна.

Первин смотрела в потолок и думала о Сайрусе. Она еще дома попросила пойти с ней к врачу, но он отшутился – не его же тело будут осматривать. Первин гадала, чем муж занимается на фабрике. Проверяет, как трудятся работники, или пробует продукцию. По вечерам, когда он возвращался домой, дыхание его всегда отдавало виски; ее утешало одно: он не сам за рулем, его возит шофер.

Врач и сестра вошли одновременно. Врач попросил Первин назвать дату свадьбы и приблизительную частоту выполнения супружеских обязанностей. Снизилась ли частота с момента свадьбы?

– Да, – сказала Первин, уцепившись за эту возможность. – Свекровь и свекор настаивают, чтобы восемь дней в месяц я проводила в уединении. Включая один день после того, как прекратится кровотечение. Это очень большой срок.

– У парсов-ортодоксов действительно существует традиция менструального заточения, – кивнул врач. – Но в этот период вы бы все равно вряд ли зачали.

– Но вряд ли заточение и невозможность провести гигиенические процедуры полезны для моего здоровья, – заметила Первин. – Меня не так воспитывали.

– Хотя вы из семьи парсов?

– Да, из современной бомбейской семьи. – И она торопливо добавила: – Я очень тяжело переношу уединение. Страшусь его весь месяц. Это начало влиять на настроение и сон.

– Каким образом? – Глянув на нее пристальнее, он взял перо и начал записывать.

– Мне снятся ужасные кошмары, что я нахожусь в этой ужасной комнатушке, даже когда я не там, – сказала Первин, вспомнив свои сны прошлой недели. – Я испытываю грусть и чувство безнадежности. В результате сержусь на мужа. Он не защищает меня от родителей, хотя и считает их старомодными.

– Любая молодая жена, вне зависимости от ее религии, тяжело привыкает к жизни в доме у свекрови. Со временем станет легче. – Судя по тону, врач не хотел это обсуждать. – Меня интересуют ваши отношения с мужем. Какова частота исполнения супружеских обязанностей?

– От четырех до шести раз.

– В месяц? – уточнил он, не поднимая головы.

– В неделю, – поправила Первин, зардевшись. Получалось действительно очень много – но на это у Сайруса всегда находилось время.

– Здоровые новобрачные. – В тоне врача в первый раз прозвучало одобрение. – Хорошо, приступим к осмотру.

Он занимал ее разговором, и это помогло ей отвлечься от мысли о его руках и о манипуляциях. И вот длинный двухсторонний металлический инструмент вторгся внутрь; Первин ахнула от боли. Тело ее окаменело, она подумала, не навредил бы ей этот осмотр, если она действительно была беременна.

– Простите. Это всегда неприятно, – сказал доктор Бхаттачария, откладывая инструмент на поднос. – У меня к вам несколько вопросов.

– Да, – согласилась Первин, садясь, чтобы видеть его лицо.

– У вас были соития или половая связь с другим мужчиной?

Первин ужаснуло, что он мог о ней такое подумать. Она поспешно ответила:

– Нет. Только с мужем…

– Это точно? Никаких свекров, дядей, зятьев…

– Нет, конечно. Я не из такой семьи! – Голос Первин сорвался от негодования. После приезда в Калькутту она не раз уже слышала сальные комментарии по поводу распущенных богатых парсов из Бомбея. Любой вопрос касательно членов ее семьи вызывал у нее невольную вспышку.

Врач сомкнул кончики пальцев и подался вперед, вглядываясь ей в лицо.

– Вы просто не представляете, что случается даже в самых лучших семьях – у индуистов, парсов, мусульман. Да и у англичан тоже.

Первин почувствовала, как ускоряется пульс. Негромко произнесла:

– Вы спрашиваете, потому что увидели признаки какой-то болезни? Поэтому я и не могу зачать?

– На данный момент я не могу дать точного ответа на оба этих вопроса. Но я вижу признаки изменений: спайки, мутные выделения.

Сердце ее пустилось вскачь. Она в последние дни действительно замечала какие-то выделения и тщательно прополаскивала нижнее белье, прежде чем отдать его Гите для передачи дхоби[65]. Не хотелось ей, чтобы нашлись новые поводы отправить ее в уединение.

– Недуги, поражающие органы размножения, называются венерическими заболеваниями. Я взял у вас мазок для лаборатории. Ответ я получу через несколько дней.

– А что означает это слово… «венерические»? – переспросила Первин, услышав резкую нотку у врача в голосе. Ее сердило, что она не понимает, что с ней творится.

– Слово происходит из латыни. «Венерический» означает «связанный с половой жизнью и половыми актами». – Врач говорил сухо, будто читал ей лекцию в университете.

– А! – Она покраснела, жалея, что задала этот вопрос. Чем дальше, тем сильнее смущал ее этот визит.

Врач произнес суровым голосом:

– Таких болезней несколько. Они вызывают неприятные ощущения и могут быть крайне опасны для тех, кто ими заразился.

Испугавшись худшего, она уточнила:

– Вы хотите сказать, я могу умереть?

Доктор Бхаттачария взял самопишущее перо и аккуратно его заполнил, прежде чем ответить.

– В случае женщин нас больше всего тревожит здоровье возможного зародыша. Анализ покажет, беременны вы или нет.

– Вряд ли. Месячные у меня были две недели назад. А если я больна, может ли быть, что… я вообще не смогу зачать?

За эти несколько минут ее замужняя жизнь обрушилась в пропасть.

– Не спешите с выводами, – сказал врач, не глядя на нее, – он что-то стремительно писал на листке бумаги. – Вы должны прийти ко мне еще раз, мы посмотрим результаты посевов, и тогда все станет ясно. А до тех пор воздержитесь от интимных контактов. Да, и в следующий раз приходите с мужем.

Как та дама в приемной. Вот только вряд ли Сайрус будет сиять от гордости, если им огласят диагноз, означающий жизнь или смерть. Первин очень хотелось прочитать истину, которую врач наверняка записал на листке. Сдерживая слезы, она сказала:

– Я не уверена, что он сможет прийти. Он очень занят на разливочной фабрике. Уходит в девять утра каждое утро и редко возвращается раньше десяти-одиннадцати вечера.

– Я не смогу выдать вам диагноз и план лечения без присутствия мужа.

Вот как и в колледж не поступишь без подписи родственника-мужчины. И тут вдруг весь гнев, долго копившийся внутри, прорвался наружу.

– Почему я обязана его приводить? Вы что, не понимаете, что, услышав новость, он, возможно, со мной разведется? А если узнает моя свекровь…

Голос врача прозвучал бесстрастно:

– У них нет никаких оснований возлагать вину на вас.

– Но, судя по вашим словам, я больна чем-то страшным. Конечно, меня станут винить.

Доктор Бхаттачария покачал головой.

– Венерические заболевания передаются от одного партнера другому. А поскольку у вас половая связь была только с мужем, совершенно ясно, кто виноват.

16. Испорченный узор

Калькутта, март 1917 года

Присев на корточки на плиточный пол вестибюля, Первин поставила под руку жестяную коробку с трафаретами, взяла шейкер с толченым известняком. Осторожно вытряхнула порошок в трубочку, проследила, как он высыпается на пол.

Неделю назад она нарисовала специальный узор в честь дня рождения Бехнуш. Сегодня возобновила обыкновенный: череда свастик, символизирующая жизнетворную силу вращающегося солнца.

Дома, в Бомбее, ей иногда доставляло удовольствие рисовать такие узоры. Мать ей объяснила, что в старые времена толченый известняк поглощал грязь и дезинфицировал ноги входящих. Постепенно обычай этот превратился в обряд гостеприимства – а также в свидетельство ловкости рук женщин-хозяек.

Но теперь ползать по полу, чтобы украсить дом Содавалла, стало для нее докучной обязанностью. Она будто обводила изящной рамкой уродливую картину, в которую превратилась ее жизнь. Если бы Первин позволили выбрать цвет порошка, он оказался бы серо-черным, как пепел от мусора, который сжигали на улицах Калькутты.

Чуть дальше в коридоре, на столике в гостиной, горел чистый огонек сандалового дерева. Скоро это дерево заполнит весь дом – настанут тринадцать дней празднования персидского Нового года. Бехнуш, Первин, Гита и Пушпа три недели наводили чистоту, освежая все комнаты ради гостей и родственников, которые к ним заглянут.

Первин ни на миг не забывала, сколько дней месяца ей осталось до заточения в комнатушке. Она подсчитала, что менструальный цикл отправит ее в неволю ровно в середине празднования, а потом она восемь дней будет сидеть взаперти.

Оказавшись в комнатушке в прошлый раз, она стала разглядывать пятна на стене и вдруг поняла, что это не просто грязь. Своего рода календарь – ряды по семь-восемь пятен заполняли пространство от матраса на койке почти до плинтуса. Первин стала гадать: это Бехнуш отмечала дни? Или Азара?

Первин стала добавлять карандашом свои метки, зафиксировав тем самым примерно сорок три дня, которые за полгода жизни в бунгало провела в заточении. Однако вспомнить точную продолжительность каждого заключения ей не удалось. Дни сливались воедино.

В этот раз в комнате было особенно душно из-за весенней жары, Первин острее обычного ощущала запах своего пота и крови. Можно было только гадать, каково здесь будет летом. Следуя материнскому наставлению, большую часть времени она спала или читала.

Хотя очень боялась своих снов.

Среди них были совсем страшные. Она счастливо забеременела, потом родила слепого ребенка. В другом сне Сайрус сговаривался с какой-то красоткой, что они сбросят ее с моста в Ховрахе. И несколько раз ей снилось, что она – четырнадцатилетняя Азара, терзаемая лихорадкой, – мечется на той же жесткой койке.

В самых тягостных снах Первин возвращалась в Бомбей. В этих ночных побегах из реальности она все еще училась в университете и отдыхала в кресле на балконе своей спальни. Потом она просыпалась, осознавала, где находится, и начинала плакать.

После визита к врачу изменилось все.

Сайрусу Первин сказала: врач подозревает у нее болезнь; об остальном промолчала. Ей не хватило смелости добавить, что виноват в этом, скорее всего, он. Ей не понравилась суровость доктора Бхаттачарии. Он ведь не знает Сайруса, да и точный диагноз пока не поставлен.

В кабинете у врача Сайрус был бодр и улыбчив – пока доктор Бхаттачария не объявил, что им обоим нужно лечиться от гонореи. Сайрус резко побледнел, однако согласился сдать мазок врачу – тот посоветовал современный препарат парагол. Доктор Бхаттачария сказал: поскольку Первин пока не забеременела, они могут не бояться, что ребенок родится слепым.

Вечером, когда они остались вдвоем на балконе, Первин спросила Сайруса, где он мог заразиться.

Сайрус с беспомощным видом покачал головой.

– Не знаю. На шестнадцатый день рождения отец отвез меня в Сонагачи. Так же он поступил и с моим братом. Тем самым он научил меня быть мужчиной. Многие отцы и дядья привозят туда мальчиков. От этого не уклонишься.

Первин представила себе своего угрюмого немногословного свекра – кто бы мог подумать, что он сунется в такое место. Впрочем, может, и правда.

– Но с твоего шестнадцатилетия прошло двенадцать лет. У тебя были какие-то симптомы?

– Это еще что за вопрос? Я прямо как в суде перед прокурором.

– Тихо. Я твоя жена, я имею право знать правду.

Сайрус пожал плечами.

– Ничего я не знаю. Помнишь, доктор сказал: некоторые мужчины болеют годами, сами того не подозревая.

Она-то думала, что Сайрус искусен в любви от природы, а доставлять ей такое наслаждение способен, потому что так судила судьба. Теперь же ее все время терзала мысль, не было ли у него связей и с другими женщинами.

Она, запинаясь, спросила:

– А после того дня рождения еще бывало?

– Нет! – Бросив на нее взгляд, полный ужаса, Сайрус вскочил с тикового стула, на котором сидел. – Я сейчас уйду, если ты не перестанешь меня оскорблять.

– Прости меня, – произнесла Первин в отчаянии. – Я не хотела тебя обидеть. Просто я очень волнуюсь.

Сайрус с недовольным видом сел на место, а она окинула его оценивающим взглядом. Двадцать восемь лет, такой красивый и уверенный в себе – не исключено, что он флиртовал и с другими женщинами. В здешней маленькой общине она уже познакомилась с несколькими молодыми парсийками, некоторые из них были очень хороши собой. А что, если одну из них очень к нему тянуло, но ее выдали за другого? Возможно, у Сайруса с этой женщиной тайная любовь. «Нет», – остановила себя Первин. Он любит только ее.

– Мама тебя спрашивала про визит к врачу? – поинтересовался Сайрус. – Я ей не стал отвечать.

Первин сжала губы, кивнула.

– Да. Я ей сказала, что доктор велел нам прийти еще несколько раз, нам дадут лекарства, способствующие зачатию. Это ведь не совсем ложь, правда? Мы не можем родить ребенка, пока не вылечимся.

– А ты по-прежнему хочешь ребенка? – Он склонил голову набок, будто стараясь прочитать ее мысли.

– Да, но в этом году лучше не пытаться, – сказала Первин, чувствуя на своих плечах серую шаль печали. Столько возможностей рассыпались в прах.

– Ты отказываешься от мысли зачать ребенка? Даже при том, что ты так ненавидишь эту комнату, куда уходишь каждый месяц? – Сайрус ей явно не верил.

Первин давно согласилась с тем, что они хотят ребенка, потому что именно этого от нее и ждали. Но теперь мысль эта ее ужасала: во‑первых, непонятно, будет ли ребенок здоров; во‑вторых, ясно, что воспитывать его придется под руководством мамы Бехнуш. Сказать об этом Сайрусу она не могла – вспыхнет новая ссора. Его явно опечалило, что несколько месяцев придется соблюдать целомудрие. Прочистив горло, Первин сказала:

– Я должна закончить прием лекарства. Но если твоя мать увидит пузырек с параголом, она решит, что меня нужно отправить в заточение.

– Да чего ты обо всем переживаешь? Ты стала такой занудой!

Тут же ощетинившись, Первин ответила:

– А как поступит твоя мамочка, узнав, что ты болен? Запрет и тебя в какой комнатушке, чтобы ты не распространял заразу?

– Это не смешно, – сказал Сайрус, допивая бурбон. – В Бомбее ты была другая – такая милая, ласковая. А после свадьбы стала строптивой.

– Вовсе нет! – вскинулась Первин, вспомнив, сколько раз она оставляла при себе свое мнение, как старалась угодить Бахраму и Бехнуш.

– Ты сама себя послушай. – Сайрус бросил на нее укоряющий взгляд, а потом встал и ушел внутрь.

Первин за ним не последовала. Ее обуревало праведное негодование – и обида за то, что он неведомым образом умудрился свалить вину на нее. У них и раньше случались небольшие разногласия, например по поводу того, может ли она поступить в Бетюн или Лорето, – и он одержал верх, сказав, что сейчас самое неподходящее время расстраивать родителей. У нее вся жизнь впереди, чтобы выучиться, диплом она получит меньше чем за три года. Это было правдой – но теперь-то она понимала: ему неприятна мысль, что она получит хорошее образование.

Эта подробность всплыла, когда Бахрам принялся за ужином ругать сына за то, что он невнимательно прочитал один договор.

– Я тебя не могу выгнать за раздолбайство, как тебя выгнали из Президентского колледжа! – рявкнул он, и Сайрус ответил на это взглядом, полным ярости.

Продолжая разукрашивать вестибюль, Первин с грустью вспоминала о том, чтó оставила в родном Бомбее. Узор, который она составляла, напоминал ей лепнину на фризах залов заседаний Верховного суда. В детстве она бывала в суде с дедушкой Мистри – тот иногда заглядывал посмотреть, как выступает его сын.

Первин тогда была слишком мала, чтобы понимать заковыристые слова адвокатов. Ей просто нравилось здание: там на стенах вырезано столько волков, обезьян и птиц, там изящные готические арки – среди них она казалась себе принцессой во дворце. Место, где тик и золото, братцы, времени не боятся.

Скорее всего, никогда ей больше не видеть Верховного суда. Первин подняла руку, чтобы вытереть глаза – их непривычно защипало от толченого известняка.

– Ах, какая прелесть. Ты управляешься все лучше.

Первин повернулась и увидела, что над нею стоит свекровь.

– Скоро придут дамы, будем плести, – поведала Бехнуш.

Первин попыталась сморгнуть пыль, чтобы получше разглядеть выражение лица Бехнуш. Вроде бы доброе.

– Вы будете делать кушти? – спросила Первин.

– Да, дорогая. Но только не расстраивайся: ты не сможешь участвовать.

– Почему? – Первин сама не поняла, обидело это ее или обрадовало.

– Плести могут только дамы из семей священнослужителей. Мой покойный отец был священником, у миссис Банаджи священник муж: помнишь, он проводил ваше бракосочетание?

Первин кивнула, хотя и не помнила.

– Сегодня придут дочь и невестка миссис Банаджи. Все трудятся в полную силу – нужно, чтобы к Наврузу были готовы кушти для каждого члена семьи.

– Я пойду с ними поздороваюсь. – Первин старалась встречаться с дочерями всех приятельниц Бехнуш – в надежде обзавестись близкой подругой. Девушки были милы, но не приглашали ее ни на экскурсии, ни к себе в гости. Ощущали ее подавленное состояние или считали избалованной девицей из дальних краев?

Нервничая, однако улыбаясь, Первин подала чашки чая с имбирем и лемонграссом миссис Банаджи, ее дочери Сайех и невестке Туран: каждая сидела перед маленьким ткацким станком.

– В чае маловато сахара. Принеси! – скомандовала, отпив, Бехнуш.

Первин нашла сахарницу, чайные ложечки, обошла всех женщин, а потом села на самый маленький стул в комнате.

– Я вам расскажу про кушти, – сказала миссис Банаджи, с неудовольствием посмотрев на Первин. – Нужно сплести семьдесят шесть очень тонких шелковых нитей. Плетение должно быть плотным, крепким, чтобы не порвалось.

– Похоже, это очень интересное занятие, но мне сказали, что я для него не гожусь из-за своего происхождения. – Первин решила объяснить, почему она не помогает.

Сайех хихикнула и обратилась ко всем:

– Ну естественно, зачем ей еще и плести! Первин – богатая наследница недвижимости.

– Она очень скромная, – с благожелательной улыбкой промолвила Бехнуш. – Мистер Мистри – юрист, а вот отец его построил половину Бомбея. Я видела их фамильный особняк.

Вот интересно: Бехнуш всегда критиковала их семью за состоятельность, а сейчас эту состоятельность выпячивает. Первин досадливо уточнила:

– Нашим фамильным домом была хижина в Гуджарате. Может, она и сейчас стоит, столько веков спустя.

Будто не расслышав ее слов, Сайех Банаджи заметила:

– Если англичане заплатили вашему деду за то, чтобы он построил половину Бомбея, вы, видимо, и правда из богатой семьи.

– Многие индийские подрядчики брали у англичан заказы. Дедушка был лишь одним из многих и в основном работал в 1870-е годы, – пояснила Первин. – А в нынешней фирме только один мой родственник – брат.

– Брат? – Глаза миссис Банаджи вспыхнули. – Сколько ему лет?

– Двадцать один год. – Первин заранее знала, каким будет следующий вопрос.

– Женат?

– Нет. Родители позволят ему жениться, только когда он займет в фирме более высокое положение.

– Ага! Возможно, именно ваш брат будет строить следующую разливочную фабрику Содавалла – и познакомится с одной из моих дочерей. Как бы это было замечательно!

– Ах, я бы очень обрадовалась, если бы он смог приехать и погостить здесь подольше. Но наша строительная фирма работает только в Бомбее. Представляете, как сложно будет перевозить цемент и…

– Да-да. – Миссис Банаджи закивала всеми тремя подбородками. – Ну, не приедут, пусть хотя бы за строительство заплатят.

– Понятное дело! – Бехнуш аккуратно надела ей пряжу на пальцы. – Наши сваты очень щедры. Мы им постоянно говорим, что нам ничего не нужно, а они дают нам всё больше.

Первин заледенела.

– О чем вы?

– О новой разливочной фабрике, – пояснила Бехнуш, закрепляя нити на станке.

Первин об этом ничего не знала. Наверняка Бехнуш преувеличивает. И тут у нее возникла новая, страшная мысль: Содавалла ждут одолжений в уплату за то, что сын их женился по любви.

– Что с тобой, Первин? Ты не следишь за работой! – укорила ее миссис Банаджи.

– Грезит наяву о своем красавце-муже! – хихикнула Турна.

– Мама Бехнуш, а вы или папа Бахрам писали моим родителям про эту новую разливочную фабрику? – Едва слова слетели с губ, Первин осознала их недопустимую прямоту. Все подняли глаза от работы.

Глаза Бехнуш раздраженно блеснули.

– Давай не будем обсуждать мужские дела. Сейчас время заводить знакомства и изучать наши религиозные традиции.

Однако сказано было достаточно, чтобы Первин наконец-то поняла: Содавалла позволили Сайрусу на ней жениться не потому, что их тронула его любовь, а потому, что она из богатой семьи.

Мысли неслись вскачь. Может, и Сайрус стал за ней ухаживать только потому, что Эстер Вача упомянула между делом про состояние Мистри? Первин вспомнила, как он разглядывал Мистри-хаус, когда они вышли от Яздани. А потом он привел туда своих родителей – туда, а не в современный дуплекс ее родителей в парсийской колонии.

Но они с Сайрусом давным-давно любят друг друга. Между ними возникла такая дивная связь – есть и страсть, и взаимопонимание.

Вот только что реально дал ей этот брак? Мужа, который осуждает ее за строптивость. Заражение гонореей. Четверть каждого месяца в зловонном уединении.

Первин уставилась на ткацкий станок свекрови и подумала про незримые нити, которыми обвита она сама – будто силками, которые не разорвешь.

– Добрый вечер, папа Бахрам. А где нынче Сайрус? – спросила Первин у свекра в семь часов, когда он вернулся домой один. Ей хотелось поскорее увидеть Сайруса и избыть свои страхи.

– Он работает допоздна, – сказал Бахрам, снимая фету. Первин повесила ее на высокую стойку для шляп в прихожей и прошла за свекром в гостиную.

Мохит уже поставил бокал виски с содовой на столик рядом с креслом Бахрама, а теперь заводил граммофон. У свекра была привычка каждый вечер выпивать по хайболу под музыку Бетховена. Первин знала, что он предпочитает проводить этот ритуал в одиночестве, но на сей раз дело у нее было неотложное. Нужно было выяснить ситуацию с разливочной фабрикой.

– Что такое? – с рассеянным видом спросил свекор.

– Простите меня, папа Бахрам, меня беспокоит одна вещь. – Первин присела на краешек кушетки напротив. – Мне нужно задать вам вопрос.

Свекор снисходительно улыбнулся:

– Да, дорогая. Но сейчас у меня время музыки и коктейля.

– Я вас долго не задержу. Сайрус сразу после помолвки упомянул, что вы купили уже существующую фабрику.

– Ты имеешь в виду ту, которая за рекой, в Ховрахе.

– И вы хотите построить еще одну фабрику?

– Да, в Ориссе. А почему это тебя интересует?

– Мне интересно, не обсуждали ли вы строительство фабрики в Ориссе с моим отцом.

Он ответил угрюмо:

– Да, безусловно.

Подозрения ее всё крепли.

– Вы просили моего отца ее профинансировать? Или собираетесь попросить?

– А, ты хочешь в этом помочь, – произнес Бахрам с понимающей улыбкой. – Деловые вопросы и разговоры оставь мне. А твое дело – помогать маме, ладно? До Навруза всего несколько дней, она говорит, работы еще очень много. Она очень устала, а ты тут сидишь и болтаешь со мной. Ты должна быть с ней рядом.

– Да, папа. – Согласие она пробормотала исключительно из учтивости. При этом внутри все кипело. Не собирается она идти на кухню и вымаливать у Бехнуш разрешение помочь ей с готовкой. Вместо этого пойдет и отыщет Сайруса.

Всем известно, что женщине, не сопровождаемой мужчиной, небезопасно брать рикшу или тонгу. Можно нарваться на нечистого на руку возницу или столкнуться с уличными преступниками. Однако Первин уже давно подметила одного горделивого пожилого сикха, тонга-валлу. Он поджидал пассажиров на Саклат-плейс и выглядел чрезвычайно благонадежно.

Он тоже обратил на нее внимание.

– Вы новая невестка Содавалла, – сказал он в ответ на ее просьбу отвезти ее в Ховрах.

– Да. И я хочу съездить на разливочную фабрику.

Он посмотрел на нее серьезно:

– Ваши родные согласились отпустить вас одну?

Первин поняла, насколько подозрительно выглядит такая поездка.

– Я просто должна отвезти мужу одну нужную ему вещь.

Помолчав, возница кивнул.

– Ладно, тогда я вас отвезу. Мне случалось возить одного из ваших родственников, когда другой куда-то уезжал на машине. Дорогу знаю.

Было начало восьмого, всходила луна. Ее бледный свет и тусклые уличные фонари служили единственным освещением тонге, которая уверенно двигалась прочь из центра Калькутты.

Когда они пересекли мост, ведущий в Ховрах, вдоль неровной темной дороги горели костры. Возле хлипких хижин из картона и ткани маячили какие-то фигуры.

Она совсем не удивилась, увидев, что рядом с фабрикой Содавалла стоит чоул. Вряд ли многие из его обитателей работают на фабрике, но можно ведь еще и подбирать выброшенные бутылки и использовать по собственному усмотрению. Собственно, когда они проезжали мимо, какой-то человек как раз стоял возле мусорной кучи и продавал неведомую темно-коричневую жидкость в бутылках, которые Первин признала: в них разливали малиновую содовую. Продавал он, видимо, тодди, самодельный алкогольный напиток для бедняков.

Фабрика представляла собой длинное темное коробчатое строение, несколько окон в нем были освещены. Их золотистое свечение убедило Первин в том, что Сайрус, скорее всего, на работе. И хотя из дома она вылетела на крыльях гнева и страха, сейчас начала остывать. Она просто объяснит Сайрусу, как ей тревожно от того, что на ее родителей оказывают давление, – и Сайрус обязательно что-то предпримет.

Кучер остановился, и Первин обратилась к двум дурванам в форме, которые сторожили вход. Они пропустили ее внутрь – впрочем, судя по их равнодушному виду, пропустили бы почти кого угодно. Первин решила сообщить об этом Сайрусу.

Массивная входная дверь была закрыта на засов. Первин стукнула в нее несколько раз, подождала, а потом увидела в стеклянное окошко старого слугу в жилете и дхоти – он шел в ее сторону. Слуга откинул засов и остановился перед ней в обшарпанном деревянном вестибюле.

Первин осознала, что зубы у нее стиснуты. Она попыталась расслабиться.

– Я приехала к своему мужу. Мистеру Сайрусу Содавалла.

– Нет его! – ответил слуга, нервно мотая головой.

Возможно, он из-за акцента не понял ее бенгальского. Она терпеливо произнесла:

– Он работает поздно.

– Нет, нет. – Слуга тряс головой – движения дерганые, как у заводной куклы.

Из полуоткрытой двери в дальнем конце вестибюля донесся гул голосов. Не обращая внимания на бормотание слуги, Первин двинулась туда и распахнула дверь настежь.

За дверью оказалась опрятная приемная: стулья, пустующий стол секретаря. На стене висел в раме портрет Сайруса – он, улыбаясь, держал в руке бутылку с малиновой содовой. Вторая дверь с табличкой «Управляющий» была закрыта.

За этой дверью она услышала смех Сайруса и бас какого-то другого мужчины.

Первин отрывисто постучала.

– Явилась наконец! – крикнул Сайрус. Дверь распахнулась так стремительно, что Первин едва не упала вперед. Смогла, впрочем, устоять на ногах, а потом шагнула в кабинет, переводя глаза с бодрого встрепанного мужа на обстановку в комнате.

Как же это не похоже на кабинет его отца. Книжные шкафы вдоль стен заполнены бутылками: выставка всех содовых, фруктовых и алкогольных напитков, пива, лечебных настоек, которыми торгует компания Содавалла. Даже на большом письменном столе стояли бутылки, а также бокалы.

На еще одном письменном столе, в углу, стояла пишущая машинка, однако молодая женщина, вольготно устроившаяся на стуле рядом, никак не могла быть секретаршей. Она была бронзовато-смуглая, лет шестнадцати, с длинными волосами, стекавшими на полупрозрачное розовое сари. Почувствовав направленное на нее внимание Первин, девушка резко отвернулась в сторону, скрыв лицо. Когда она изменила позу, мелькнул изгиб обнаженной груди.

– Какой кошмар, – выдохнула Первин. На миг закрыла глаза – вдруг окажется, что это неправда. Но когда открыла, оказалось, что полуголая девица все еще на месте, а кроме нее, в кабинете еще два человека. В одном – он развалился в шезлонге – Первин признала близкого друга Сайруса, Декстера Давара. Вторым был индус по имени Бипин Дутта – она мельком видела его на свадьбе.

Бипин в неподдельном ужасе вскочил на ноги, Декстер же с пьяной ухмылкой развалился вальяжнее прежнего.

– Первин, что такое? – Сайрус железной хваткой схватил ее за руку.

– Я хотела задать тебе тот же вопрос. – Она изо всех сил старалась говорить спокойно. – Когда ты открыл мне дверь, кого ты ждал?

– Разносчика с ужином! – ответил он, и его горячее дыхание наполнило ей ноздри запахом бурбона. – Всяко не тебя.

– Разносчика с ужином – или еще одну женщину? – Первин догадалась, что длинноволосая девица – из чоула по соседству. Возможно, она часто проводила с Сайрусом вечера. Возможно, дурваны только потому и впустили ее, Первин, что думали: и она приглашена на эту разнузданную вечеринку.

– Чем я занимаюсь – это мое дело, – пьяно процедил Сайрус. – У тебя нет никакого права приходить сюда и вмешиваться.

Декстер, так и лежавший мешком в шезлонге, икнул и объявил:

– Вот ведь не повезло!

– Я пришла только потому, что… – Первин не стала ничего объяснять. Нужно было разбираться с непосредственной ситуацией. И она прорычала: – Красивые же ты мне сказки рассказывал о том, почему допоздна задерживаешься на работе.

– Ничего ты не знаешь. – Карие глаза Сайруса смотрели ей в лицо, но вместо любви в них читалось презрение.

Первин отвела взгляд и стала рассматривать незнакомку: лицо у той было перекошено от ужаса.

– Это она наградила тебя венерическим заболеванием? Или ты пригласил ее впервые, чтобы самому заразить?

Глаза его сверкали от ярости.

– Чтоб тебе умереть.

– Прошу вас, успокойтесь, миссис Содавалла, – вмешался Бипин. – Эта особа пришла по собственному желанию. Ваш муж не просил ее…

– Не лгите за него. – Первин вновь повернулась к Сайрусу и поняла, что еще никогда в жизни так не сердилась. Она буквально кипела, но не столько от ярости, сколько от унижения.

Лицо Сайруса побагровело, слова звучали угрожающе.

– Зря ты раскрыла рот.

Уголком глаза Первин заметила, что девица слезла со стула и крадется к двери. Первин резко бросила ей:

– Сходи к врачу, а то…

«Будет слишком поздно», – хотела она добавить, но Сайрус ударом кулака сбил ее с ног.

Удар пришелся по носу и скулам. Первин отлетела назад на несколько шагов. Оправиться не успела – Сайрус склонился над ней и въехал кулаком в глаз.

Затылок взорвался болью, она стукнулась о книжный шкаф, тот закачался. Бутылки-образцы полетели на пол, Первин – она лежала на полу – почувствовала, как они камнями падают ей на спину, бьются; стекло режет спину, по ней течет прохладный алкоголь. Первин рукой заслонила искалеченное лицо от падающих бутылок, ей смутно слышались какие-то крики и звуки борьбы. Бипин Дутта пытался оттащить от нее Сайруса.

– Прекрати, ты с ума, что ли, сошел? – кричал Бипин. – У нее отец – адвокат…

– Она моя жена! – бушевал Сайрус. – Я делаю что положено.

Во всем теле пульсировала боль. Первин с усилием села, уперлась ладонями в пол – в кожу впились осколки.

– Сволочь! – выкрикнула она, выплескивая накопившийся гнев. – Ты никогда меня не любил, да? Женился ради денег.

Первин почувствовала, как ее тянут за руку, и поняла, что второй пьяный приятель, Декстер, пытается ее поднять. Он сказал ей на гуджарати:

– Вы зря сюда приехали. Уходите, пожалуйста…

Сайрус вырвался из рук Бипина и приближался снова. Декстер бросился наперехват. Все трое мужчин сцепились, Первин поднялась с колен, выпрямилась. При падении сари ее размоталось. Она обернула складки шелка вокруг тела, пытаясь хоть как-то соблюсти приличия, и, хромая, двинулась к выходу.

Увидев, как она медленно выходит из здания, тонга-валла вскочил на ноги.

– Мемсагиб! Что случилось? Я пошлю дурванов за констеблями.

– Прошу вас, не зовите никого. – Первин не говорила, а хрипела. – Просто отвезите меня обратно.

– То есть домой?

Первин выдавила сквозь кашель:

– Да. И побыстрее.

Тонга-валла огрел лошадь хлыстом, Первин вздрогнула, вновь переживая всю боль нападения Сайруса. Сегодня утром он поцеловал ее на прощание. Теперь она знала, что это был последний поцелуй.

Когда они проезжали мимо чоула, Первин подумала: куда, интересно, убежала юная проститутка – домой или к мужчине, который отправляет ее к клиентам? Нынче Сайрус ей не заплатил, но, наверное, заплатит завтра. Первин совершенно не интересовало, что между ними произошло: никогда в жизни она не будет больше разговаривать с Сайрусом.

– Небезопасно женщинам по ночам, – пробормотал возница. – Нигде не безопасно! Пусть ваш муж и свекор поймают негодяя, который это натворил. Вы видели его лицо?

Первин слишком изнемогла, чтобы отвечать. Кроме того, она не собиралась ничего говорить Бахраму или Бехнуш. Яблоко от яблони недалеко падает. Это они вырастили своего сына слабым и испорченным.

Первин попросила кучера подождать неподалеку от дома Содавалла – ей нужно было сходить за деньгами.

– Не возвращайтесь на стоянку, сейчас снова поедем. Мне нужно ненадолго зайти внутрь.

– Поедем в больницу? – спросил возница встревоженно.

– Нет. На вокзал Сильда. – Она постояла, обдумывая все то, что может пойти не так. – Если я не выйду через пять минут, постучите в дверь и позовите меня. Скажите тому, кто откроет: экстренная ситуация.

– Экстренная. – Возница медленно произнес по-английски только что выученное слово.

Гита открыла дверь, как только Первин подошла. Увидев искалеченную хозяйку, служанка зажала рот рукой. Первин, будто и не заметив ее, шагнула в вестибюль и пошла к лестнице.

Бехнуш, видимо, услышала, как открывается дверь: она встала со своего стула в гостиной и вышла в вестибюль.

– Арра марере[66]! – воскликнула она. – Что случилось?

Первин не ответила, у нее была другая задача: взять необходимые вещи и сбежать до возвращения Сайруса. У него машина, он может приехать в любой момент.

Когда Первин торопливо проходила мимо, на пол упали несколько капель крови. Бехнуш их заметила и застонала:

– Ты вся испачкана! Что случилось?

– Простите, – скованно произнесла Первин. Она понимала, что, если обстоятельства случившегося выплывут на свет, Бехнуш никогда не убедит ни одно семейство сосватать им новую невесту.

Бехнуш заплакала.

– Но почему, почему? Почему ты собираешься выходить в таком виде? Почему ты всё измазала кровью? Ты же знаешь правила!

Она сумасшедшая?

Из столовой донесся голос Бахрама:

– Вы чего расшумелись?

Первин хотелось, чтобы они занялись друг другом, а ее оставили в покое. Прочистив горло, она сказала:

– Мне нехорошо. Я пойду наверх.

– Да, но сначала приведи себя в порядок. И тебе нужно бы в маленькую комнату.

Похоже, Бехнуш решила, что Первин изнасиловал какой-то незнакомец. Смирив желание выкрикнуть, что синяки и порезы – дело рук Сайруса, Первин послушно ответила:

– Я туда и пойду. Только загляну к себе, возьму дневник.

– Хорошо. Я попозже пришлю Гиту с ужином.

Первин поднялась к себе. Взяла из альмиры шаль, завернулась в нее. Вытащила из-под альмиры[67] саквояж, засунула туда наличные деньги, свои украшения – все ценности, которые подарили ей родители, плюс браслеты от Содавалла.

Подумав, открыла саквояж и вытащила браслеты из слоновой кости, положила их на бюро. Пусть свекор и свекровь оставят себе эти дорогостоящие кандалы.

Со щелчком захлопнула саквояж и спустилась вниз – только бы не увидели.

До нее долетел громкий голос Бахрама – он говорил по телефону:

– Ты ее видел вечером? Что-что она натворила?

Она надевала сандалии – и тут влетела Бехнуш.

– Что такое? Не смей выходить на улицу! С тебя кровь капает! Что люди подумают?

– Это больше не ваша забота, – бесстрастным голосом произнесла Первин. – Передайте Сайрусу, что я уехала в Бомбей – и пусть он больше меня не беспокоит.

Бехнуш вышла, а Первин решительно наступила на рисунок на пороге – тонкий меловой узор рассыпался в пыль.

1921

17. Черные отпечатки пальцев

Бомбей, февраль 1921 года

Первин сидела на стуле из розового дерева в бунгало Фарида и смотрела, как младший инспектор К. Дж. Сингх рассыпает по полу черный порошок.

Темный порошок, послеполуденный зной и резкий запах крови воскресили воспоминания о доме Содавалла: и жуткую комнатушку наверху, и вестибюль, на пол которого в те давние месяцы она часами наносила узоры по трафарету.

Происходящее казалось ей кошмаром. Первин старательно отводила глаза от тела Файсала Мукри, но все же сочла своим долгом остаться.

Зная, что отец захочет знать все подробности случившегося, Первин решила не покидать места преступления. Решение было смелое, и она сама удивилась тому, что младший инспектор не выставил ее за дверь. Сбор отпечатков продолжился, и Первин быстро поняла, что младший инспектор не упускает ни единой возможности перед ней покрасоваться. Ведь босс его пока на место не прибыл, а Первин – первая женщина-юрист, которую он видел в своей жизни.

Младший инспектор Сингх проворно рассыпал черный порошок толстым слоем буквально повсюду: по мраморному полу, стенам, мебели. Он вконец перепачкал элегантный старинный интерьер, но Первин поняла, что иначе никак. Она следила взглядом за молодым полицейским: у него была аккуратно подстриженная бородка, на голове – внушительных размеров темно-зеленый тюрбан. В отличие от рядовых индийских констеблей, носивших синие рубахи и штаны, младший инспектор был облачен в отутюженную белую форму Королевской полиции: брюки и пиджак.

Золотисто-коричневый портфель из сыромятной кожи, изначально лежавший под телом мистера Мукри, теперь тоже был присыпан порошком. Первин не отводила от него глаз, прикидывая, как бы убедить инспектора отдать ей ее имущество. Он – один из немногих индийцев в администрации полиции и вряд ли захочет, чтобы его заподозрили в потачках соотечественнице.

– Вы много отпечатков нашли? – дружелюбным тоном спросила Первин.

Инспектор бросил на нее высокомерный взгляд.

– Я освоил в Калькутте систему классификации отпечатков Генри. Вам, полагаю, неизвестно, что искусство дактилоскопии зародилось в Индии?

– Я этого не знала, – честно ответила Первин. – И сколько примерно отпечатков в полицейской картотеке Бомбея?

– Свыше сорока пяти тысяч, – ответил Сингх с гордостью. – Теперь их берут у каждого арестованного.

– В картотеке есть только отпечатки преступников?

– Не совсем так. Отпечатки снимают почти у всех подметальщиков и привратников. Мы не заметили привратника у ворот. Это само по себе подозрительно. Мой начальник, мистер Р. Х. Воган, наверняка им займется.

Первин – нервы у нее были на пределе – попыталась вытеснить из головы подозрения, что как минимум одна из женщин по другую сторону перегородки причастна к гибели Мукри. Ее обязанность – их защищать, а не оставлять волкам на съедение.

Первин обвела вестибюль взглядом – не бросится ли в глаза что-то важное. Она рассмотрела всё: цветочную мозаику на стенах, на которой бурели капли крови, поваленную бархатную банкетку, открытую дверь в одну из спален.

Возможно, именно в ней мистер Мукри и ночевал. Младший инспектор Сингх продолжал возиться с порошком, а Первин встала и вошла в спальню. Изящная кровать аккуратно застелена красным шелковым покрывалом; по обе стороны – тумбочки с мраморными столешницами, на них по хрустальному бокалу.

Внимание ее привлекло негромкое шипение. Она пошла на звук к закрытой двери, открыла ее и обнаружила за ней ванную комнату с мраморной ванной. Судя по каплям, проступившим на длинном пятне ржавчины внутри, шипение издавали неплотно закрытые краны.

– Куда вы ушли? – раздался совсем близко резкий голос младшего инспектора Сингха.

Первин почувствовала себя нашкодившим ребенком.

– Простите. Я не знала, что сюда нельзя.

– Вы дотронулись до двери и могли стереть отпечатки! А вдруг там улики?

Первин посмотрела на капающий кран. Можно было бы указать на него инспектору. С другой стороны, по закону она не обязана оказывать ему содействие, а если ей придется участвовать в судебной защите кого-то из домочадцев, может оказаться, что она ненароком выдала инспектору обличающую информацию. При этом портить отношения с инспектором тоже не стоило: юрист очень многое может узнать от полицейского. Именно поэтому ее отец – а ему она позвонила сразу же после звонка в полицию – находился сейчас внизу вместе с двумя констеблями.

– Мой начальник захочет знать, что отсюда забрали, – заявил младший инспектор Сингх. – А определить это будет непросто, поскольку три вдовы живут за перегородкой. Многое ли они смогут нам рассказать?

Первин обрадовалась возможности вернуть его расположение.

– В нашей юридической фирме имеется опись основных ценностей в доме. Не вижу причин не сообщить вам эту информацию, если она поможет в расследовании.

Сингх смерил ее оценивающим взглядом.

– А когда вы сможете нам ее предоставить?

– Полагаю, что завтра. Но для этого мне нужен мой портфель. Тот, который лежит у стены…

– Вы носите мужской портфель? – Инспектор недоверчиво переводил взгляд с нее на портфель и обратно.

– Да, он мой! – выкрикнула Первин, приходя в отчаяние. – Могу доказать: производитель – Суэйн Эдени из Англии, на нем есть мои инициалы. ПДМ.

Инспектор подошел к портфелю, поднял его, осмотрел.

– Как мог ваш портфель оказаться у убитого?

Первин глубоко вздохнула. Одно неосторожное слово – и на нее падет подозрение.

– Я забыла его по ходу сегодняшнего визита. Это был рутинный визит, связанный с оформлением наследства. Покойный Омар Фарид был клиентом моего отца, теперь я оказываю отцу помощь, поскольку имею доступ к женам.

Младший инспектор Сингх передал ей портфель.

– Тогда возьмите. Скажете мне, все ли вещи на месте?

– Благодарю вас. Сейчас посмотрю.

Все тревоги по поводу того, что ее могут счесть виновной, Первин стряхнула вместе с черным порошком, покрывавшим портфель. Ее блокнот, путеводитель по Бомбею, три ручки, двадцать рупий и монетки в несколько пайс[68] оказались на месте. Похоже, документы, связанные с вакфом и махрами, кто-то пролистывал. Мистер Мукри что-то искал. Теперь это уже не имело значения.

– Ничего не взяли. Даже ту небольшую сумму денег, которую я всегда ношу с собой, – сообщила Первин.

– Вор забрал бы портфель. Он, судя по виду, дорогой… – Инспектор осекся, потому что снизу загремел голос Джамшеджи.

– Я прошу прощения, мадам, но посещение этого дома в данный момент запрещено! Он находится под защитой полиции.

– Вот как? – откликнулся знакомый женский голос. – А что вы скажете про свое присутствие, сэр? Слишком уж вы щеголевато одеты для констебля.

Младший инспектор Сингх по-дружески глянул на Первин и пробормотал:

– Эти англичане. Вечно лезут, куда не просят.

– Похоже, мой отец нуждается в помощи. – Прихватив портфель, Первин побежала вниз по лестнице.

На Элис было белое льняное платье, не только помятое, но и перепачканное красноватой пылью. Увидев Первин, она широко распахнула глаза.

– Первин! Ты как сюда попала?

– У меня к тебе тот же вопрос! – Первин рассмеялась, пытаясь придать голосу беззаботность, которой на деле не чувствовала. Элис явилась в самое неподходящее время.

– Я возвращалась с экскурсии на остров Элефанта, вижу, тут какой-то переполох. Вся улица бегает-суетится.

– Это все равно не повод вторгаться в пределы чужой собственности, – отчеканил Джамшеджи.

– Папа, это моя лучшая университетская подруга Элис Хобсон-Джонс, – вмешалась Первин, потому что, хотя ее и смущало вторжение Элис, она не хотела, чтобы та обиделась. – Она живет буквально за углом.

– А, так вы знаменитый Джамшеджи Мистри, эсквайр! – Элис так и просияла, явно стараясь сделать вид, что ее не смутило недружелюбие отца подруги. – Первин столько мне про вас рассказывала! Если честно, пришла я из-за этого переполоха. Наши охранники видели, как мимо проезжала полицейская машина – из тех, в которых перевозят трупы.

– Мне прискорбно это говорить, но ваши сведения верны, – скованно произнес Джамшеджи, пожимая протянутую руку Элис. – Скончался джентльмен, проживавший в этом доме.

Элис ахнула.

– Но мне казалось, что набоб умер уже некоторое время назад!

Отец с дочерью переглянулись. Джамшеджи кивнул, давая свое разрешение, и только после этого Первин заговорила:

– Элис, ты совершенно права: владелец этого дома, мистер Омар Фарид, скончался в прошлом месяце; правда, он был не навабом, а бизнесменом. Сегодня же умер другой джентльмен – управляющий делами семьи.

– Вот ужас, – ахнула Элис. – Он погиб, защищая вдов и детей? Полагаю, он был настоящим героем!

– Подробностей мы пока не знаем, – исполненным терпения голосом произнес Джамшеджи – таким он разговаривал с иностранцами. – Их выяснит полиция. А теперь, мисс Хобсон-Джонс, с вашего позволения…

– Но, мистер Мистри, уточните, пожалуйста: дамы и их дети не пострадали? – не отставала Элис.

– С ними все хорошо, – сообщила Первин. – Я заходила в зенану и убедилась в этом.

Впрочем, времени поговорить у нее не было.

– Первин, не лучше ли вам с мисс Хобсон-Джонс повидаться попозже?

Первин видела, что отцу не по себе. Незваная посетительница была выше их по общественному положению, и это могло привести к целому ряду осложнений. Успокаивать отца Первин будет позже, а сейчас поступит так, как ее просят.

Она вместе с подругой вышла в сад.

– Ты чего мне не сказала, что знакома с моими таинственными соседями? – ворчливо осведомилась Элис. – Мы вдвоем смотрели сверху на их сад, а ты – ни слова!

– То, что вы такие близкие соседи, я поняла, только попав в дом твоих родителей; при этом в силу профессионального долга я не имею права разглашать сведения о клиентах, – сказала Первин, просовывая руку Элис под локоть. – Отец раскрыл тебе то, что раскрыл, лишь потому, что ты сюда вошла и скрывать было бессмысленно. Но я тебя очень прошу: не сообщай ничего третьим лицам.

Элис закатила глаза.

– Разумеется. И что, мне теперь с этим кляпом во рту даже не разрешается высказать тебе, что я думаю?

– Говори, только потише, – прошептала Первин. – По ту сторону стены слушают во все уши.

Элис посмотрела на высокую стену, которой был обнесен участок, на острые осколки стекла – и поморщилась.

– Ну ладно. Мама говорит, что, если в Индии происходит убийство, можно не сомневаться в том, что убийца – разобиженный слуга.

Мохсена по-прежнему не было на месте; тем не менее Первин отказывалась давать волю предрассудкам и не хотела, чтобы и Элис подхватила их тоже.

– Мое мнение таково. Поскольку в Индии бедных людей гораздо больше, чем богатых, беднякам гораздо чаще выносят приговоры. Судьбу их решают судьи – представители элиты.

– Я об этом не подумала, – призналась Элис, явно смущенная. – Кто бы это ни совершил, я надеюсь, что его или ее поймают. Видишь, насколько я могу быть непредвзятой?

– Вижу.

– Зайдешь к нам в бунгало, когда закончишь здесь?

– Твоя мама вчера сказала, что вы сегодня заняты.

– У меня эта штука – когда ты уже сошла с судна, а тебя все еще качает. Я споткнулась в пещере – там, кстати, и перепачкалась.

Первин заколебалась: да, ей очень хотелось все обсудить с Элис, но по ходу разговора будет очень тяжело себя одергивать, дабы не сказать лишнего.

– Мне нужно будет спросить у отца.

– Но он сам это предложил! – запальчиво воскликнула Элис.

Да, предложил. Но отец не мог заранее знать, с какой настойчивостью Элис станет выпытывать у нее подробности. А еще они с Элис за много лет привыкли к полной взаимной откровенности – и Первин не могла сказать заранее, сможет ли ей отказать.

18. Звуки убийства

Бомбей, февраль 1921 год

У ворот, где единственный констебль сдерживал напор соседей и торговцев, явившихся спросить, почему у дома стоит полицейская машина, Первин сдержанно попрощалась с Элис. После этого Первин стремительно зашагала назад к бунгало и услышала, как следом, окликая ее по имени, бежит маленькая служанка Фаридов.

Первин остановилась.

– Что такое, Фатима?

– Вы можете попросить полицию, чтобы они отпустили моего аббу? – громко всхлипывая, спросила девочка. – Его полицейский забрал.

Эта новая информация ошарашила Первин.

– Но… я его не видела, когда они прибыли. Старший инспектор тогда еще снимал отпечатки.

– Потом приехали и другие. Один белый. Кажется, он и велел констеблям забрать аббу. И это я во всем виновата!

Первин обуяли смешанные чувства. Первое – великое облегчение от того, что преступника поймали, а это значит, что вдовы в безопасности. При этом ее тронуло залитое слезами лицо Фатимы, да и поспешность ареста вызывала у нее скепсис.

– Расскажи, что случилось.

– Они подошли ко мне, схватили за руки. Запихали их в черные чернила. Я потом мыла их, мыла, а следы не смываются.

Рассмотрев перемазанные пальцы девочки, Первин сказала:

– Возможно, они решили взять твои отпечатки, потому что ты бываешь на обеих половинах дома. Нужно отделить твои отпечатки от отпечатков того, кто напал на мистера Мукри. Это совершенно не означает, что тебя считают виноватой.

– Пусть бы лучше меня забрали вместо аббы, – прорыдала девочка. – Кто будет за Зейдом присматривать?

– Я тебя очень прошу, успокойся. Что у тебя спрашивал констебль?

– Спрашивал, не видела ли я, как абба заходил в дом. Я сказала, видела: помните, он пошел вас спасать, когда на вас кричал Мукри-сагиб. Потом не знаю, где он был. А потом он вышел, они его окружили, меня не подпускали. И увезли его!

– Мне нужно спросить у тебя еще одну вещь. Ты за последний час слышала что-то необычное?

– Они это тоже спрашивали. Я сказала правду: ничего мне было не слышно, только Джум-Джум плакал. У него зуб режется. – Девочка переминалась с ножки на ножку. – А вы не могли бы еще раз зайти в зенану? Бегум очень расстроены. И нехороший белый полицейский все еще в доме.

Тут Первин сообразила, что этот белый, скорее всего, – начальник младшего инспектора Сингха инспектор Воган. Первин велела Фатиме идти к брату. Потом подошла ко входу в зенану – там, у закрытой двери, стоял низкорослый англичанин лет под тридцать. Он лупил по двери кулаком.

– Намасте! – орал он, причем интонация не имела ничего общего со смыслом слова. Кроме того, мусульмане не пользуются этим индуистским приветствием.

– Добрый день, сэр! – обратилась к нему по-английски Первин. – Боюсь, что…

Инспектор резко развернулся, уставился на нее.

– Фарид-бегум?

Она протянула ему руку и представилась:

– Меня зовут Первин Мистри.

Руку он ей не пожал, лишь укоряюще уставился на нее выпуклыми голубыми глазами.

– Вы имеете какое-то отношение к джентльмену-парсу, который не дает работать моим сотрудникам?

Первин сдержанно произнесла:

– Я дочь мистера Джамшеджи Аббаса Мистри, мы вместе работаем в семейной юридической фирме. Вы инспектор Воган?

– Старший инспектор Воган. – Он прищурился и посмотрел на нее с подозрением. – А я и не знал, что существуют леди-вакил[69].

– Я поверенный, не вакил. – Первин вынула носовой платок, чтобы вытереть ладони, и попыталась говорить любезно. – Не знаю, упомянул ли мой отец, что проживающие здесь вдовы – пурдунашин. Подвергнув их допросу, вы глубоко оскорбите их чувства. Они очень редко общаются с мужчинами.

– Уж могли бы поступиться своими правилами ради поимки подозреваемого в убийстве, – проворчал инспектор.

– Обычай требует, чтобы мужчины в случае нужды разговаривали с ними через перегородку, – твердо произнесла Первин.

– Я уже десять минут колочу в эту дверь и готов ее выломать. Вы избавите меня от этой необходимости, если уговорите их со мной пообщаться.

Первин призадумалась: на раскрасневшемся лице инспектора читалось неподдельное волнение. Поскольку Мохсена взяли под стражу, вряд ли Воган считает одну из вдов убийцей мистера Мукри. При этом все они – потенциальные свидетельницы, ведь все время находились в доме. Ради их душевного благополучия ей следует сперва встретиться с ними с глазу на глаз.

– Я буду рада оказать вам помощь, инспектор Воган, но должна вас предупредить: в разговоре со мной наедине они будут гораздо откровеннее. Хотите, я спрошу у них, что они видели или слышали?

– Понятное дело, – ответил, слегка смягчившись, инспектор. – Вам известно, где проживает семья Файсала Мукри?

Первин покачала головой.

– Увы. Мистер Мукри был холост и работал в текстильной компании Фарида – возможно, у управляющего есть на него досье со сведениями о родственниках.

– Есть еще этот привратник. Девочка-служанка сказала Сингху, что он некоторое время пробыл в доме, потом куда-то ушел по поручению. Но она его дочь и могла соврать. Я не вижу причин привратнику покидать свой пост и бегать по поручениям, – добавил он, фыркнув.

– Я постараюсь по мере сил расспросить дам, – заверила его Первин. – Вы будете на другой половине дома?

Воган моргнул, явно от изумления. Видимо, он не привык к тому, что индийцы задают ему вопросы.

– Да. Я буду на месте преступления вместе с коронером.

Под потолком просторной гостиной на первом этаже негромко гудели вентиляторы; Сакина сидела, откинувшись на диванные подушки. Вторая вдова склонилась над рукодельем – вышивкой. Дочь Разии Амина вроде бы читала книгу.

Из маленькой боковой комнаты доносилось негромкое бормотание.

– Разия молится, – пояснила Сакина, кивнув в сторону комнатки, где находился так восхитивший Первин михраб. – Я с дочерями уже помолилась. Разия хотела, чтобы и Амина помолилась тоже, но она отказалась.

Губы Амины были крепко сжаты, глаза казались тусклыми. Первин очень хотелось обнять девочку, однако она удержалась. Она уже выучила, как устроена вертикаль власти в зенане, и не хотела подрывать авторитет Сакины.

– Сакина-бегум, можем мы подняться наверх и поговорить? – спросила Первин.

Сакина подняла голову – глаза ее покраснели.

– Я хочу быть ближе к своим детям. Они в саду, с айей Тайбой. После случившегося мне необходимо быть с ними рядом.

Первин задумалась. С одной стороны, Сакина тревожится за детей, с другой – предпочла сидеть в доме и оставить их на попечение айи. Она предположила, что в доме просто так принято – как вот Сакина предпочла не селить младших в своей элегантной спальне. Джум-Джума Первин пока и вовсе не видела. Прочистив горло, она сказала:

– Я очень сожалею о случившемся. И все думаю: может, если бы днем я осталась с вами, это остановило бы преступника, кем бы он ни был.

– Этого мы никогда не узнаем. – Сакина утерла глаза. – Думать боюсь, что бы сказал мой муж, узнав, что человек, которого он назначил нашим опекуном, умер, защищая меня и остальных.

– Бедный мой папочка, – шепотом произнесла Амина.

– Они теперь вместе на небесах. – Сакина вытянула руку, погладила девочку по голове. Жест, полный ласки, – и все же Амина отстранилась.

Первин сообщила Сакине о прибытии мистера Вогана, о его желании выяснить, видели ли они или слышали ли что-то необычное.

Сакина бросила на нее сокрушенный взгляд.

– Что мы могли видеть, если мы заперты на своей половине бунгало? Да и слышать мы почти ничего не слышим, кроме того, что происходит прямо у нас под окнами.

– Можно заглянуть в главную приемную, – заметила Первин, вспомнив, что видела там какую-то фигуру.

– Девочки что-то такое говорили о том, что по очереди подглядывают через кладовку с обувью, – сказала Сакина. – Но в момент вашего ухода и они, и я были наверху.

– Мохсен покинул свой пост. Есть у вас этому какое-то объяснение?

– После вашего ухода у меня так разболелась голова, что я попросила Фатиму узнать у него, не сходит ли он на рынок и не принесет ли мне аттара[70]. – Сакина дотронулась пальцем до виска. Первин заметила, что вдова распустила элегантный узел, в который до того были уложены ее волосы; ее чернильно-черные локоны были влажными и свободно свисали до талии. – Сама я пошла прилечь. Вы считаете, что именно отсутствие Мохсена стало причиной преступления?

– Ну конечно! – выпалила Амина. – Если ворота никто не сторожит, в дом может войти кто угодно. А ты вечно отсылаешь его по всяким поручениям. У нас, считай, нет привратника.

– Веди себя прилично! – одернула ее Сакина.

– В случившемся никто не виноват, – поспешно вставила Первин, потому что рука Сакины взметнулась – казалось, она сейчас ударит девочку. – Полицейским необходимо знать, что Мохсен отлучился именно по делу, так что я вас благодарю, Сакина-бегум. Амина, будет очень полезно, если ты мне расскажешь, не слышала ли ты снаружи чего-то необычного. Я пообещала полицейским задать тебе этот вопрос.

– Я уверена, что слышала крик, – с готовностью ответила Амина.

– Когда? – Первин поняла, что девочку нужно расспросить подробнее.

– Примерно через полчаса после вашего ухода. Я была в саду с сестрами, мы убирали музыкальные инструменты Мумтаз-халы, потому что сама она плохо себя чувствовала. И я услышала этот крик. Кто кричал – не знаю.

– На улице постоянно кричат, когда торговцы приходят сбывать свой товар, – заметила Сакина. – Может, крик долетел оттуда.

– Мне кажется, голос был мужской. Да и не похож он был на крик торговца, – пояснила Амина. – Очень уж страшный. А девочки болтали между собой и ничего не услышали.

Лицо Сакины застыло – похоже, ее встревожили слова Амины.

– Я ничего не слышала, поскольку отдыхала у себя в комнате. Ты молодец, Амина, что помогаешь Первин-биби.

– Я передам твои слова полицейским, возможно, они захотят знать подробности. – Первин заметила, что лицо Сакины напряглось. – Что такое?

Та покачала головой.

– Такой ужасный удар. Просто не представляю, как мы сможем жить самостоятельно. И мы пока не получили наследство. Этим ведь вы занимаетесь, да?

– Я прошу прощения за задержку, – извинилась Первин: к работе над документами она приступила еще в декабре. – Я ждала, когда Мукри-сагиб сообщит мне имена кредиторов. Но я и без него справлюсь. – Она помолчала, придумывая, как бы построить следующую фразу, чтобы не обидеть девочку. – Амина, уж ты меня прости, но мне нужно поговорить с Сакиной-бегум наедине.

Амина бросила на них взгляд, полный ярости.

– А почему я не могу послушать? Человека убили. Вы думаете, я этого не заметила?

– Про некоторые вещи тебе еще знать рановато, – мягко пояснила Первин.

– Ладно, – откликнулась Амина. – Я пойду наверх. Мне нужно там посмотреть одну вещь.

– Твоя мама расстроится, узнав о твоем поведении, – обратилась к девочке Сакина.

Первин смотрела, как Амина поднимается на второй этаж; она не сомневалась, что девочка втиснется в какую-нибудь потайную щелку и будет подслушивать. Первин повернулась к Сакине, понизила голос.

– Несколько часов назад я слышала в комнате у Разии-бегум ваш голос. О чем вы говорили?

Глаза Сакины изумленно сверкнули.

– Вы поднимались наверх без нашего ведома, без разрешения?

Первин поняла, что и собственное ее поведение выглядит подозрительно. Пытаясь не оправдываться, она произнесла:

– Я всего лишь искала свой портфель.

Послышался шелест шелка, Первин подняла глаза и увидела, что Разия вышла из молельни. Лицо ее избороздили морщины усталости, глаза запали, в них читалось отчаяние.

– Примите мои соболезнования, Разия-бегум. – Первин неловко было произносить эту шаблонную фразу. Файсал Мукри насильственно вторгся в жизнь Разии и превратил ее в ад. Первин понимала: смерть Мукри стала для Разии не горем, а потрясением, да и страх перед насилием, видимо, теперь останется с ней на всю жизнь.

– На вопрос о нашем разговоре могу ответить я, – ровным голосом произнесла Разия. – Днем Амина выглянула в щель в джали и увидела человека, лежащего в луже крови. Она побежала к Сакине – к ней, потому что ее комната ближе других. Она сказала Сакине, что покойный – Мукри-сагиб. Сакина сказала мне, я позвала Мумтаз, чтобы это обсудить.

Первин не удивилась, что Амина знала, как выглядел мистер Мукри. Наверняка девочка не раз смотрела на него сквозь джали. Возможно, это она вчера следила за Первин из обувной кладовки. Но почему Амина не сказала Первин о том, что видела тело мистера Мукри? Она сообщила, что слышала крик, а о страшном зрелище умолчала.

– Я была потрясена и подумала, что Амина ошиблась, – продолжала Сакина, прервав ход мысли Первин. – То, что на мужчине европейский костюм, еще не значит, что это наш управляющий. Может, это какой злодей, проникший в дом снаружи. Я сказала: чтобы разрешить все сомнения, нужно послать Фатиму посмотреть. Ей случалось ему прислуживать, она знает, как он выглядит.

Разия села, бросила на вторую жену укоряющий взгляд.

– Я эту мысль не поддержала. Амина была страшно перепугана, и я сказала, что больше ни один ребенок в доме не должен видеть такой кровавой смерти. Я предложила отправить Мохсена посмотреть, ведь он мужчина и привык к жестокости мира. Сакина сказала: не получится, она услала его за покупками.

В голосе Разии Первин услышала неудовольствие, на которое Сакина внешне никак не отреагировала. Первин спросила:

– А вы не подумали о том, чтобы позвонить в полицию и попросить их провести опознание?

– Чтобы сделать звонок, нам пришлось бы спуститься вниз и перейти на главную половину дома. – Разия уперлась взглядом себе в колени. – А нам было страшно, мы же не знали, вдруг убийца еще здесь.

– Мы сделали первое, что пришло мне в голову: забрали детей в свои личные комнаты и заперли двери, – добавила Сакина и содрогнулась. – Там и прятались, пока не услышали, что приехала полиция. Это вы их вызвали?

– Да, – подтвердила Первин. – Но меня интересует одна вещь: между Мохсеном и мистером Мукри были какие-то трения?

– Я ни о чем таком не слышала, – ответила Разия. – Мохсен раньше был работником нашей текстильной фирмы и трудился в порту, но мой муж взял его в дом после смерти его жены: детям, оставшимся без матери, здесь расти безопаснее. Мы за ними присматривали, айя Тайба тоже. Мохсен прожил здесь шесть лет, и я разве что несколько раз разговаривала с ним через джали. Обычно все наши поручения ему передавала Фатима.

– Вам, наверное, лучше спросить Мумтаз. Она была знакома с Мукри-сагибом, потому что тот вместе с нашим мужем ходил на ее представления на Фолкленд-роуд. – Произнося название района развлечений, Сакина подняла брови, как бы напоминая о сомнительном прошлом третьей жены.

Отсутствие Мумтаз при этом разговоре стало очередным примером того, что она существует на периферии семейных отношений. Первин попросила:

– Прежде чем я пойду говорить с Мумтаз, скажите, пожалуйста, кого из родственников вы хотели бы пригласить пожить с вами.

Сакина довольно долго молчала, потом покачала головой.

– Мои братья ведут бизнес в Пуне, они не приедут. Вряд ли мы сможем кого-то предложить.

– Правда? – Первин удивилась, ведь Сакина явно играла в доме главную роль. – Я имею в виду любого родственника, который составит вам компанию и окажет необходимую помощь. Это может также быть и близкий друг.

Разия бросила на Первин измученный взгляд и сказала:

– Ситуация несколько осложняется из-за присутствия в доме Мумтаз.

– В каком смысле? – уточнила Первин.

– В наших семьях неодобрительно относятся к женщинам, у которых есть опыт жизни на людях, тем более к тем, что развлекали мужчин, – без обиняков объявила Сакина. – Наши родные сочтут, что проживание под одной с нею крышей замарает их репутацию. Вот почему в последний год нас почти никто не навещал. Выбор мужа бесповоротно изменил жизнь всего нашего дома.

Если таково общее мнение обеих жен, интересно, не пытались ли они убедить Мумтаз уйти, подумала Первин.

Мысли ее перебил хриплый голос Разии:

– Аллах должен быть к ней милостив за то, как она заботилась о нашем муже. А теперь ей нечем заняться. Поэтому я и предложила, чтобы она обучала наших детей музыке.

– У вас есть кандидатура на роль нового управляющего имуществом? – спросила Первин у Разии.

– Мои родные живут даже дальше, чем родные Сакины. У них сельскохозяйственные угодья в Ауде. Амина очень их любит, в последний раз мы гостили там два года назад. Но ни у кого из них нет возможности перебраться сюда.

– Может, к вам переселится кто-то из бомбейских друзей? – Обе жены промолчали. – Если вам никто не приходит в голову, я спрошу у Мумтаз-бегум.

Глаза у Разии расширились, Сакина недовольно хмыкнула.

– Да, – сказала Первин. – Пожалуйста, подумайте, кого бы вы хотели пригласить.

Храня натянутое молчание, Сакина отвела Первин наверх, в комнату Мумтаз.

Пришлось постучать не раз и не два, прежде чем Мумтаз откликнулась. В комнате было темно, джали занавешены, воздух казался густым, тяжелым.

– Включите, пожалуйста, свет, – прошептала Мумтаз – она лежала на разворошенной постели.

– Смотрю, вам все еще нездоровится, – заметила Первин, подходя и беря Мумтаз за руку. – Стоит вызвать врача?

– Не надо. Мне уже лучше, – пробормотала Мумтаз. – Пройдет через несколько часов.

– Мне сообщили, что тело Мукри-сагиба обнаружили еще до того, как я вернулась в дом и вызвала полицию. Насколько я понимаю, вы все втроем обсуждали, что по ту сторону перегородки лежит труп.

Мумтаз плотнее завернулась в одеяло, как будто отгораживаясь от Первин.

– Сакина-бегум попросила, чтобы я посмотрела сквозь джали, потому что только я одна знала его в лицо. Но я отказалась.

– Почему?

– Увидеть мертвеца – значит навлечь страшные несчастья на следующие поколения! – решительно заявила Мумтаз. – Я не могла так рисковать!

Если это так и есть, подумала Первин, хорошо, что именно она увидела Мукри. Ведь у нее никогда не будет детей.

– Что вы делали после того, как Мукри-сагиб прервал наш разговор в саду?

Мумтаз вздрогнула и сказала:

– Это было просто ужасно. Я так перепугалась, что убежала к себе, а потом пошла принять ванну.

– Ванну? – Первин с трудом верила своим ушам. Кто станет предаваться наслаждениям посреди бури? Впрочем, ведь Сакина и Разия тоже ушли к себе.

– Когда я в ванной, меня никто не побеспокоит. Она слишком далеко от коридора, – прибавила Мумтаз.

– Я сообщу полиции, где именно вы находились. Попробуйте вспомнить, не слышали ли вы какого-то шума или суматохи до того, как другие жены позвали вас на разговор?

– Нет. Ванная близко к саду снаружи. Мне оттуда слышно только птиц, иногда еще голоса на улице.

Первин отметила непоследовательность.

– А как же вы тогда услышали, что другие вдовы зовут вас на разговор?

– Ко мне в комнату зашла Амина и постучала в дверь ванной.

– Спасибо за объяснение. – Первин тщательно обдумала свои следующие слова. – Вы не можете предложить какого-то надежного человека, который пожил бы в доме в качестве вашего общего опекуна?

– А обязательно нужно, чтобы здесь опять жил мужчина? – В голосе Мумтаз звенела тревога. – Кто нам его выберет, чтобы больше не переживать таких ужасов?

– Это не обязательно должен быть мужчина. Однако – если только одна из вас не согласится на отказ от пурды – вам нужен кто-то, кто будет получать деньги в банке, общаться с торговцами, с официальными лицами. Я окажу вам всю посильную помощь, но, к моему сожалению, поселиться здесь в роли опекуна не могу.

Подумав, Мумтаз сказала:

– У меня есть замужняя сестра; муж у нее хороший человек, зарабатывает тем, что делает ситары и вины. Думаю, они с удовольствием согласятся. Вот только другие жены никогда этого не позволят.

– Замужняя женщина – самая подходящая кандидатура, – заверила вдову Первин. – А Сакина-бегум и Разия-бегум пока никого не предложили, так что я передам им ваши слова.

Мумтаз робко произнесла:

– Если они согласятся, я хотела бы поговорить со своей сестрой Танвьер. Можно передать ей просьбу прийти сюда?

– Если вы сообщите мне ее фамилию и адрес, я отправлю к ней посыльного.

Мумтаз продиктовала адрес, Первин его старательно записала. А потом Мумтаз сказала:

– Все, что случилось, так страшно. Я совершенно не понимаю, как кто-то мог войти в бунгало и Мохсен его не остановил.

– Мохсена у ворот не было, он отлучился по поручению Сакины-бегум, – пояснила Первин.

– Да, он выполняет наши поручения, – подтвердила Мумтаз. – И всегда оставляет себе немножко денег в оплату. Но разве у нас есть выбор?

Вдовы всю жизнь жили, подчиняясь воле мужчин, которые якобы должны были им служить, размышляла Первин после того, как вышла от Мумтаз и вступила в пятна света в коридоре зенаны. Она медленно дошла до конца, спустилась по лестнице. Внизу увидела Фатиму – та явно ее ждала.

– Что тебе? – спросила Первин. – Как там брат, в порядке?

Оглядевшись – видимо, чтобы убедиться, что их никто не видит, – Фатима прошептала:

– Да, я ему сказала, что вы нам поможете. Разия-бегум хочет поговорить с вами наедине.

Момент был неудачный – Первин хотела передать Вогану краткий отчет о том, что узнала от женщин.

– Я очень скоро вернусь и поговорю с ней, но сейчас…

– Разия-бегум хочет видеть вас срочно. Она ждет в вашей машине.

– В моей машине? – ошарашенно повторила Первин. Неужели Разия решила покинуть бунгало – и если да, возьмет ли она с собой Амину?

– Это я ей посоветовала ждать в машине, потому что она стоит совсем рядом со входом в зенану.

– Но мой водитель ничего не знает об обычаях женщин, соблюдающих пурду!

– А его там нет, – поспешно пояснила Фатима. – Я подошла к этому водителю и сказала, что ваш отец хочет с ним поговорить. Тогда он ушел в бунгало. Когда вернется, я ему скажу, что вы сидите в машине и пусть он подождет снаружи, пока вы его не позовете.

– Какая ты сообразительная, – похвалила Первин, погладив Фатиму по плечику. Совсем еще маленькая, а придумывает такие уловки. С другой стороны, такой талант вызывает подозрения.

Разия сидела на заднем сиденье «Даймлера», оконное стекло было поднято. Первин немного понаблюдала за ней с другой стороны пассажирского сиденья: склоненная голова, губы шевелятся. Глаза закрыты – судя по всему, Разия произносила молитву. Ее голова и лицо были почти полностью скрыты покрывалом. Первин решила, что так она защищается от взгляда Армана и других мужчин, которые могут оказаться поблизости.

Первин постучала по стеклу, решив не пугать Разию внезапным появлением.

– Это я. Мне войти?

Разия повернулась к окну и кивнула.

Первин открыла дверцу машины и заговорила шепотом:

– Здесь очень жарко. Можно я опущу стекло со своей стороны? Поблизости никого нет.

– Вы в этом уверены?

Первин обернулась назад, посмотрела по сторонам. Арман вышел с главной половины дома, но пока сидел на ступеньках – оттуда ему их не видно и не слышно.

– Все в порядке. Скажите, вы вышли ко мне в машину, потому что хотите, чтобы я увезла вас с Аминой отсюда?

– Нет. Я должна сказать вам одну вещь, которой не сказала раньше.

Лицо Разии лоснилось от пота – то ли из-за жары в машине, то ли от переживаний. Первин все сильнее подозревала, что между Разией и смертью Мукри существует какая-то связь.

Разия – вид у нее был совсем умученный – пробормотала:

– Я пришла сделать признание. Скажите полиции, чтобы они никого не допрашивали по поводу убийства Мукри-сагиба. Это моих рук дело.

19. Мошенник-управляющий

Бомбей, февраль 1921 года

Первин набрала побольше воздуха в грудь, выигрывая время перед тем, как придется как-то отреагировать на ошеломительное заявление Разии. У той, безусловно, были веские мотивы для убийства управляющего имуществом – но трудно было поверить, что у нее хватит сил и умения совершить это страшное деяние.

– Кому вы об этом уже сказали? – спросила Первин – в вящей надежде, что Амина ничего не знает.

– Никому.

– Это хорошо. – Первин, стараясь сохранять спокойствие, открыла портфель, вытащила блокнот. Она сидит в собственной машине рядом с убийцей, сознавшейся в преступлении; через такое приходилось проходить многим юристам. – Давайте тогда вспомним последовательность событий. Когда Мукри-сагиб прервал мой разговор с Мумтаз-бегум, было около половины четвертого. Где вы тогда находились?

Слова так и посыпались.

– Я была на веранде с Аминой. Сквозь джали в саду мы услышали, что он на вас кричит.

– Он был сильно разгневан, – заметила Первин с полуулыбкой. – Потом я вышла из зенаны, подошла к главному входу и сказала Зейду, что хочу поговорить с Мукри-сагибом.

Глаза Разии расширились.

– И вы совсем не боялись?

– Я о себе не думала. Меня очень тревожило, что он может выместить свой гнев на всех вас. Я попыталась ему напомнить, что мой долг перед вашим мужем – растолковать вам, какие у вас имеются активы, пояснить, как функционируют махр и вакф. Но мои слова его не успокоили, поэтому я ушла.

Она решила не говорить Разие, что Мукри ее едва не ударил. Это выставит ее человеком уязвимым, а она должна выглядеть сильной.

– Значит, видимо, сразу после вашего ухода Мукри-сагиб позвонил в колокольчик на втором этаже. – Увидев озадаченное лицо Первин, Разия пояснила: – С обеих сторон джали висят колокольчики; так мы вызываем друг друга на разговор.

– А как вы узнаёте, кого именно зовут?

– Это обязанность Фатимы – сходить и выяснить, кого он приглашает. Я услышала звон колокольчика, но осталась в своей комнате и стала молиться, чтобы он вызвал не меня. Пришла Фатима и сказала, что идти нужно мне. – Разия сглотнула, потом добавила: – Я прямо умирала от страха. Перегородка-джали на деле – это дверь с замком, и я была уверена, что у него есть ключ.

При этих словах Первин почувствовала холодок страха.

– А он к вам когда-то входил?

Разия пожала плечами.

– Насколько мне известно, нет. В старые времена джали всегда была закрыта, но не заперта. Наш муж проходил сквозь нее, мы тоже ходили на другую половину, если в этот момент в доме не было других джентльменов.

– Понятно. Что было потом? – Первин поглубже уселась на сиденье, так чтобы следить за изменениями выражения лица своей собеседницы.

– Я подошла к перегородке, на той стороне мне было видно очертания его фигуры. Он спросил, почему я изменила свое решение по поводу того, чтобы передать махр в вакф. Я не решалась высказать свои подлинные чувства – что я не хочу, чтобы он распоряжался средствами из нашего вакфа. – Разия резко втянула воздух, как будто без этого не могла продолжать. – Этот человек сказал, что я продемонстрировала свою недееспособность, что я должна написать письмо и снять с себя обязанности мутавалли. Я должна написать, что после смерти мужа утратила способность здраво размышлять.

Мукри решил приписать ей помешательство – одна из немногих причин, по которой можно лишить мутавалли прав. И даже если бы Разия отказалась ставить свою подпись, он бы нашел тех, кто подтвердил бы ее недееспособность.

– Как вы на это отреагировали?

– Я сказала, что должна подумать, что такое письмо сразу не напишешь. На это он ответил, что, если бумага не будет готова через час, он… – Разия качнула головой. – Я даже повторить не могу.

– Я должна знать.

Вдова продолжила, голос ее дрожал:

– Он сказал, что, если я не передам ему эту бумагу, он отправится прямиком на Фолкленд-роуд и найдет там мужа для Амины.

План был ужасный, но мистер Мукри, как управляющий, имел полное право выдать замуж любую из женщин в семье – как дочерей, так и вдов. Первин сказала, качнув головой:

– Какая страшная угроза.

– Я застыла на месте, обмерев от ужаса, а он мне сказал, что разговор окончен. Велел мне привести Мумтаз, с ней он тоже поговорит. Наверняка он и для нее придумал что-то ужасное. – Разия облизала губы и нервно взглянула на Первин. – А она спала в своей постели. Я несколько раз ее звала, но она так и не очнулась. Я ушла, решив, что мне и своих забот хватает.

Мукри мог приказать неграмотной Мумтаз поставить крестик на заявлении о помешательстве Разии. Первин не сомневалась, что он на такое способен. Ее теперь мучил один вопрос: почему столь мудрый человек, как мистер Фарид, нанял такого негодяя в качестве управляющего делами семьи. Но сейчас не следовало прерывать Разию, которая продолжала рассказывать:

– Я вышла, свернула в следующий коридор и увидела свою дочь. Она слышала слова Мукри-сагиба и страшно испугалась, что ее насильно отдадут замуж. Меня к себе она не подпустила – расплакалась и убежала в сад. – Разия и сама утерла глаза. – Я пошла к своему письменному столу. Мне всего-то и нужно было составить простой документ и отказаться от своей должности мутавалли. Мне этого не хотелось, но я понимала: если я его разгневаю, он будет мстить.

– Совершенно верно. Он все равно мог выдать Амину замуж, мог и вас запрятать в лечебницу для душевнобольных. – Перспектива страшная, пугающая. Первин вспомнила свой недавний разговор с Аминой и подивилась, почему девочка и об этом не упомянула.

– Тогда мне пришла в голову одна мысль. – Разия смотрела на собеседницу в упор. – Идея безнравственная, но я не видела иного способа спасти Амину и всех нас. Я решила ввести его в заблуждение: мол, я подготовила заявление об отказе. А потом, открыв щель, чтобы передать ему бумагу, я просуну в нее что-нибудь острое и попаду ему в горло.

Первин сидела молча, пытаясь себе это представить.

– Но ведь щель всего в метре от земли! – произнесла она, чуть подумав.

– Когда мы разговариваем, мы присаживаемся возле щели, – пояснила Разия. – И щель оказывается чуть ниже уровня лица.

Первин кивнула, вспомнив скамеечку, которую ей показывала Сакина. При этом вроде бы там, где полицейские снимали отпечатки пальцев, она ни стула, ни скамейки не видела. Вот разве что Мукри сидел на стуле из розового дерева. При мысли об этом она поморщилась.

– Я подошла, он уже ждал. По силуэту за джали я поняла, что он стоит в полный рост. Это не согласовывалось с моим планом. – Разия набрала побольше воздуха в грудь. – Я попросила его сесть, тогда я передам ему бумаги. Он согласился. Тогда я открыла щель и изо всех сил ткнула туда ножом для вскрытия писем. Он вскрикнул – этот крик и услышала Амина.

– Ножом для вскрытия писем! – Теперь Первин поняла, почему острие, торчавшее в шее у Мукри, показалось ей знакомым. Она видела, как Амина забавляется с этим ножом за письменным столом у Разии.

Разия сомкнула губы и выжидательно посмотрела на Первин.

Та подумала, что некоторые фрагменты истории, рассказанной Разией, выглядят очень правдоподобно, а вот метод убийства – нет.

– Можете подробнее рассказать, как он умер? Он сопротивлялся?

Разия умолкла и вроде бы крепко задумалась. А потом сказала:

– Знаете, бывает такое: вы просыпаетесь и увиденный сон помните лишь урывками?

– Знаю. – Как раз накануне Первин проснулась вся в поту, потому что ей приснился страшный сон про Сайруса.

– Я только и помню, как просунула нож в щель. Видимо, удар оказался смертельным. После этого я вернулась в свою комнату, вымыла руки, стала молиться.

Чтобы нанести столько ударов, преступник должен был находиться совсем рядом с Мукри. Весь коридор второго этажа главной половины забрызган кровью. А на сари Разии никакой крови нет.

– А что было после того, как вы помолились у себя в комнате?

– Я выпила воды. – Она плотно сжала губы. – Почему вы на меня так смотрите?

– У меня есть ощущение, что вы не всё мне рассказали. – Первин очень осторожно подбирала слова – не хотелось в открытую обвинять Разию во лжи. – Скажите, пожалуйста, как вам удалось нанести несколько колотых ран через узкую щель?

Усталые глаза Разии на миг закрылись.

– Я уже сказала: все было как во сне. Ничего не помню.

– И как вам удалось совершить нападение и не запачкать сари?

Разия опустила глаза, на черный шелк упала единственная слеза.

– Да, бывает, что человек совершает преступление в одной одежде, а потом снова переодевается в старую. Можете мне показать, в чем вы совершили убийство?

Разия вытерла глаза и покачала головой.

– Вы сказали, что пришли сделать признание, – напомнила Первин.

Разия внимательно рассматривала металлическую ручку на двери машины.

– Не пытаетесь ли вы взять вину на себя, чтобы выгородить кого-то другого? – Разия промолчала, и тогда Первин добавила: – Вы пытаетесь выгородить Амину?

Разия снова покачала головой, по-прежнему не глядя на Первин.

– Амина дала мне понять, что совершенно не доверяет Мукри-сагибу. На ноже для вскрытия писем, которым она играла за вашим письменным столом, наверняка найдутся ее отпечатки. Но это еще не повод отправлять ее в тюрьму.

– Почему вы так в этом уверены? – подала голос Разия.

– Во-первых, маленькая девочка физически не ровня крупному мужчине, такому как Мукри-сагиб. А еще Амина сказала мне, что, когда раздался крик, она была в саду. Но она ни словом не обмолвилась о том, что это она нашла тело.

Разия снова подняла на Первин глаза.

– На самом деле это Сакина мне сказала, что услышала от Амины о смерти мистера Мукри. Сама я спросить Амину не решилась. Подумала, что чем меньше про это говорить, тем лучше.

– Вряд ли полицейские ее заподозрят. Но и у других в доме были обиды на мистера Мукри. А еще мы не знаем: возможно, у него были враги на работе или среди родных и знакомых.

– Да, верно, – произнесла Разия, и голос ее сорвался. – Мы этого не знаем.

– Вы, как старшая жена, разумеется, теперь отвечаете за благополучие семьи. – Первин накрыла руку Разии своей – ладонь оказалась холодной, несмотря на жару в машине. – Но лгать нельзя! Помимо прочего, за ложь в суде полагается наказание.

Разия бросила на нее тревожный взгляд.

– Вы так говорите, будто я собираюсь идти в суд.

– Я сделаю все возможное, чтобы этого не допустить. – Не отнимая руки, Первин продолжила: – Если хотите, я выступлю в роли вашего адвоката. Это не входит в договоренность вашего покойного мужа с моим отцом. У нас будет отдельное, четко оговоренное соглашение. Все, что я от вас услышу, – включая и то, что вы мне уже сказали, – будет строго конфиденциально.

– Это было бы хорошо, но вдруг кому-то ваши услуги понадобятся сильнее, чем мне? Что с ней будет? – Голос Разии дрогнул.

– Не переживайте. Если нужно будет представлять еще чьи-то интересы, я помогу найти достойного адвоката.

– А этим другим адвокатом будет мужчина?

– Да. Как это ни прискорбно, я – единственная женщина-поверенный в Бомбее. Я спрошу отца, сможет ли он представлять интересы другого члена семьи так, чтобы исключить при этом конфликт интересов. – По лицу Разии Первин догадалась, что эти слова вовсе ее не успокоили. – Вы хотите остаться здесь на ночь? Я могу увезти вас с Аминой в другое место.

Разия явно удивилась.

– Вы предлагаете мне уехать к родным в Ауд?

– Полиция не одобрит отъезда в такое далекое место, – сказала Первин. – Но вы можете пожить в доме нашей семьи. Мой отец и раньше привозил домой клиентов.

Разия зажала рот ладонью.

– Но вы парсы.

– Об этом не беспокойтесь. Мы молимся иначе, но в душе очень на вас похожи, разве нет? А кроме того, пребывание в нашем доме отвлечет Амину от тяжелых мыслей.

Судя по виду, Разия призадумалась. Но в конце концов покачала головой.

– Она почти никогда не разлучалась с детьми Сакины. А сейчас они нужны ей, как никогда.

По мнению Первин, никому из членов семьи не следовало оставаться в доме. Если убийца – незнакомец, явившийся извне, ему известно, какие ценности хранятся в доме, и он наверняка начнет за ними охотиться. А если убийца – кто-то из домочадцев, то, скорее всего, это женщина с собственными неведомыми планами.

– Поскольку мужчин в доме больше нет, вы собираетесь сходить на другую половину? – Первин хотела помочь Разии продумать план отступления.

– Да, пожалуй. Как я уже сказала, даже при жизни мужа мы не полностью соблюдали пурду. Мы не бывали на людях, но дома уходили к себе, только когда мужа посещали друзья и деловые партнеры.

– Если вас что-то обеспокоит, обещаете позвонить мне или в полицию? – Первин бросила на Разию пристальный взгляд, пытаясь дать понять, что такой поступок потребует недюжинной смелости.

– Да. Первин-биби, спасибо, что дали мне такой мудрый совет. Я впервые за много часов дышу полной грудью. – Разия открыла дверцу машины. Прикрыла лицо сари и скользнула назад, в свой отделенный от всех мир.

Вытирая пот, который катился уже не только по лицу, но и по предплечьям, Первин вернулась на главную половину дома. Констебли подтвердили, что прибыл доктор Хорас Картрайт, старший коронер Бомбея. Доктор Картрайт официально зафиксировал смерть и проследил за перемещением тела в морг полиции.

– Ты где была? – осведомился Джамшеджи. Отец выглядел встрепанным – видимо, и на него повлияло сегодняшнее происшествие. В семействе, которое он обещал оберегать, разразился кризис. Теперь, чтобы помочь женам Фарида, понадобится сделать куда больше, чем просто разобраться с долями наследства.

– Проводила в «Даймлере» консультацию. – Когда отец поднял брови, Первин добавила: – Нам нужно поговорить. Есть вещи, которые сильно тревожат Разию-бегум.

– Она в безопасности?

Первин тяжело вздохнула.

– Настолько же, насколько и остальные. Мне, собственно, кажется…

– Поговорим об этом вечером, когда доберемся до дому, – предложил отец вполголоса. – Я съезжу в контору текстильной фабрики Фарида и оповещу руководство о кончине мистера Мукри.

– Пожалуйста, выясни имена и адрес его родителей. – Первин понимала, что родителей погибшего ждет страшное потрясение. Даже у самого неприятного человека найдется кто-то, кто его воспитывал и всегда видел совсем в ином свете.

Младший инспектор Сингх осторожно спустился по ступеням лестницы, в руке – тяжелый ящик с инструментами для снятия отпечатков пальцев.

– Мисс Мистри, вы закончили разговоры со вдовами?

– Да. Я готова все изложить вам и вашему инспектору. – Первин старалась по мере сил говорить любезно.

– Нет, мне лично, – откликнулся Сингх с явной гордостью. – Инспектор Воган уже отбыл.

Первин укорила себя за нерасторопность – она не успела поделиться важными сведениями.

– Я слышала, что ваши сотрудники арестовали Мохсена. Так вот, Сакина-бегум подтвердила мне, что отправила его с поручением…

– Может, вдова ему что-то и приказала, – произнес Сингх всё тем же пренебрежительным тоном, каким говорил с ней про отпечатки пальцев, – но откуда ей знать, сразу ли он ушел или задержался на главной половине дома? Дочь Мохсена сама признала, что он зашел в дом, чтобы остановить ссору между вами и мистером Мукри.

Первин поняла: если инспектору известно о ссоре, она и сама может оказаться в числе подозреваемых.

– Я, безусловно, могу объяснить суть ссоры. Но это не снимает другой проблемы: в отсутствие Мохсена здесь нет никого, кто мог бы защитить вдов и детей.

Тут заговорил Джамшеджи:

– Да, это важный момент. Нас с дочерью сильно тревожит тот факт, что, взяв Мохсена под стражу, вы оставили семью, в которой одни лишь женщины и дети, без всякой охраны.

– Я уверен, что у них есть родственники, которые могут приехать и пожить здесь, – заметил мистер Сингх.

Первин распрямила спину.

– Я задала женщинам этот вопрос, они не могут прийти к согласию касательно того, кого лучше пригласить. И в любом случае сегодня уже никто не приедет!

– Инспектор, что вы думаете насчет того, чтобы оставить одного-двух констеблей на дежурстве – перед входом в бунгало и, возможно, на первом этаже? – как коллега к коллеге, обратился к инспектору Джамшеджи.

– У нас нет полномочий отвлекать сотрудников от основных обязанностей с целью личной охраны, – сказал Сингх, смущенно глядя на Джамшеджи.

– Если в местном участке нет свободных сотрудников, может, ваш начальник пришлет кого-то из центрального управления? Речь идет о богатом районе, местных жителей беспокоит вероятность грабежей. – Джамшеджи серьезно посмотрел на Первин, она в ответ кивнула. Как бы ей хотелось научиться вот так вот доходчиво разговаривать с полицейскими.

– Я подниму этот вопрос с моим инспектором, – ответил Сингх куда более любезно, чем раньше. – Но в коридоре нужно навести чистоту, прежде чем констебли заступят на дежурство.

– Так вы собрали все необходимые улики? – уточнила Первин.

– Да. Так что можно сказать слугам, чтобы приступали к уборке, – ответил Сингх. – Боюсь, там, наверху, зрелище не из приятных.

Первин сразу поняла, что он требует невыполнимого.

– Младший инспектор Сингх, хотя дом и велик, за чистотой в нем следят двое малолетних слуг. Уборка места преступления может сказаться на их душевном благополучии, вызвать кошмары…

– А айи в доме нет? – вмешался Джамшеджи. – Она справится. Айи и не такое видели.

Первин еще не видела айю Тайбу, однако легко могла себе представить, каково няньке маленьких детей будет вытирать кровь покойника и толстый слой черного порошка. Она осторожно произнесла:

– Я ее спрошу, но она, возможно, откажется.

– Поговори с ней, и поехали, – решительно объявил Джамшеджи. – Я завезу тебя домой, а потом – на фабрику.

– Я не могу поехать домой. Меня Элис ждет.

Джамшеджи поднял брови.

– А, ну конечно. Ты обещала этой болтушке-англичанке. Пусть тогда Арман высадит тебя у их бунгало, а потом вернется за мной. Какой там адрес?

– Маунт-Плезант, дом двадцать два, – ответила Первин. – Совсем новое большое белое бунгало.

Брови младшего инспектора поползли вверх.

– Там ведь, кажется, какая-то шишка из правительства живет?

– Да. Это резиденция сэра Дэвида Хобсон-Джонса, советника губернатора, – ответила Первин, решив поддеть инспектора за его саркастическое замечание, отпущенное, когда он услышал голос Элис.

Но пронять его ей не удалось. Сингх фыркнул и заявил:

– Этого еще не хватало. За углом от дома, где я веду расследование, живет советник. Теперь придется бегать в два раза быстрее обычного.

Первин не считала, что расследование убийства можно сильно ускорить. У нее было ощущение, что она села в поезд дальнего следования. А кто еще окажется в купе и куда приведет путь в итоге, пока наверняка и не скажешь.

1917

20. В родном доме

Бомбей, март 1917 года

ПРИБУДУ БОМБЕЙСКИМ ПОЧТОВЫМ ТЧК ВИКТ ТЕРМИНУС 10 УТРА СБТ 20 МАРТА ТЧК ВАША ЛЮБЯЩАЯ ПЕРВИН

Первин заплатила за отправку этой немногословной телеграммы из Нагпура, одной из промежуточных станций на пути, который должен был занять сорок часов, но из-за замены локомотива растянулся на все сорок четыре. Выходя из поезда на вокзале Виктория-Терминус, она могла только гадать, встретят ее или нет.

Окинув платформу взглядом, Первин увидела в толпе целые семьи в белых одеждах и вспомнила про персидский Новый год. Из-за переживаний она совсем забыла, что прибудет домой в первый день Навруза, когда все парсы устремляются в храмы огнепоклонников, а потом – друг к другу в дома, на праздничные торжества.

У ее родных наверняка на сегодня свои планы. Ощущая комок в горле, она осматривала перрон и искала хоть одну знакомую фигуру среди сотен других. Может, отец догадался послать Мустафу. Представить, что за ней приедет дедушка Мистри, она не могла. Он ведь с самого начала был против ее свадьбы с Сайрусом. И вот теперь она совершила непредставимое и превратилась в беглую жену. Можно сказать заранее, как выразится дед: бусы моей репутации рассыпаны, окончательно и бесповоротно.

– Здравствуй, Первин!

Она резко развернулась, вгляделась в толпу и увидела отца в отглаженном белом костюме – в таком он всегда ходил в агьяри. За ним следом шли Растом и Камелия, тоже в праздничных нарядах.

– Какой сюрприз! – Джамшеджи помахал рукой, глядя на дочь со сдержанной надеждой во взгляде.

Камелия подошла поближе, увидела отливающие желтизной синяки у дочери на лице – и улыбка ее угасла.

– Доченька! Что с тобой такое?

– Первин, ты что, с полки в поезде упала? – поддразнил ее Растом. – И где твой багаж?

– Чемодана у меня нет, только вот этот саквояж. – Первин поняла, что после двух дней полного молчания голос ее звучит хрипло. Пассажиры явно ее сторонились, даже после того как она смыла в уборной кровь с лица и спины.

– Но почему? – осведомился Растом. – Что, черт возьми, произошло?

– Она нам потом расскажет. – Камелия раскрыла объятия, и Первин прильнула к матери.

Навруз не отменишь – Джамшеджи и Растом должны были как представители семьи отправиться на новогодний ленч к дяде Густаву. Первин слишком устала для такой затеи, и Камелия решила остаться с ней.

Когда мужчины ушли, Камелия наполнила ванну для дочери, попросила Джона приготовить яйца-пашот и подать их с обжаренным фенугреком. Первин выпила пять чашек мятного отвара – вода показалась ей на вкус гораздо лучше той, которую она в последние полгода пила в Калькутте. После этого Первин легла в постель и провалилась в безмятежную, совершенно безопасную тьму.

Она проснулась в полной темноте. В соседних домах гремело веселье: хлопали хлопушки, играли виктролы, новогодние застолья сопровождались смехом и болтовней. Первин вышла на свой балкон, по которому так долго скучала, и, к своему изумлению, обнаружила там любимую попугаиху дедушки Мистри Лилиан – та спала в просторной медной клетке. Первин открыла дверцу в надежде, что Лилиан одарит ее своей лаской, но птица лишь коснулась клювом ее руки – нет ли там еды, – а потом вылетела наружу. Пока Лилиан набирала высоту, устремившись в сад, за спиной у Первин открылась дверь спальни. Вошла Камелия с подносом, на нем стояли две чашки чая.

– Наконец-то с тобой можно чаю попить! – обрадовалась Камелия. – Я уже давно беспокоюсь, что ты так долго не пила.

Первин взяла в руку чашку с настоем имбиря и лемонграсса на молоке:

– Надеюсь, Лилиан вернется. Почему она у меня на балконе, а не в Мистри-хаусе?

Камелия опустилась на качели, печально взглянула на дочь.

– Знаю, что тебе своих забот хватало, но ты что, совсем забыла про деда?

Первин ошарашили скорбь в тоне и выражение лица матери.

– Я ни на миг о нем не забывала. Но что ты имеешь в виду?

– Дедушка Мистри умер во сне двадцатого февраля. Я же тебе об этом писала! Месяц назад, двадцать второго, мы его похоронили.

У Первин екнуло сердце.

– Мамочка, какой ужас! Я ничего не знала. Дедушка скончался? Не может быть!

Камелия склонила голову.

– Да. Он теперь на небесах.

Глаза Первин защипало от слез: она вспомнила последнюю встречу с дедом. Было это перед самым отъездом в Калькутту, он тогда строго поговорил с ней о том, что женщине положено подлаживаться в своем поведении к требованиям мужниной родни. Он будто бы заранее знал, что будет дальше, как вот чутьем угадал гнилое нутро всех Содавалла после того, как их ему описал Мустафа.

– Он не почувствовал боли, – добавила Камелия. – Но для нас это стало тяжким ударом.

– Почему я ничего не знала? – Первин, не сдержавшись, всхлипнула. – Когда вы мне об этом написали?

Камелия ласково опустила ладонь на плечо плачущей дочери.

– Папа отправил тебе телеграмму двадцатого, а я потом – несколько писем.

Первин похолодела от гнева.

– Часть февраля я провела в уединении. Не могла спускаться вниз, когда приносили письма. Они, наверное, утаили от меня телеграмму и письма, потому что не хотели отпускать меня на похороны.

– Но как они узнали о содержании писем? – недоумевала Камелия.

– Выходит, кто-то вскрывал и читал письма, а я ничего об этом не знала! – Первин подняла глаза, утерла слезы. Она чувствовала себя униженной – даже сильнее, чем когда свекор со свекровью пытались вытянуть деньги из ее родителей.

– А Сайрус мог это сделать? – На имени зятя рот Камелии слегка скривился от неприязни.

– Он почти не бывал дома, вряд ли он спрятал от меня письма. Скорее, Бехнуш.

Камелия подалась вперед на стуле, вгляделась в дочь.

– Скажи, кто тебя избил. И часто ли такое случалось?

– Избил Сайрус, не Бехнуш. Всего один раз.

Первин рассказала, как бросилась к Сайрусу на работу узнавать, пытались ли его родные выпросить денег у ее родителей. Рассказала про женщину, которую застала у мужа в кабинете, про то, как Сайрус потерял голову от ярости, когда Первин бросила ему в лицо обвинение.

Камелия протянула руку Лилиан, которая решила вернуться. Поглаживая птицу, Камелия произнесла:

– Он, видимо, считал, что, избивая тебя и якшаясь с другими женщинами, проявляет свою силу, на деле же такое поведение – признак слабости. Но что ты ему сказала, что он так сильно рассердился?

Первин помолчала, прикидывая, сможет ли ее мать выдержать самую страшную правду. Да и вещь настолько мерзкая, что Камелия может решить: Первин больше не место в их доме. Она медленно произнесла:

– Он поставил на мне и другое клеймо. Наградил болезнью.

– Болезнью? – Камелия явно опешила. – Ты заразилась туберкулезом или…

– Это называется венерическое заболевание. – Опустив от стыда глаза, Первин проговорила: – Я не в состоянии назвать его вслух. Меня рано начали лечить, так что я выживу, но ущерб здоровью, скорее всего, окажется непоправимым. Впрочем, это неважно, потому что я ни за что не хочу детей от Сайруса, – прибавила она печально.

Камелия неотрывно смотрела на дочь.

– Я слышала про венерические заболевания и знаю одну женщину-врача, с кембриджским дипломом, которая все поправит. Я тебя к ней отведу. Как ты считаешь, мне стоит рассказать про это папе?

Первин вдруг почувствовала опасения.

– А как ты думаешь, он не отправит меня обратно?

– Безусловно, нет, если узнает всю правду. – В голосе Камелии звучала ненависть.

– Я не совсем поняла, что он думает, когда увидела его на вокзале. Мама, я не хочу больше жить с мужем! Я знаю, что из этого ничего не выйдет.

Камелия откинула волосы со лба Первин.

– Все дальнейшее зависит от твоего выбора, как оно было и с замужеством.

– Мамочка, как же я тебя люблю. – Первин утерла слезы, вызванные известием о дедушкиной смерти. – Я не заслужила такого отношения после всего, что заставила тебя пережить в прошлом году.

Камелия отняла руку. Посмотрела на дочь в смущении, а потом сказала:

– Мне тоже есть в чем покаяться. Я отдавала папе не все твои письма из Калькутты – боялась слишком его встревожить. Я думала, все утрясется, когда Сайрус поговорит со своими родителями. Мне он показался таким милым, толковым молодым человеком – и я видела, как ты его любишь.

Первин кивнула.

– Когда я стала уходить в уединение, мы оба переменились. Я сделалась грустной, тревожной, а он время нашей разлуки проводил в пьянстве и, как я теперь знаю, в усладах с другими женщинами. Я и сама могла бы рассказать об этом папе – но мне хотелось, чтобы из Калькутты до него доходили только хорошие новости. Таким образом я пыталась загладить то, что не оправдала его надежд.

– Мы обе защищали его от неприятных новостей, – задумчиво произнесла Камелия. – Но ты не забывай, что он – один из самых результативных адвокатов в Бомбее. Настал его черед защитить тебя.

На следующее утро Джамшеджи спросил у дочери, достаточно ли она оправилась, чтобы съездить с ним в контору.

– Съезжу с удовольствием, – ответила Первин и положила на стол нож, которым намазывала маслом парату[71]. – Но ведь еще Навруз, ты в этот день всегда устраивал себе выходной.

– Клиентов сегодня не будет, – подтвердил Джамшеджи, размешивая сахар в чае. – И это очень кстати: сможем подробно обсудить твою ситуацию.

Первин смотрела, как отец пьет чай, и не имела не малейшего понятия, что у него на уме.

– Папа, мама рассказала тебе, что со мной случилось? Что я хочу подать на развод?

На лице Джамшеджи не дрогнул ни один мускул.

– Она сообщила мне про твои намерения. Можешь не сомневаться в том, что мы оба против твоего возвращения в Калькутту, хотя два дня назад и получили от Бахрама Содавалла совершенно нелепую телеграмму с просьбой о восстановлении брака.

Первин едва не подавилась своей паратой. Прочистив горло, она сказала:

– Но вы ничего об этом не сказали, когда пришли встречать меня на вокзал!

– У меня и не было ни малейшего желания приветствовать тебя такими новостями. Ну, и еще я очень переживал из-за того, что ты не приехала на дедушкины похороны. Хотел сперва выслушать твое объяснение. – Сдержанно посмотрев на дочь, Джамшеджи добавил: – Слишком много у нас у всех накопилось того, о чем мы все пытались умалчивать.

– Да, – согласилась Первин, ощущая комок в горле. – И больше так никогда не будет.

Пока они с отцом ехали по Бомбею, Первин все не могла налюбоваться на милые привычные зрелища. Она совсем забыла ощущение теплого ветра в волосах, плеск воды в фонтане «Флора» – прямо поток бриллиантов. Как прекрасен ее родной город! Тяжело будет расстаться с ним снова.

Когда Мустафа открыл дверь Мистри-хауса, его грациозный адаб показался Первин объятием. Мустафа улыбнулся и произнес:

– Первин-мемсагиб, это правда вы?

– Я по вам скучала, Мустафа. Как дела?

После кончины дедушки Мистри Мустафа остался последним обитателем Мистри-хауса. Ему наверняка порой бывает одиноко.

Мустафа кивнул.

– Что касается здоровья, все в полном порядке, хвала Аллаху. Я слышал от вашего отца, что вам не позволили приехать на похороны любимого дедушки. Как вы, наверное, переживали. Но он по-прежнему с нами. Совсем не уменьшился. – Мустафа указал на портрет ее деда в полный рост, теперь украшавший вестибюль.

– Он получился очень похоже, – заметила Первин. – Кто его написал?

– Самуэль Физи-Рахамин, ученик самого Джона Сингера Сарджента, – поведал Мустафа. – Он закончил работу за месяц до кончины вашего деда.

– Как все удачно сложилось, – произнесла Первин, разглядывая строгое лицо деда. Теперь она готова была хоть каждый день видеть у него на лице это выражение, оно больше не казалось ей признаком критики в ее адрес. А еще она надеялась, что дед будет всегда ее наставлять, как пытался наставить в день появления Сайруса.

Пока она разглядывала портрет, Джамшеджи успел подняться до середины лестничного пролета.

– Чало[72], Первин! Мустафа, чай нам нужно подать примерно через полчаса.

В кабинете все осталось таким, каким она и запомнила. На столах сотрудников отца – клерка, поверенного и машинистки – лежали груды бумаг, на отцовском столе царил безупречный порядок. То был большой двухсторонний стол, хотя Джамшеджи пользовался только одной стороной. Сколько Первин себя помнила, отец твердил, что вторую сторону приберегает для первой женщины-юриста в городе.

– Садись. – Джамшеджи указал на свободную часть стола – стула там не было. Первин принесла его с другого конца помещения, села.

Будто и не замечая ее душевного смятения, Джамшеджи начал:

– В середине стола лежат тексты, которыми я пользуюсь постоянно. Подальше справа – свод парсийских законов. Он датирован 1865 годом, но семейное законодательство парсов по-прежнему основывается на его положениях.

– Да, папа. – Первин отыскала тоненькую красную книжку и протянула отцу, но он ее не взял.

– Я на этих страницах знаю всё, – произнес он, передернув плечами. – Я хочу, чтобы ты от начала до конца прочитала парсийский Закон о браке и разводе 1865 года. А потом объяснишь мне, какие пункты можно применить для обоснования твоего иска – если таковые там есть.

Все было почти как в юридической школе, разве что Первин совсем не нервничала. Она села поудобнее, открыла книжку, положила под руку перо и листок бумаги, чтобы делать выписки. Статья 31 «Основания для выдачи постановления о раздельном жительстве» – на этом можно строить аргументацию. А вот и статья о разводе по причине измены или измены с применением физического насилия. Однако определение измены ей не понравилось.

– У меня появился вопрос. – Первин подняла глаза от страницы, посмотрела на отца.

Он приподнял брови.

– Да, конечно.

Обсуждать интимные вопросы с отцом казалось неловко, но выбора у нее не было. Прочистив горло, Первин начала:

– В законе изменой считается половая связь женатого мужчины с замужней женщиной, не являющейся проституткой. Если мужчина занимается тем же самым с незамужней женщиной, не являющейся проституткой, это классифицируется как прелюбодеяние. А к какой категории относятся проститутки?

– Ты полагаешь, женщина, которую ты видела у Сайруса в кабинете, была проституткой?

– Я в этом не уверена, но возможно. Почему в законе, регулирующем поведение мужчин, вообще нет упоминания проституток? – Первин пододвинула книжку к отцу и указала на соответствующий параграф закона.

Джамшеджи перечитал его, посмотрел на дочь.

– По парсийскому законодательству, связь мужа с проституткой не является основанием для развода и даже для постановления о раздельном жительстве.

Первин была ошарашена.

– Но это совершенно невообразимо.

Джамшеджи кивнул.

– Но в таком положении мы и живем с момента принятия Закона о браке и разводе в 1865 году.

– А если муж ударил жену? Это может служить основанием для развода? – У Первин затеплилась надежда. – При этом было двое свидетелей плюс кучер тонги.

– Только в случае, если травмы оказались крайне тяжелыми, – сказал Джамшеджи, глядя на дочь без всякого выражения. – В этом случае суд может вынести постановление о раздельном жительстве. Но тебе не выбили глаз, не нанесли колотую рану, тебя не пришлось отправлять в больницу. Эта аргументация нам не поможет.

Первин сглотнула – ей трудно было поверить в отцовские слова.

– Но он сильно меня избил. Друзьям пришлось его оттаскивать, иначе дело кончилось бы убийством!

Джамшеджи с мрачным видом закрыл свод законов.

– Мне нравятся далеко не все положения Закона о разводе. Спасительным для нас является то, что многие его положения довольно расплывчаты. Мы что-нибудь придумаем.

– Я в ловушке, – произнесла Первин, чувствуя пустоту внутри. – Я будто бы все еще лежу на железной койке в этой зловонной комнатенке.

– Ну-ну! Не будем размышлять о том, что невозможно; давай лучше осмыслим, какие трудности предстоит преодолеть даже ради раздельного жительства. – Первин в ужасе смотрела на отца, а тот с беспристрастным видом продолжил: – Если Сайрус пожалуется, что ты оставила его, не имея на то законных оснований, ему предложат подать иск о восстановлении супружеских прав.

– Вряд ли он станет… – начала было Первин.

– Какая ему корысть в раздельном жительстве? Он даже в новый брак вступить не может. Ты – утраченный актив.

– Мерзость какая! Ты говоришь обо мне так, будто я ювелирное изделие! – не сдержалась Первин.

Отец предостерегающе поднял палец.

– Давай я обрисую тебе наихудшее развитие событий. Если суд примет решение в пользу Сайруса, тебя могут вернуть к нему силой. Если ты откажешься, тебя ждет большой штраф или тюрьма.

– Но жизнь в его семье – тоже своего рода тюрьма. – Первин так порывисто вскочила со стула, что он с грохотом упал на пол. – Зачем судье-парсу принимать решение в пользу мужчины, который меня избил, якшался с проституткой и заразил меня венерическим заболеванием?

Джамшеджи ненадолго плотно прикрыл глаза. А потом, глядя на дочь в упор, произнес:

– Судья председательствует на заседании, но решение в суде по семейным делам выносят присяжные – простые парсы. Не забывай, слушанье будет в Калькутте, где ты вышла замуж за человека из семьи, пользующейся известностью в небольшой общине с давними тесными связями.

Отец, по сути, сообщал ей, что они проиграют. Первин дрожащим голосом произнесла:

– Я туда не вернусь. Лучше покончу с собой.

– Не смей такого говорить!

Она покачала головой.

– Ты же заранее знал, что написано в Законе. Зачем ты заставил меня его читать, хотя мог сразу сообщить мне все дурные новости?

– Если бы я сказал тебе, что единственный выход – постановление о раздельном жительстве, ты бы мне не поверила, – пояснил Джамшеджи. – Разумеется, я подам соответствующий иск, но полагаю, что с их стороны будет встречный иск с требованием соблюдения супружеских прав. Придется как-то добиться у Сайруса разрешения, чтобы ты жила у нас. Поэтому мне нужны твои соображения, Первин. Ты знаешь эту семью, знаешь, какие вещи для них особенно важны.

– Для них было важно одно: чтобы я рожала им детей. А еще – что я богата и могу обеспечивать их деньгами.

Джамшеджи посмотрел на дочь поверх строя книг.

– Если показать Содавалла письмо от врача, где будет сказано, что инфекция, которой ты заразилась от Сайруса, лишила тебя способности к деторождению, может, они и не потребуют твоего возвращения.

– Верно, – подтвердила Первин, которую столь смутный прогноз совсем не устраивал. – Но в этом случае и Сайрус не сможет жениться снова.

– Они в тупике. Весь ваш брак останется патовой ситуацией, пока он не совершит измены, – со слабой улыбкой сказал Джамшеджи. – Нам остается лишь уповать на то, что рано или поздно он тебе изменит с какой-нибудь глупой женщиной – и тогда у нас появятся полноценные основания для развода.

– В Британии, если брак не удался, муж отправляется в какой-нибудь отель с другой женщиной, а потом берет у служанки свидетельство о том, что они спали в одной постели. Это служит основанием для развода. – Первин помолчала. – Может, и я могу совершить то же самое с каким-нибудь джентльменом?

– Ни в коем случае! – взревел Джамшеджи. – Не только потому, что это навеки погубит нашу семейную репутацию, но и потому, что по парсийским законам женское прегрешение не служит основанием для развода.

– Ну ладно. – Первин решила изложить отцу последнее свое соображение. – У меня есть другая мысль. Бехнуш говорила подругам, что ты собираешься частично оплатить строительство их новой разливочной фабрики. Это правда?

Глаза Джамшеджи сердито блеснули.

– Они предложили, чтобы я покрыл все расходы, будто я какой-то денежный мешок, а не простой городской поверенный.

– Как ты отреагировал на их просьбу?

– Просто не ответил на письмо.

– Можно получить развод на основании того, что они нас шантажировали? – спросила Первин.

Отец ее рассмеялся.

– Смотрю, ты не упускаешь ни одного важного ракурса. Но повторяю: в парсийском брачном праве об этом ничего не сказано.

– Паршивое право. Всё в нем нечестно, юристы должны бороться за его изменение.

Отец ее фыркнул.

– Тебе не нравится парсийский Закон о браке и разводе? Обидно, что ты бросила изучать юриспруденцию. Добиться его изменения способен только юрист-парс, которому действительно небезразличны права женщин.

Она кивнула.

– Папа, скажи, а что будет дальше? Если мы будем бороться за раздельное жительство, меня будет представлять другой адвокат?

– Я подготовлю все материалы и найму барристера в Калькутте, который выступит в суде. – Джамшеджи пристально посмотрел на дочь. – Ты готова к тому, чтó это за собой повлечет? Если мы добьемся своего, ты вольна будешь жить в нашем доме даже после нашей кончины. Но ты, скорее всего, никогда больше не сможешь выйти замуж.

– Вот уж чего я совсем не хочу, так это снова выходить замуж, – с безрадостным смешком обронила Первин.

– И чем ты намерена заниматься?

Первин решила изложить отцу замысел, который постепенно сложился у нее по ходу длинной поездки на поезде из Калькутты в Бомбей:

– Несколько лет назад я успешно сдала вступительные экзамены в Оксфорд. Тогда я сказала, что не хочу ехать в Англию – боюсь морской болезни и долгого пути.

– Тогда же ты сказала, что не хочешь водиться с англичанами, – напомнил, усмехнувшись, Джамшеджи. – И это при том, что я тоже там учился, так что ты стала бы второй Мистри – выпускницей Оксфорда.

– Я пересмотрела свои взгляды. – Первин набрала полную грудь воздуха и выпалила: – Известно ли тебе, что в 1890-е годы девушка из Пуны была зачислена в колледж Сомервиль и изучала там право? Мисс Корнелия Сорабджи работает поверенным в Бенгалии и в нескольких независимых княжествах.

– Да, я что-то такое слышал, но меня больше волнует моя дочь. Почему ты решила, что изучать право в Оксфорде будет проще, чем в Бомбее? – В голосе Джамшеджи звучал скепсис.

– Мне будет тяжело. Но я помню слова дедушки Мистри: бусы моей репутации рассыпаны до последней бусинки, – хмуро произнесла Первин. – Я на три года уеду в Англию учиться. А потом вернусь в Бомбей с дипломом.

Джамшеджи долго смотрел на дочь.

– Ты прошла через страшное испытание. Нам с мамой очень хочется, чтобы ты была рядом, чтобы все у тебя наладилось. Ты действительно решила уехать?

Первин совсем не хотелось покидать родной дом. Но если она станет первой женщиной-юристом в Бомбее, она тем самым вновь нанижет бусинки на нитку – и порванное ожерелье станет бриллиантовым.

1921

21. Мужской разговор

Бомбей, февраль 1921 года

Крови и слез Первин на этот день хватило с лихвой. Ей хотелось повидаться с Элис.

В вечернем мраке высокие палладианские окна бунгало Хобсон-Джонсов приветливо светились золотистым светом. Арман подъехал к воротам, оттуда выбежало полдюжины охранников, они окружили машину. Это ничем не напоминало дружелюбный прием, которого накануне удостоилась машина губернатора.

Капрал-шотландец потребовал, чтобы Первин изложила цель своего визита. Она невозмутимо представилась и объявила, что приехала по приглашению Элис. Шотландец сверился с записной книжкой, которую ему передал другой охранник. Поднял глаза и неохотно признал:

– Здесь есть ваше имя.

Первин не удостоила его ответом. Она размышляла над тем, что накануне дом охраняло всего четыре человека. Интересно, связано ли усиление охраны с событиями по соседству? Въехать через ворота во двор Арману не позволили. Они с Первин быстро обсудили, как быть дальше, и решили: Арман поедет за отцом, а за ней вернется к девяти часам.

Подозрения Первин только укрепились, когда она вошла во двор и обнаружила, что рядом с домом стоит машина с эмблемой бомбейской полиции. Кто-то из инспекторов приехал к родителям Элис с неформальным визитом или речь опять же о событиях за углом?

Дворецкий повел себя очень профессионально. Рослый элегантный пенджабец поприветствовал Первин и с должным почтением, которого она не дождалась от охраны, провел ее в дом. Шагая следом за дворецким по коридору, она учуяла запах табака, услышала гул мужских голосов за одной из закрытых дверей.

В просторной, скудно меблированной гостиной на ковре, среди россыпи картонных футляров сидела Элис. В руке она держала пластинку. Подняла глаза на Первин:

– Ох, наконец-то! Я рассматриваю пластинки, которые привезла. Ты что бы хотела послушать?

В голосе Элис сквозила преувеличенная беспечность, она как бы пыталась отрешиться от того, что узнала два часа назад. Первин задумалась, чем вызвана эта перемена, но все поняла, когда взглянула на веранду и увидела пучок светлых волос, торчавший над спинкой большого плетеного кресла. Леди Гвендолен Хобсон-Джонс слышала каждое их слово.

– Я должна поздороваться с твоей мамой, – сказала Первин, указывая на веранду.

Элис подмигнула.

– На твой страх и риск. Она сегодня в боевой форме.

Первин подошла к маме Элис – та баюкала в ладони недопитый бокал и смотрела в темноту сада.

– Добрый вечер, леди Хобсон-Джонс, – поздоровалась Первин, стараясь вложить в это формальное приветствие теплоту, которой на самом деле не ощущала. – Как прошел ваш первый день с Элис?

– Недурно, учитывая все обстоятельства. Присядьте ненадолго, ладно? – Тон у высокородной дамы был необычайно мягкий – возможно, секрет крылся в хрустальном сосуде у нее в руке. – Понятия не имею, чего это она сидит в помещении в такой погожий вечер.

– Ей хочется распаковать пластинки. Вам нравится ее коллекция? Когда водитель подвез меня к дому, я услышала музыку еще с улицы.

– Я всегда готова слушать Коула Портера. Но у Элис есть и другие пластинки – с совершенно ужасными, визгливыми, грубыми голосами. Эл Джонсон.

– Эл Джолсон, мама. Пора бы запомнить! – долетел из гостиной голос Элис.

– А где проводит вечер сэр Дэвид? – поинтересовалась Первин. – Случается ему спокойно отдохнуть в кругу семьи?

– Он не из любителей семейного круга, – ответила леди Хобсон-Джонс. – В данный момент он у себя в кабинете, беседует с незваными посетителями.

– С друзьями? – Первин вытягивала из нее информацию, стараясь как можно тщательнее это скрывать.

– Нет. С комиссаром полиции и его помощником. – Голос леди Хобсон-Джонс звучал пренебрежительно.

Первин захотелось узнать причину.

– Если они часто встречаются, может, и станут друзьями.

Леди Хобсон-Джонс вздохнула.

– Предыдущего комиссара, мистера Эдвардса, мы знали очень хорошо. Он был выпускником Международной лондонской школы. Комиссар Гриффит – из имперской полиции, просто продвинулся по службе.

Судя по аккуратному подбору слов, леди не считала Гриффита человеком особо достойным. Она продолжила:

– Одна надежда – что мистер Гриффит со своим опытом сможет погасить эту волну страшных злодеяний, захлестнувшую город. Сегодня ужасное преступление произошло буквально за углом, прямо в нашем районе!

Первин сообразила: если Элис упомянула при матери, что фирма ее отца представляет интересы Фаридов, разговор может принять неловкий оборот. Ведь она не имеет права обсуждать с чужими сложившуюся ситуацию.

– Я очень рада, что полицейские беседуют с вашим мужем. Было очень приятно с вами повидаться, но мне пора…

– Подождите. – Леди Хобсон-Джонс не чинясь отхлебнула из бокала, потом повернулась к Первин. – Вы ведь живете в колонии, где нет никого, кроме парсов, верно?

Мало того что Первин нервировала эта затянувшаяся беседа, она еще и не любила, когда ее рассматривают исключительно в свете ее религии.

– Да. В Бомбее религиозные общины вообще селятся компактно – не только парсы, но и индуисты, и мусульмане.

– И какой уровень преступности в вашем районе?

– Вряд ли кто-то его высчитывал. Но я не припомню никаких инцидентов. – Первин взглянула на собеседницу, которая вдруг выпрямилась в кресле, взгляд ее сделался сосредоточенным.

– Убеждена, у вас – никаких убийств! – заметила она с усмешкой. – Я сколько раз говорила мужу: в монотонных общинах куда безопаснее.

«В однородных», – подумала Первин. Именно это слово леди Хобсон-Джонс и хотела употребить. Но однородность действительно предполагает монотонность. Неужели леди Хобсон-Джонс хочет сказать, что, по ней, лучше бы Малабарский холм опять стал чисто английским?

– В Индии слишком много смертей. – Англичанка призадумалась. – Прежде всего, конечно, боишься заболеваний. Потом – террористов, которые ходят по домам и стреляют в людей. А теперь преступление совершили в бунгало, которое видно из нашего окна. Помните, мы вам его показывали?

Первин сдержанно кивнула.

– Мой муж сомневается в том, что это убийство из религиозной неприязни или по политическим мотивам. Я сегодня весь день наблюдаю за нашим задним двором, потому что нам не хватает охраны прикрыть все посты.

– Полицейские вместе с вашим мужем наверняка придумают эффективный способ вас защитить. – Первин пыталась говорить обнадеживающе. Ей вдруг стало ясно: главная причина поведения леди – страх.

– Ступайте к Элис, – распорядилась леди Хобсон-Джонс. – Скажите ей, что она никуда не будет выходить без сопровождения. Это не Белгравия. Она должна соблюдать ту же осмотрительность, что и вы.

В гостиной Первин застала подругу за разговором с двумя слугами – она давала им инструкции, как отнести наверх ее виктролу.

– Возьми с дивана последние пластинки, – обратилась Элис к Первин через плечо. – И прихвати свой бокал. Вон на подносе джин с лаймом, совсем свежий, специально для тебя сделали.

– Пойдем в твою комнату? – поинтересовалась Первин, беря в одну руку холодный бокал, а в другую – три пластинки.

– Нет! – ответила Элис, негромко пыхтя – она взбиралась по лестнице, нагруженная пластинками. – Я нашла этажом выше местечко еще получше и решила устроить там свой кабинет.

Оказалось, что речь идет об угловой комнате на третьем этаже, окна которой открываются в две стороны. Когда Элис дернула за цепочку и включила лампу и вентилятор на потолке, тысячи мотыльков и комаров тут же принялись биться о марлевые экраны. Летучих насекомых тут были тьмы – комната напоминала Викторию-Терминус в час пик.

– Давай, садись, – распорядилась Элис. – Мне столько тебе всего нужно рассказать! Но сперва заведем музыку.

Первин опустилась в ротанговое кресло, обвела комнату взглядом. После жизни в Калькутте у нее выработалась стойкая неприязнь к тесным помещениям. В некотором смысле эта каморка была похожа на комнату уединения в доме у Содавалла: узкая кровать и стол. Однако здесь все было мягким. Кровать была застелена покрывалом из набивного хлопка, сверху лежали вышитые подушки. Вместо металлического столика – письменный стол из розового дерева, на нем пишущая машинка и стопка математических книг. Один слуга уже расставлял пластинки в книжном шкафу, другой устанавливал на полу проигрыватель.

– Так хорошо, спасибо. – Элис взмахом руки отослала прочь обоих слуг, потом выбрала пластинку. Скоро комнату заполнил хрипловатый голос Эла Джолсона – звучал он как-то странно.

Элис застонала.

– Я так и думала, что пластинка поцарапана, но надеялась, что это не страшно. Я так надеялась!

– Видимо, это из-за долгого плаванья, – предположила Первин. – Мои книги по юриспруденции тоже прибыли не в лучшем виде – на них будто бы вырос зеленый мех.

– Придется купить новую, – сказала Элис, подошла к двери, закрыла ее. – А как тебе эта комната?

– Очень милая, но тут гораздо жарче, чем в твоей спальне на втором этаже. Обязательно держать дверь закрытой? – поинтересовалась Первин.

Элис села на деревянный стул у письменного стола.

– Я должна сказать тебе одну вещь.

Первин нынче уже довелось выслушать горячие новости в жарком месте. Однако она безмятежно потягивала холодный напиток. В устах Элис такие заявления обычно означали, что они сейчас от души посплетничают.

– До твоего приезда я все время проигрывала пластинки, чтобы родители думали, будто я в гостиной. А на самом деле я притаилась на веранде, прямо под окном папиного кабинета, и слушала его беседу с полицейской шишкой. Тот говорил про Фаридов из дома двадцать два по Си-Вью-роуд, и я сразу подумала о тебе!

Элис шпионила за государственным чиновником – индийца за такое запросто могли посадить в тюрьму. При этом сведения обещали оказаться полезными. Первин кивнула подруге и сказала:

– Я слышала от твоей мамы, что к твоему отцу пришел комиссар полиции.

– А, так вот кто он такой! – Элис призадумалась. – Я слышала, как он – кстати, у него выговор северянина – говорит о каком-то Вогане, который запросил разрешение на обыск женской половины бунгало.

Первин всполошилась, но сделала всё, чтобы это не отразилось у нее на лице.

– Вот как? У тебя отличные уши!

Элис от души приложилась к джину с лаймом.

– Еще они хотят взять у них отпечатки пальцев.

Вспомнив, с каким рвением младший инспектор Сингх относится к криминологии, Первин вообразила себе, что он захочет дактилоскопировать всех женщин и детей. Серебряный нож для вскрытия писем и так у него в руках – значит, есть у него отпечатки Амины и Разии.

– Первин! У тебя такой вид, будто я тебе чего-то кислого налила!

Первин заставила себя улыбнуться.

– Нет, что ты. Я просто пытаюсь понять, почему расследованием обычного убийства занимаются не только местные полицейские, но еще и твой отец. Я думала, он проводит сделки с недвижимостью, а правопорядок – не его сфера.

– Губернатор поручил папе разбираться со всеми экстренными ситуациями, когда сам он в Дели, – пояснила Элис. – Но папа всегда действует очень медленно. Это многих бесит, в первую очередь меня.

Первин не хотела, чтобы разговор скатился на обвинения в адрес отца ее подруги.

– О чем еще они говорили?

– Папа расспрашивал, кто может взять эти отпечатки. Комиссар ему объяснил, что, когда пальцы подозреваемого опускают в чернила, руку его должен держать полицейский.

– Я понимаю смысл расспросов твоего отца, – сказала Первин, против собственной воли испытывая уважение. – Женщина-мусульманка может на законных основаниях отказаться от того, чтобы к ней прикасался любой мужчина, кроме ее мужа. А кроме того, ее невозможно заставить явиться в суд.

– Значит ли это, что на нее вообще закон не действует? – удивилась Элис.

– Нет, конечно. Если речь идет о пурдунашин, судья или другой чиновник может записать ее свидетельства на дому или адвокат снимет с нее показания под присягой, а потом будет представлять ее в суде. – Первин и раньше приходила в голову эта мысль – она ведь знала, что полиция может заинтересоваться Разией и другими женами. – Но все это может наложить отпечаток на целую общину – уж ты прости мне такой каламбур: если полицейский дотронется до руки мусульманки благородного происхождения, это станет оскорблением в адрес всех ее сородичей.

– Хочешь сказать, что мусульмане пойдут к полицейскому начальнику жаловаться?

Первин поставила бокал на ручку кресла, а сама стала приводить мысли в порядок.

– Да. И в Бомбее это может закончиться серьезными политическими беспорядками. Не исключено, что мусульмане ринутся защищать честь своих женщин, а к ним могут присоединиться сочувствующие индуисты и сикхи, ведь речь идет о женщине-индианке. Сторонники освободительного движения только о том и мечтают, чтобы поставить правительство в неловкое положение.

– Видимо, именно поэтому папа и сказал комиссару, чтобы тот не лез в зенану. Предложил, чтобы вместо этого полицейские еще раз проверили, где находятся недавно выпущенные на свободу правонарушители, и обязательно дали газетчикам знать о своих усилиях.

Первин ничего не ответила. Как это будет ужасно, если какого-то бедолагу с мутным прошлым выберут козлом отпущения, только чтобы полиция могла отчитаться о своем успехе. Но еще сильнее она тревожилась о том, чем может кончиться дело, если полицейские все-таки решат обыскать зенану.

– Ты чего, Первин?

Первин мимолетно улыбнулась, пригубила джин.

– Так, думаю.

– Ты бы мне сказала, есть ли у тебя какие подозреваемые. Всем станет легче, если преступника упрячут за решетку.

– Я тебе уже объяснила про конфиденциальность. – Первин помолчала. – И ты, пожалуйста, не думай, что я знаю, что делаю. Меня на юридическом факультете ни к чему такому не готовили.

Элис встала у окна – бабочка размером с малиновку упорно билась в марлю.

– Посмотри на эту крылатую идиотку, как она рвется внутрь.

– Моя попугаиха с удовольствием бы ее съела, – заметила Первин.

– Я на нее смотрю и думаю про этих женщин-затворниц. Они будто в ловушке.

– Не совсем так. От контактов с мужчинами они отказываются по собственной воле. – Первин вспомнила, как Гвендолен Хобсон-Джонс переживает по поводу районов со смешанным населением. – Возьмем хотя бы твою маму. Хотя она и прожила в Индии много лет, тут полно людей, которых она считает очень страшными.

Элис наморщила нос.

– Моя мама – тяжелый случай, однако вокруг нее целая толпа слуг, чтобы охранять ее и защищать. После этого происшествия по соседству охрану нашего бунгало усилили. Поэтому меня тревожит другое: разве вдовы Фарида в безопасности – с учетом того, что, по мнению сыщиков, там произошло?

Первин подошла к Элис: та отвлеклась от бабочек и комаров и смотрела в сторону бунгало Фарида.

– Мой отец уговорил инспектора оставить в доме дежурного на ночь. Видишь, в доме кое-где горит свет?

Элис прищурилась.

– Правда? Я вижу два освещенных окна на втором этаже, одно на первом.

Первин стала гадать, не устроили ли вдовы совещание внизу и кто там не спит этажом выше. Может, дежурный полицейский?

– Хочешь еще выпить?

Первин подмывало согласиться, однако она из чувства долга глянула на часы.

– Да чтоб его! Уже несколько минут десятого. Я обещала Арману в девять выйти к воротам, чтобы он отвез меня домой.

– Ты вполне можешь обойтись без водителя, у нас есть свой, – напомнила Элис. – Я могу послать дворецкого, пусть он скажет этому Арману, что ты приедешь позднее на нашей машине.

– Мне такое и в голову не придет. В машине сидит отец, я не хочу его раздражать. – Первин неудобно было уезжать от Элис почти сразу после приезда. – Какие у тебя планы на завтрашний вечер? Может, сходим в кино? Показывают новый фильм «Шакунтала», по мотивам индийской мифологии.

Элис тут же просветлела.

– Да, я о нем слышала! А правда, что там в главной роли американка – она играет индийскую махарани?

– Никого больше не нашлось. – Первин закатила глаза. – Ни одна семья в Индии не позволила своей дочери кокетничать на экране.

– Правда? Но твоя семья позволяет тебе работать в мире мужчин, – заметила Элис.

– Да, и тем не менее выступать в суде я не могу. – Первин поднялась, оправила сари. – И в кино, и в реальной жизни нам, женщинам, еще очень многого предстоит добиться.

Первин вышла из облюбованной подругой каморки под звуки заезженной пластинки – они сопровождали ее во время спуска по лестнице. Сегодня «Суони» в записи показалась ей далеким искаженным отзвуком того, что они сами когда-то исполняли в зале колледжа Святой Хильды.

Если постараться, старая университетская дружба тоже продолжит звучать, но здесь, в Бомбее, у нее, как и у пластинки, звук будет иным.

Когда Первин вышла к воротам, полицейской машины возле дома уже не было. «Даймлер» она тоже не увидела – и в первый момент испытала облегчение: значит, не она опоздала. Но когда наручные часы показали четверть десятого, а мимо не проехало ни одной машины, Первин начала тревожиться. Она стояла у ворот, вглядываясь вдаль. В конце концов к ней приблизился, тяжело ступая, капрал-шотландец.

– Вы уезжаете или остаетесь? – осведомился он недоброжелательно.

– Я собиралась ехать домой на семейном автомобиле, – резким тоном ответила Первин. – Вы видели «Даймлер», который меня сюда привез?

Капрал передернул плечами.

– Я несу дежурство на внутренней территории. Но одно знаю точно: ни одной машине не разрешено останавливаться в этом квартале надолго.

Справившись с раздражением, Первин спросила:

– А что охранники, которые дежурят снаружи? Может, они видели машину?

– Вот уж не знаю. Сами спросите.

Первый охранник – рядовой-англичанин с выговором уроженца запада – оказался любезнее шотландца. Он подтвердил, что пятнадцатью минутами раньше подъезжал «Даймлер» с водителем-индусом и индийским джентльменом на пассажирском сиденье, но ждать у ворот ему не позволили.

– Мне ничего не просили передать? Вы не слышали, они собирались ехать домой или ждать поблизости? – спросила Первин у рядового. Она могла себе представить, что ее нетерпеливый отец велит ехать домой, а потом пришлет за ней Армана снова.

– Не знаю. Может, они где-то дальше или на углу Си-Вью-роуд. Я бы там ждал, это ближе, – ответил рядовой, указывая во тьму – туда, где, по представлениям Первин, находилось пересечение улиц.

– Я пойду посмотрю. Скорее всего, вернусь обратно. – Не нравилась ей мысль, что придется бродить по пустынным улицам в темноте.

– Прошу прощения, что не могу вас сопроводить, мадам, но я на службе.

Первин вздохнула и зашагала вперед. Улица, на которой жила Элис, была неприятно темной – освещали ее только газовые фонари у ворот особняков и многочисленные звезды над головой. Никто по улице не прогуливался, а вот животные наверняка могли встретиться. Зловеще ухали совы, и Первин гадала, на кого они охотятся – на мангустов или на змей?

Она внимательно вслушивалась, не раздадутся ли сзади шаги – вдруг кто-то подойдет со спины. Но вместо этого услышала рокот мотора. Она сделала шаг назад, прижалась к ограде бунгало, чтобы не попасть под колеса. Ни один водитель не заметит ее в такой темноте.

И тут до нее дошло, что это очень странно: машина едет по улице с выключенными фарами. Как будто не хочет, чтобы ее заметили.

Незнакомый бенгалец и Сайрус слились в ее воображении воедино, а еще перед мысленным взором встало окровавленное тело Мукри. Первин почувствовала, как в груди нарастает паника. Куда ей прятаться? Ворота всех бунгало заперты. Метрах в полутора она увидела толстый ствол дерева и бросилась к нему – и в этот миг машина остановилась.

Зажглись фары, залили ее светом – она как раз пыталась забраться на дерево.

– Первин, да что ты такое делаешь? – во весь голос выкрикнул Джамшеджи, опустив стекло.

– Спасаюсь. Вы почему так едете – без света, без сигнала? – крикнула она в ответ. Сердце неслось вскачь, потому что страх разом отхлынул – и она тут же соскользнула со ствола, на который успела вскарабкаться почти на метр.

Арман уже остановился, выскочил, распахнул дверцу.

– Простите, мемсагиб. Мы ехали без света, чтобы к нам не приставали эти гхельсаппы, которые караулят бунгало вашей подруги. Они нам даже подождать не позволили!

– Ждать бы и не пришлось, если бы Первин вовремя вышла и сама ждала нас, – угрюмо заметил Джамшеджи. – А все потому, что эти англичане думают, что они лучше других.

– Элис не такая, – возразила Первин.

– А вот о ней я вообще больше не желаю слышать, – отрубил Джамшеджи. – У меня разболелась голова, и нам давно пора домой.

22. Птица на веранде

Бомбей, февраль 1921 года

Когда они добрались до дому, дурное настроение Джамшеджи как рукой сняло. Он принял предложение Растома выпить шерри в гостиной. Вскоре двое мужчин уже дружно смеялись.

Первин прошла на кухню и увидела у плиты Гюльназ. Та прокаливала на огне семена кумина с луком – готовила тадку[73], чтобы вылить ее сверху на желтый дал, который помешивала мама Первин.

– Пахнет вкусно, но где же Джон? – удивилась Первин.

– Уже очень поздно, мы его отпустили, сказали, закончим сами, – пояснила Камелия.

– Я вообще люблю готовить, – заявила, пожав плечами, Гюльназ. – Вы чего так поздно?

– Я была в бунгало у Фарида, а потом в гостях у своей подруги Элис, – ответила Первин, наливая себе стакан воды. – Папа заехал за мной в девять, но мы немного разминулись. Простите.

– Многовато ты в последнее время якшаешься с англичанами! – Судя по тону, Гюльназ ее поддразнивала, но Первин тотчас же ощетинилась. Их с Гюльназ отношения переменились после того, как Первин неожиданно узнала, что ее бывшая однокурсница помолвлена с Растомом. Первин, видимо, завидовала Гюльназ – у той получился такой беззаботный и счастливый брак по сговору. Первин полагала, что и Гюльназ ей кое в чем завидует: трем годам в Англии и карьере, позволяющей каждый день уходить из дому. В результате они часто болтали, но та задушевность, которая связывала их в женском салоне Эльфинстона, исчезла без следа.

Первин это огорчало, поэтому она решила хоть что-то сказать.

– Мы с Элис хотим завтра вечером пойти в кино. Может, и ты с нами?

Гюльназ ответила не сразу:

– Даже не знаю. Как мы будем сидеть рядом с англичанкой? У них в зале свои места.

– Элис не из таких. Она уж точно сядет с нами. – Первин помолчала. – И потом, разве не ты говорила, что с ней будет полезно познакомиться?

– Да, но… – Гюльназ не закончила фразу. Первин понимала, что ее невестке этот план не по душе, но уж что поделаешь.

Камелия повесила фартук на крючок:

– Завтра делайте что хотите, а сейчас ступайте мыть руки. Ужин готов.

Ужин оказался отменным: карри из ягненка с фенугреком и картофелем, кокосовый дал, карри из курицы с помидорами, вкусное рисовое пулао. Первин ела и постоянно поглядывала на отца. Ее слегка тревожила мысль, что обсуждать с ней события дня в машине он не стал потому, что хочет отстранить ее от дела. Возможно, сейчас он подсчитывает допущенные ею ошибки. А то, что она отправилась в темноте бродить по Малабарскому холму, могло окончательно перевесить чашу весов.

Но когда ужин со стола убрали и Первин собирала в кухне в миску остатки фруктов и овощей для Лилиан, отец сказал, что скоро придет к ней на балкон.

– Боже, храни королеву! – возгласила Лилиан, увидев хозяйку и хозяина. – Матарам!

– Решила угодить сразу всем политикам? – улыбнулась Первин, открывая клетку.

– Да уж, умная птица. – Джамшеджи уселся в ротанговое кресло, водрузил рюмку с портвейном на широкий подлокотник. – Рассказывай всё.

– Ладно. Но это долгая история.

Первин объяснила, как, узнав недостающие факты, все три женщины усомнились в своем решении отказаться от махра, а потом поведала, каким неприятным образом Мукри прервал ее беседу с Мумтаз. Уповая на то, что отец не сочтет ее слишком наивной, она созналась:

– Это было ужасное потрясение. Я и помыслить не могла, что нас кто-то слышит, тем более что мистер Мукри мне раньше сказал, что уйдет на работу.

– Вроде бы в домах, разделенных на две половины, можно рассчитывать на приватность, но порой оказывается, что как раз там не сохранить никаких тайн. – Джамшеджи пригубил портвейн. – Именно из-за наличия стен и перегородок у людей разыгрывается любопытство.

Лилиан перелетела из клетки на спинку стула Джамшеджи, ухватила его за волосы. Он поморщился и отмахивался от нее до тех пор, пока она не упорхнула в сад.

– Разия-бегум умудрилась сохранить в тайне от Сакины-бегум, что именно она является мутавалли вакха, – заметила Первин. – А такую тайну поди сохрани. По ее словам, они с мужем вместе решили, что занять это место должна именно она.

Джамшеджи вздохнул.

– Фарид-сагиб был человеком предусмотрительным. Мне кажется, он пытался достичь гармонии: чтобы у каждой жены было занятие по душе.

– Я уже упомянула, что у меня состоялся разговор в «Даймлере» с Разией-бегум. – Первин во всех подробностях поведала отцу про признание в убийстве и про то, как с помощью двух вопросов об одежде вывела притворщицу на чистую воду.

– Ты могла ошибиться. Не слишком ли активно ты защищаешь Разию-бегум? – спросил Джамшеджи, пристально вглядываясь в дочь.

– Мне кажется, это классический пример матери, которая берет вину на себя из страха за ребенка. Теперь я должна оберегать ее от контактов с полицией, пока мы сами не узнаем побольше. Сейчас она просто в панике.

Джамшеджи кивнул.

– Возможно, нужды защищать Разию-бегум попросту не возникнет, ведь полиция уже задержала дурвана. Не исключено, что против него есть улики.

– Нет, комиссар Гриффит хочет проверить и женщин.

Увидев, что отец поднял брови, Первин пояснила:

– Я узнала от Элис, что к ее отцу приходил комиссар полиции – обсудить убийство мистера Мукри. Комиссар считает необходимым взять у женщин отпечатки пальцев и обыскать зенану.

Джамшеджи пристально посмотрел на дочь.

– И что решили мужчины?

– Сэр Дэвид не велел комиссару это делать. Вместо этого дал совет: пусть полицейские проверят тех, кто недавно освободился из тюрьмы. – Увидев на лице отца сомнение, Первин добавила: – Я совершенно не хочу доставлять вдовам лишние неприятности, но еще хуже, если преступником объявят невиновного. Или допустим, что на Си-Вью-роуд живет неопознанный убийца, – тогда в опасности абсолютно все. Необходимо, чтобы этого человека поймали.

– Задержали – и обошлись с ним по закону, – поправил ее Джамшеджи.

– Да, – согласилась Первин, отметив, что лицо у отца очень серьезное.

– Ладно, давай я тогда расскажу, что сам сегодня узнал, – сказал Джамшеджи, вновь поднося бокал к губам. – Я съездил на текстильную фабрику Фарида и, на свое счастье, застал там исполняющего обязанности директора, двоюродного брата мистера Фарида – Мухаммада. Я сообщил ему о кончине Файсала Мукри.

– Как он отреагировал?

– Сказал все, что положено в таких случаях, но, похоже, особо не горевал. – Джамшеджи бросил на дочь сардонический взгляд.

Вот и в доме 22 по Си-Вью-роуд тоже не ощущалось горя – только страх и потрясение из-за того, что в бунгало произошла какая-то дикость.

Первин спросила:

– А он знает, где Мукри жил до того, как перебрался в дом Фарида?

– Похоже, он снимал комнату неподалеку от текстильных фабрик, но, когда его назначили управляющим имуществом, он от нее отказался. Зато в его досье нашелся адрес его матери в Пуне. Мухаммад Фарид не стал скрывать своего облегчения, когда я сказал, что собираюсь лично сообщить родным печальные новости.

– Я очень рада, что ты туда поедешь, – сказала Первин. – А ты спросил, не было ли у Мукри каких-то проблем с сослуживцами?

– По словам Мухаммада, ему страшно завидовали: ведь Фарид-сагиб отдал такую важную должность младшему счетоводу. Я, разумеется, спросил, почему Фарид-сагиб не поручил эту работу ему, родственнику, да еще и проживающему в городе. Мухаммад ответил, что Фарид-сагиб переживал за будущее фирмы и считал, что с двумя работами его двоюродный брат не справится.

– Не удивлюсь, если выяснится, что Мукри очернил его перед Фаридом, – вставила Первин.

Джамшеджи ткнул в нее пальцем.

– Безосновательное предположение. Так вот, когда я стал подробнее расспрашивать про Мукри, Мухаммад вызвал старшего бухгалтера, мистера Шарму. Шарма был удивлен новостью, выразил свои соболезнования. После моего нажима добавил, что ему неприятно говорить дурно об усопшем, но на деле Мукри был посредственным работником. По сути, выполнять его работу приходилось подчиненным.

– Тем не менее его не увольняли?

– По словам мистера Шармы, ходил слух, что Мукри – дальний родственник мистера Фарида. Сам Мукри другим про это твердил постоянно: в силу своей близости к Фарид-сагибу он рано или поздно станет директором фабрики. В итоге его выбрали в управляющие имуществом. Этот козырь он использовал на всю катушку. Когда мистер Фарид заболел, Мукри стал появляться на работе всего два-три раза в неделю, жил в бунгало, распоряжения отдавал по телефону или по ходу нечастых визитов. В последнее время он бывал на службе всего раз в неделю.

– А тебе удалось выяснить, каково финансовое положение фабрики? Насколько мне известно, в последнее время на большинстве бомбейских фабрик дела не слишком хороши.

– Совершенно верно. И в нашем конкретном случае Мухаммад Фарид возлагает вину на Мукри, который во время болезни Омара Фарида принял ряд недальновидных решений. Насколько я понимаю, он сообщил руководству, что, поскольку ткань хаки больше не в ходу, мистер Фарид решил перейти на производство других видов ткани. Они начали экспериментировать и вложили много средств в разработку продукции, которая продается очень плохо.

– Если мистер Мукри принес фирме столько вреда, но при этом его не уволили, не думаешь ли ты, что коллеги просто на него наговаривают? – Первин помолчала. – Может, Мухаммад попросту желает ему зла.

Джамшеджи покачал головой.

– Мухаммад Фарид подтвердил, что весь день провел на рабочем месте. Я не стал устраивать перекрестный допрос, потому что оценивать его поступки – не наше дело. Мне нужно было получить у него адрес; теперь я могу посетить миссис Мукри, принести ей свои соболезнования, а потом оставить ее готовиться к похоронам. Завтра поеду в Пуну.

– Одна из жен мистера Фарида родом из Пуны, – заметила Первин. – Сакина Шивна. Ты успеешь зайти к ее родным? Возможно, они встревожатся и поспешат ей на помощь, хотя сама она на это не рассчитывает.

– Мог ли я себе представить, когда брал дочь в сотрудницы, что она повадится составлять мое расписание? – усмехнулся Джамшеджи.

– Ну, ведь будет лучше, если за одну поездку ты решишь сразу два вопроса, – с улыбкой ответила Первин. – А я завтра снова съезжу к Фаридам и выясню, какая им еще нужна помощь.

После разговора с отцом, в результате которого у них появился план, казалось бы, оставалось только лечь спать с чистой совестью. Но Первин мучала мысль, что она слишком много позволила себе с Разией. А кроме того, несправедливо, что дурван ночует в тюрьме и, скорее всего, пойдет под суд, хотя за ним никакой вины.

Когда Первин наконец задремала, ей привиделся дом Фаридов, но не миниатюрный бежевый дворец, каким он был при свете дня, а он же в ночи – и только в одном окне горит свет. Чья это комната? Первин торопливо зашагала к дому, но свет погас, и мысли ее застил страх, что кто-то еще находится в смертельной опасности.

23. Пропавшая девочка

Бомбей, февраль 1921 года

– «Еще одна смерть на Малабарском холме». Что-то знакомое. – Растом положил на стол свежий выпуск «Таймс оф Индия» и посмотрел на сестру. – Ну, Первин? Это ведь те Фариды, которых мы знаем?

Если бы Растом был сотрудником семейной юридической фирмы, она могла бы многое ему рассказать. Но он был всего лишь докучливым братом, поэтому узнал самый минимум. Первин, зевнув, сообщила:

– Папа был поверенным мистера Фарида, который скончался в декабре.

– А, ну конечно! – Растом насадил на вилку кусок бекона. – Папа попросил меня пойти с ним на похороны мистера Фарида, но мы как раз расчищали участок под многоквартирный дом. В газете написано, что управляющий умер прямо внутри дома.

– А на его похороны ты пойдешь? – поинтересовалась Гюльназ, отбирая у мужа газету. Она только что вылезла из ванны, влажные волосы заплела в косу, но при этом успела одеться на выход – в желтое шелковое сари поверх блузки, отделанной кружевом из Шантильи. Просто воплощение молодости и красоты; Первин ей завидовала.

– Не будет никаких похорон, пока полиция не закончит экспертизу тела, – отрубила Первин. Ее доконали дурные сны и долгие часы беспокойной бессонницы. Проснулась она поздно и вскоре узнала, что отец уехал на вокзал, а оттуда – в Пуну.

– Меня всегда интересовало место, на котором стоит бунгало Фарида. Я недавно случайно отыскал его планы в одном из наших архивов. Мы построили этот дом в 1880 году. – Растом говорил со знанием дела и явно не без сожаления.

– Ты тогда еще не родился! Строил этот дом дедушка, – с мягкой улыбкой поправила его Камелия.

– Ну ладно, его строила наша фирма, – признал, закатив глаза, Растом. – Папа меня представил мистеру Фариду, когда он однажды пришел в Мистри-хаус подписать какие-то бумаги. Я ему дал совет: вам стоило бы снести старый дом и возвести на его месте современный многоэтажный. В пять, например, этажей: на одном можно жить с семьей, а с четырех других получать доход.

– Дом стоит по-прежнему; выходит, он отказался, – догадалась Первин.

Растом усмехнулся.

– Он мне заявил: «У меня на данный момент две жены и четверо детей. Скорее всего, появятся и новые. В квартире мира не будет. Если нас всех затолкать в несколько комнат, явно закончится самоубийством, а то и смертоубийством».

– Он, наверное, шутил, – предположила Гюльназ.

– Да уж наверняка. Все рассмеялись. Я отметил, что дедушка построил дом очень качественно, я понимаю, почему в нем по-прежнему хорошо живется.

– Отличный ответ, – похвалила Камелия. – Но времена изменились: захотят ли три жены-затворницы жить там без мужа? Есть у них поблизости друзья и знакомые, которые станут их каждый день навещать? – Она посмотрела через стол, накрытый белоснежной скатертью, на Первин. – И почему ты ничего об этом не говоришь?

– Мама, одна из вдов – моя клиентка, вот я и соблюдаю конфиденциальность. Но я придумаю, как сделать так, чтобы обо всех них позаботились. – Она станет поддерживать их безоговорочно, как вот мама поддерживала ее.

Глаза у Растома блеснули.

– Раз мужа больше нет, решение по поводу бунгало теперь будут принимать жены. Спроси у них, не хотят ли они заработать на ажиотажном спросе!

– Ты это говоришь потому, что у тебя есть потенциальный покупатель на землю на Малабарском холме? – в лоб спросила Первин.

– Если захотят, я найду желающего еще до конца дня. Им стоит только сказать, – добавил Растом, изображая великодушие.

– Только попрошу тебя: никому ни слова о том, что на Си-Вью-роуд есть участок, потенциально доступный для продажи, – предупредила Первин. – Не запрягай телегу впереди лошади и не устраивай мне конфликт интересов.

– Ты права, – тут же поддержала дочку Камелия. – Первин, хочу тебе сообщить, что папа попросил меня выяснить, не строится ли в городе новое медресе. Тебя интересует ответ на этот вопрос?

– Еще как! И что ты узнала?

– Я поговорила с двумя дамами-мусульманками в нашем кружке для поддержки среднего образования. Они сказали, что в недавнее время было основано только одно медресе для мальчиков – мусульманами «Давуди Бхора».

– Фариды – мусульмане-сунниты. Вряд ли они имеют к этому отношение. – Первин была уверена в том, что медресе мистера Мукри – чистый вымысел, он хотел использовать деньги из вакфа на что-то другое.

Раздался знакомый гудок, возвещавший, что Арман отвез ее отца на вокзал и вернулся. Ей пора.

Через полчаса «Даймлер» остановился перед запертыми железными воротами бунгало Фарида. Арман открыл Первин дверцу машины, она подошла к воротам, заглянула внутрь – не откроет ли кто. Поймав на себе взгляды двух дурванов из бунгало напротив, она решила выяснить, знают ли они что.

– Доброе утро! Там внутри есть полиция?

– Какая полиция? – Привратник ростом повыше фыркнул в ответ на ее вопрос. – Никого там не было с тех пор, как вчера уехал этот сыщик-сикх. Маленький Зейд запер ворота.

Значит, вдов никто не охранял. На Первин нахлынула волна тревоги.

– Я должна видеть бегум.

– Покричите – может, мальчик и подойдет к воротам. Утром он плакал, – без всяких эмоций сообщил привратник.

– Выходит, Мохсен так и не вернулся? – уточнила Первин.

– Этот врун? – скривился рослый привратник. – Он сказал в полиции, что был с нами на улице, а на самом деле не был. Мы видели, как он спустился с холма, а потом вернулся. Может, из-за вранья они его и забрали.

Сакина услала Мохсена с поручением. Почему он об этом промолчал? Слегка растерявшись, Первин решила подробнее расспросить привратников об их коллеге.

– А что вы думаете о Мохсене – как о дурване и как о человеке?

Рослый хамоватый привратник передернул плечами.

– Делает свое дело, как и все. Не то чтобы весельчак. Разговаривает мало.

– Да и не с чего ему радоваться, – вставил второй привратник. – Потерять жену и растить двух детей на крошечное жалованье – доля несладкая.

– Всем мало платят, – объявил рослый привратник. Тон его голоса был однозначно неприятным. Что скажут эти мужчины, если узнают, что она, женщина, самостоятельно зарабатывает, причем неплохо?

Первин поблагодарила дурванов и вернулась к воротам.

– Зейд, ты там?

После нескольких окликов мальчик вышел на подъездную дорожку.

– Спасибо, что вышел, – сказала Первин, по мере сил смягчив голос. – Сожалею, что папа твой еще не вернулся.

– Почему они его забрали? – всхлипнул мальчик.

– Я пообещала твоей сестре это выяснить. Откроешь мне ворота?

Зейд сморщился от усилия, отодвигая своими ручонками тяжелый железный засов. Первин пошла с ним рядом к дому, Арман поехал следом на машине. Он поставил ее у главного входа, а Зейд открыл Первин вход в зенану.

– Что вчера делала полиция? – спросила Первин у Зейда. Она плохо помнила подробности нынешнего тяжелого сна, но после разговора с дурванами он опять заклубился в голове.

– Они тут побыли еще немного. Констебли и белый инспектор забрали папу, потом инспектор-сикх тоже уехал. – Зейд посмотрел на Первин широко раскрытыми глазами. – Я рад, что больше они никого не забрали. Но почему они увезли аббу? Ведь он один сторожит наш дом.

– Я согласна, что вам нужна защита. Зейд, может, ты останешься у ворот – откроешь, если кто-то еще появится? – Она наклонилась к мальчику и добавила: – Только не впускай газетчиков и зевак. Можно впускать полицейских, родственников бегум и тех, кого ты знаешь и кому доверяешь.

Зейд вытянулся в струнку, как полагается дурвану, – видимо, научился этому от отца.

– Да, я буду осмотрителен. Иншалла, абба сегодня вернется!

Первин услышала шаги, а потом увидела пожилую даму в белом сари и с ребенком на руках – она спускалась с лестницы. Видимо, няня не ожидала увидеть незнакомку, потому что крепко прижала младенца к груди и широко раскрыла глаза от страха.

– Вы – айя Тайба? А я семейный поверенный Первин Мистри.

– Что? – переспросила женщина, будто бы не расслышав.

Когда Тайба спустилась до конца, Первин сделала шаг ей навстречу, еще раз представилась, повторила вопрос.

Тайба покачала головой, выражая согласие.

– Да, я детей нянчу. Это вы сказали, что я должна отмывать черную пыль и кровь?

Первин хотела было уточнить, что это не она предложила, но перекладывать вину на отца было непрофессионально.

– Простите меня. Мы ничего другого не придумали, и я прекрасно понимаю, как это было ужасно. Ведь ваша основная работа – нянчить маленького. Могу я на него взглянуть?

– Только быстро. – Айя чуть повернула сверток, демонстрируя Первин светлокожего младенца в вязаном чепчике и белом муслиновом платьице. Глаза у него были закрыты, но Первин рассмотрела, что нос и подбородок у него тех же тонких очертаний, что и у Сакины.

– Так это Джум-Джум. – Первин рассмотрела мальчика – тот слегка посапывал. Заметила, что кто-то поставил ему сурьмой точку за ухом. Похожую метку – защиту от сглаза – парсы ставили на головах и ступнях своих детей, а индуисты обводили детям глаза жирной черной чертой. Первин подумала про Зейда – мальчика с несмываемой меткой. Зейд здоров, но с ним приключилось несчастье.

Джум-Джум – единственный сын Фарида, бесценный ребенок. Он станет продолжателем рода, он – главный наследник, ему достанется тридцать пять процентов всего имущества. Каждая из трех дочерей получит вполовину меньше, семнадцать с половиной процентов. Женам, увы, причитается и того менее. Будь у мистера Фарида только одна жена, ей отдали бы одну восьмую часть имущества, но поскольку жен три, оставшуюся после детей долю поделят между всеми ними – и каждой достанется всего 4,17 процента. Это еще один повод проследить, чтобы имущество было в порядке. Вдовы должны получить каждую положенную им пайсу.

Тайба вынесла ребенка в сад, где Насрин и Ширин играли в довольно скучную игру – катали мячик. Первин поняла: если она хочет еще что-то узнать от айи, нужно идти следом.

– Вы часто выходите из зенаны? – спросила она.

– Случается. – Няня настороженно посмотрела на Первин.

– Когда я вчера была на главной половине, мне показалось, что Мукри-сагиб пользуется бывшей хозяйской спальней. Это так?

Айя Тайба сплюнула через уголок рта.

– Да. Он туда перебрался, прямо этакий новый бурра-сагиб[74].

– Я вчера заметила у кровати два бокала. – Первин помолчала. – Можете сказать: там ночевал кто-то еще?

– Что? – Пожилая женщина явно смешалась.

Первин повторила, медленно и отчетливо:

– Я видела в спальне два бокала. Кто с ним ночевал? Эта женщина пришла извне или она из домочадцев?

Айя Тайба затрясла седой головой.

– Меня не спрашивайте. Я ночую с детьми.

– Вы ночуете в детской с Джум-Джумом, Ширин и Насрин. А старшие девочки, Амина и Фатима, – не с вами. – Первин помолчала, понимая, что ее последний вопрос шокирует старушку. – Он мог заставить одну из них спать с ним?

– Они обе хорошие девочки! Да кто вы такая, чтобы напраслину возводить? – Айя издала крик, за которым последовали проклятия на маратхи – Первин и предположить не могла, что нянька знает такие слова.

Первин торопливо пояснила:

– Я ни в чем их не виню и очень надеюсь, ради их же благополучия, что ничего такого не было. Ну, а вдовы?

Няня сощурила слезящиеся глаза.

– И вы задаете мне этот вопрос в доме, в котором они живут? Они почтенные дамы. А вы грубиянка.

Первин подняла руки, сдаваясь.

– Прошу прощения. Скажите хотя бы: вчера днем вы случайно не слышали криков?

– Еще как слышала! Джум-Джум весь день кричал. Зуб у него режется. Даже Амина его не могла успокоить!

Первин тут же уцепилась за это откровение.

– Так Амина в середине дня почти безотлучно была в детской?

– Она сперва пела Джум-Джуму, но он всё капризничал; тогда я ее отпустила.

Наверное, в этот-то момент Амина и услышала крик. Глядя, как айя Тайба смотрит вдаль, и наблюдая, как Насрин и Ширин отнимают друг у друга мячик, Первин спросила:

– Вы считаете, что убийца пришел снаружи?

– А откуда еще. Не мог это быть Мохсен или Икбал, наш повар. Они Мукри до смерти боялись, никогда бы к нему и близко не подошли.

– А почему они его боялись?

– А вам известно, что он перестал платить слугам – сказал, хватит с нас пищи и крова? После этого шестеро слуг сразу же уволились. Остались только Икбал, Мохсен и его дети. И я тоже, потому что здесь у меня есть крыша над головой, стара я еще куда-то наниматься.

– Вы рассказали об этом полиции?

Айя Тайба зашлась кашлем. Отдышавшись, она ответила:

– А меня не спрашивали. Только хотели знать, не впускала ли я кого внутрь. Инспектор-сикх решил, что я вру, будто ничего не слышала, – и это когда ребенок криком заходится и у всех голова болит.

Из их краткого разговора уже стало ясно, что айя Тайба глуховата. Первин хотела еще ее расспросить, но тут Джум-Джум раскричался. На личико ему села муха. Айя Тайба ее согнала, отчего Джум-Джум заревел громче прежнего.

– Спасибо, что вымыли вчера коридор, – сказала Первин и подала старушке рупию – та приняла ее с довольной улыбкой.

– Спасибо, что пришли. Бегум помощь нужна, потому что Амина…

– Конечно. Столько всего нужно разобрать… – Тут Первин оборвала саму себя, заметив странность в словах Тайбы. – Что такое с Аминой?

Тайба снова потрясла головой и сказала:

– Спряталась она вчера вечером, да так пока и не вышла.

– Вы уверены, что она прячется? – У Первин появилось странное чувство – теснота в груди, суть которой она определила быстро: страх.

– Да кто ж ее знает? Считает, что она уже большая, не мне ею командовать. Да бывает такое…

Первин оборвала ее:

– Где сейчас бегум?

– В комнате у Разии.

Первин поспешила наверх, подумав по ходу дела: странно, что айя Тайба не сказала ей об исчезновении Амины сразу. Неужели нянька не боится, что исчезновение девочки сразу после страшного преступления может означать, что убийца Мукри расправился и с ней? А что, если Амина решила выскользнуть из дома и отправиться к Первин в контору за помощью? Впрочем, Мустафа наверняка бы ее впустил и позвонил обо всем рассказать.

Сворачивая в коридор, в котором находилась комната Разии, Первин ощущала одно – сильнейшую тревогу. Если Амина просто решила поиграть в прятки, как это представлялось айе, Первин так обрадуется ее возвращению, что даже не станет бранить. Но если девочка скрывается намеренно, на то есть веские причины.

Дверь в спальню Разии была чуть приоткрыта, но Первин все же постучала, предупреждая вдов о своем появлении. Разия и Сакина – они молча сидели за письменным столом – стремительно обернулись.

– Адаб. Можно мне войти? – спросила Первин.

– Да, пожалуйста, – сказала, вставая, Разия. Голос ее дрожал. – Мы решаем, что делать с новой бедой. Моя дочь пропала.

Первин подошла поближе, чтобы опустить руку Разии на плечо, и сказала:

– Я только что узнала про это от айи Тайбы. Мы ее обязательно найдем.

– Я звонила вам вчера вечером в девять, – сказала Сакина. – По телефону на карточке. Но никто не ответил.

У Первин упало сердце. Она в это время сидела у Элис, отца тоже не было в конторе. Если бы Сакина догадалась позвонить еще и на домашний номер!

– Поначалу мы даже и не встревожились, потому что у нее множество потайных мест, где она читает и рисует, – продолжила Сакина. – Но она так и не вышла, даже к ужину.

– Почему вы не позвонили в полицию? – осведомилась Первин.

– Они еще до того уехали, – пояснила Разия; на лице ее застыла маска отчаяния. – А кроме того, мы знали, что они ничего делать не станут. Потом оказалось, что из дома кое-что пропало.

Теперь Первин уже не скрывала своей тревоги.

– Какая между этими событиями связь? Вещи мог похитить тот, кто убил мистера Мукри.

– Нет, – прошептала Разия. – На месте нет одежды Амины, ее блокнота для рисования и сумки.

– Скажи, что ты после обнаружила, – вставила Сакина.

Разия опустилась на стул.

– Еще пропали моя книга с адресами, путеводитель по городу и двадцать рупий из этого стола.

Теперь все вроде бы стало понятно.

– Вы думаете, она ушла с Малабарского холма?

– Возможно. – В голосе Разии не было уверенности. – Она очень привязана к нашим родственникам из Ауда. Два года назад мы ездили туда на поезде, и она очень заинтересовалась дорогой. Возможно, решила, что сможет добраться туда сама.

– Трудно себе представить, что она бросит нас в такой момент, но ведь девочки очень порывисты, – негромко произнесла Сакина. – Да и стражи у ворот не было. Амина, видимо, решила использовать такую возможность.

Первин подумала: что-то не похоже, что Амина воспользуется отсутствием охраны у ворот для того, чтобы отправиться исследовать неведомое. Заставить ее уйти могло только другое: страх за собственную жизнь или необходимость сообщить кому-то вовне, что им нужна помощь.

– Я не понимаю, почему Амина не оставила записки с объяснением. И как могла девочка, совершенно не знающая города, добраться с Малабарского холма до Виктории-Терминус? Там еще нужно купить в кассе билет на поезд дальнего следования. Ее бы сразу заметили. Нужно сказать в полиции, чтобы начали поиски. Они могут отправить сообщения констеблям и на железную дорогу.

– Нет, нет! – едва ли не простонала Разия. – Никакой полиции. Только не после вчерашнего!

– Но если пропавшего ребенка ищут, вероятность, что его найдут, гораздо выше. – Первин удержалась от порыва тряхнуть за плечи женщину, которая так мало знала о внешнем мире. – Можно даже объявить награду за ее возвращение.

– Нет. – Разия решительно покачала головой.

Первин перевела взгляд на Сакину.

– Думаю, мне понятны ее чувства, – сказала Сакина, поглаживая ладонь Разии. – Если распространится весть, что Амина ушла в город, это погубит ее репутацию. Мы никогда уже не найдем ей жениха. Мы молим Аллаха, чтобы он ниспослал Амине свою защиту и она благополучно добралась бы до Ауда. А после этого мы станем смиренно просить вас оказать нам помощь в ее возвращении в Бомбей.

Первин прекрасно знала, что такое погубленная репутация, но, с другой стороны, почему мать не готова пойти на все, чтобы отыскать пропавшую дочь? Она бросила умоляющий взгляд на Разию – в надежде, что та возразит Сакине, – однако старшая жена не произнесла ни слова.

И тут Первин вспомнила про тайный страх Разии, что это Амина убила мистера Мукри.

А вдруг Разия сама отослала дочь из дома, чтобы девочку не арестовали, – скорее всего, отослала не в одиночестве, а с сопровождающим, которому доверяет? Если это так и если теперь Первин сама позвонит в полицию, она нарушит свое клиентское соглашение с Разией, а может быть, еще и навредит Амине.

Не может она этого допустить. Первин, вздохнув, сказала:

– Я вам изложила, какие действия представляются мне наиболее разумными. Не знаю, чем я лично могу вам помочь.

– Кое-чем можете. – Измученный взгляд Разии остановился на Первин. – В Ауде жизнь гораздо патриархальнее, чем здесь, у моих родных в доме нет телефона. Я напишу телеграмму – не могли бы вы ее отослать? Я хочу попросить родных, чтобы они отправили моего младшего брата – любимого дядю Амины – ждать ее на железнодорожном вокзале.

– Да, конечно. – Первин перевела глаза на Сакину. – У меня к вам просьба. Расскажите мне поподробнее про Мохсена – его пока так и не отпустили.

– Почему? Я же сказала вам вчера, что послала его принести мне розовый аттар, – удивилась Сакина. – Вы этого не передали полицейским?

– Я сообщила об этом младшему инспектору, но он не изменил своего решения. Одна из проблем в том, что в первый момент Мохсен дал неверные показания: что он в это время общался с соседскими дурванами.

– Ума не приложу, зачем ему это понадобилось, – вздохнула Разия. – Но, с другой стороны, мы же совсем плохо его знаем.

В этом Первин была совсем не уверена.

– Он часто выполняет ваши поручения. Как вы с ним общаетесь с учетом пурды?

Сакина пожала плечами, ее черное шифоновое сари соскользнуло до локтя.

– Мы говорим с Фатимой, она передает ему. В тот раз я попросила его принести мне розовый аттар из лавки мистера Аттарвала на базаре Завери. Было это в тот самый момент, когда Мукри-сагиб выставил вас за дверь.

– Почему вы услали его на базар, когда в доме столько всего происходило?

– Запах розы успокаивает мне нервы, – пояснила Сакина. – Я часто прибегала к этому средству после кончины мужа. А тут поняла, что флакон пуст.

– Младший инспектор полагает, что Мохсен мог находиться в бунгало и убить Мукри-сагиба, а уже потом отправиться исполнять ваше поручение. Что вы об этом думаете?

– Даже не знаю, – совсем тихо произнесла Разия. – Я не имею права говорить дурно о человеке, от которого в прошлом видела только добро.

Звучит не слишком убедительно. Первин вгляделась в Сакину – та тискала в пальцах кончик сари, чем подтверждала, что нервничает. Первин продолжила:

– Мохсен вернулся вчера вечером, его сразу же задержали. Сакина-бегум, а он принес вам аттар?

– Нет. – Сакина зажала рот ладонью. – А раз благовония у меня нет, может, он и не ходил на базар! И, значит, он совершил это… это страшное.

– С другой стороны, он мог отдать аттар Фатиме перед самым арестом, чтобы она его передала вам. Я ее спрошу. – Первин помолчала. – А где Мумтаз-бегум?

– Мы ее еще не видели. Но она часто спит допоздна, – с легким неудовольствием сообщила Разия.

Первин очень надеялась на то, что вдова у себя и спит. Вот только не было у нее ощущения, что в бунгало Фарида хоть кто-то находится в безопасности.

24. Тайная радость жены

Бомбей, февраль 1921 года

По дороге в комнату Мумтаз Первин обнаружила, что Фатима моет резной мраморный плинтус в коридоре. Первин нагнулась к ней и сказала:

– Я иду к Мумтаз-бегум, но хочу задать тебе один вопрос. Папа тебе что-то передал перед тем, как его забрала полиция?

– Нет. – Фатима положила тряпку. – А что он мне должен был передать?

– Я думала, вдруг он тебе оставил аттар, который купил для Сакины-бегум. Ну, ничего страшного.

Фатима понизила голос:

– А вы слышали, что Амина пропала?

Первин кивнула.

– Ты думаешь, она поехала в Ауд?

Фатима снова взяла тряпку, крепко сжала в кулаке.

– Как она могла туда поехать? Она же еще маленькая. И еще мы с ней дружили. Она бы не уехала, не попрощавшись.

– А может, она где-то прячется?

Фатима снова принялась тереть плинтус.

– Прячется, потому что слушает, что люди говорят, а не потому, что поиграть решила. Может, ее не могут найти, потому что… – девочка несколько раз глубоко вздохнула, – убийца вернулся.

– Я молюсь за то, чтобы это было не так.

– Тут так страшно, без аббы-то. Мы с Зейдом вчера были вдвоем в нашем домике. Подтащили мешок с рисом к дверям – если кто захочет войти, мы услышим. А еще Икбал дал нам нож из кухни, чтобы защищаться. Зейд сказал, что любого зарежет, чтобы нас спасти, но он ведь совсем маленький!

Из комнаты Мумтаз долетел стон. В первый момент Первин вздрогнула, но потом взяла себя в руки.

– Это Мумтаз?

– Да. Она, видимо, нас услышала, – сказала Фатима, положила тряпку и встала во весь рост. – Я с вами пойду. Она утром плохо себя чувствовала.

Фатима первой вошла на цыпочках в темную комнату, дотронулась до плеча Мумтаз.

– Простите, – пробормотала Мумтаз, садясь в постели.

– Это вы меня простите за то, что я вас опять беспокою, – сказала Первин; маленькая служанка тем временем раздернула шторы, закрывавшие джали.

– Мумтаз-бегум, принести вам особого чая? – спросила Фатима. В ее голосе сквозила нежность – она явно очень хорошо относилась к отвергнутой прочими жене.

– Пока не надо. – Мумтаз пошарила по тумбочке, опрокинула медную кружку с водой. Первин кинулась поднимать кружку, а Мумтаз поспешно вытерла мокрое пятно своим сари – тем же, которое носила вчера. Когда Мумтаз пошевелилась – на ней были только блузка и нижняя юбка, – стало видно ее округлившуюся фигуру. Первин отвернулась, стараясь еще сильнее не смущать расхристанную женщину, – та прикрылась простыней.

Мумтаз сонно потерла глаза.

– Есть новости про Амину?

– Бегум считают, что она уехала к родным Разии к Ауд. Вам это кажется вероятным? – Первин добавила: – Все, что вы скажете, останется между нами.

– Амина всегда хотела повидать мир; она не как бегум и не боится, – заметила Мумтаз. – Она много раз рассказывала мне про эту их поездку в Ауд. Но то, что случилось сейчас, нехорошо. Как мог ребенок выбраться за ворота и понять, куда ему идти дальше?

– Сама этого представить не могу, – согласилась Первин. – Но если бы она вышла на улицу, ее наверняка бы увидели дурваны соседей – или им бы об этом сказал кто-то из прохожих.

– Да как бы они ее узнали? Она же почти не выходила за ограду нашего дома.

– Вы правы, – признала свою глупость Первин.

– Бомбей – плохой город для девочек. Повсюду злодеи… ах! – Мумтаз зажала рот ладонью.

– Вас опять тошнит?

– Ведро… – Мумтаз указала на пол, Первин увидела там ведерко и поспешно передала его Мумтаз. Та нагнула голову, ее вырвало почти чистой жидкостью.

В нос Первин заполз сладковато-противный запах, она увеличила обороты вентилятора.

Отставив ведерко, Мумтаз сказала:

– Позовите Фатиму обратно. Вы не обязаны смотреть на нечистоты.

– Ничего страшного.

Первин начала догадываться, что к чему. Слабость Мумтаз, ее округлившаяся фигура. Она много месяцев прожила с Омаром Фаридом. Первин считала, что он слишком слаб для половых отношений, – и, видимо, ошибалась.

– Вы в последнее время были у врача? – спросила Первин.

– Нет, у нас же еще иддат. – Мумтаз помолчала. – Если я скажу вам одну вещь, вы другим сообщите?

– Обещаю, что нет, – ответила Первин: подозрения ее все усиливались.

Мумтаз слабо улыбнулась.

– У меня будет ребенок.

– Это большое счастье. – Первин ошарашенно производила мысленные расчеты. – Вам нужно к врачу. Она вам скажет, когда ребенок родится.

– Это я и сама знаю, на основании того, когда имела дело с мужем, – ответила Мумтаз.

Первин кивнула, снова подумав про два бокала в комнате у мистера Мукри. Может, отец вовсе не мистер Фарид.

– Сколько месяцев осталось до его рождения?

– Шесть. Иншалла, малыш мой родится в сезон дождей.

Похоже, что все-таки именно мистер Фарид – отец ребенка. Первин не следовало автоматически подозревать Мумтаз в неверности. С другой стороны, она помнила, с каким презрением Сакина говорила о том, что Мумтаз зналась на Фолкленд-роуд с мистером Мукри. Возможно, он считал, что Мумтаз – его должница за знакомство с Омаром Фаридом.

– О чем вы думаете? Вам не по душе, что в семье будет еще один ребенок? – В голосе Мумтаз звучала досада.

– Я очень за вас рада, – сказала Первин, стараясь скрыть тревогу. – Я просто подумала, что вам, наверное, нужно было об этом сказать Сакине-бегум и Разие-бегум; хотя, возможно, они и так обо всем догадались. Они и сами вынашивали детей. Им известны все признаки, они наверняка бы вам помогли.

Мумтаз осторожно откинулась на подушки.

– Я бы побоялась такой помощи.

– Почему?

Понизив голос до шепота, Мумтаз опустила ладонь на живот:

– Представьте себе, что я вынашиваю еще одного мальчика. Еще одного наследника. Понятно, они бы стали меня травить: Сакина-бегум – потому, что у нее уже есть сын; Разия-бегум – потому, что у нее сына нет. А то еще сказали бы, что это ребенок Мукри-сагиба, и вышвырнули меня из дома.

Мумтаз заговорила о том, о чем втайне думала Первин. Мукри обладал в доме всей полнотой власти и мог надругаться над любой из жен. А Мумтаз была в самой низшей точке семейной иерархии.

Но Первин решила пока не приходить к такому заключению. Перед смертью Омара Фарида Мумтаз пять месяцев делила с ним спальню.

– Два с половиной месяца назад ваш муж еще был жив. Если ребенок родится в августе, ни у кого не будет никаких сомнений.

– До тех пор еще много месяцев. Они сделают так, что мне будет еще тяжелее. Я могу потерять ребенка, да и жизнь тоже. Как мне чувствовать себя в безопасности после такого страшного происшествия?

Первин похолодела и, пытаясь успокоиться, обхватила себя руками. Если Файсал Мукри был единственным, кто мог оспорить тот факт, что Мумтаз забеременела от мужа, у нее были все причины его убить.

– У вас вид очень сердитый, – заметила Мумтаз. – О чем вы думаете?

Первин опустила руки, выдавила на лицо улыбку.

– Простите. Я вовсе не сержусь, просто думаю сразу о многом. Вы беспокоитесь о будущем ребенке. Разия переживает за пропавшую дочь. А Сакина… – Она смолкла, призадумалась. – Сакина тревожится за всех в этом доме. Да и ее собственные дети под ударом.

– Все изменится с окончанием иддата, – произнесла Мумтаз. – После завершения траура вдова вольна снова выйти замуж. Скорее всего, обе они так и поступят. Я – нет, потому что буду занята воспитанием сына. Если мне позволят остаться в этом доме, покровительство мужчины мне не потребуется. Но их обеих это наверняка очень рассердит.

Первин попыталась предвосхитить следующие слова.

– То есть вы опасаетесь, что вас…

– Каково будет Сакине смотреть на меня все эти месяцы и гадать, не родится ли у меня мальчик, который станет соперником ее сыну? А Разия-бегум считает каждую пайсу. Сейчас в доме четверо детей; пятый потребует больших расходов. Куда проще от меня избавиться. – Мумтаз прижала ко лбу ладонь, будто фильмовая актриса, изображающая полную безысходность.

– Просто выгнать вас они не могут, – заметила Первин. – В глазах закона вы обладаете теми же правами, что и они.

Мумтаз ответила дрожащим голосом:

– Я могу упасть с лестницы – ну, такой несчастный случай. Съесть не то и отравиться. Именно поэтому я стараюсь нигде не показываться. Они знают, что Фатима пробует всю мою пищу.

– Вчера по ходу нашего разговора я предложила найти вам другое место жительства, – напомнила Первин, которую несколько насторожило неожиданное отчаяние Мумтаз. – Вы опасаетесь за свою жизнь – и все же стремитесь остаться здесь.

– Если я отсюда уеду, доказать права моего ребенка на наследство будет почти невозможно, так что я готова потерпеть. – Голос Мумтаз дрожал. – Я хочу, чтобы он рос здесь, рос как мальчик из семьи Фаридов, в достатке, как и остальные.

Было ясно: Мумтаз уже распланировала всю свою дальнейшую жизнь, и с этой мысли ее не собьешь. Первин вздохнула.

– Будьте осмотрительны, Мумтаз-бегум. Вчера мне не удалось дать вам свою карточку, но теперь держите. Понадобится – можете мне позвонить.

Юная жена угрюмо кивнула.

– Позвоню. А сегодня помолюсь за милую нашу маленькую Амину. Да защитит ее Аллах – а еще я надеюсь, что он защитит и меня.

25. Аромат роз

Бомбей, февраль 1921 года

Перед тем как уйти, Первин зашла в лачужку, где находилась кухня, и познакомилась с Икбалом, пожилым поваром. Когда произошло убийство, он был на рынке; он тоже ничего не знал о том, что Амина пропала. Его интересовало, на что он будет покупать продукты для семьи – ведь Мукри больше не выдает ему денег. Первин вручила ему десять рупий на следующие несколько недель, попросила записывать все расходы. Увидев деньги, Икбал улыбнулся, но никаких новых сведений не сообщил.

Первин назвала Арману адрес, и он повез ее с Малабарского холма обратно в центр Бомбея. Первым делом они остановились на Центральном телеграфе, где Первин отправила телеграмму, о которой просила Разия, и сказала, чтобы ее доставили прямо в семейный дом в Ауде. После этого Арман отвез ее на базар Завери. Лавка А. Х. Аттарвала находилась в ряду, в котором продавали аттары: бесспиртовые экстракты самых благоуханных и целительных цветов, кустарников и деревьев. Хотя флаконы и пузырьки стояли под пробками, лавку наполнял густой аромат. В первый момент Первин задержала дыхание – ей стало ясно, что от этих бесчисленных запахов не спрячешься, как не спрячешься от тайн в доме Фарида.

Владелец лавки мистер Аттарвала оказался низкорослым человечком лет восьмидесяти, в высоком жестком тарбуше[75], который прибавлял ему сантиметров пятнадцать роста. Выглядел он благожелательно и со вниманием выслушал Первин.

Она представилась поверенным семьи Фарида и спросила про Мохсена.

– Знаю, кого вы имеете в виду. Полное его имя Мохсен Даваи. Служит у господина, который недавно переселился в рай, – сообщил мистер Аттарвала, поглаживая длинную гладкую белую бороду. – Фарид-сагиб был человеком праведным, и жены у него хорошие. Мохсен уже много лет ходит ко мне покупать аттар для домочадцев.

– А вчера он у вас был?

– Да, пришел сразу после нашей послеполуденной молитвы. Купил флакон сандалового аттара.

Первин вспомнила слова Сакины о том, что для успокоения нервов ей нужен аттар из роз.

– А вы уверены, что не розовое масло? Ведь именно розовый аттар помогает заснуть и успокаивает нервы, правда?

– Я человек немолодой, память дырявая. Давайте проверим. – Мистер Аттарвала жестом пригласил Первин подойти к длинной стойке, заставленной флакончиками. Из-под нее он вытащил тяжелый гроссбух. – А, вот, сами посмотрите.

Он указал на соответствующую строку. Он продал сандаловый аттар, один флакон, за два анна. Рядом стояло: «Омар Фарид, Си-Вью-роуд, 22». Продавец вздохнул и прибавил:

– Добавлю к их счету. Я раз в месяц отправляю его в дом Фарида. Мохсен сказал, что, когда юристы разберутся с наследством, мне все оплатят.

Первин тут же насторожилась.

– Вы хотите сказать, что Мохсен вам вчера не заплатил?

– Он уже полгода не платит. Просит записывать на семейный счет. А еще он спросил, не порекомендую ли я хорошего ювелира; впрочем, не верю я, что ювелир даст ему что-то в кредит, – добавил, сдвинув брови, торговец.

Интерес Мохсена к ювелиру был значимым фактом: а что, если он ограбил Сакину? В любом случае, если он брал аттар и не платил, возможно, он присвоил деньги, которые ему дала Сакина. Если такое продолжалось уже несколько месяцев, а счета присылали на дом, мистер Мукри наверняка об этом знал. Допустим, он высказал все это Мохсену – и в результате был убит.

– А сколько всего Фариды должны вам за парфюмерию? – спросила Первин.

– Давайте проверю по своей книге. – Мистер Аттарвала переворачивал страницы, пока не нашел нужное место и не ткнул пальцем в нужную строчку. – Вот. Последняя оплата была в октябре. Общий долг – четыре рупии шестьдесят пайс. И не только за аттар: они еще брали масло для кожи и благовония. Если вы готовы сегодня заплатить, я выпишу вам расписку.

Первин опустила глаза на список товаров. Среди давних покупок значились несколько флаконов аттара из розовой воды, но в последние полгода в основном приобретали сандаловое масло – его часто используют в эротических целях.

Первин открыла кошелек, посмотрела, что у нее осталось, попросила выписать ей расписку на хинди и на английском. На это парфюмер ответил с готовностью – она заподозрила, что, если потребуется, он выпишет и на немецком. А еще она попросила его зафиксировать на письме время вчерашнего прихода Мохсена – мистер Аттарвала лихо поставил под показаниями свою подпись.

– Я вам крайне признателен, мадам. Вот вам небольшой подарок за вашу доброту. – Мистер Аттарвала вложил ей в руку крошечный пузырек с розоватой жидкостью.

– Что это?

– Розовый аромат. Как понюхаете, обязательно вернетесь и купите еще.

Первин не душилась с тех пор, как распался ее брак, – а до того пользовалась сандалом. Тем не менее она поблагодарила торговца за аттар и спрятала пузырек в сумку.

От базара Завери она всего за двадцать минут доехала по набережной до полицейского участка Малабарского холма на Ридж-роуд. Желтое оштукатуренное здание под красной черепичной крышей выглядело очень современно рядом с престарелым соседом – каменным джайнистским храмом начала 1820-х годов. Вокруг храма повсюду разгуливали босоногие джайны, не уступая дороги констеблям. Для них полицейских будто и не существовало. Первин невольно улыбнулась, глядя на это.

Она остановилась у окна пекарни при храме, купила коробочку печенья на тминном масле. Печенье-намкин – как раз то, что стоит передать Мохсену: оно быстро не испортится.

Первин уже доводилось бывать с отцом в разных полицейских участках Бомбея, поэтому она знала, как поступать: направилась прямиком к дежурному, предъявила ему свою визитную карточку. Открыла сумку для обыска, равно как и картонную коробочку с печеньем.

Констебль взял одно печенье, прожевал, проглотил и только потом поведал:

– Он в блоке, где камеры.

Первин так и подмывало сказать констеблю, чтобы тот вытащил свои жирные, заляпанные чернилами пальцы из коробочки, да было нельзя. Мысль его была яснее некуда: она должна ему что-то дать в обмен на его услуги.

Все камеры для заключенных находились в подвале; Мохсена держали в душной вонючей комнатушке вместе с еще четырьмя мужчинами разного возраста. Он единственный из всех был в форме; остальные в лохмотьях. При виде того, что на дурване по-прежнему зеленая форменная куртка с длинными рукавами – символ респектабельности дома Фаридов, – у Первин сжалось сердце.

Не было никакой возможности беседовать с Мохсеном в такой обстановке, в присутствии посторонних. Она дала это понять констеблю и охраннику, которые в итоге согласились отвести Мохсена в кабинет по соседству – вентиляция там оказалась получше, но из мебели стояли только стол и два деревянных стула.

Они присели, Мохсен бросил на нее суровый взгляд. Можно подумать, она снова пришла к воротам, а он опять размышляет, впускать ее или нет.

– Вы меня помните? – спросила она. – Я поверенный Фаридов.

– Знаю, – произнес он хмуро. – Вы зачем здесь?

– Ваши дети очень переживают. Я хочу им рассказать, что с вами происходит. – Она передала ему коробочку: печенье все-таки съели не всё. – Полагаю, вы голодны.

Мохсен подъел все подчистую и только потом заговорил:

– Спасибо. Здесь нам дают только хлеб и воду.

– Что вчера произошло? – Первин сложила руки на столе, уселась поудобнее. Решила пока не записывать – Мохсен может занервничать.

– Сакине-бегум понадобился аттар из магазина Аттарвала, – монотонно заговорил Мохсен. – Я не хотел идти, потому что бурра-сагиб вернулся домой. Потом подумал, что он ведь весь вечер пробудет в доме. Вряд ли узнает, что я отлучился ненадолго. А бегум ценят мои услуги.

А еще ему очень нужны были деньги – ведь жалованье ему больше не платили.

– Как вы добрались до базара?

– С холма спустился пешком, потом сел на трамвай.

– Вы купили у Аттарвала сандалового масла на две анны. Разве Сакина-бегум не просила розовое масло?

Мохсен решительно помотал головой.

– Какое – она не сказала, но я-то знаю, чего ей нужно. Она всегда просит сандаловое.

Иногда Первин казалось, что в воздухе, как в ее брачную ночь, витает запах сандалового дерева. Она встряхнулась и спросила:

– Какую сумму вам выдала Сакина-бегум?

Мохсен явно насторожился.

– Одну рупию, но часть я потратил на трамвай.

Она подозревала, что это не вся правда.

– Скажите, вы в первый момент не стали сообщать полиции об этом поручении потому, что хотели скрыть свой уход?

– Да. – Он кивнул с явственным облегчением. – Когда я увидел, что они ждут меня у ворот, то подумал, что Мукри-сагиб на меня пожаловался. Вот и сказал, что просто был в конце улицы, а не на базаре: ему бы не понравилось, что я выполняю поручения вдов. Я же не знал, что других дурванов тоже спросят и они скажут другое.

– На каком основании полицейские вас арестовали?

– Они сказали: поскольку я соврал и на самом деле не разговаривал с другими дурванами, они должны взять у меня отпечатки пальцев. Я ответил, что это ни к чему. Отпечатки у меня взяли пять лет назад.

– При каких обстоятельствах? – спросила Первин, сразу подумав, что его обвиняли в каком-то преступлении.

Опасливо глядя ей в лицо, Мохсен пояснил:

– Я работал в доках, а потом Фарид-сагиб сказал, что может дать мне место у себя в доме. Когда я туда перевелся, пришли полицейские и взяли отпечатки. Они их берут почти у всех дурванов в Бомбее.

Забрав Мохсена на дактилоскопию, полицейские смогли объявить газетчикам, что задержали подозреваемого. Более того, если они не найдут никого более подходящего, то прямо здесь, в камере, выдавят у него признание.

– А вы потом сообщили полицейским, что ездили на базар Завери по поручению Сакины-бегум?

– Да, уже когда меня здесь допрашивали. Они посмотрели на аттар, который у меня был при себе, и сказали: «Это ничего не доказывает».

– А что с ним дальше было?

Мохсен помедлил с ответом.

– Они забрали у меня все из карманов и сказали, что будут хранить у себя. Украли небось, – добавил он мрачно.

Сообразив, что в рассказе много нестыковок, Первин решила надавить на дурвана.

– Я утром была у Аттарвала-сагиба. Он хорошо помнит ваш вчерашний визит и дал официальные письменные показания. Там приводится время и все прочее.

– Так он подтвердил, что я был у него? – На вытянутом лице Мохсена появилась улыбка надежды.

– Кроме того, он показал мне длинный список покупок, которые вы сделали от имени всех трех бегум, – но вы не расплачивались за них наличными, которые вам выдавали, – отчеканила Первин. – Я по его просьбе оплатила счет.

– Я бы отдал вам деньги, – промямлил Мохсен. – Но мне не из чего.

Трудно было сохранять спокойствие, когда на самом деле ей хотелось на него накричать, заставить сознаться в воровстве.

– Вы вчера взяли деньги у Сакины-бегум; я знаю, что так же вы поступали и с остальными. На что вы тратили полученное?

– Есть один лосьон для кожи, очень дорогой, его специальный доктор делает. Я уже год мажу им Зейду лицо. Родимое пятно стало светлее – может быть, сын когда-нибудь сможет найти работу, за которую будут платить. И мы, иншалла, заживем получше.

Первин к этому моменту уже раскрыла блокнот и записывала показания Мохсена, включая и те, которые он дал раньше. Потом она зачитала ему все записанное – он согласно кивнул.

– Это все правда, – подтвердил он угрюмо.

– Я знаю, что вы спрашивали у мистера Аттарвала про ювелира. Вы взяли из дома какие-то украшения?

На сей раз вспылил уже Мохсен:

– Нет, разумеется. Я не вор, я дом охраняю!

Первин кивнула, сделав для себя мысленную заметку: сказать женщинам при встрече, чтобы они проверили свои драгоценности.

– Известно ли вам что-то про Мукри-сагиба, что могло стать причиной его смерти? – Она пристально наблюдала за Мохсеном, ожидая, что он заколеблется. – Я знаю, что он пытался похитить деньги у бегум. Вы что-то замечали?

Глаза Мохсена блеснули – его обуревала ярость.

– Он был плохим человеком. Место на фабрике получил только по родству. Ничем этого не заслужил.

Это подтверждало то, что уже слышал ее отец.

– А он, насколько вам известно, занимался каким-то бизнесом помимо основной работы? В дом приходили незнакомые мужчины… или, может, дамы?

Мохсен отрывисто мотнул головой.

– Никто не приходил. Ему нравилось быть одному в доме.

– Благодарю вас, Мохсен. – Первин встала, положила блокнот обратно в портфель.

– Вы обратно в бунгало?

Она качнула головой.

– Сперва нужно сделать другие дела. Туда я отправлюсь завтра.

– А полиция позволит мне позвонить в бунгало? Я бы хотел поговорить с Сакиной-бегум.

Первин подумала: наверняка будет просить, чтобы Сакина подтвердила, что отправила его с поручением.

– Я у них спрошу. А кроме того, покажу им показания мистера Аттарвала касательно вашей покупки.

Когда охранник повел Мохсена обратно в камеру, в походке дурвана появилась упругость. Тот же охранник проводил Первин наверх. Вдохнув свежего воздуха, она попыталась собраться с мыслями. Мохсена она оценила правильно в тот самый миг, как впервые подъехала к дому на машине: человек вздорный. То, что он забирал себе деньги, которые бегум давали ему на покупки, говорило о низменности натуры. С другой стороны, если он тратил эти деньги на лосьон для сына, значит, сердце у него все-таки доброе.

На втором этаже полицейского участка Первин подошла к дежурному, которого прозвала про себя Сдобным Сержантом, – сейчас он самозабвенно пил чай.

– Сержант, мне нужно поговорить с кем-нибудь из инспекторов, – сказала она. – У меня есть информация касательно задержанного, к которому я приходила.

Он улыбнулся ей как ребенку, который требует встречи с занятым взрослым.

– Не мы ведем расследование. Уголовный розыск – у них контора в центре.

– Однако задержанный находится здесь. Кто из инспекторов им занимается?

Сдобный Сержант посмотрел на закрытую дверь у себя за спиной.

– У нашего начальника Фишера сейчас совещание. Сколько оно продлится, не знаю.

Из-за двери доносился гул голосов.

– Я подожду. – Первин присела на край деревянной скамейки в приемной. Она оказалась среди унылых перепуганных людей. Видимо, у многих из них внизу, в подвале, сидели родственники.

Дверь открылась, наружу вышли два англичанина. Один – среднего возраста, дородный, в тесной белой форме, с позументом на груди. Первин определила, что это начальник Фишер. Раскрасневшийся полицейский помоложе оказался инспектором Воганом, которого она видела накануне. С ними был младший инспектор Сингх – увидев Первин, он так и ахнул.

– Добрый день, – поздоровалась она и кивнула всем сразу.

На лице у инспектора Вогана не отразилось ничего, он ее будто и не узнал. Да, накануне она была потной и встрепанной, а сегодня и сама чувствовала себя свежей в накрахмаленном зеленом хлопковом сари с изящной вышивкой-чиканкари, цепочкой на шее, браслетами и серьгами с жемчугом из Хайдарабада.

Фишер глянул на нее свысока.

– Если речь идет о ком-то из членов семьи, поговорите, пожалуйста, с государственным адвокатом.

– Благодарю, но речь о другом. Я частный практикующий поверенный, – отчетливо произнесла Первин. – И у меня есть сведения касательно вчерашнего убийства в доме номер двадцать два по Си-Вью-роуд.

Услышав «Си-Вью», оба мужчины уставились на нее.

– Кто, говорите, мадам, вы такая? – поинтересовался Фишер.

– Юристка по имени мисс Первин Мистри, – поспешно доложил младший инспектор Сингх. – Ее отец представляет интересы покойного мистера Фарида. Вчера оба Мистри оказали нам содействие.

– Прошу в кабинет. – Голос главы малабарской полиции звучал отрывисто.

Когда за ними четверыми закрылась дверь, Фишер уселся в просторное кожаное кресло за широким столом из красного дерева. Кроме кресла, в кабинете было всего два сиденья – два стула, напоминавших складные. Воган взял себе тот, что стоял ближе к Фишеру. На левый могли претендовать Первин и Сингх. Сикх посмотрел на Первин и жестом предложил ей сесть. Пусть Первин и не понравилось, что он назвал ее «юристкой», садиться ей все же было неудобно – манерность младшего инспектора выдавала: он привык, что ему не достается свободного места.

– Позволите объяснить? – начала Первин, глядя на Фишера. Он кивнул, и она продолжила: – Я поговорила с двумя свидетелями про действия Мохсена Даваи, дурвана Фаридов, который сидит в камере в подвале. Я считаю необходимым поделиться с вами полученными сведениями.

– Мы уже обо всем доложили, – с кислой гримасой заявил Воган. – Сперва Мохсен сказал, что болтал с коллегами в конце улицы, потом заявил, что ходил за покупками. Что он там еще придумал?

Первин не стала реагировать на оскорбительный тон и спокойным голосом продолжила:

– Я поговорила с миссис Сакиной Фарид, которая накануне, около половины четвертого пополудни, попросила Мохсена купить ей флакон аттара – именно поэтому дурвана и не было на посту. Как и у вас, джентльмены, у меня не было никаких оснований ему верить. Поэтому я посетила лавку на базаре Завери, в которую Сакина-бегум его и послала. Мистер Аттарвала подтвердил, что Мохсен приходил к нему вскоре после половины пятого – торговец дал письменные показания касательно времени совершения покупки и интервала, в течение которого Мохсен находился в лавке.

– Отличный предлог посетить парфюмерную лавку, – с усмешкой заметил инспектор Воган. – Вы как, себе-то что-нибудь купили?

Он издевался над ней, как и мужчины из Государственной юридической школы. Первин почувствовала, как ее захлестывает вал гнева, но вспомнила, что отец своей обходительностью всегда добивается нужного результата.

– Я хочу сказать вот что: Аттарвала передал Мохсену купленный товар. Мохсен сказал, что в участке все личные вещи у него забрали на хранение. Купленный им аттар все еще у вас или он куда-то исчез?

Тут заговорил Фишер:

– Я лично присутствовал при аресте подозреваемого. При нем были только флакон и мешочек с другой его покупкой.

Чем выпалить то, что хотелось: «Ну и чего ж вы его не отпустили?» – Первин спросила:

– Какой именно?

Трое мужчин переглянулись.

– Может, с лосьоном для кожи? – уточнила Первин.

– Да, – подтвердил инспектор Воган.

– Лекарство для его сына. Мохсен зашел за ним к аптекарю – тот тоже торгует на базаре. Уверена, что в случае необходимости вы сможете и это проверить.

Инспектор Воган прокашлялся. А потом осведомился нелюбезным тоном:

– Есть какие-то особые причины, по которым вы добиваетесь освобождения этого типа? Я встречался с вашим отцом, он ничего не сказал о том, что ваша фирма защищает еще и дурвана.

– Мы ведем дела семьи, поэтому обязаны следить, чтобы дом находился под защитой. Вчера мы с моим отцом уехали из дома номер двадцать два по Си-Вью-роуд лишь после того, как получили заверения, что трем вдовам, живущим в уединении, и их детям будет обеспечена охрана. Однако полицейские покинули дом еще до наступления ночи и до сих пор не вернулись.

– Покинули, потому что я не отдал соответствующего распоряжения, – ледяным тоном сообщил инспектор Воган. – Подозреваемый помещен под стражу. Обитателям дома ничего не угрожает.

– Да и в любом случае выделять дежурного полицейского уполномочен только я. Младший инспектор не мог вас заверить в том, что это дело решенное, если его начальник не обратился ко мне с соответствующей просьбой. – Фишер бросил на Сингха свирепый взгляд.

Поняв, что они оставили без охраны женщин, вокруг дома которых рыщет убийца, Первин окончательно вышла из себя.

– Похоже, вам это кажется пустяком – ведь в доме, подвергшемся нападению, живут не европейцы, – сказала она. – Но проблема в том, что это индийский город. Хотите, чтобы в нем соблюдались закон и порядок, – вы обязаны защищать всех.

Если бы только она могла им сообщить, что из-за их небрежения из дома пропала маленькая девочка.

На лице младшего инспектора Сингха отразилось такое страдание, что Первин тут же пожалела о своих словах. Он, судя по всему, был с ней совершенно согласен, но не мог ничего предпринять по причине субординации.

– Почему вы так хлопочете за этого привратника? Хорош привратник, если ушел незнамо куда и позволил убийце проникнуть в дом! – с вызовом произнес инспектор Воган.

– Он, как и ваши полицейские, подчиняется своему непосредственному начальству. – Первин забрала расписку и показания, лежавшие на столе. – Спасибо, что дали мне возможность напрямую сообщить вам сведения о местонахождении привратника в момент убийства. Не буду больше злоупотреблять вашим временем.

Фишер кашлянул.

– На самом деле… прежде чем вы уйдете, позвольте сержанту снять копию с показаний.

Первин помедлила, держа лист бумаги в руках.

– Я, естественно, не возражаю, но в качестве ответной любезности не позволите ли вы Мохсену Даваи сделать один телефонный звонок? Он хотел бы поговорить с миссис Сакиной Фарид.

Младший инспектор Сингх бросил взгляд на своего начальника.

– Сэр, если бегум подойдет к телефону, мы можем заодно с ней и сами поговорить. Возможно, узнаем что-то новое.

– Ну хорошо. – Воган вперил в Первин свирепый взгляд. Она унизила его в глазах коллеги.

– Номер у меня есть, – сказала Первин, записывая его на листке бумаги. Она старалась, чтобы на лице ее не отразилось никаких чувств, хотя на самом деле они так и бушевали. Ее возмущало, что Мохсена Даваи держат под замком при отсутствии прямых улик. А еще она впервые поняла, что юрист облечен колоссальной властью.

26. Услышанный призыв

Бомбей, февраль 1921 года

Полицейские действовали эффективно. Через несколько минут Сдобный Сержант уже отпечатал два экземпляра показаний и поставил на них штамп. Один экземпляр взял инспектор Воган, другой – начальник Фишер, а оригинал Первин засунула в рабочий портфель. Встреча в целом прошла успешно, но у нее пока не было уверенности, что Мохсена отпустят. Так что необходимо найти на время надежного охранника.

Арман стоял, привалившись к «Даймлеру», припаркованному в тени жакаранды. Вид у шофера был скучающий, но при виде Первин лицо его оживилось.

– В контору, пожалуйста. – Первин опустилась на заднее сиденье. – Арман, вы хорошо знаете город. Как вы думаете, где найти дурвана, который согласился бы временно охранять дом?

– Все ищут постоянное место, мемсагиб. Дурван не может уйти из одного дома, чтобы несколько дней поработать в другом. Хозяин этого не одобрит. – Он помолчал. – А мужчина с военным опытом подойдет? Много солдат с войны вернулось, не у всех есть работа.

– Пожалуй. – Нанять ветерана будет практично, и, возможно, Разия знает кого-то поблизости, кто получал помощь из вакфа. Но быстро такое не осуществишь. И тут Первин сообразила. – Можно съездить в доки! У Джаянта там много знакомых. Кажется, Мохсен раньше работал грузчиком.

– Но в доках в основном работают индуисты, – заметил Арман. – Бегум это может не понравиться.

– Будем надеяться, что они не станут привередничать. Им же не жить вместе. – Первин чувствовала раздражение. Границы, которыми общины отгораживались одна от другой, сокращали их горизонты – для женщин и для мужчин, индуистов и мусульман, парсов и всех остальных.

– Приехали, Первин-мемсагиб.

Арман довез ее до Мистри-хауса. Но Первин пока была не готова войти внутрь – все мысли пошли вразброд.

– Я хочу немного пройтись. Вы не могли бы занести портфель с документами внутрь и передать Мустафе – пусть положит его наверху?

– Разумеется. А куда вы пойдете?

– Просто прогуляюсь до пирса и обратно. У меня болит голова, а на воздухе мне полегчает.

Первин зашагала к причалу Баллард, ее обдувал ветерок. Когда ее впустили за ворота, она посмотрела вперед, на море, которое бороздили небольшие грузовые суда – из тех, которые Джаянт загружал и разгружал каждый день.

Высокий грузовой пароход медленно выходил из гавани. Первин вгляделась в него, представляя себе, как жарко на борту, как тяжело там работать – это совсем не похоже на каюту первого класса, в которой она совершила путешествие в неведомую Англию. В 1917 году она особо не задумывалась о том, как сильно ее семье придется потратиться на эту поездку, – равно как и об уверенности родных, что студентка, потерпевшая неудачу в Бомбее, добьется успеха за границей. Окупятся ли теперь их вложения?

Первин шагала по причалу и внезапно заметила вроде бы знакомого жилистого молодого человека, шедшего уверенной походкой. Она окликнула его, он обернулся – и она с радостью убедилась в своей правоте.

Джаянт подбежал поближе; подошвы сандалий хлопали по камням.

– Мемсагиб, вы зачем здесь?

– Ищу человека, который хотел бы поработать охранником в частном доме. Но сначала скажите, как ваша работа?

– Стараюсь быть аккуратным, – произнес Джаянт мрачно. – Мой босс, Рави, постоянно следит за мной с сердитым видом. Не понравилось ему выплачивать мне просроченное жалование. Надеюсь, он не собирается от меня избавиться.

Первин попыталась успокоить молодого грузчика:

– Он наверняка знает, что, уволив вас снова, будет иметь дело с нами.

– Я не про увольнение. Но меня ж и убить можно. Он так на меня смотрит, такой бранью поливает вашего отца, что я и за вашу фирму переживаю.

Первин обдумала его слова и поняла: бывают случаи, когда соблюдение закона может грозить очень тяжелыми последствиями.

– Люди, когда злятся, чего только не говорят. Мы – юристы и за себя не переживаем. А вот за вас я беспокоюсь. Вы имеете полное право работать грузчиком, но, если ощущаете, что ваша жизнь в опасности, вам лучше уволиться. Я, собственно, могу подыскать вам место в городе: охранять дом.

Джаянт явно засомневался.

– А почему хозяевам не нанять человека, который уже знает эту работу?

– За найм отвечаю я. Начать можно… – Тут она осеклась, увидев, что от берега к ним идет коренастый мужчина. – Джаянт, знаете человека, который к нам направляется?

Грузчик стремительно оглянулся.

– Это Рави. Уходите, пожалуйста! Он подумает, что я вам плету небылицы.

– Ладно, я пойду, – поспешно согласилась Первин.

Джаянт крикнул ей вслед:

– Возвращайтесь через коммерческий район! Там безопаснее.

Джаянт за нее тревожится, потому что у него полно собственных тревог. Но, шагая по новенькому элегантному деловому району, Первин все же вспомнила незнакомого бенгальца и человека, похожего на Сайруса. Столько всего произошло в последние дни, что она про них почти забыла. Хорошо бы никогда больше не видеть ни одного из них.

Наконец Первин свернула на Брюс-стрит. Перед Мистри-хаусом был припаркован «Серебристый призрак». Вот неожиданность. Первин кивнула сикху Сирджиту, шоферу Хобсон-Джонсов, который несколько дней назад отвозил ее домой. Пассажиров в машине не было: видимо, Элис уже впустили внутрь.

Мустафа открыл ей и заговорил вполголоса:

– Он вас ждет в гостиной.

– Элис уже выпила чаю? – спросила Первин, глянув на себя в зеркало в прихожей и пригладив разметанные ветром волосы.

– Нет, он отказался… – Мустафа умолк, потому что Первин шагнула в гостиную и выяснила, что приехала к ней вовсе не Элис, а сам сэр Дэвид.

– Добрый день, – произнес он, вставая и протягивая ей руку. На нем был серый отглаженный камвольный костюм c отворотами, из-за которых широкие плечи казались еще шире. – Вы оставили нам свою визитную карточку, вот я и явился с визитом. Какая у вас уютная контора.

Карточку Первин оставила подруге, однако решила его не поправлять. Она сильно сомневалась в том, что это просто визит. Либо Элис случайно проболталась, что Первин представляет интересы Фаридов, либо он узнал об этом в полиции.

Поняв, что сэр Дэвид выжидательно на нее смотрит, Первин запоздало вложила свою руку в его.

– Я очень рада вас видеть, сэр Дэвид. Надеюсь, что не заставила долго ждать.

– Я приехал всего минут десять назад, – сообщил он. – Слуга сказал, что отец ваш в отлучке, но вы рано или поздно появитесь.

– Если не возражаете, я закажу нам чаю, – предложила она и выразительно повела бровями, обращаясь к Мустафе, беззвучно стоявшему на пороге.

– Да, конечно, – согласился сэр Дэвид. – Надеюсь, я вас не задерживаю, у вас не назначено другой встречи?

– Нет, я свободна. И, раз уж вы решили нас посетить, я с удовольствием покажу вам все помещения.

– Для экскурсий сейчас не время. Я приехал, потому что ваше имя мне назвали в центральном полицейском управлении.

– Из полицейского участка на Малабарском холме я уехала всего час назад. Быстро же распространяются новости.

– Насколько я понял, вы представляете интересы семьи, владеющей домом по соседству от моего.

– Совершенно верно, – кивнула Первин. – Я сообщила полицейским те сведения, которыми вдовы Фарида сочли нужным с ними поделиться.

– Женщины, живущие в затворничестве, – наша головная боль. С ними поступают несправедливо, а порой и беззаконно, а власти об этом ничего не знают, поскольку потерпевшие не выходят на улицу и не сообщают, что произошло.

Первин согласилась, понимая, что пока он сказал не всё. Нельзя терять бдительности.

– Некоторые традиции постепенно меняются, другие остаются неизменными. Мы не можем заставить женщин выйти в мир, если они к этому пока не готовы.

– Вы давно работаете со вдовами Фарида? – спросил сэр Дэвид. Как раз в этот момент вернулся Мустафа с серебряным чайным сервизом и чашечками из минтонского фарфора.

Первин оставалось надеяться, что вопрос этот не ловушка.

– Всего со вчерашнего дня, хотя отец мой обслуживает эту семью уже десять лет с лишним. – Первин налила сэру Дэвиду первую чашку. – Вчера я ездила к ним на встречу, выслушать их пожелания касательно наследства. А через несколько часов погиб их управляющий.

Сэр Дэвид бросил на нее озадаченный взгляд.

– Их пожелания? Но ведь наверняка распределение наследства оговорено в завещании их покойного мужа.

Первин решила: сообщать, что мистер Фарид не оставил завещания, будет неуместно; тем более она не сочла нужным упоминать, что мистер Мукри потребовал от женщин отказаться от их доли. Если сказать, все они попадут под подозрение.

– Вы совершенно правы в том, что каждый член семьи получает фиксированную долю. Но вдовы должны были разобраться в том, какие у них имеются активы и как они предпочтут ими распорядиться в будущем.

Сэр Дэвид разглядывал чашку, однако не пил. То ли не доверял чистоте воды, то ли ждал, пока заварится покрепче.

– И каков был их ответ?

– Ответы, – с улыбкой поправила его Первин. – У них существуют определенные разногласия. И, боюсь, я не смогу открыть вам подробности, не нарушив клиентского соглашения.

Советник ответил любезной улыбкой.

– Ну конечно. Причем вы, как единственная женщина-юрист в Бомбее, обладаете властью, какой не обладает никто.

– Вряд ли, – возразила с сокрушенным вздохом Первин. – Помимо прочего, я не имею права выступать в суде. Эту часть работы приходится перепоручать отцу.

Сэр Дэвид немного подался вперед над чайным столиком, заслонив его почти полностью.

– В силу вашего сотрудничества со вдовами вы идеально подходите для выполнения задачи, в которой мне требуется определенная помощь.

Первин сразу заподозрила, что ее попросят о том, чего ей делать не захочется. Она уже собиралась отказаться, но тут за окном раздался негромкий напев. Знакомый звук, который она прекрасно знала: муэдзин призывал к молитве. Призыв напомнил ей про жен Фарида: они сейчас, скорее всего, стоят на коленях и молят Аллаха, чтобы он помог им пережить все эти нежданные невзгоды. Первин собралась с мыслями и кивнула сэру Дэвиду.

– Расскажите, пожалуйста.

– Комиссар Гриффит будет вам крайне признателен, если вы окажете центральному полицейскому управлению содействие в том, чтобы получить отпечатки пальцев этих дам. Для этого, понимаете ли, нужно взять человека за руку – а мы оба знаем, что это несовместимо с традициями мусульманок. Младший инспектор Сингх с радостью вас обучит.

Им, видимо, это представлялось более чем разумным, однако если она в этом поучаствует, то может случайно отправить одну из вдов в заключение. Мистер Фарид бы этого не хотел – но как может молодая индианка отказать в просьбе важному государственному чиновнику? Все ее будущее – а возможно, и будущее их адвокатской фирмы – зависело сейчас от ее ответа.

Она напомнила себе, что сэр Дэвид Хобсон-Джонс достаточно умен, чтобы понять причины, по которым она не может согласиться. Закусив губу, Первин произнесла:

– Сэр Дэвид, я очень хотела бы вам помочь, тем более что меня чрезвычайно интересуют и криминология, и дактилоскопия. Однако, взяв у этих женщин отпечатки пальцев, я создам явственный конфликт интересов. Если полиция выдвинет обвинения против кого-то из членов семьи, я окажусь в ужасном положении, поскольку по факту выступлю против той, кого обязана защищать.

Сэр Дэвид посмотрел в чашку и, видимо решив, что чай достаточно заварился, наконец-то поднес ее к губам. Улыбнулся – похоже, оказалось самое то.

– Вы опережаете события. Отпечатки нужны, чтобы исключить непричастных. Если у нас в распоряжении будут отпечатки пальцев членов семьи, нам проще будет опознать отпечатки пришельца.

– Я прекрасно понимаю желание полицейского управления получить отпечатки пальцев этих женщин. Но комиссару следовало бы нанять женщин-констеблей, а не обращаться за помощью к юристам.

При этих словах она ощутила, как на место тревоги пришло понимание того, что за спиной у нее сила закона.

– Я желаю полиции всяческих успехов в расследовании, но, если я возьму у вдов отпечатки пальцев, я серьезно нарушу юридический кодекс – меня могут лишить адвокатского статуса.

– Лишить статуса? – Повисла многозначительная пауза. – Но вы пока не состоите в бомбейской коллегии адвокатов.

Отметив, как ловко он использовал против нее ее же собственные слова, Первин попыталась сохранить невозмутимость.

– Когда в бомбейскую коллегию начнут принимать женщин-адвокатов, обо мне будут судить не только по моим познаниям в области законодательства, но и по моим поступкам в качестве поверенного.

Советник снова поднес чашку к губам. Похоже, он сейчас выскажет еще одно возражение. Нужно быстро перехватывать инициативу.

– Могу я предложить вам одну вещь, сэр Дэвид? Если вы хотите быть уверенным в том, что за время расследования не произойдет еще одного преступления, стоит поставить в бунгало охрану. Без Мохсена вдовы и дети совершенно беззащитны. А что, если преступник вернется – или еще какой злодей, выяснив, что дом не охраняется, решит попытать удачу?

Сэр Дэвид Хобсон-Джонс аккуратно поставил на блюдце наполовину пустую чашку.

– Я постараюсь сделать так, чтобы в доме учредили полицейский пост.

– Это будет очень кстати, – сказала Первин, понимая, что их разговор может оказаться куда весомее, чем все ее прочувствованные беседы в полицейском управлении.

– У меня к вам будет еще одна просьба. Если вы согласитесь выступить посредником в разговорах со вдовами, вы ведь не нарушите адвокатской этики, верно?

– Конечно. При условии, что все дамы согласятся на такой разговор, – уточнила Первин.

Через пять минут советник губернатора уехал. Первин стояла у окна гостиной и смотрела, как «Серебристый призрак» исчезает вдали. Интересно, заговорит ли сэр Дэвид с Элис о том, что Первин представляет интересы Фаридов? Ну и попала же она в переплет!

Вернувшись в вестибюль, она набрала номер городского оператора и попросила, чтобы ее соединили с домом Хобсон-Джонсов. Трубку снял слуга, попросил подождать, пока он позовет мемсагиб.

Две минуты молчания – и вот в трубке наконец раздались шумное дыхание и радостное приветствие Элис.

– Алло, Первин! Мне очень хотелось тебя предупредить, что к тебе едет мой отец! Я даже позвонила, но ваш дворецкий сказал, что тебя нет дома.

Первин опешила.

– Твой отец сказал тебе, что едет сюда?

– Да. Уточнил твой распорядок дня – я ответила, что ты сегодня работаешь. – Голос молодой англичанки звучал немного нервно. – Ты согласна со мной и дальше разговаривать или я теперь персона нон грата?

– Насчет визита отца ты не беспокойся. Он попросил меня сделать одну вещь, чтобы помочь полиции, но, к сожалению, это не в моих силах – получается конфликт интересов.

– Не похоже, что ты слишком сожалеешь, – хмыкнула Элис. – Кстати, мы ведь по-прежнему собираемся вечером в кино?

Первин совсем забыла о собственном приглашении.

– Да чтоб его! Мне очень хочется, но у меня еще работы на много часов. Даже не знаю, успею ли.

– Очень досадно, – без всякого выражения произнесла Элис.

Первин, чувствуя себя виноватой, откликнулась:

– Элис, мне очень хочется с тобой повидаться…

– В этом я не сомневаюсь, но только если у тебя будет время. У тебя работа, и ты всегда будешь занята. Мне тоже нужно подыскать себе занятие.

Первин вздохнула – внутри против воли закипало раздражение: женщина, которая провела в Индии каких-то три дня, твердо убеждена, что здесь ей немедленно предложат работу.

– Элис, обещаю, что помогу тебе найти место преподавательницы. Но сегодня вечером мне придется поработать. И еще должна тебя предупредить: администраторы из университетов очень медленно отвечают на запросы.

– Понятно. – Элис сухо рассмеялась, почти так же, как ее мать. – К тому времени, как это произойдет, родители уже напечатают в «Таймс» объявление о моей помолвке.

Замечание Элис заставило вспомнить рассказ Разии о том, как мистер Мукри собирался выдать замуж Амину. Но женщинам из семьи Фарид грозит реальная опасность, Элис же изъясняется гиперболами. Это тоже раздражало.

– Да ну тебя, Элис. Тебя от этого защищает британское общее право.

– Ты в этом твердо уверена? Может, мне стоит воспользоваться твоими услугами? – издевательским тоном произнесла Элис. – Похоже, добиться внимания Первин Мистри, эсквайра, можно, только оплатив ее драгоценное время.

– Я вовсе от тебя не прячусь… – начала Первин, но в трубке раздался щелчок.

Она обидела Элис, причем подруга даже не стала слушать ее оправданий. Это несправедливо.

Проходя мимо портретов на лестнице, Первин поймала на себе строгий взгляд дедушки Мистри. Он не одобряет ее отношение к Элис или пытается напомнить внучке, что она отвлекается от дела?

Отмахнувшись от суеверий, Первин подошла к письменному столу, зажгла лампу под зеленым абажуром – ту, которая якобы давала самый яркий свет.

Желтый свет омыл небольшую стопку писем: они накопились за два дня, пока она пропадала на Малабарском холме. Сверху лежали письмо от клиента, в котором он оспаривал количество рабочих часов, за которые она выставила ему счет, несколько документов из Верховного суда касательно других дел. Все это казалось такими досадными мелочами в сравнении с основной ее задачей. Среди других оказалось еще и письмо из парсийской клиники Б. Д. Пети. По счастью, не от администрации и не с жалобой, а за подписью потенциального клиента.

Судя по имени, клиент был парсом: Сиямак Азман Патель. Никаких подробностей о себе он не сообщал, лишь просил, чтобы она посетила его в клинике и помогла с составлением завещания.

Первин оставалось надеяться, что бедолага доживет до того момента, когда она разберется с делами Фаридов, но теперь уже ничего нельзя было сказать наверняка. Она решила передать заказ в другую юридическую фирму, где с ним начнут работать незамедлительно.

Разобрав почту, Первин открыла портфель и выложила все документы, связанные с делом Фаридов, поверх своего бювара. Начала медленно перелистывать, выискивая хоть какие-то указания на то, что между Омаром Фаридом и Файсалом Мукри существует родственная связь. Ее не покидала мысль, что отделаться от Мукри мог кто-то из членов семьи ради личной или профессиональной выгоды. Никаких указаний не нашлось.

Первин досадливо перебирала бумаги – и тут заметила, что в них непорядок. Куда-то пропали первые страницы брачных контрактов всех жен. Это было некстати, поскольку именно на этих страницах значились имена их отцов и их домашние адреса. Теперь будет еще сложнее искать родственников, чтобы попросить о помощи.

Первин покусывала ноготь, пытаясь вспомнить, когда в последний раз просматривала документы. Кажется, перед беседой со вдовами, еще до гибели мистера Мукри.

А потом она забыла портфель в доме. Скорее всего, бумаги пропали именно тогда. Что в них могло быть для кого-то компрометирующего?

Ситуация не была тупиковой. У родственников вдов наверняка хранились копии, имелись они и в Верховном суде. Но ей эти материалы были нужны прямо сейчас.

Мысли ее прервало резкое дребезжание телефона. Может, звонит Элис, чтобы еще решительнее высказать все, что она думает? Первин просто сидела на месте, пока телефон не умолк.

В наступившей тишине она снова обратилась к бумагам Фаридов, сильно потрепанным от частого перелистывания. Не найдется ли в них ключ к смерти Файсала Мукри?

Телефон зазвонил снова, на сей раз Первин встала и сняла трубку.

– Алло?

Тишина, заполненная треском, а потом – три слова, произнесенные тихим нежным голосом:

– Мери мадад каро.

Звонивший сказал: «Помогите, пожалуйста».

– Кто звонит? – резко спросила Первин на хинди.

– Помогите! – повторила женщина по-английски с сильным акцентом.

– Вы звоните в адвокатскую контору Мистри? Кто это? Что случилось? – взывала Первин к неизвестной. Но через секунду раздался низкий гудок, оповещавший, что вызов завершен.

Насчет следующего своего действия Первин не сомневалась ни секунды. Она вызвала оператора и попросила соединить ее с домом 22 по Си-Вью-роуд. Оказалось, линия занята. Либо одна из вдов с кем-то болтала, либо трубку сняли с крючка.

– Вы можете прервать вызов? – спросила Первин. Такое случалось часто – местное население терпеливостью не отличалось.

– Невежливо, в такой-то час, – заметила оператор.

– Придется. Дело срочное!

Раздались щелчки, а потом оператор сообщила ей прямо в ухо:

– Никто не подходит, мадам.

– Соедините меня с полицейским участком Малабарского холма.

Голос у снявшего трубку был очень похож на голос Сдобного Сержанта.

Первин представилась и описала звонок, который, по ее подозрениям, был совершен из дома 22 по Си-Вью-роуд.

– Не может быть. Дом под охраной, – заявил сержант.

– Это я уже сто раз слышала. Ситуация экстренная!

– Я же вам говорю: двое дежурят у ворот, еще двое – внутри. Это точно, потому что у нас троих человек вызвали на дополнительную смену только ради этого.

Вроде бы можно успокоиться, но Первин никак не могла забыть звучание этого женского голоса.

– Я очень рада, что там есть дежурные, но, похоже, в доме действительно что-то не так. Не мог бы кто-то попросить няньку проверить, как там члены семьи?

– Если кто станет звать на помощь, констебли уж всяко услышат, – покровительственно заявил полицейский.

– Да вот, похоже, не слышат, раз женщины позвонили мне. – Первин повесила трубку. Продолжать разговор – только зря тратить время; нужно самой туда ехать.

Первин побежала вниз, выкликая Мустафу. Его не оказалось на месте. Она посмотрела на часы и обнаружила, что уже восемь – рабочий день у него закончился; Мустафа, видимо, пошел в гости к одному из многочисленных друзей.

Первин схватила сумочку, с которой ходила весь день, и вышла на улицу, высматривая «Даймлер». Но на том месте, где Арман обычно ставил машину, дремал бурый буйвол.

– Арман? – крикнула она погромче, разглядывая Брюс-стрит. Может, он не сумел разбудить скотину и остановился в другом месте. Нет, машины нигде не видно. Первин вспомнила, что отец уехал в Пуну, – возможно, Арман отправился его встречать на Виктория-Терминус. А значит, он сначала доставит отца домой, а уж потом приедет за ней.

Нужно искать другой способ.

Рикша-валла Рамачандра болтал с какими-то приятелями возле единственного еще открытого чайного лотка. Увидев Первин, он прервал разговор и подошел к ней.

Она заговорила неуверенно, предчувствуя отказ:

– Знаю, что далеко, но вы не отвезете меня на Малабарский холм?

– Малабарский холм? – повторил он недоверчиво. – Я редко выезжаю за пределы Форта. Туда далеко, да и дорога крутая.

Фариды живут на самом верху. Первин понимала, что просит о невозможном. Может, стоит доехать до какой-нибудь оживленной улицы и взять тонгу с лошадью? Но уже темно, садиться к незнакомому кучеру – большой риск.

– Полицейский участок Малабарского холма находится рядом с храмом джайнистов. Там я уговорю полицию отвезти меня на место. – Первин полезла в сумку, посмотрела, сколько у нее осталось денег. Заявила бесшабашно: – Плачу рупию, если доставите меня за сорок минут, и еще рупию за вашу обратную дорогу. Мне очень неудобно просить вас ехать так далеко.

– Не переживайте, мадам, – ответил Рамачандра, поворачиваясь к своей тележке. – День сегодня был тихий, я больше разговоры разговаривал, чем педали крутил. А платите вы столько, сколько я за неделю получаю.

– Правда? – удивилась Первин, шагая с ним рядом: ей было неприятно, что Рамачандра так мало зарабатывает.

– Ага. Друзья услышат – еще как мне позавидуют.

Первин уселась на знакомое сиденье, Рамачандра залил масла в закрытые фонарики, подвешенные к тележке сзади, и в большой фонарь на руле.

Когда все фонарики загорелись, показалось, что на улице светлее; Рамачандра двинулся в путь. Первин откинулась на спинку, мечтая о том, чтобы сделать свое тело и тележку невесомыми. Двигались они медленно – казалось, что только отъехали.

Свернув с Брюс-стрит в узкий переулок, рикша сильнее прежнего нажал на педали, а потом вдруг остановился.

До Первин долетел его голос:

– Прошу прощения, мемсагиб. Нужно тележку проверить. Похоже, в колесо что-то попало.

Вот ведь невезенье. И как мог столь заслуженный рикша сломаться именно в такой вечер?

Рамачандра снял один из фонариков и стал осматривать шину. А потом с мрачным видом глянул на нее из круга желтого света.

– Что такое? – спросила Первин.

– Оба колеса пробиты.

Первин вышла из тележки, подошла к колесу.

– Два спущенных колеса? Разве такое бывает?

Рамачандра угрюмо ответил:

– Когда мы еще сворачивали с Брюс-стрит, я почувствовал, что на что-то наехал. В темноте плохо видно, но там явно что-то лежало. Вы уж простите, мемсагиб. Сегодня оба колеса не залатаешь.

«Помогите, пожалуйста». Отчаянный голос незнакомки все звенел у нее в голове.

– Но мне обязательно нужно попасть на Малабарский холм.

– Вон там тонги стоят, но даме одной ехать не стоит…

– Согласна.

Первин пришла в голову новая мысль. Она позвонит Хобсон-Джонсам и спросит сэра Дэвида. Неприятно просить его об одолжении сразу после того, как она отказала ему в его просьбе. Но ничего другого ей в голову не приходило – и одно она знала твердо: она не допустит, чтобы со вдовами что-то случилось.

– Я вернусь в контору и позвоню оттуда – может, другой человек сходит за меня в полицию, – сказала Первин. – А примерно через полчаса наверняка вернется Арман на машине. Сожалею по поводу шин. Вот, возьмите рупию – нет-нет, не отказывайтесь. Вы бы не прокололи колеса, если бы я не попросила вас об услуге.

Первин забежала за угол и вдруг сообразила, что так быстро не двигалась с тех пор, как играла в теннис в Оксфорде. Вот только здесь не игра. Возможно, что в нескольких километрах отсюда кто-то сейчас погибает.

Было темно, бежать быстро не получалось. Да еще и не хотелось споткнуться о то, чем Рамачандра повредил свои шины.

Первин замедлила шаг и теперь слышала не только гул крови в ушах. У нее за спиной раздавались стремительные шаги.

Она инстинктивно шагнула в сторону, но именно остановка и стала главной ее ошибкой. На голову ей набросили мешок из грубой ткани, сильная могучая рука толкнула ее назад, вскинула в воздух. Первин закричала, но голос запутался в ткани: она почувствовала, что ее подняли, без усилия, так портовый грузчик поднимает нетяжелую коробку. Первин лягнула нападавшего – вдруг он тогда ее выронит, – он крякнул.

И тут вдруг телефонный звонок с просьбой о помощи и проколотые шины Рамачандры сошлись воедино. Звонком ее попросту выманили из дома, в ловушку. Все было спланировано.

Кому-то не нравится, что она вмешалась в дела вдов. Первин продолжала лягаться – вдруг похититель потеряет равновесие, – но он лишь приостановился, прислонил мешок, в котором она находилась, к стене, и крепко ударил ее в спину.

После этого она слышала лишь медленное падение капель.

1917

27. Постановление присяжных

Калькутта, август 1917 года

В Калькутте хлестал ливень, превращая город в сплошное озеро. Первин стояла на крыльце Гранд-отеля и с трудом различала противоположную сторону подъездной дорожки. Она уже слышала, что Чауринги на метр залита водой и уровень все поднимается. Летние дожди-муссоны были сильны и громогласны и стихать не собирались ни ради кого.

– А суд не закроют из-за дождей? – переживала она, обращаясь к Джамшеджи: тот бранился со швейцаром – почему он не позовет им тонгу.

– Погода хуже некуда, – согласился ее отец. – Но в парсийском брачном суде заседания проходят редко, так что решение о важности сегодняшнего примут присяжные.

Передвигаться по затопленным улицам могли только рикши на человеческой тяге. Джамшеджи заметил одного из них – он как раз высадил пассажира – и без единого слова согласился заплатить сколько рикша просит. После пяти месяцев ожидания Мистри не могли рисковать опозданием в суд. От этого зависело, получит ли Первин свободу.

На пути в суд, расположенный на Далхаузи-стрит, их ждали ухабы и брызги, двигались они медленно. Первин хотелось, чтобы поездка закончилась побыстрее, – но потом ее обухом по голове ударила мысль, что после судебного заседания она, возможно, и вовсе захочет утопиться. Суд может заставить ее вернуться к Содавалла, а если она не выполнит решения, ее бросят в тюрьму.

Первин, Камелия и Джамшеджи оставили мокрые зонты в переполненной стойке и зашагали по скользкому мраморному полу в нужный зал. Первин не обращала внимания на портреты благообразных английских джентльменов, однако рассматривала скамьи, на которых тесно сидели люди. Они все ожидают судебных решений? Первин показалось, что она узнала миссис Банаджи и ее дочь – друзей семьи Содавалла. Наверное, явились, чтобы потом было о чем посплетничать. Однако их появление расстроило ее совсем не так, как новость, которую принес из зала Джамшеджи.

– Наш барристер мистер Пестонджи не явился, – сказал он, удрученно посмотрев на Камелию.

– Наверное, задержался в пути, – предположила Первин. – Но скоро появится.

Джамшеджи покачал головой.

– Его помощник все же сумел сюда добраться, он говорит, что у Пестонджи на сегодня назначены два слушанья и он отдал предпочтение другому делу.

– Какой ужас. Значит, нам придется удовольствоваться помощником – или лучше отложить? – тихим голосом спросила Камелия.

Первин была так ошарашена, что ничего не сумела сказать. В голову закралась мысль, что их адвокат вступил в сговор с семьей Сайруса, чтобы все закончилось как можно хуже. Она знала, что по логике такого не может быть, и все равно тяжело было получить такой удар в самую последнюю минуту.

Джамшеджи поморщился.

– Я переговорил с этим помощником, и он меня не впечатлил. Она даже не парс, так что не сможет убедить парсов-присяжных. Я сказал ему, что буду защищать тебя сам.

– Ты умом тронулся? – не сдержалась Первин, забыв от изумления про вежливость.

– Нет, – коротко отозвался Джамшеджи. – Ничего откладывать мы не будем. Я сам готовил дело, во всех подробностях. Помощник привез досье с документами – слегка подмоченное, но в нем есть все, что мне нужно.

– Ты молодец, что такое предлагаешь, но разве это возможно? Ведь ты не член местной коллегии, – возразила Камелия. Говорила она негромко, как и всегда, но лицо казалось напряженным, к чему Первин не привыкла.

– Как вам прекрасно известно, адвокатскую лицензию я получил в Линкольнз-Инне. Я имею британскую аккредитацию, с которой могу выступать в любом индийском суде. Главная проблема в том, чтобы кто-то из коллег одолжил мне мантию и парик.

– Боже ты мой! Мой собственный отец будет защищать меня в чужой одежде! – простонала Первин. – Мало того что меня ждет унижение, но мы еще и наверняка проиграем!

– Тихо, Первин. Ты уверен, Джамшеджи, что мантия найдется? – В глазах Камелии засверкали искры.

– Придется спросить.

– Нет, папа, не надо! – Первин сорвалась на крик. – Я хочу отложить слушанье. И клиент здесь я!

– Как ты можешь так разговаривать с отцом? Ты же перед ним преклоняешься! – укорила ее Камелия и одарила мужа прощальной улыбкой – тот пошел регистрироваться в роли адвоката Первин. – Много ли на свете отцов, готовых вот так вот вступиться за свою дочь?

Камелия и Первин сели на одну из передних скамей. Первин хотелось видеть присяжных – они как раз заходили в свой отсек напротив судейской скамьи.

– Одного из присяжных я узнала, – прошептала Первин матери. – Друг мистера Содавалла, работает в каком-то банке. Как они допустили его в состав присяжных – он что, будет судить по справедливости?

– В парсийский брачный суд всегда выбирают столпов общества, – прошептала дочери Камелия. – Я убеждена, что каждый истец в этом зале так или иначе связан хотя бы с одним из присяжных. Они одним и тем же составом слушают все дела.

– А если Содавалла из-за дождя не приедут? – не успокаивалась Первин. Она внимательно наблюдала за всем происходившим в зале и была убеждена, что Содавалла пока не появились.

– Не знаю. – Камелия обвила дочь рукой. – Может, тогда присяжные вынесут вердикт в твою пользу. Или судья отложит слушанье.

К тому моменту, когда судья-англичанин по имени Муди открыл слушанье, стукнув по столу молотком, Содавалла так и не появились. Истцы с печальным видом, повесив головы, слушали, как адвокаты перечисляют их претензии. Первин сидела между родителями, вникала в чужие истории – и вскоре поняла, что все остальные истцы подали на развод после десятков лет невыносимых терзаний, а не полугода. Единственным истцом примерно ее возраста был недавний жених, который, как она выяснила из его показаний, требовал развода по причине неспособности жены вступить в супружеские отношения.

Все истории звучали горестно. Первин выслушала рассказ про бизнесмена, который поселил в супружеской спальне проститутку, а жене назначил место в углу. Другая женщина жаловалась, что у мужа, с которым она прожила двадцать лет, роман с двоюродной сестрой. Судья задавал вопросы, а присяжные – одиннадцать мужчин – сидели с каменными лицами и выслушивали ответы.

В середине третьего дела появились Содавалла, промокшие до нитки с ног до головы. Все трое прошли по проходу мимо Первин, сели. Подбежал какой-то человек, устроился рядом – видимо, их барристер, Н. Дж. Вадья. Отец Первин заранее выяснил, что мистер Вадья – вакил, адвокат с традиционным индийским образованием, а не с дипломом современной юридической академии. Н. Дж. Вадья в этот день представлял еще двух клиентов. В какой-то момент он покинул Содавалла и вышел на кафедру представительствовать от лица женщины, пытавшейся доказать, что муж изменил ей с соседкой: аргументы его были продуманными и неопровержимыми.

– Вадья в этом суде не чужой, – пробормотал Джамшеджи, обращаясь к Камелии и Первин. – Вот только вряд ли кто сможет сравниться в мотивации с отцом, защищающим свою дочь.

Первин предпочла бы, чтобы ее представлял не отец, а вакил из Калькутты. Это бы произвело лучшее впечатление на местных присяжных. Но никто из тех, с кем говорил Джамшеджи, не согласился взять на себя эту обязанность.

Слушанье дела «Содавалла против Содавалла» состоялось вскоре после двух. В перерыв Первин не смогла проглотить ни крошки – и теперь сознавала, что из-за пустого желудка и пересохшего горла у нее кружится голова. Вслед за отцом она прошла к скамье истцов; отец выглядел слегка комично в черной мантии, ему коротковатой, и парике, более пышном, чем его собственный и чрезвычайно качественный – он сейчас красовался на стойке для париков в его бомбейском кабинете. Некоторые посетители даже тихонько прыснули.

Первин села, чувствуя на своем затылке сотни глаз. Ей это только показалось или судья Муди действительно глянул на нее с презрением? Отец предупредил заранее: не нужно смотреть присяжным в лицо. Это создаст у них впечатление, что она слишком уверена в своей победе.

Придерживаясь самого что ни на есть чистого оксбриджского выговора, Джамшеджи Мистри представился присяжным: барристер-поверенный из Бомбея с двадцатипятилетним опытом, выступающий сегодня вместо мистера Пестонджи, который не смог явиться на заседание.

Мистер Вадья тут же указал, что Джамшеджи – отец истицы; это откровение вызвало громкий смех и перешептывания.

– Совершенно верно, у меня есть важное преимущество: я знаю истицу всю ее жизнь как человека честного и склонного поступать в согласии со своей совестью, невзирая на последствия.

После этого Джамшеджи представил дело так: Первин обманом заставили вступить в брак. Он уточнил, что сам он был против, но дал согласие, поняв, каким желанным считают этот союз Содавалла. Он им доверял, он оплатил свадьбу в Калькутте. Но доверие его было подорвано, когда выяснилось: родители Сайруса закрывают глаза на то, что он общается с проститутками.

Адвокаты, как правило, не втягивали в дело родителей. Первин услышала неодобрительное бормотание на галерке.

Встал мистер Вадья:

– Протестую. Советник Мистри в Калькутте новичок. Для него, видимо, новость и то, что, согласно брачному праву парсов, отдохновение, которое позволяет себе супруг, не является законным поводом для расторжения брака.

– Ваша честь, я лишь подвожу к статье тридцать первой. Прискорбный факт заключается в том, что действия ответчика привели к заражению его супруги венерическим заболеванием. Я не хочу оскорблять ничей чувствительный слух его названием. Но в документах все обозначено.

Первин мечтала об одном – чтобы ливень пробился сквозь крышу и смыл ее отсюда. Ее буквально ошарашило то, какими фактами отец ее делился с сотнями незнакомых людей.

– Если вы говорите правду, почему не произнести вслух? – вмешался мистер Вадья. – Нет никаких оснований клеветать на моего подзащитного.

Ход был ловкий – если прозвучит название болезни, клеймо останется на Первин навсегда: ее пожизненно будут считать нечистой. Она с трудом удерживалась, чтобы не закрыть глаза, когда отец положил перед судьей два листа бумаги – результат медицинского освидетельствования, которое она прошла в Калькутте, и справку от врача, который лечил ее в Бомбее. Мистер Вадья нагнулся и тоже посмотрел. После этого документы показали присяжным – лица их сделались угрюмыми.

– Хуже того: ответчик, мистер Содавалла, продолжал вести себя безнравственно, – продолжил Джамшеджи после того, как ропот утих. Свое выступление он закончил красочным описанием визита Первин на фабрику Содавалла, где она обнаружила проститутку у Сайруса в кабинете, а также нападения на нее Сайруса – его он квалифицировал как покушение на убийство. – Моя дочь Первин вынуждена была бежать из Калькутты, спасая свою жизнь! – своим знаменитым громовым голосом объявил Джамшеджи. – Целый ряд положений тридцать первой статьи указывает на то, что супругам надлежит предписать раздельное жительство.

Первин подавленно смотрела, как мистер Вадья просит у судьи разрешения подойти к трибуне. Он тут же начал бомбардировать Джамшеджи вопросами. Где свидетельства того, что визиты к проституткам продолжались? Где проститутка, которую, по его словам, Сайрус привел на фабрику? Где те молодые люди, которые, по утверждению Первин, могут подтвердить присутствие проститутки? Куда подевался кучер тонги, который привез истекающую кровью Первин на вокзал Ховра?

Вопросы были коварные. Мистеру Пестонджи не удалось отыскать кучера, который тогда помог Первин. Друзья Сайруса отказались свидетельствовать против него, и ни одна проститутка из чаула[76] не согласилась подтвердить, что Сайрус Содавалла пользовался ее услугами. Единственными доказательствами были три фотографии Сайруса в квартале красных фонарей Сонгачи – их сделал нанятый детектив, – да и от них толку было мало, поскольку общение с проститутками не считалось основанием для развода.

Мистер Вадья заявил, что не будет смущать молодую жену, вызывая ее давать показания, лишь попросит своего клиента, мистера Сайруса Содавалла, ответить на несколько вопросов.

Первин смотрела на высокого хорошо сложенного человека в добротном сером костюме: это ради него она уехала из родного Бомбея. Как могло так получиться? Он ведь любил ее, а она – его.

Сайрус ответил на несколько наводящих вопросов касательно отсутствия у Первин интереса к брачному союзу, ее равнодушия к поддержанию в доме чистоты и приготовлению пищи – занятиям, приличествующим жене. Первин часто выходила на улицу, не заручившись разрешением членов семьи. Явилась к нему на работу, прервала важное совещание. Сайрус объявил, что та несчастная девушка у него в кабинете была обычной служанкой, она принесла им чай. Он ничем не болен – может показать письмо от своего врача, тот не нашел симптомов заболевания.

Сайрус давал показания, а Первин могла лишь воображать себе, что думают присяжные: перед ними избалованная молодая жена, которая относилась к мужу с пренебрежением, а потом обиделась, когда он обратился за плотскими утехами к другим. Она бросила взгляд на отца, молчаливо умоляя его дать ей возможность высказаться, однако Джамшеджи покачал головой. Об этом он предупредил ее заранее. Если женщина станет перечить собственному мужу, она выкажет вздорный характер – и никто уже не проявит к ней жалости. Первин злилась, смущалась, стыдилась, но при этом не поднимала глаз.

Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем Джамшеджи дали возможность задать вопрос Сайрусу. Вакил пытался отговорить Сайруса от ответов на вопросы адвоката противной стороны, но Сайрус отклонил совет адвоката и благодушно улыбнулся Джамшеджи. Сайрус, видимо, считал, что Джамшеджи обречен на поражение.

Джамшеджи начал в неожиданно панибратском тоне:

– Ну, и что ты про все это думаешь, мой мальчик?

– Не знаю. – Сайрус, похоже, смутился.

– Протестую… – начал было мистер Вадья.

– Протест отклонен, – вмешался судья.

– Если бы тебя попросили описать твой брак, что бы ты сказал? – в дружелюбном тоне осведомился Джамшеджи.

Явно смешавшись, Сайрус сказал:

– Он был несчастным. Первин доставила множество неприятностей и мне, и моим родителям.

Первин, по идее, должна была обрадоваться – ведь эти слова вели к ее освобождению, – но вместо этого ее захлестнула волна горя, ибо человек, которого она когда-то считала своим собратом по духу, оказался такой недалекой посредственностью.

– То есть все неприятности исходили от нее, так? – Когда Сайрус кивнул, Джамшеджи улыбнулся ему суровой улыбкой. – Когда ты стал ухаживать за Первин, тебе было почти двадцать восемь лет; до того у тебя были две разорванные помолвки. Ни одна семья в Калькутте не соглашалась тебя принять – из-за твоей репутации. Ведь именно по этой причине вы поехали искать невесту в Бомбей?

– Протестую! – заверещал Вадья. – Не имеет отношения к делу о разводе.

– Протест принят, – сказал Муди. – Удалить из протокола.

– Тебе удалось заполучить девушку, которую ты присмотрел; ты считал ее богатой, беспечной и не особенно умной. Такая тебе и была нужна – вот только выяснилось, что у нее есть голова на плечах. Первин потребовала от тебя отчета за твое поведение. Как известно всем парсам, наше брачное право не гарантирует любой паре, в которой возникли разногласия, права на раздельное жительство. Вот мне и любопытно узнать: как ты собираешься строить вашу жизнь, если Первин снова окажется в вашем доме?

Сайрус молчал, а у Первин ныло сердце. Она вспомнила первую ночь, которую они провели вместе в своей спальне, – счастье воплощенной мечты, уверенность в том, что впереди ждет прекрасная жизнь.

– Ты готов встречаться с ней взглядом за завтраком и ужином? Делить с ней спальню, ванную? Или ты попросишь родителей, чтобы они заперли ее в той комнатушке-тюрьме, подальше от твоих глаз?

По залу прошел шорох; Первин гадала, соблюдают ли в домах этих людей правило менструального уединения. Не исключено, что они не станут ей сочувствовать.

– Многим из вас известно про такие комнаты, – продолжил Джамшеджи, поворачиваясь к аудитории. – Бинамази – зороастрийская традиция изоляции женщин в период менструации, которая, скорее всего, зародилась в эпоху Яздани, двенадцать веков назад. Ортодоксальные парсы продолжают придерживаться этого архаичного ритуала в самой суровой форме, вынуждая женщин воздерживаться от нормальных гигиенических процедур по ходу всей менструации плюс два дня сверх того.

– Протестую! Присяжные не обязаны выслушивать эти вульгарные подробности! – возгласил мистер Вадья.

Лицо у Первин горело от стыда, ведь при ней разглашали неразглашаемое.

– Продолжайте, мистер Мистри, – разрешил судья Муди, которому явно было очень интересно.

– Некоторые люди отрицают факты, известные современной медицине, и считают, что женщину во время кровотечения надлежит изолировать, поскольку в противном случае она заразит всех членов семьи смертоносными микробами, – продолжил Джамшеджи. – Однако заточение женщины может повлечь ее собственную смерть. Одна особа женского пола уже лишилась жизни по ходу менструального уединения в доме у Содавалла – да, мистер Содавалла, по вашему лицу я вижу, что вы знаете, о ком речь. Назовете мне ее имя?

Первин почувствовала странный звон в ушах.

– Азара, – прохрипел Сайрус, смертельно побледнев. Первин никогда еще не видела такого исступления у него на лице.

– На момент смерти Азары вы жили в доме? – продолжил Джамшеджи.

Сайрус кивнул.

– Сколько вам было лет на момент ее смерти?

На лице Сайруса отразилось замешательство, потом он пробормотал:

– Двадцать пять.

– Благодарю. – Джамшеджи глянул на него с тенью улыбки и снова повернулся к залу: – Речь идет о младшей сестре Сайруса, Азаре Бахрамджи Содавалла, год рождения 1900-й, год смерти – 1914-й. Согласно отчету коронера, смерть наступила от естественных причин. У Азары перед началом менструации была лихорадка, однако вместо того, чтобы вызвать к ней врача, поскольку лихорадка усиливалась, девочку бросили на железной койке в комнате два на четыре метра в дальней части дома.

Первин давно догадывалась, что Азаре было очень плохо в этой комнате. Она вспомнила все те странные печальные знаки, на которые постоянно натыкалась в тесном узилище: выцветшие метки за каждый день. Видимо, так Азара вела календарь.

– Протестую! – заявил мистер Вадья. – Адвокат противной стороны ничем не подкрепляет свои слова.

– Отчет калькуттского коронера имеется в публичном доступе, – сказал Джамшеджи, поднимая лист бумаги. – Вот он. Есть также и заверенные письменные показания касательно болезни Азары, которые дала Гита, бывшая служанка Содавалла.

Если Гиту назвали «бывшей служанкой», значит, ее уволили. Где она теперь – и как удалось получить ее показания?

Первин бросила взгляд на скамью, где сидели родители Содавалла. Бехнуш сгорбилась и закрыла лицо платком. И хотя Первин очень хотелось узнать всю правду об Азаре, ей тягостно было смотреть на страдания свекрови.

– Служанка показала, что к дверям комнаты ставили еду и воду, – мрачным голосом произнес Джамшеджи. – Но никто из членов семьи не заходил внутрь убедиться, что девочка ест и пьет. Через несколько дней зашла служанка и сообщила, что Азара не отзывается на ее зов. Когда приехала карета скорой помощи, Азара Содавалла была в коме. Через неделю она скончалась в больнице: совершенно бессмысленная смерть, причина которой – небрежение родных.

– Протестую! – вскричал мистер Вадья. – Смерть другого члена семьи никак не связана с браком, о котором идет речь. К делу не относится!

– Ваша честь, я хотел использовать этот пример как подтверждение того, что, помимо того физического ущерба, который уже был нанесен Первин, есть все основания полагать, что и в дальнейшем ее жизнь и свобода будут под угрозой – по причине того, что одна женщина в этом доме уже погибла. Муж Первин, Сайрус Содавалла, на тот момент проживал в доме, но, хотя и был совершеннолетним, не сделал ничего, чтобы помочь сестре, как и его родители.

– Протестую! Женское здоровье сестры – не дело ее брата! – крикнул мистер Вадья. – Этим должны заниматься женщины.

Отец Первин произнес именно те слова, которые она с самого начала пыталась высказать Содавалла. Она заледенела от гнева, слыша, как собственные ее аргументы искажают с точностью до наоборот.

– Протест отклонен, – заявил судья Муди, слегка подавшись вперед. – Прошу вас, продолжайте, мистер Мистри.

– Я утверждаю, что Сайрус Содавалла проявил преступное небрежение в отношении своей сестры. Согласно тридцать первой статье, поведение, в связи с которым возникает доказуемая угроза жизни или серьезного ущерба здоровью, служит основанием для постановления о раздельном жительстве.

Судья Муди нахмурился.

– Я раньше никогда не слышал такой интерпретации этого закона. Попрошу вас пояснить подробнее.

– Ваша честь, все совершенно однозначно, – сказал Джамшеджи. – Жизнь Первин уже разрушена тем, что она необдуманно приняла предложение мистера Содавалла. Она никогда не сможет выйти замуж за другого, родить детей. Разве это не достаточно суровое наказание? Неужели необходимо силком затягивать ее в тот же дом, где ее вновь заставят лежать на смертном ложе другой? – Джамшеджи отвернулся от судьи и в упор посмотрел на Сайруса. – А сам ты, Сайрус, что думаешь? Ты правда желаешь возвращения своей несчастной жены?

Сайрус не ответил. Молчание нарушал шорох, доносившийся из зала, и Первин показалось, что все вытягивают шеи, чтобы посмотреть на ответчика – молодого человека, чью репутацию только что стер в порошок его тесть.

– Нет. – Голос Сайруса звучал едва слышно.

Джамшеджи кивнул.

– На этом у меня все, ваша честь.

После заседания судья объявил часовой перерыв. Он дал присяжным время вынести вердикты по девяти делам, которые слушались в этот день. Короткий перерыв ознаменовался суетой в зале. Те, чьи дела еще не разбирали, потянулись к выходу, сетуя на то, что им предстоит вернуться.

– У присяжных меньше семи минут на обсуждение каждого дела. Как в таких условиях вершить правосудие? – возмущалась Камелия.

– Если понадобится, они могут и задержаться. А нам остается только выдохнуть. – Щеки у Джамшеджи горели после пылкой речи, Первин заметила, что из-под парика стекают ручейки пота. Он представил совершенно уникальную аргументацию, при том что выступал без подготовки и в незнакомом суде. А еще он как-то сумел получить показания Гиты.

Какая-то женщина остановилась рядом с Первин, положила ладонь ей на предплечье.

– Я знаю, каково это – уходить в уединение. Очень надеюсь, что вас не отправят обратно.

Первин была ей благодарна за доброту.

– Спасибо вам. Я…

– Какие же теперь молодые женщины бесстыжие!

Их разговор прервал человек, в котором Первин признала того неприятного типа из агьяри, куда ходили и Содавалла. Впрочем, ответить ему она не успела – еще одна женщина дотронулась до ее руки.

– Приятно, когда адвокат защищает права женщин. Тем более если он отец истицы. – Дружелюбная дама улыбнулась Джамшеджи. – Дайте мне свою визитную карточку. Приведу вам массу клиенток.

Джамшеджи галантно поклонился.

– Чрезвычайно вам признателен, мадам, но моя фирма находится в Бомбее. Надеюсь, что это мое выступление в Калькутте станет первым и последним.

Когда их оставили наедине, Первин прошептала:

– Ты выбрал отличные аргументы, но я не знала заранее, насколько далеко ты зайдешь. Мне было очень неудобно.

Джамшеджи пристально на нее посмотрел.

– Прости, что поставил тебя в неловкое положение. Просто решил положиться на чутье. Нужно было доказать, что в браке ты постоянно подвергаешься опасности.

– Откуда ты узнал о причине смерти Азары?

– Нанял здешнего человека, который запросил медицинские карты на тебя и Сайруса. Сотрудник больницы случайно принес и карточку сестры Сайруса – она из той же семьи, проживала по тому же адресу. Увидев записи врача, я понял, что это может иметь колоссальное значение для твоей защиты; проблема состояла в том, что сведения были получены неофициальным образом.

– То есть их нельзя использовать в суде. – Первин помолчала, размышляя. – Но ты упомянул отчет коронера.

– Да. Коронер – государственный чиновник, в архивах Бенгалии документы хранят так же тщательно, как и в архивах Бомбея, – добавил Джамшеджи с довольной улыбкой. – Я вспомнил твои слова о том, что твоя айя работала в доме и на момент смерти Азары. Наш детектив выяснил у матери Гиты, Пушпы, что Содавалла уволили Гиту за то, что она не воспрепятствовала твоему уходу. Гита вернулась в родную деревню и там чувствовала себя в безопасности, поэтому и согласилась дать письменные показания.

Первин никогда не сможет отблагодарить Гиту за помощь. Как так вышло, что Гита оказалась способной раскрыть правду, а Сайрус – нет?

– Когда мы познакомились, Сайрус мне соврал, что Азара умерла от холеры. Интересно, почему он решил утаить от меня правду?

– Возможно, в семье сговорились рассказывать именно такую версию, – предположил Джамшеджи. – Упоминать о смерти Азары было рискованно, но я совершенно уверен, что присяжные теперь обязательно задумаются о том, что и тебе там находиться опасно. Люди становятся рассудительнее, когда сталкиваются лицом к лицу со смертью.

– Но ты говорил об этом так бесстрастно и этим больно ранил Содавалла. Я видела их терзания, – сказала Первин, вспомнив, как пожалела плачущую Бехнуш. – Они раньше как бы отмахивались от того, что повинны в гибели Азары. А теперь об этом знает вся община.

– Будем надеяться, что кто-то из ортодоксов поменяет свои традиции, – сказала, посерьезнев, Камелия. – В некоторых семьях женщин будут отправлять в уединение на день-два, а не на восемь. Твой отец прилюдно поведал про трагедию, и это знание может что-то изменить.

– А ты правда… – Первин осеклась, увидев, что Сайрус пробирается к ним сквозь толпу. Предупредить родителей она не успела – он уже оказался рядом.

– Как вы могли? Обесчестить мою семью – обвинить нас в гибели сестры? – Сайрус кричал прямо в лицо Джамшеджи, который был сантиметров на десять его ниже.

– Один ты видишь это в таком свете, – сурово произнес Джамшеджи. На них уже глазели все, кто проходил мимо по коридору. Вокруг мужчин образовался тесный кружок любопытных зевак, и Камелия оберегающим жестом обняла за плечи Первин – той же очень хотелось стать невидимой.

– Мерзавец! Вы заставили моих родных вспомнить про несчастье, о котором мы изо всех сил пытались забыть! – злобным голосом выкрикнул Сайрус, не обращая внимания на поспешавших к нему констеблей.

– Он вовсе не хотел тебя оскорбить, – возразила Первин; сердце ее громко стучало. – Это просто аргументация. Задача адвоката…

– Первин! – рявкнул на нее отец. – Ни слова больше.

– Адвокаты – самые бессердечные существа на земле. Нелюди. – Сайрус злобно кривился. – И, уж конечно, ты, Первин, хочешь стать одной из них!

Джамшеджи откинул голову назад и заговорил, глядя Сайрусу в лицо:

– Ты показал под присягой, что согласен на раздельное жительство. А твой вакил сделал лишь одно: нарисовал портрет жены, плохо исполняющей обязанности по хозяйству. Присяжные никогда не развели бы вас на столь малозначительном основании. Нужен был аргумент поубедительнее, вот я его и привел.

– Вы назвали моих родителей убийцами. – Сайрус шумно дышал, будто тяжкий груз тянул его под воду. – Заявили, что я болен. Сказали, что мне было все равно, умрет Азара или нет…

– Если не хочешь разбираться с прошлым, подумай о будущем, – произнес, скрипнув зубами, Джамшеджи. – Великим ли для тебя будет счастьем, если моя дочь проживет с тобой следующие сорок или пятьдесят лет? Ты думаешь, за эти долгие годы у вас будет хоть один счастливый день?

Сайрус ответил тестю, но при этом не сводил глаз с Первин:

– Если присяжные отправят ее жить с нами, она заплатит за всю ту грязь, которой вы нас поливали сегодня в суде. А если она добьется раздельного жительства, счастливым оно не будет. Я превращу вашу жизнь в ад.

Прозвенел звонок, возвестив о возобновлении судебного заседания. Председатель жюри присяжных передал судье Муди несколько листов бумаги, а тот без всякого выражения зачитал вердикты. Жене, муж которой поселил в общей спальне проститутку, присудили раздельное жительство и алименты. Женщина, муж которой спал с двоюродной сестрой, получила развод. Кроме того, присяжные аннулировали брак мужчины, жена которого не исполняла супружеских обязанностей. Настал черед Мистри.

– «Содавалла против Содавалла». – Судья Муди прищурился, как будто с трудом читал то, что написано на бумаге. Первин почувствовала, как в груди у нее леденеет: она была уверена в дурном исходе. – По поводу этого дела присяжные отмечают особо, что не одобряют появления жены на рабочем месте мужа. Однако Содавалла злоупотребляли традицией женского уединения – весьма почтенной, но требующей всеобщего согласия, – из чего логически вытекает вопрос о безопасности жены. Шесть голосов за раздельное жительство. Без алиментов.

Судья еще что-то бубнил, но Первин уже ничего не воспринимала. Она услышала одно: «за раздельное жительство».

Она победила. Она останется женой Сайруса, но никогда его больше не увидит. Каждый день месяца теперь – в ее распоряжении. Она хозяйка своей жизни.

Сотрясаясь от рыданий, Первин обняла свою мать. Увидела, что у Камелии лицо тоже мокро от слез.

– Да, – сказал Джамшеджи и обнял обеих женщин своими руками, сильными, точно ветви дерева. – Мы ее не потеряли. Слава богу.

Однако Первин не поддавалась безрассудству радости. Она помнила, что сказал Сайрус в перерыве.

– Папа, а право на раздельное жительство можно оспорить?

– Можно, но вряд ли они станут, – обнадежил ее отец. – Это слишком дорого и хлопотно.

– Но Сайрус нам угрожал. – Он тогда посмотрел на нее, и ненависть в его взгляде была слишком очевидной.

Джамшеджи вытащил носовой платок и утер Камелии слезы.

– Пусть угрожает, сколько ему вздумается, но, сдается мне, вся его мстительность испарится за те три года, которые ты будешь учиться в Англии.

– Если меня примут…

– Экзамены ты сдала давным-давно, – напомнил отец. – И у тебя есть все необходимые документы.

Документы на въезд в Англию отец подал за нее сразу после того, как два года назад она успешно сдала оксфордские экзамены. Правда, соответствующие бумаги были выписаны на имя Первин Джамшеджи Мистри – именно это имя отец велел ей поставить на заявлении в университет. Никто еще никогда не слышал о том, чтобы замужняя женщина училась в Оксфорде, – и проверять, примут ли ее в таком качестве, было слишком рискованно. Да и, собственно, учиться под девичьим именем не означало лгать, учитывая вынесенный присяжными вердикт о раздельном жительстве.

И все же необходимость представляться незамужней женщиной сильно терзала Первин на протяжении месяца, который ушел у них с Камелией на сбор багажа. Отец ее все это время пытался взять билет на один из немногих пароходов, которые все еще ходили между Индией и Европой. Мест было мало, и кончилось тем, что вместо второго класса пришлось оплатить первый. Первин переживала, зная, что большинство студентов-индийцев, которые едут в Англию, получили стипендии, покрывающие расходы на переезд и проживание, и, следовательно, не обременяют своих родных финансово. Она продала драгоценности, которые родители подарили ей на свадьбу, но денег хватило на оплату лишь года обучения.

– Я могу поднять свою ставку за час, – пошутил Джамшеджи, когда Первин посетовала, что вводит его в такие расходы. – А кроме того, я очень надеюсь, что через несколько лет в фирме появится новый поверенный и это принесет ей значительную выгоду.

Всего через месяц после решения суда Первин уже стояла на палубе первого класса на пароме, который должен был доставить ее на «Голландский изумруд». Солнце забралось высоко; пришлось прищуриться, чтобы разглядеть родителей и Растома, которые остались на причале Баллард. Выражения их лиц она не видела – могла лишь надеяться, что на них улыбки.

– Хотите на кого-то взглянуть в последний раз? – осведомился женский голос.

Первин обернулась и увидела рослую светловолосую девушку-англичанку – та протягивала ей театральный бинокль.

– Ох. Благодарю вас, это не обязательно.

Ей было стыдно за то, что ее застали почти в слезах, тем более перед такой расфуфыренной англичанкой.

– Да ладно. Вообще-то он для театра, но и на улице тоже ничего. Неужели вы не хотите взглянуть напоследок на провожающих?

Голос девушки звучал настолько искренне, что Первин решила ее не расстраивать.

– Хорошо. Благодарю вас. – Она взяла бинокль, настроила.

– Нашли родных?

– Да. Родители плачут. Не могу больше на них смотреть. – Она вернула бинокль незнакомке. И зачем она уезжает из Бомбея после отчаянной борьбы за право снова жить с родными? Три года в разлуке – это же целая вечность.

Девушка сухо улыбнулась.

– А со мной все иначе. Я взошла на борт в Цейлоне – там работает мой отец, – и, пока мы с ним и мамой поднимались по трапу, мы все время скандалили!

– Нам тоже случается поскандалить. Говорят, страсть к скандалам у парсов в крови, – поведала Первин. – И я очень надеюсь перевести свою аргументацию на профессиональный уровень, когда окажусь в Англии.

Незнакомка ойкнула.

– Вы едете в Оксфорд? Я заметила чемодан с биркой «Колледж Святой Хильды». Он ваш?

– Вероятно, – сказала Первин, удивившись, что девушка заинтересовалась ее багажом.

– Ну, считайте, что вам повезло, потому что я учусь в Святой Хильде на втором курсе, – заявила незнакомка и вздернула подбородок, сделавшись будто бы еще выше. А потом она шутливо-доверительным тоном добавила: – Расскажу все, что вам необходимо знать.

– Буду очень признательна, – ответила Первин, почувствовав сильнейшее облегчение от того, что не явится в колледж полной невеждой.

– Меня зовут Элис Хобсон-Джонс, – добавила девушка, протягивая руку. – Родилась в Тамил-Наду, отправлена морем обратно в Лондон и Оксфорд, ненадолго причалила на Цейлоне, а дальше – кто знает?

Первин пожала протянутую руку.

– Очень рада знакомству, мисс Хобсон-Джонс. Меня зовут Первин Мистри, родилась и выросла в Бомбее.

– Зовите меня Элис, – с ухмылкой предложила ее спутница. – Четырнадцать дней в море – целая вечность, зачем нам формальности?

Взревела сирена, возвещая об отходе парома. Первин смотрела на родных, пока силуэты их не слились с другими провожающими. Вместо комка в горле она теперь ощущала нечто совсем иное.

Предвкушение.

1921

28. Кот в мешке

Бомбей, февраль 1921 года

Первин наконец очнулась: в горле сухо, а тело все мокрое. Похоже, она несколько часов обливалась потом. И все потому, что ее завернули в толстое грубое одеяло. Выпростав руку, она попыталась одеяло стащить, но оно лишь туже обмоталось вокруг ее скрюченного тела.

Тут она все вспомнила: Брюс-стрит, страшный мешок, наброшенный на голову. Вспомнила, как сопротивлялась, как ее ударили. В памяти всплыло, как ее везли по ухабам, как вытащили наружу, как неподалеку плескалась вода. Она уже приготовилась, что сейчас камнем пойдет ко дну в холодной воде. Жизнь ее завершится в Аравийском море, том самом, которое когда-то пересекли ее предки, чтобы начать новую жизнь в Индии.

Тогда, в Верховном суде Калькутты, Сайрус поклялся, что отомстит. Протекшие годы были заполнены учебой в Оксфорде, возвращением в Бомбей, работой в качестве поверенного в фирме отца. Первин позабыла все свои страхи – до последних нескольких дней.

Нападение застало ее врасплох, несмотря на предупреждающие знаки. План злодеев сработал безупречно. Родителям она про свои опасения ничего не сказала, времени прошло много – никто не заподозрит Содавалла. А после ее смерти – когда тело обнаружат – Сайрус волен жениться снова.

Раздался вой корабельной сирены, и в голову пришла еще одна мысль. Она вспомнила зловещую фигуру начальника Джаянта. Рави вне себя от ярости из-за тех новых прав, которые победа Джаянта даровала всем грузчикам. Возможно, что Первин – а ведь ей случалось бывать в доках – похитили, чтобы отомстить ее отцу. Ее бросят тут умирать. Рави уйдет от ответственности.

Была еще, впрочем, ситуация с Фаридами. Кто-то из причастных мог забеспокоиться, что она слишком близко подобралась к истине. Звонок незнакомки, выманивший ее из дому, мог быть уловкой, да и шины Рамачандре наверняка прокололи намеренно. Это указывало на то, что похититель как-то связан со звонившей.

Похищение произошло около восьми часов вечера. Который сейчас час? Она провела затекшей правой рукой по левому запястью, нащупала прямоугольные французские часики. В темноте время не разглядишь, однако утешительно, что они на месте. Первин стала разбираться, оставили ли ей что-то еще. Пошарив обеими руками, обнаружила свою расшитую бусинками сумочку в углу мешка, лежавшего в ногах. Удивительно, что нападавший ее не тронул. Возможно, ради того чтобы труп можно было идентифицировать, когда он превратится в груду костей.

Раз ее не убили, значит, поблизости кто-то есть и ее охраняют. Нужно это выяснить. Прочистив саднящее горло, она принялась выкрикивать на маратхи:

– Вы зачем засунули меня в мешок? Похищение человека – уголовное преступление!

Кричала она минут пять, перейдя сперва на хинди, а потом на английский, употребляя все более крепкие слова. В ответ – тишина, из чего Первин заключила, что рядом никого нет.

Раз она одна, можно попробовать вылезти из мешка, никто не помешает. Решимость взяла верх над испугом, и Первин начала ощупывать колючую ткань. Сверху мешок был плотно зашит, а вот в ногах просто стянут – похоже, завязан веревкой. Развязать узел, расположенный снаружи, явно не получится. Единственный путь к свободе – разорвать прямой край. Первин обшарила свою сумочку, там оказались несколько монет, визитные карточки, пузырек розового аттара и ручка-самописка из перламутра. Она вытащила из уложенной на затылке косы металлическую шпильку, попыталась просунуть сквозь ткань. На пятой попытке тонкая шпилька сломалась.

Нужно что-то острое, металлическое. Она подумала про китовый ус в бюстгальтере, но в мешке не хватит места, чтобы поднять руки и расстегнуть блузку. Вместо этого она достала ручку и стала точить перо об острый кончик сломанной шпильки. Через несколько минут усердной работы перо стало острым как нож. Первин вонзила его в ткань мешка, и, к ее восторгу, перо прошло насквозь. Она принялась старательно расковыривать дырку и за несколько минут проделала отверстие сантиметров в десять. Дальше уже оказалось несложно разорвать ткань руками.

Выбравшись из мешка, Первин медленно расправила затекшие руки и ноги. В правой стопе пульсировала боль, ушибы ощущались на локте и спине. Но она была свободна – в пределах тесного темного пространства, пропахшего пылью.

Пошарив вокруг, Первин обнаружила множество других мешков. Это наводило на мысль, что она в какой-то кладовой: возможно, на одном из многочисленных складов, которые рядами выстроены вокруг гавани или поблизости от причала Баллард.

На таких складах товары могут храниться месяцами и даже годами. Она вспомнила, как возмущался Растом, когда партию гвоздей, которую он заказал для строительства, после разгрузки случайно положили на один из таких складов, – она пропала навеки. Та же участь может постигнуть и Первин.

Она попыталась трезво оценить ситуацию. Если ее как-то затащили в это помещение, из него должен быть и выход. Первым делом она ощупала низкий потолок в надежде найти в нем вентиляционное отверстие. Его не оказалось, по крайней мере поблизости. Первин принялась обследовать холодные цементные стены вокруг мешков. Но когда она начала перемещаться, сразу сказалось то, что она заперта в коробке без дверей и окон. Накатил страх, она сообразила, что совсем не ориентируется и даже уже не помнит, где находится мешок, из которого выбралась.

Первин произнесла про себя молитву, мысли после этого прояснились. Ее затащили на склад, забитый товаром, – наверняка она где-то в передней части помещения, неподалеку от какой-никакой двери. Она отползла обратно к тому месту, где лежал разорванный мешок. Села на пол, обследовала всё вокруг. Внимание ее привлек приподнятый край какой-то деревянной плиты на полу. Она ощупала ее и поняла, что это край большого деревянного квадрата.

Ей удалось приподнять этот квадрат и подсунуть под него руку. Сперва она ничего не поняла, а потом сообразила, что ее положили на полку в складском помещении. Вот почему потолок был таким низким. Чтобы выбраться, нужно спуститься на уровень пониже – хотя с какой высоты придется падать и на что она приземлится, сказать было невозможно.

Некоторые хозяева держали на складах собак. Ходили слухи, что иногда вместо собак держат змей – тогда уже ни вор, ни крыса не заберется. Первин свистнула, вслушалась, не шевелится ли внизу собака; никакого отклика.

Первин медленно свесила ноги в отверстие, пощупала, что там внизу. Тут уставшие руки не выдержали, и она сорвалась. Упала, приземлилась в сидячем положении еще на кучу мешков. Немного посидела там, убедилась, что кости вроде бы целы, – хотя когда она набралась сил и встала на ноги, бедро пронзила боль. Первин решительно заковыляла по помещению туда, где снаружи проникали лучики света.

Деревянная дверь с вентиляцией, поняла Первин, ощупав ее. К сожалению, дверь была заперта снаружи. Прижавшись глазом к узкой освещенной щелке, Первин поняла, что неподалеку снаружи есть люди. Она слышала гул мужских голосов, потом опять завыла корабельная сирена.

Первин сообразила, что она в гавани или где-то совсем рядом. А раз она слышит голоса, может, и ее кто-то услышит.

– Помогите! – крикнула она по-английски, потом на маратхи.

Выкрикивала снова и снова, но никто не откликался; может, еще слишком рано – или склад слишком далеко.

Часов с семи в доках кипела работа, но, наверное, за общим шумом никто не слышит тихого зова со склада. Нужно как-то привлечь внимание к двери в надежде, что те, кто приходит на работу первыми, – разносчики чая, уборщики, грузчики, – ее услышат.

Первин порылась в сумочке. Можно написать записку и протолкнуть в вентиляционное отверстие – вот только рабочие, которые придут к складам, по большей части неграмотны. И тут под пальцы попался прохладный стеклянный флакончик с розовым аттаром. Если его разлить, вокруг распространится сильный запах. Дорогой дамский аромат, в доках совершенно неуместный, наверняка привлечет мужчин к дверям склада. А если потом просовывать монетки в одну анну или пайс сквозь вентиляционные отверстия, кто-то наверняка их заметит.

Первин открыла флакончик и разлила жидкость по краю двери. А потом протолкнула в щель монетку в одну анну, послушала, как она звякнула снаружи о каменную плиту.

– Деньги дают! – выкрикнула Первин, чувствуя себя цирковым лотошником. – Деньги! Деньги! Деньги!

Свет, проникавший в щели, сделался гораздо ярче, а Первин почти охрипла, когда наконец кто-то воскликнул:

– Гляди-ка! Монеты!

– А чего за запах? Где тут розы?

Прижав губы к самому отверстию, Первин закричала:

– Выпустите меня, я вам еще дам! Пожалуйста, прошу, помогите!

– Слышал чего? – спросил один мужчина другого на маратхи.

– Нет, а от запаха меня мутит.

– Будто женщина кричала. Где только?

Второй мужской голос показался ей знакомым.

– Джаянт-бхая! – крикнула Первин. – Джаянт-бхая, это вы?

Повисла долгая пауза, а потом голос откликнулся:

– Первин-мемсагиб! Вы где?

– Тут, за дверью! – Она заколотила изо всех сил, до боли в костяшках пальцев. – За той, от которой розами пахнет!

– Латхи[77] неси, – распорядился Джаянт, явно к кому-то обращаясь. – И позови дежурного констебля.

Через десять минут мужчинам удалось взломать дверь. Первин вышла наружу и впервые за много часов распрямила спину. Поняла, что сари свалилось с волос и верхней части тела, поспешно намотала его обратно. Джаянт предусмотрительно закрыл ее телом от других, пока она оправляла сари, чтобы выглядеть пристойно.

Некоторые из собравшихся вокруг разглядывали монетки, валявшиеся на кирпичной отмостке у склада. Собрали их, принесли Первин. Она покачала головой.

– Разделите между собой, пожалуйста. Вы спасли мне жизнь.

– Это мой друг заметил монеты, – сообщил ей Джаянт.

– А где мы? – Первин огляделась, пытаясь сориентироваться.

– На причале Баллард, в складской части. Мы сегодня должны были грузить чай на судно «Пи энд оу». Присядьте, пожалуйста, мемсагиб. Вы, похоже, сильно ослабли.

Первин села на джутовый мешок, который к ней пододвинул Джаянт. Ее обуревал восторг. Обреченная на смерть, она сумела вырваться из клешней неумолимой судьбы и вернуться в мир, который так любила. Полной грудью вдохнув соленый портовый воздух, она спросила у Джаянта, частные ли это склады.

– Собственность бомбейского порта, но их сдают частным лицам, – сказал он, подтаскивая еще один мешок, чтобы она положила на него ноги.

– А у твоего босса Рави есть ключи от этих помещений?

Джаянт склонил голову набок, как будто осмысляя, что может проистекать из этих слов.

– Я точно не знаю. Думаю, если ключ ему и дают, то только в те дни, когда нас отряжают сюда на работу.

– А если работа должна начаться рано утром, может ли фирма, которой нужны грузчики, передать Рави ключ накануне?

– Вы правда думаете, что это дело рук Рави? – спросил Джаянт и осекся.

– Не может такого быть, – взволнованно вмешался стоявший рядом грузчик. – Мы сюда вчера не приходили, и в сегодняшних планах разгрузки этого склада нет. Не тот номер двери.

Первин обернулась и посмотрела на дверь, криво висевшую на петлях. На ней был краской выведен номер: 179. И больше ничего.

– Есть у кого фонарик? – спросила она.

Джаянт покачал головой.

– У полицейских найдется. Вон они, уже идут.

К ним поспешали два констебля-индийца, следом за ними шел инспектор английской полиции.

– Что тут за переполох? – Инспектор нахмурился, увидев расхристанную Первин. – Я и половины не понял из того, что мне рассказал этот парень. А в доках жалуются, что людей нет на рабочих местах.

– Грузчики, которые здесь стоят, возможно, спасли мне жизнь. – Первин с благодарностью поглядела на одетых в лохмотья работяг. – Они герои.

– А вы кто такая? – осведомился полицейский с высокомерным видом. – В ту часть порта, куда не заходят пассажирские суда, посетители не допускаются.

– Меня зовут Первин Мистри; я поверенный в адвокатской конторе Мистри с Брюс-стрит. Вчера вечером меня швырнули в мешок и притащили сюда; потом нападавший запер меня на складе.

Полицейский, похоже, все еще обдумывал ее первые слова.

– Вы что, работаете и зарабатываете? Женщина – секретарь в юридической фирме?

– Нет, – ответила она резко. – Я уже полгода штатный поверенный в адвокатской конторе.

– Приведите начальника гавани, – приказал полицейский младшему констеблю. – Нужно провести полноценное расследование. Мисс Мистри, а там внутри есть кто-то еще?

– Я не слышала голосов.

– Если речь идет о работорговле, о белых женщинах, может оказаться, что их там множество заперто.

– Я не белая, – поправила его Первин. – Я парсийка. И это может быть связано с одним из дел…

Не слушая, полицейский снял с пояса аккумуляторный фонарик и шагнул в помещение склада, освещая стены. Первин пошла следом, стала следить, как тонкий луч света скользит по мешкам. Полицейский вытащил из ножен на поясе нож, аккуратно вскрыл один из мешков по шву. Внутри лежала материя цвета хаки. Ею же оказался наполнен и второй мешок.

– На первый взгляд, всё в порядке. Ткань для обмундирования, – сказал полицейский, поворачиваясь к Первин.

– Для обмундирования? – повторила она.

И тут увидела, что на углу каждого мешка стоит клеймо с надписью по-английски: «Текстильная фабрика Фарида, Гирангаон, Бомбей».

29. Тайный проход

Бомбей, февраль 1921

– Благодарение богу и этим чудным грузчикам, ты вернулась! Но случившееся должно стать тебе предупреждением, – сказала Камелия Мистри, выходя с Первин на веранду и подавая ей чашку лучшего чая из имбиря с лемонграссом, сдобренного молоком.

Первин приняла ванну, надела свежий халатик и теперь обмакивала печенье-хари[78] во вкуснейший чай. Треволнения в душном мешке казались далеким прошлым.

– Меня схватили, потому что я поддалась на уловку. Учусь на своих ошибках, как и всегда.

– Уловки – одно, ловушки – другое. Ты попала в страшную ловушку, – сказал Джамшеджи, сидевший в шезлонге на другом конце веранды. Первин слышала звон посуды на кухне – Джон готовил сытный завтрак. Знакомые домашние голоса и звуки казались ей сегодня дивной музыкой.

– Ты представить себе не можешь, что мы пережили с того момента, когда Мустафа понял, что ты одна ушла в ночь, – продолжила Камелия. – Мы сели думать и напридумывали целую кучу вариантов своих дальнейших действий.

Гюльназ опустилась на стул рядом с Первин, погладила ее по руке.

– Я вспомнила, что ты собиралась в кино со своей подругой-англичанкой. Мама очень волновалась, поэтому я позвонила этим Хобсон-Джонсам. Да уж, мамочка у твоей подружки еще та птица! Когда она закончила скандалить по поводу того, что я назвала ее миссис, а не леди, я уже так разнервничалась, что даже не решилась попросить, чтобы к телефону позвали Элис, но благо она подошла сама. Подруга очень тебя любит. Она хотела тут же приехать и присоединиться к поискам, а когда родители ей не позволили, сказала, что сходит к Фаридам.

– Мне обязательно нужно туда попасть сегодня. Вы там все вчера были? – спросила Первин.

– Нет. Мама осталась дома, поближе к телефону. Туда поехали мы с папой и Растомом. Констебль сказал, что в доме всё в порядке, но я настояла, чтобы меня пустили на женскую половину. Открыла мне девочка-служанка. Я поговорила с двумя вдовами, они сказали, что ты у них не появлялась. Я объяснила, что ты пропала, они тоже разволновались.

– Видимо, ты видела Разию и Сакину, – догадалась Первин. – А что третья жена?

– Я не стала просить разрешения с ней поговорить. За тебя волновалась. – Гюльназ бросила на золовку встревоженный взгляд. – Мы поехали назад по «Ожерелью королевы», исколесили все улицы в коммерческом районе Баллард и в Форте. Арман гнал как сумасшедший. Он очень переживал, что уехал на вокзал и не смог тебя довезти.

– Если бы вчера вечером тебя повез Арман, ему бы прокололи шины, – сказал Растом, подходя сзади и растирая Гюльназ плечи. – Как я слышал, вчера, после окончания рабочего дня, кто-то рассыпал гвозди и битое стекло в обоих концах Брюс-стрит. Утром все это выметали целых два часа; служащие и шоферы ужасно ругались.

– А ты видела лицо того, кто на тебя напал? Хоть примерно его себе представляешь? – настойчиво спросила Гюльназ. – Кто он – уличная шпана или джентльмен?

– Я не видела ни лица, ни одежды, ни даже цвета кожи, – ответила Первин. – Как я уже сказала в полиции, маркировка мешков указывает на Фаридов, но это не единственная версия.

– Что ты имеешь в виду? – тут же спросила Камелия.

Первин сглотнула, а потом наконец высказала свое тайное опасение:

– Несколько дней назад я видела на улице человека, очень похожего на Сайруса. Я все неделю оглядываюсь через плечо.

– Ты в этом уверена? – испуганно спросила Гюльназ.

– Вот гад! – не сдержался Растом. – Он не имеет права к тебе приближаться!

Камелия, разом осунувшись, тяжело опустилась на стул.

– А я думала, это все в прошлом.

– Когда это произошло? – негромко спросил Джамшеджи.

– В прошлый вторник. Я ехала по «Ожерелью королевы», очень быстро, в «Серебристом призраке». Этот человек покупал еду у дхабы на пляже Чаупатти. – Первин осеклась. – Папа, у тебя такой вид, будто ты обо всем этом и так знаешь!

Она думала, что Джамшеджи рассердится, удивится. Но у него был вид человека, который всё знал заранее.

– Велика вероятность, что ты действительно его видела.

– Ты знал, что он здесь, и скрывал это от меня? – Спокойствие Первин распадалось с той же скоростью, что и печенье, которое она забыла вытащить из чашки.

– Давай начнем с так называемого незнакомца-бенгальца, из-за которого ты так тревожилась. Я‑то его знаю. Его зовут Пуршоттам Гхош.

– Он твой клиент? – Первин запуталась окончательно.

– Он частный детектив из Калькутты, я когда-то нанял его собрать медицинские документы, которые мы использовали в деле «Содавалла против Содавалла». Помнишь?

– Я же с ним не встречалась. Но, конечно, помню, как ты воспользовался этими документами. – К раздражению Первин теперь примешивалось любопытство. Почему отец ничего ей не сказал?

– Мне понравилось, как Гхош работает, и после суда я нанял его следить за Сайрусом.

– Мама, ты знала об этом? – Первин повернулась к Камелии, та покачала головой.

– Понятия не имела, – сказала она. – Но я уверена, что у твоего отца были к тому веские причины.

– Прежде всего меня волновала безопасность Первин, – без обиняков ответил Джамшеджи. – И в случае, если бы мы уличили Сайруса в супружеской измене, мы могли бы подать иск о разводе вместо раздельного жительства.

Первин поставила чашку на стол. Ее изумляло, как серьезно отец отнесся к этому делу. Но если Сайрус обнаружил слежку, у него были все основания обидеться на ее семью.

– И Сайрус об этом узнал?

– Этого мы точно не знаем, – ответил Джамшеджи после тягостного молчания. – Что касается наблюдения, Гхош не следил за ним постоянно, занимался этим от случая к случаю, наряду с другой работой. Он мне сообщал, что Сайрус не изменил своего образа жизни и примерно два раза в неделю встречается с женщинами определенных занятий либо в районе Сангачи, где много проституток, либо в трущобе рядом с разливочной фабрикой.

– Папа, но почему ты мне не сказал, что Сайрус здесь, в Бомбее? – обратилась к отцу Первин.

Джамшеджи многозначительно поднял палец.

– Я не хотел, чтобы ты попусту волновалась. Поначалу мы подумали, что он приехал по делам. Или в гости к родственникам, Вача. А потом нас ждал сюрприз.

– Я не люблю сюрпризов. – У Первин от волнения кружилась голова.

– Гхош проследил за ним до лечебницы Пети – поздно вечером во вторник он вошел туда с саквояжем и больше не вышел.

Растом сердито мерил веранду шагами.

– В каком смысле – больше не вышел? Этот мерзавец мог выскользнуть через задний ход!

– Либо он приехал кого-то проведать, либо сам лег на обследование, – заметила Камелия.

– Письмо! – вспомнила Первин и резко поставила чашку – блюдечко задребезжало. – Я на этой неделе получила письмо с просьбой приехать в больницу к какому-то незнакомому человеку. Он просил составить ему завещание. Имени я не помню, но это точно не Сайрус!

– Зачем Сайрусу приезжать в Бомбей на лечение? – удивилась Гюльназ. – Ведь в Калькутте полно врачей, разве нет?

– В Калькутте нет парсийской больницы, – заметила Камелия. – Я об этом узнала, когда ездила туда. Лечебница Пети – замечательное заведение, и любой парс может лечиться там со скидкой или бесплатно. Может, он для этого приехал, а не чтобы досаждать Первин?

Первин глубоко вздохнула.

– Я хочу узнать. Съезжу в больницу.

– Только не вступай с ним в разговоры! – резко вмешался Джамшеджи. – Он может попытаться тебя разжалобить. Я сколько раз видел такое поведение у разведенных супругов!

– Мы с Гюльназ состоим в женском благотворительном комитете при больнице. Прежде чем Первин примет решение, мы выясним, лечится он там или нет, – сказала Камелия, доливая чаю Первин в чашку. – А ты действуй осмотрительно.

Первин вышла из себя.

– С какой радости вы меня не пускаете? Такое ощущение, что я, выбравшись из одной тюрьмы, попала в другую.

– Никто тебя не держит в тюрьме, – принялась ее урезонивать Камелия. – Мы просто хотим дать тебе время прийти в себя, оправиться от тяжелого потрясения. Мы еще даже не позавтракали – а ты уже рвешься сразу и в больницу, и на Малабарский холм! А я, если честно, затрудняюсь сказать, какая из двух ситуаций опаснее.

– Вот съезжу и узнаю. А сидеть тут весь день – я с ума сойду, – заявила Первин.

– Давайте-ка позвоним Элис, – кстати предложила Гюльназ. – Может, она к нам в гости заедет.

Мысль про Элис показалась утешительной. Первин кивнула Гюльназ и спросила у Камелии, может ли пригласить подругу к ленчу. Давно им было пора поговорить по душам, и Первин знала: не исключено, что Элис передаст ей новые сплетни по поводу интереса официальных властей к Фаридам.

– Элис будет у нас желанной гостьей. Попрошу Джона приготовить специальный ленч для дам, с большим количеством сладкого – или ты тоже останешься дома, Растом?

Растом зевнул и с большим запозданием прикрыл рот ладонью.

– Я бы с удовольствием поспал еще пару часов, но меня ждут в конторе.

Тут у Первин появилась еще одна мысль.

– Растом, если ты едешь в контору, могу я тебя попросить об одолжении?

Он бросил на нее подозрительный взгляд.

– О каком?

– Ты как-то говорил, что проект дома номер двадцать два по Си-Вью-роуд лежит в одном из шкафов. Я могу взять его на время?

Растом отхлебнул кофе и только потом ответил:

– Я видел только обложку, чертежи сделаны во времена королевы Виктории. Я уверен, что они сильно попорчены.

– Или находятся в идеальном состоянии, поскольку дедушка очень тщательно их упаковал, – возразила Первин. – Я тебя очень, очень прошу: пусть один из твоих клерков их поищет!

– Я что, и так мало для тебя делаю? – проворчал Растом. – Зачем они тебе понадобились? И так вон сколько всего происходит. Я страшно устал.

– Заполучив чертежи, мы, возможно, поймем внутреннее устройство дома, – сказал Джамшеджи. – Это особенно полезно для меня, поскольку я не могу войти в зенану.

– Ладно, папа. Я постараюсь, – тут же согласился Растом.

Первин улыбнулась отцу, тем самым поблагодарив его без слов. Ей случалось идти поперек его воли, но порой они действовали заодно.

Элис очень обрадовалась звонку Первин. Когда ей вкратце пересказали события прошедшего дня, включая чудодейственное спасение руками грузчиков, она тут же приняла приглашение присоединиться к Первин, Гюльназ и Камелии на парсийском ленче.

Элис прибыла в половине второго в темно-синем «Кроссли», не в «Роллсе». И все равно все юные окрестные зеваки пораскрывали рты при виде рослой белокурой англичанки, которая прошествовала к воротам Мистри. Заметив группу мальчишек-зевак, Элис согнула руку и послала им воображаемый крикетный мяч. Они со смехом отшатнулись.

– Элис, входи! – пригласила Первин, делая шаг наружу, потому что подруга не спешила к дверям.

– А, вот ты где! – Элис улыбнулась от уха до уха. – А я сперва попала не в тот дом. Встретили меня там еще как приветливо: пригласили на чай, рассказали, что им нужна английская гувернантка. Полагаю, можно это считать первым предложением работы.

– Первин, это вы? – Гвендолен Хобсон-Джонс высунулась из машины, заслоняя глаза ладонью от солнца.

– Добрый день, леди Хобсон-Джонс, – поздоровалась Первин, и сердце у нее упало. Она не рассчитывала, что Элис приедет с матерью.

Леди Хобсон-Джонс прошествовала по дорожке к дому, вошла внутрь и закрутила головой, озирая прихожую, гостиную и столовую.

– Я поехала с Элис, чтобы убедиться, что она доберется без проблем, ведь в Бомбее столько всего произошло на этой неделе. С вами тоже вчера случилась какая-то неприятность?

Элис бросила на Первин упреждающий взгляд – та поняла, что подруга просит ее не болтать лишнего.

– Родные запутались, где я нахожусь. Родители, как вы понимаете, переживают, если я выхожу в темное время, хотя мне уже двадцать три года! – Первин старалась говорить беззаботно. – Прошу вас, зайдите, познакомьтесь с моей мамой. И не хотите ли разделить с нами трапезу?

– Прошу прощения, но меня ждут на ленч на бомбейской джимхане[79]. Сирджит приедет за Элис примерно через три часа.

– Прости за ее вторжение, – пробормотала Элис, когда они вместе смотрели вслед удаляющейся машине. – Она переживала, прилично ли выглядит жилище парсов. Похоже, серебро и красное дерево ее успокоили.

– Правда? А мне казалось, она из современных. – Первин постоянно напрягалась в присутствии матери Элис. Хорошо, что ту пригласили на ленч в другое место.

– Мне нравится ваш район города, – заметила Элис, переходя в гостиную, чтобы взглянуть через окно на улицу. – Столько высоких домов с красивыми железными решетками на балконах – я уверена, что они выдержат испытание временем. И очень практично было разбить столько небольших парков, чтобы все ими пользовались.

– Мой брат Растом просто лопнул бы от гордости, если бы все это услышал, – с улыбкой произнесла Первин. – Многие из этих домов строил он, и, хотя деревья в парках и на улицах пока еще маленькие, он надеется, что через несколько десятилетий это будет самый зеленый район Бомбея.

В прихожую вышла Камелия, взяла у Элис шляпку.

– Добрый день, мисс Хобсон-Джонс. Я мама Первин. Она много и очень благожелательно писала про вас из Оксфорда. Я вам благодарна за то, что вы стали первой ее английской подругой.

– Первой и самой лучшей, – добавила Первин. – И в Англии, и в Индии.

Элис с высоты ее роста было непросто заглянуть миниатюрной женщине в глаза. Взяв ее за руку, она произнесла:

– Миссис Мистри, пожалуйста, называйте меня Элис. Я вам очень благодарна за приглашение на ленч. Очень самоотверженно – звать кого-то в гости, когда вы еще не оправились от вчерашних тревог.

– Да, я чувствую себя немного усталой, – с приязненной улыбкой подтвердила Камелия. – У нас в Индии матерей подруг принято называть тетушками. Я с удовольствием стану вашей тетушкой Камелией.

– Спасибо, тетушка Камелия! – сказала Элис, широко улыбаясь в ответ.

В прихожую вышла и Гюльназ, приблизилась к их сердечному кружку. Она очень сдержанно произнесла:

– Мисс Хобсон-Джонс, меня зовут Гюльназ. Я невестка Первин, но мы с ней знакомы еще с начальной школы.

– А потом вы вышли замуж за ее брата – какая интрига! – восхитилась Элис, подмигнув. – Пожалуйста, зовите меня Элис, Гюльназ! Скажите, а Растома вы тоже знали, когда он еще ходил в коротких штанишках?

Гюльназ покраснела.

– Нет. Наш брак организовали родители.

– И очень удачно, – добавила Первин, улыбаясь Гюльназ – возможно, та расслышала, как она называет Элис своей лучшей подругой. – Ты не представляешь, каким благотворным оказалось для моего брата появление в нашем доме Гюльназ. Мы все считаем, что нам очень повезло.

Еще несколько минут молодые женщины обменивались любезностями, а потом Камелия позвала их к столу – есть рыбу, картофельный карри, чапати, дал-пулао и качумбер[80].

– Вы так каждый день едите? – Элис уже потянулась к ножу и вилке.

– Конечно. Вы не против морского леща? – осведомилась Камелия.

– Разумеется. Но где же рыба? – Элис в изумлении уставилась на исходящий паром свернутый лист банана у себя на тарелке.

– Это патра-ни-мачхи[81], блюдо парсийской кухни, – пояснила Гюльназ. – Сам лист мы не едим. Разверните – там внутри лежит нежное филе с острой кокосовой пастой сверху.

– Невероятно вкусно, – похвалила Элис, попробовав. – А чили вы не стали добавлять ради меня?

– Я побоялась, что от чили у вас разболится желудок, – созналась Камелия. – Я ошиблась.

– Я родилась в Мадрасе, нянька моя была тамилкой. Несите чили!

После ленча Гюльназ решила передохнуть. Первин заподозрила, что Элис ее слегка утомила. Гюльназ спросила про последние английские веяния, а Элис вместо того, чтобы рассказывать про наряды и фильмы, произнесла монолог про победы суфражисток, будущее женщин в математике и независимость Ирландии.

Первин тоже притомилась после сытного ленча, но в голове все еще крутились события последних нескольких дней.

Первин пригласила Элис наверх и сквозь свою прохладную спальню вывела на большой балкон. Лилиан дремала, но тут же пробудилась при виде блюдечка с ломтиками огурцов и помидоров, которыми Элис принялась ее угощать. Съев свой ленч, попугаиха устроилась у Элис на плече и долго разглядывала ее светлые волосы, прежде чем клюнуть.

– Лилиан, людей нельзя клевать! – укорила ее Первин, и Лилиан тут же упорхнула в сад. – Похоже, ей стало стыдно за ее поведение.

– Не надо ее антропоморфизировать, – заметила Элис. – Птицу тянет на любой источник света. Она решила, что волосы у меня съедобные, а когда поняла, что нет, сразу улетела.

– Ах, Элис. – Первин вздохнула. – Поверить не могу: мы тут сидим и перешучиваемся, будто ничего и не случилось.

Элис подалась вперед, накрыла ладошку Первин своей крупной ладонью.

– Когда Гюльназ позвонила и я поняла, что ты не у себя в кабинете, не разбираешь бумаги, я сперва подумала, что ты в очередной раз решила меня провести. Ну, сходить в кино без меня.

– Я же тебя первая пригласила. Как ты такое могла подумать?

– Я вижу, как на меня смотрят, когда я иду по городу. Да, некоторые улыбаются и делают намасте, но я прекрасно понимаю, что нас здесь недолюбливают. Тебе небось пришлось уговаривать родителей, чтобы меня допустили к вам за стол!

– Ты же знаешь: я с самого твоего приезда хотела тебя пригласить, а сегодня это спонтанное приглашение придумала моя невестка. – Первин шаловливо добавила: – И мне очень нравилось смотреть, как щедро ты посыпаешь рыбу свежим зеленым чили.

– А твоя мама все это время объясняла, что рыба называется «мачхли», а чили – «мирчи». Ну и сложный же язык этот хинди.

На балкон вошла горничная Джая с удлиненным кедровым футляром в руках.

– Мемсагиб, это только что доставили из строительной фирмы Мистри.

– Как раз вовремя. – Первин поставила футляр на колени и тут же поняла, что ей едва ли не страшно его открывать. Сохранилось ли содержимое – или внутри она обнаружит гнездо долгоносиков и обрывки бывших чертежей?

– Держишь прямо как младенчика. Что там? – поддразнила ее Элис.

– Покажу, но сначала открою на столе у себя в спальне. Документ старый, не хочу, чтобы что-то улетело по ветру.

– Это не какая-то юридическая тайна, к которой мне нет доступа? – уточнила Элис, заходя в дом вслед за подругой.

– Нет, что ты. Это архитектурные чертежи дома номер двадцать два по Си-Вью-роуд.

В футляре лежала кожаная папка, а в ней – несколько чертежей на плотном картоне: он пожелтел и обтрепался на краях. Однако сами планы не пострадали ни от сырости, ни от насекомых, чернила не выцвели, все надписи остались разборчивыми.

Первин с особой осторожностью разворачивала страницы, на которых были изображены внешние стены и боковые проекции бунгало.

– Ну, что скажешь? Жалко, что брата нет, он бы всё объяснил. А так сплошная геометрия.

Элис целую минуту смотрела подруге через плечо и только потом заговорила:

– Если сосчитать все занятия в частной школе и Оксфорде, я изучала геометрию пять лет. Но и без математического диплома можно понять, что углы на фасадах не соответствуют планам этажей.

– Ты о чем? – Первин повернулась к Элис лицом, а та продолжала внимательно рассматривать чертежи.

– Я тебе могу сказать, что мне кажется странным, но будет полезнее, если я сначала узнаю, кто в какой комнате живет.

Первин подумала: нужно подождать и уточнить у отца, одобряет ли он то, что она собирается сделать. С другой стороны, ей очень хотелось услышать мнение Элис – и вот она сообразила, как это можно устроить.

– Погоди минутку. – Первин снова вышла на балкон, вытянула панель, расположенную под полом клетки Лилиан. Вытащила оттуда потускневший соверен – одну из немногих монет, которые остались у нее со времен жизни в Англии. Монета полгода пролежала на воздухе и, понятно, потемнела, но ведь всегда можно начистить. Первин вернулась к подруге и протянула ей монету.

– Очень щедро с твоей стороны, но, боюсь, рупии мне пригодятся больше, чем соверен времен королевы Виктории, – сухо заметила Элис.

– Все рупии и пайсы я за последние сутки раздала. Этот соверен – официальный гонорар, – пояснила Первин. – Я выпишу тебе квитанцию. Если ты его примешь, то станешь официальным сотрудником нашей адвокатской конторы.

Элис опасливо посмотрела на нее.

– Ты предлагаешь мне работу, даже не спрашивая мнения отца?

– Временную работу в качестве консультанта по геометрии, – с ухмылкой пояснила Первин.

– Консультанта по геометрии? В жизни о таком не слышала.

– Только так я смогу и соблюсти букву закона, и рассказать тебе важные вещи про Фаридов. Остается надеяться, что после моих откровений ты не сбежишь обратно в Англию.

Элис покачала головой.

– Посадить меня на судно могут только родители – и, уж поверь, я никому не разболтаю ни слова из того, что ты скажешь.

Первин подошла к дверям спальни, выглянула в коридор. Вдалеке негромко похрапывала мать, да и Гюльназ наверняка занималась тем же за стеной дуплекса. Тем не менее Первин тщательно заперла дверь и вывела Элис обратно на балкон – и только после этого приступила к рассказу.

– Подозреваю, что ответ у меня прямо перед глазами, только я его не вижу, – закончила она. – Я будто сижу на берегу и смотрю на пловца в море. Вижу черную точку среди волн. Это может быть мужчина, женщина, животное…

– Судя по описанию, этот убийца и правда животное, – фыркнула Элис. – И когда это все закончится? Я, в отличие от тебя, совершенно не уверена в том, что вчерашний звонок поступил от человека, который хотел выманить тебя на улицу для похищения. Возможно, звонила женщина, которой теперь уже нет в живых.

Первин призадумалась.

– Гюльназ сказала, что видела двух вдов – я почти уверена, что это были Сакина и Разия, но не Мумтаз. Допустим, одна из них или обе догадались, что Мумтаз беременна?

– Да, ведь ты же еще не рассчитала, кому сколько причитается. Соответственно, у одной из жен еще есть время сократить количество наследников и тем самым выгадать что-то для себя. – Элис взволнованно схватила ручку-самописку мамы Первин и застучала ею по столу. – Напомни еще раз: кто что должен унаследовать?

– Главный наследник – младенец Джум-Джум, ему достанется тридцать пять процентов. Каждой из дочерей – по семнадцать с половиной, вдовам – чуть больше чем по четыре. Если ребенок Мумтаз уцелеет, распределение изменится.

Элис покачала головой.

– Жалко мне этих вдов. Всех, кроме Разии-бегум, которая, в отличие от других, владеет землей. А у нее теперь дочь пропала. Может, это месть?

– Не исключено, что девочку похитили, потому что она слишком много знает. Амина очень смекалистая, а еще не стесняется высказывать свои мысли, в отличие от старших. Думаю, что, если она действительно уехала в Ауд, оттуда уже что-то сообщили. – Первин помедлила – ее терзало чувство вины за то, что она позволила вдовам себя переубедить и не подняла тревогу после исчезновения Амины.

– Ты о чем думаешь? – Элис пристально посмотрела на подругу.

Элис может помочь ей разгадать загадку архитектурных чертежей, но не судьбы девочки. Первин, вздохнув, спросила:

– Ну, и что ты думаешь по поводу проекта бунгало?

– Если рассмотреть стены и окна, на первый взгляд кажется, что между мужской и женской половинами дома нет никаких связующих проходов – но они, понятное дело, должны быть. Иначе как муж будет приходить к женам по ночам?

Первин рассказала про медную дверь-джали между двумя половинами.

– У мистера Фарида наверняка был ключ. Где-то он лежит.

Элис задумалась, а потом спросила:

– В какой комнате спал Мукри?

Первин в свое время долго наблюдала за младшим инспектором Сингхом, поэтому хорошо запомнила расположение коридора и комнаты, в которой, по всей видимости, ночевал мистер Мукри. Она указала ее на чертеже.

– Насколько я вижу, в этой части бунгало есть еще пять спален, но он почему-то выбрал эту.

– Видимо, считал себя хозяином и повелителем. – Элис снова вгляделась в чертеж. – Такое ощущение, что одна из стен главной спальни толще остальных стен. Видишь?

Первин вытянула шею.

– Может, стена и не сплошная. Допустим, там кладовка.

– Странно, что такая конструктивная особенность есть только в одной части дома. Все остальное совершенно симметрично.

Первин попыталась представить себе главную спальню. Вот она входит, оглядывается. Кладет ладонь на ручку двери в ванную, после этого Сингх ее останавливает. Она посмотрела на чертеж и увидела на нем ванную и еще одну дверь, левее.

– Не может это быть кладовкой, – сказала Элис, проследив направление ее взгляда. – Если только это не единственная кладовка во всем бунгало.

– Индийцы держат одежду и другой скарб в альмирах, – заметила Первин. – И в любом бунгало обязательно есть кладовки.

– Но эти кладовки четко помечены как просто маленькие комнатки. – Элис водила пальцем по чертежу. – Вот, посмотри на комнаты жен в зенане: в каждой есть дверь, которая ведет к той же толстой внешней стене. И на внешней стене есть окна…

– А если там проход? – оборвала подругу Первин. – Я ведь помню, что в домах вдов окна есть только в западной стене.

Элис уставилась на нее.

– Думаю, ты права. Я и сама видела эти окошки, когда смотрела на бунгало из своей спальни.

Первин обуяло сильнейшее волнение.

– Через такой проход муж может попасть во все спальни зенаны, и ему нет нужды ходить по главному коридору, где его все увидят. Тем самым соблюдаются приличия.

– Ну, а обратное? – Элис прочертила пальцем путь в противоположную сторону. – Жены могут беспрепятственно попадать на вторую половину. Проходишь туда, проводишь ночь с мужем – ну, а позднее с мистером Мукри, – и никто ничего не узнает.

– Вряд ли кто-то из вдов согласился бы добровольно пойти к мистеру Мукри, – содрогнувшись, заметила Первин. И тут же представила, что любая из женщин могла воспользоваться проходом для другого – для совершения убийства.

30. Вторая попытка

Бомбей, февраль 1921 года

На следующее утро Первин проснулась в половине седьмого и от возбуждения не могла заснуть снова.

Выбираясь из кровати, она почувствовала, что бедро слегка побаливает; открыла дверь на балкон. Черная вуаль медленно опадала, открывая небо. В воздухе появилось что-то новое: он был едва ли не наэлектризованным.

Первин посмотрела на изменившееся небо и попыталась вспомнить все мельчайшие обрывки сведений, которые слышала или читала. Разгадка смерти Мукри лежала в одном-двух фрагментах этой мозаики – и, возможно, там же таилась разгадка исчезновения Амины.

Но хотя они с Элис два с лишним часа просидели над чертежами, ничего нового узнать не удалось – для этого нужно было попасть в бунгало. А это представлялось невозможным, потому что мать Элис ждала ее на карточную партию, а Первин дала отцу слово не выходить из дома.

Лилиан попискивала в клетке, явно чувствуя, что Первин рядом.

– Ступай полетай в саду. Там полно еды – смотри, все остальные птицы заняты делом, – укорила ее Первин.

Но Лилиан никуда не полетела: она хлопала крыльями, приподнималась над жердочкой, опускалась обратно. Повторяла это раз за разом, будто дразнила Первин.

Попугаиха хотела, чтобы завтрак ей принесли на блюдечке, потому что так и не научилась ловить жуков и отыскивать фрукты.

Первин раньше считала, что вдовы Фарида столь же беспомощны, но теперь она в этом сомневалась. Их наверняка возмутило появление управляющего в их мире. Самый серьезный повод его ненавидеть был у Разии: он грозился выдать замуж ее дочь. А Сакина могла ополчиться на Мукри, потому что ей не нравилось, как он угрожает Разие, да и за будущее благополучие своих дочерей она тоже опасалась. Мумтаз же нужно было от него избавиться, чтобы он ни в коем случае не объявил, что это он отец ее ребенка.

При этом Первин напрочь не понимала, как женщины могли быть причастны к похищению Амины. Они прекрасно знали устройство своего дома и всех его потайных ходов, но совсем не ориентировались в огромном Бомбее.

Она долго ломала голову, а потом ей очень захотелось поговорить с отцом – вечером она уснула еще до того, как он вернулся домой. Раз уж она разбудила Лилиан, можно разбудить и отца.

Накинув шаль поверх ночной сорочки, Первин дошла по коридору до спальни родителей. Дверь была приоткрыта, она увидела, что отец уже оделся и стоит перед альмирой с зеркалом, завязывая галстук.

– Доброе утро! – поздоровался он, потянув за концы своей «бабочки». – Рано ты проснулась.

– Ты тоже. Когда ты вчера домой вернулся?

– Ну, ты уже уснула, и мы с мамой решили, что тебе нужно отдохнуть. Пойдем-ка вниз и поговорим за завтраком.

Солнце вливалось в столовую через выходящие на восток окна, лучи расчертили стол из красного дерева. Первин села, Джон принес кофе и поджаренные булочки бун-маска[82]. Все было очень скромно в сравнении с тем завтраком, который он подаст остальным в половине десятого, но в такой час – именно то, что надо.

– Чем ты вчера занимался? – Первин, зевнув, потянулась к чашке кофе.

– Съездил на Си-Вью-роуд, – без запинки ответил отец. – Хотел уточнить, все ли хорошо у Мумтаз-бегум, которую Гюльназ накануне не видела.

– А что Амина? – спросила Первин. – Тебе позволили подойти к джали и поговорить с Разией-бегум?

– Конечно, – ответил отец с ноткой досады. Он не привык, чтобы дочь судила его поступки. – Как раз пришел младший инспектор Сингх, я предложил через девочку-служанку попросить всех женщин подойти к джали на третьем этаже с их стороны и поговорить с нами. Сингх сказал, что вряд ли из этого что получится, но, узнав, что я – твой отец, они согласились.

Первин слишком сильно волновалась, чтобы порадоваться этой своей победе.

– Ты упомянул при младшем инспекторе про исчезновение Амины? Вдовы не хотят, чтобы полиция начинала расследование.

– Я ничего не спрашивал, хотя мне все отчетливее кажется, что скрывать это неразумно. Если ребенок пострадал от кого-то из членов семьи, я не хочу, чтобы меня обвинили в пособничестве и попустительстве.

Первин поперхнулась кофе. Пока откашливалась, сообразила, что нарушила закон, хотя сама думала, что поступает правильно. Кто же мог знать заранее? Ну и, допустим, никто ее ни в чем не обвинит – но как жить дальше, если Амина умрет?

Джамшеджи с укором посмотрел на дочь, потом намазал булочку маслом.

– Кстати, Мумтаз не пришла на разговор к джали с двумя другими. Разия-бегум сказала, что она плохо себя чувствует, – я припомнил, что ты говорила мне про ее беременность, и попросил Сингха ее не тревожить.

Первин опять взволновалась, не сказал ли отец лишнего.

– Я очень надеюсь, что ты ни словом не упомянул про ее беременность…

– Разумеется! – отрезал Джамшеджи. – Сингх, впрочем, выразил озабоченность и сказал, что, если она не в состоянии подойти к перегородке, ее необходимо показать врачу. Разия-бегум ответила, что вызовет врача, хотя и не обещает, что Мумтаз-бегум согласится его к себе допустить.

– И как тебе было разговаривать с ними через джали? Ты различал их голоса?

– Разумеется. У Разии-бегум голос ниже и не такой мелодичный, как у Сакины-бегум.

– Что еще ты узнал по ходу разговора?

– Сингх спросил у вдов, не звонили ли они тебе в Мистри-хаус. Разия-бегум сказала, что не звонила – собственно, у нее больше нет твоей визитной карточки.

– Раз она ее искала, значит, подумывала позвонить.

– Сакина-бегум отрицает, что звонила тебе. Они с Разией обе заявили, что Мумтаз весь вечер была у себя и никуда не звонила. После этого я спросил, опасаются ли они за свою безопасность; обе ответили, что хотели бы, чтобы дурван Мохсен и дальше охранял дом.

– Но отпустят ли его из полиции? – спросила Первин.

– Когда я приехал, он был на свободе и даже на своем посту.

То есть в полиции все-таки приняли в расчет сведения о Мохсене, которые им сообщила Первин. Он рядом с детьми, ворота под охраной. Первин не без гордости подумала о своей роли в этих событиях.

– Ты, возможно, помнишь, что на текстильной фабрике Фарида мне сообщили домашний адрес миссис Мукри, – продолжил Джамшеджи, упершись взглядом в вазочку с ломтиками папайи. – Прежде чем сесть в поезд до Пуны, я заглянул в твой портфель и выяснил адрес родных Сакины-бегум. Надеялся, что за день успею навестить оба семейства. И только когда я расположился в поезде и начал просматривать бумаги, до меня дошло, что местожительство миссис Мукри и отца Сакины-бегум совпадает. То есть приносить соболезнования и расследовать обстоятельства мне придется по одному и тому же адресу.

– Ничего себе! Получается, что Файсал и Сакина-бегум – брат и сестра? – изумилась Первин.

Джамшеджи обмакнул краешек брун-маски в кофе и принялся неспешно ее жевать.

– Нет. Братом с сестрой являются их родители, то есть получается, что Файсал Мукри и Сакина Шивна – двоюродные. Дом принадлежит деду и бабке Сакины, но, когда в 1910 году миссис Мукри овдовела, она перебралась туда же вместе со своими детьми, среди которых был и двенадцатилетний Файсал.

Первин отметила, что отец ее употребил имя Сакины без титула – в частных разговорах он вообще чурался формальностей. Похоже, первый фрагмент загадочной мозаики наконец-то сложился. Именно по причине кровного родства Сакина безоговорочно доверяла мистеру Мукри – вне зависимости от того, как одиозно он вел себя с другими.

– И какие у них были отношения в детстве? – поинтересовалась Первин.

– Миссис Мукри ничего об этом не сказала, а поскольку она в трауре по сыну, я не мог на нее давить. Мистер Шивна, отец Сакины, поведал мне, что они были близки, прямо как брат с сестрой, и, когда Файсал уехал учиться, Сакина очень по нему скучала. Потом, уже перед самым уходом, я переговорил в саду с младшим братом Сакины Аднаном и узнал кое-что еще.

У Первин было множество неотложных вопросов, но она не хотела прерывать рассказ отца и потому промолчала.

– Аднан сказал, что, когда Файсал появился в доме, он стал там старшим из мальчиков и попытался истребовать себе все привилегии, которыми до того пользовался сам Аднан.

– Какого рода привилегии?

– Аднан говорил с улыбкой, но я-то понял: раз он так хорошо помнит все подробности, значит, его это в свое время сильно раздражало, – произнес Джамшеджи спокойным тоном, к которому прибегал, когда читал вслух. – Аднан Шивна сказал, что после переезда его двоюродного брата Файсала к ним в дом ему реже доставались лучшие куски курятины и ягнятины, реже покупали новую одежду к каждому сезону. Теперь все эти привилегии доставались Файсалу, потому что он стал старшим. А еще Файсал очаровал Сакину, которая предпочитала его брату, причем настолько откровенно, что родственников начала тревожить их близость. Файсал официально покинул зенану через год после переезда в новый дом, но не поселился на другой половине дома и не стал посещать городскую школу – его отправили в медресе.

– В религиозный интернат! – ахнула Первин, вспомнив, какую именно школу собирался построить Файсал Мукри. Вот в чем корень его интереса к подобным местам.

– Когда Файсал уехал, Сакина была безутешна. Файсал возвращался в бунгало на каникулы, и ему позволяли входить в зенану, чтобы повидаться с матерью, – но он тут же оказывался рядом с Сакиной. Увидев, что их привязанность друг к другу все растет и может довести до беды, отец Сакины принял предложение одного состоятельного человека, который искал себе вторую жену. Это был мистер Фарид, он женился на Сакине в возрасте тридцати девяти лет; ей же тогда было пятнадцать.

Первин попыталась совместить в голове все эти даты.

– А когда Файсал Мукри поступил на службу к мистеру Фариду?

– Через три года после его женитьбы на Сакине.

– То есть Сакине-бегум было восемнадцать лет, она уже родила Насрин и Ширин. Файсалу Мукри исполнилось девятнадцать. – Первин задумалась. – Интересно, по ее ли просьбе муж нанял Файсала на работу. Такие просьбы – обычное дело.

– Скорее всего. Я тебе уже говорил, что старший счетовод на фабрике Фарида считал Мукри родственником мистера Фарида.

Первин вспомнила, как решительно Сакина поддерживала идею передать свои активы в вакф. Мукри, возможно, пообещал ей, что после этого оба они заживут в роскоши – и, скорее всего, без остальных. Мукри имел право выдать замуж других вдов: тогда бы в доме не осталось никого, кроме него и детей самой Сакины.

Если Разия об этом проведала, она, возможно, пришла к выводу, что Мукри – угроза существованию их дома. Испытывала ли она то же самое и в отношении Сакины – или по-прежнему терпимо относилась ко второй жене?

Первин видела единственный способ узнать правду о том, Разия ли убила Мукри: спросить самих женщин.

– Папа, я знаю, что ты за меня переживаешь. Я вчера тихо сидела дома и рано легла спать. Я полностью оправилась. Сегодня я бы хотела еще раз опросить обитателей дома Фарида.

Джамшеджи допил кофе, посмотрел на дочь.

– Я бы с радостью тебя сопроводил, но сегодня слушается дело мистера Редди. Так что тебе сегодня лучше поработать в конторе.

Первин сглотнула. После возвращения из Калькутты она дала себе слово никогда больше не перечить отцу. Он без единого слова принял ее обратно в дом, оплатил ей учебу в Англии, нанял ее на работу, хотя все другие фирмы ей отказали. Джамшеджи дал ей право на вторую попытку.

Но после этой второй попытки она стала поверенным, и долг повелевал ей действовать исключительно в интересах ее клиентки, Разии Фарид. Первин посмотрела отцу в глаза.

– То, что ты выяснил в Пуне, позволило нам расширить представления о деле, а вот твой разговор через джали ничего не дал для того, чтобы обеспечить безопасность вдов. Только я могу с глазу на глаз поговорить с Сакиной о ее отношениях с мистером Мукри, только я могу узнать у Разии и Мумтаз, знали ли они об их родстве.

– Это можно сделать в другой раз, когда у меня будет возможность тебя сопровождать. – Джамшеджи отложил салфетку – тонкий намек на то, что ему пора в суд. Первин явно теряла полученную фору.

– Еще одна причина, по которой я хочу съездить на Си-Вью-роуд, заключается в том, что мне нужно выяснить, существует ли скрытый проход между хозяйской спальней и комнатами жен. Тебе этим заниматься явно неуместно.

Джамшеджи озабоченно сдвинул седые брови.

– Какой еще скрытый проход?

Первин решила говорить без обиняков, представив свои вчерашние действия как нечто само собой разумеющееся.

– Помнишь, я запросила чертежи дома? Я попросила Элис взглянуть на план. Она заметила некоторые несоответствия и выдвинула предположение о существовании скрытого прохода – хотя, может, все дело в том, что там просто очень толстая стена.

– Я не считаю, что показывать чертежи мисс Хобсон-Джонс было уместно. – В голосе Джамшеджи звучало явное неодобрение.

– Я взяла ее на работу на временных основаниях. – Увидев изумление на лице отца, Первин пояснила: – Заплатила ей соверен и получила расписку. Я знала, что математические познания Элис будут нам полезны.

– Ее отец – советник губернатора! – кипятился Джамшеджи. – Ты не подумала о том, что она может обо всем ему рассказать и у нас будет множество неприятностей?

– Элис дала мне понять, что ничего не раскроет, а поскольку она теперь наш сотрудник, ее не могут заставить давать показания в суде.

Джамшеджи выдержал долгую паузу.

– Если полицейские все еще в доме, можешь туда съездить. Но только не одна.

Первин выдохнула от облегчения – не только потому, что отец дал свое согласие на поездку, но и потому, что он фактически разрешил ей позвать на помощь Элис.

– Большое тебе спасибо, папа, за разрешение. Мне нужно знать что-то еще?

– Получены результаты вскрытия. Младший инспектор Сингх сообщил мне, что причиной смерти мистера Мукри стал перерезанный позвоночник.

– Ранение в шею со спины, – произнесла Первин, и при воспоминании об этом ее на миг замутило. – Видимо, поэтому и было столько крови, поэтому нож для вскрытия писем и остался на месте.

– Коронер не утверждает, что именно нож для вскрытия писем стал орудием убийства. По его мнению, использовали инструмент типа стилета, однако на месте преступления его не оказалось.

Первин обдумала слова отца.

– То есть нож для вскрытия писем воткнули в тело задним числом?

– Про это ничего не сказано, но, по всей видимости, так оно и было. – Джамшеджи со стуком поставил чашку на стол. – Судя по всему, кто-то – не сам убийца – пришел на место уже после и вставил в рану этот самый нож.

– И тем самым навлек подозрения на Разию-бегум или Амину. – Первин было не усидеть на месте, она встала и подошла к окну. – Мне кажется, нам необходимо разобраться в отношениях между Сакиной-бегум и Файсалом Мукри.

– Пожалуйста, соблюдай крайнюю осторожность при разговоре с ней и с другими женами, – попросил Джамшеджи. – Собери сведения и сразу уходи.

У дверей дома Первин крепко обняла отца. Он дал ей позволение продолжить работу над делом. Ей трудно было передать, какая это для нее радость, даже в такой тяжелый момент.

Джамшеджи произнес сурово:

– Картинное прощание – а я всего-то отправляюсь в суд.

– А я всего-то желаю тебе удачи. Ты защищаешь мистера Редди и его лавку сладостей, одно из моих любимых мест на земле.

Это вызвало у отца улыбку.

– Если мы выиграем, вряд ли он мне много заплатит, но большая миска бурелу[83] мне достанется точно.

– Вот вечером и полакомимся, празднуя победу, – пообещала Первин в надежде, что праздновать будет не только отец, но и она.

31. В подвешенном состоянии

Бомбей, февраль 1921 года

– Резиденция Хобсон-Джонсов! – бодро возгласила Элис после второго гудка.

– Это Первин. Согласна сегодня поработать?

– Еще бы. Я все утро глазела на телефон в надежде, что ты позвонишь.

Первин даже не удивилась тому, что прилив энергии, разбудивший ее утром, достиг и Малабарского холма.

– Ты просто не представляешь, что я узнала от отца за последние полчаса. Все фрагменты постепенно встают на свои места…

– Да, давай обязательно сложим головоломку, которую начали собирать вчера у тебя дома. Там тысяча фрагментов, да? – Голос подруги звучал преувеличенно бодро, и Первин поняла, что телефонная линия советника наверняка прослушивается.

– Я хотела показать тебе Висячие сады. А если станет слишком жарко, вернемся сюда и закончим с головоломкой.

– Я заеду за тобой в «Кроссли». Нет, ничего в этом нет неудобного. У мамы какие-то общие дела с леди Ллойд, и она явно не против покатать приятельницу в «Серебристом призраке».

Элис приехала сразу после девяти, в элегантном синем автомобиле. Пока Первин садилась, несколько соседских мальчишек помахали рослой светловолосой гостье. Первин забежала к Камелии и сказала, что хочет до полуденной жары показать Элис Висячие сады.

– Отличная мысль. Только как бы она не обгорела. Возьмите парасоль, – посоветовала Камелия.

Первин не хотела говорить матери, что поедет в бунгало на Малабарском холме: хотя Джамшеджи и дал согласие, мама будет сильно волноваться.

Поскольку шофер Хобсон-Джонсов Сирджит прекрасно знал английский, Первин решила ничего в машине не обсуждать. Попросила остановиться возле Висячих садов. Там две подруги убрели подальше от многочисленных мемсагиб, которые болтали между собой, пока айи возили в колясках их младенцев. Девушки шагали по дорожкам, обсаженным розами и фигурно подстриженными деревьями. В дальнем конце парка стояла каменная стена, за которой начинался крутой обрыв. Оказавшись здесь, Первин рассказала подруге о близких отношениях между Сакиной и Файсалом Мукри. А заодно и о своем желании осмотреть тайный проход.

Глаза Элис возбужденно блеснули.

– А как нам это осуществить? Думаешь, они сами нас туда пустят?

Первин покачала головой.

– Ты проведешь отвлекающий маневр. Допустим, постучишь в зенану и представишься английской гувернанткой. Даже если тебе откажут, постарайся затянуть разговор: они люди воспитанные и не рискнут услать прочь англичанку.

– А где будешь ты? – спросила Элис, когда они повернули назад к машине.

– Я зайду с другой половины дома и проникну в проход из комнаты мистера Фарида. Или, скажем так, из логова Мукри, – добавила она, поморщившись.

– Но ведь там полиция! – напомнила Элис, выходя из ворот сада на улицу.

– Не уверена. Мохсен вернулся на свой пост. В любом случае, даже если полиция на месте, им мы скажем, что ты пришла с визитом, а они решат, что тебя послала твоя мама. А насчет меня – они уже в курсе, что я семейный поверенный и имею все основания находиться в доме.

У ограды бунгало молодой человек с блокнотом препирался с констеблем, охранявшим ворота. Первин догадалась, что молодой человек – репортер. Пытаясь не встречаться с ним глазами, она заговорила через окно машины с дежурным.

– Вы из малабарского участка? – вежливо спросила Первин на маратхи. – Спасибо, что вы здесь. Я мисс Мистри, семейный поверенный. Привела детям гувернантку.

– Вы были у нас в участке, – вспомнил констебль, кивая. – Инспектор и младший инспектор приедут попозже.

– Рада это слышать. И еще раз вас благодарю, – сказала Первин.

– Кто вы такая? Что здесь происходит? – выкрикнул репортер, когда констебль запустил автомобиль на территорию.

– Считай, нам обеим повезло, – пробормотала Элис, когда они вышли из машины. – Есть какие новые соображения по поводу нашего плана?

Первин посмотрела на Сирджита – тому приказали ждать у въездной арки, неподалеку от входа в зенану. Он уже развернул газету и приготовился к долгому простою.

– Давай действовать как решили: разделяй и властвуй. Ты постучишь в двери зенаны и предложишь дать девочкам бесплатный урок английского. Жаль, что Амины нет на месте, она бы сразу ухватилась за возможность с тобой поговорить. Я проверю, на месте ли Мохсен, а потом отправлюсь искать проход.

– План дома у тебя с собой? – уточнила Элис.

– Да, в сумке, но расположение комнат я более или менее заучила.

– Тогда отдашь его мне, я положу в сумочку? Я‑то совсем не знаю, как устроено это бунгало.

Первин передала бумаги Элис.

– Встретимся в машине, когда обе закончим.

Когда они расстались, Первин первым делом зашла в домик в саду. Мохсен лежал на койке. На нем были только жилет и пижамные штаны, он крепко спал. Рядом с койкой сидел Зейд и с обожанием смотрел на отца.

Когда Первин подошла, Зейд вскочил, подбежал и обнял ее.

– Вы его спасли! Спасибо вам, мемсагиб!

Первин, улыбнувшись, поправила:

– Выпустили его полицейские, а не я. Но я очень за вас рада.

Их разговоры разбудили Мохсена. Он поднял накрытую одеялом голову, заворчал, веля детям не шуметь. Потом обернулся, увидел Первин. Вместо ожидаемой улыбки на лице его отразилось изумление.

– Вы!

– Доброе утро, Мохсен, – любезно поздоровалась Первин. – Вас давно отпустили?

– Через несколько часов после телефонного звонка Сакине-бегум, который они мне разрешили сделать. Она их во всем убедила.

Трудно было предположить, что она беседует с человеком, который ее похитил. Первин произнесла, тщательно подбирая слова:

– Как обстановка в доме? Бегум хотят, чтобы вы здесь остались?

– Разумеется. – Он глянул на нее с легким вызовом. – Я ничего плохого не сделал. А отдыхаю потому, что у ворот полиция – они гоняют репортеров.

Полицейские, видимо, очень не хотели разглашать, что прежнего подозреваемого они выпустили, а нового так и не нашли.

Первин выразила надежду, что Мохсен скоро вернется на свой пост.

Чувствуя, что он следит за ней глазами, она зашагала ко входу на главную половину дома. Дверь была заперта, на стук никто не ответил. Это могло означать одно: все полицейские собрались рядом с зенаной. Придется Элис как-то с ними разбираться.

Первин прокралась вдоль стены и наконец увидела боковую дверь, которую запомнила по чертежам. Ею пользуются слуги, догадалась она, увидев рядом пару маленьких грубых сандалий. Дверь была не заперта. За коротким проходом оказалась просторная элегантная приемная, в которой она уже бывала раньше. Теперь, однако, Первин хорошо понимала, что ее могут услышать и увидеть сквозь ажурную мраморную стену. Не сводя глаз с перегородки-джали, Первин скинула сандалии, но ставить на стойку для обуви не стала, вместо этого запихала под стул.

Поднимаясь на цыпочках по лестнице, она по ходу дела придумывала, как станет оправдываться, если ее заметят Зейд или Фатима. Скажет, что идет в кабинет наверху, ей нужны документы, связанные с наследством. Детям не обязательно знать, что она ищет улики, связанные со смертью мистера Мукри, – пока она не убедится в справедливости своих подозрений.

А если то, что она сейчас думает, верно, детей ничего хорошего не ждет. Да, Джамшеджи сказал ей, что Мохсена выпустили, но она тогда не поняла, что случилось это еще за несколько часов до ее похищения. У всех вдов был адрес Мистри-хауса на визитных карточках, которые она им раздала. Они могли послать Мохсена с ней разобраться. Мохсен хорошо знает устройство порта. Разия как-то раз упомянула, что до того, как его взяли в дом, Мохсен работал в доках – грузил товар с текстильных фабрик. Наверняка это знала и Сакина.

Мохсен интересовался ювелирами. Возможно, не потому, что собрался что-то купить: Сакина могла пообещать ему часть денег от продажи своих драгоценностей. Первин ахнула про себя, подумав, какие немыслимые блага могли посулить привратнику, выполнявшему поручения по хозяйству.

Но как мог состояться такой разговор между женщиной, соблюдающей уединение, и мужчиной-слугой?

Сакина как-то раз упомянула, что по утрам ухаживает за цветами в саду.

Луч полуденного солнца пересек бывшую спальню Омара Фарида, в ней стало светлее.

Первин была уверена, что мистер Фарид держал ключ от запертой двери у себя в комнате.

Первым делом она осмотрела стол, но там оказались только деньги и документы. Открыла двустворчатую дверь альмиры из красного дерева. Осторожно принялась перебирать стопки мужских рубашек, пижамных штанов, пиджаков-шервани. Все они были из хлопка среднего качества – такие впору носить работнику, не владельцу. Среди прочего оказался один-единственный европейский костюм, из серой хлопчатобумажной ткани, с биркой рядового бомбейского портного. От костюма слегка пахло, как будто его убрали в шкаф, не выстирав.

Пыли на одежде не скопилось – значит, она принадлежала мистеру Мукри. Костюмы он, видимо, носил только на службу или по особым случаям. Другой костюм был на нем в момент смерти: он так был залит кровью, что цвета Первин не запомнила.

Зато сейчас она вспомнила другое. Слова Сакины, когда Первин в первый раз спросила у вдов, как они действовали, когда узнали, что за перегородкой-джали лежит истекающий кровью мужчина.

«То, что на мужчине европейский костюм, еще не значит, что это наш управляющий».

Первин уже давно перестала верить, что труп обнаружила Амина, – девочка ведь ничего об этом не сказала, когда Первин стала ее расспрашивать. Сакина же сказала, что не смотрела – при этом она откуда-то знала, во что мужчина одет.

Проницательный юрист заметил бы эту нестыковку, едва услышав слова Сакины. Но Первин тогда еще не справилась с собственным потрясением, и на нее давила возложенная на нее полицейскими обязанность собрать со всех сведения. Смысл сказанного дошел до нее только сейчас, когда она увидела в альмире второй костюм.

Первин напомнила себе о непосредственной задаче. Осмотрев содержимое альмиры, она в поисках ключа заглянула под нее. Пусто.

Она сообразила, что уже прошло целых десять минут. Нужно искать проворнее.

В ящике одной из прикроватных тумбочек лежал спичечный коробок. В другом – женская щетка для волос, две шпильки, небольшой флакончик с аттаром. Даже не открывая, Первин почувствовала запах сандалового масла – аромата, который используют супружеские пары.

Первин покрутила шпильки в руках, увидела длинный блестящий черный волос. Из трех жен самые красивые волосы были у Сакины – скорее всего, волос принадлежит ей. А вот шпилька натолкнула Первин на еще одну мысль. Она подошла к запертой двери, просунула шпильку в замочную скважину. Покрутила – и вот раздался щелчок.

Дверь раскрылась, скрипнув на пересохших петлях; за ней открылся узкий пыльный, выстланный мрамором проход. На полу коридора осталось множество следов, а сам он был шириной чуть больше полуметра. От приступа клаустрофобии Первин спасло лишь то, что под потолком тянулся целый ряд световых фонарей. Окна были закрыты, в проходе стояла страшная духота. А еще здесь витал смутный запах, который перенес Первин в ту страшную комнатушку в доме Содавалла.

Первин прошла по коридору до конца, слева появилась дверь – Первин знала, что она ведет в комнату Сакины. Однако следы, оставшиеся в пыли, здесь не обрывались, они уводили за поворот.

Значит, еще кто-то из жен причастен к убийству?

Первин оказалась во второй части изогнутого буквой Г коридора зенаны – здесь располагались покои Разии и Мумтаз. Вот только на двери в стене она больше не смотрела. В самом конце прохода на мраморном полу лежал какой-то темный сверток.

Первин бросилась туда, в нос ей ударил запах запекшейся крови, к горлу подкатила тошнота. Рядом со свертком она резко остановилась от ужаса. В черный шифон с бурыми пятнами засохшей крови было завернуто маленькое тельце.

Первин отодвинула шифон и увидела, что внутри лежит, скорчившись, девочка, лицо ее скрыто темными волосами. Это была Амина.

Первин почувствовала, что глаза застит слезами. Зря она медлила с тем, чтобы сообщить в полицию об исчезновении дочери Разии. При участии полиции она смогла бы провести обыск сразу после того, как стало известно, что Амина пропала.

Первин опустила дрожащую руку Амине на лоб. Он был теплым, но, возможно, только из-за жары в проходе. Однако, когда она откинула волосы с лица девочки, ноздри слегка дрогнули, будто при вдохе. Губы пересохли и растрескались.

Первин проворно просунула руку под шифон, нащупала запястье Амины. Обхватив его, почувствовала биение пульса. Амина жива, но без сознания – из-за перегрева? Или под действием наркотиков?

Девочку надо было переместить в безопасное место. Три дня обезвоживания – это не шутки. Сестра Сайруса, Азара, которую бросили без помощи, тоже умерла, потому что не пила и не ела. Первин надеялась, что не опоздала.

Пытаясь поднять девочку на руки, Первин вдруг вспомнила, что из всех трех вдов черный шифон носила только одна.

И тут раздался резкий щелчок открывшейся двери. Объятая ужасом, Первин повернула голову. В проход шагнула Сакина.

32. Вдовьи горести

Бомбей, февраль 1921 года

Все прояснилось.

Сакина стремительно приближалась к Первин, а той отступать было некуда.

– Почему вы здесь? – спросила Сакина.

– Меня заинтересовал этот проход. – Первин старалась не терять самообладания. Подумала про Элис, которая наверняка уже ждет ее в машине. Даже если Первин закричит, Элис не услышит. Слишком толстые стены. Она в отчаянии добавила: – Про него также известно полиции, равно как и о моем намерении его осмотреть.

Вторая ложь за день. Но если Камелия ей поверила, то Сакина только покачала головой.

– Сомневаюсь. У нас тут только один констебль, а он пялится на эту здоровенную уродливую англичанку, которая вдруг захотела стать нашей гувернанткой.

По издевательскому тону Сакины Первин поняла: та догадалась, что Первин и Элис – сообщницы. Теперь главное – перенести Амину в безопасное место, а с подозрениями Сакины можно разобраться потом. Не выпуская девочку, Первин сказала:

– Странно, что девочка выжила после трех дней в такой жаре и духоте. Поможете мне ее вынести отсюда?

– Она просто спит, – сказала Сакина едва ли не ласковым голосом. – Очень устала. Столько всего выпила…

– Что, как вы думаете, она пила? – Первин едва не спросила: «Ее отравили?» – но вовремя себя одернула. Она ничего не добьется, обвиняя Сакину, а ей многое нужно узнать. Не услышав ответа, Первин добавила: – Должна уточнить, что я не ваш адвокат. Мой официальный клиент – Разия-бегум.

– Понятно, что вы ей помогаете: ведь ей же всё достанется, – произнесла Сакина, впервые высказав вслух свою обиду. – А вот ее доченьке-сластене повезло меньше: она выпила фалуды с морфином.

– Морфин купил Мохсен?

– Нет. Он остался после болезни мужа. Я нашла его в комнате несколько недель назад. Тогда я думала им воспользоваться, чтобы разобраться с Мумтаз. Но на маленькое детское тельце сонный порошок действует гораздо сильнее.

Сакина только что сделала два важных признания, но Первин почему-то отреагировала без ужаса. Нужно было успокоить вдову, а для этого Сакина должна почувствовать, что ее понимают. Первин мягко произнесла:

– Амина внушала вам опасения.

– Девочка все время подглядывала и подслушивала. Я не знала, что она проведала про этот проход; возможно, ей про него рассказала мать. – Сакина плотно закрыла глаза и умолкла. Потом глаза раскрылись, она холодно глянула на Первин: – Нужно дождаться, когда она очнется. Как опять сможет пить, вы еще раз дадите ей лекарство, смешав его с водой. Вам она доверяет.

У Первин потемнело в глазах.

– Нет, так нельзя. Вы знали Амину со дня вашей свадьбы с ее отцом. А вашим дочерям она как сестра.

– Да, их ждет утрата. Как вот и я утратила любовь – дважды. – При этих словах тонкие черты Сакины будто бы заострились.

Первин поняла, что с этой точки удобно начать разговор. Но что можно сказать, а что нельзя, не вызвав взрыва? Она мягко произнесла:

– В детстве вы с Файсалом жили в одном доме. Были очень близки. Лучшие друзья.

Сакина посмотрела на нее долгим взглядом.

– Откуда вы это знаете?

– Ваши родные все объяснили моему отцу. Они не хотели выдавать вас замуж.

– Им казалось, что они знают лучше нас. – В голосе Сакины звучала тоска. – Но я любила Файсала, а он – меня.

Первин трудно было совместить в своих мыслях неприятного человека, с которым она встречалась, и вожделенного возлюбленного Сакины. Но мужчины часто меняются, Сайрус тому доказательство.

– Файсал собирался на вас жениться после окончания иддата?

– Да, так он говорил поначалу. – Сакина, прислонившаяся к стене на расстоянии в пару метров, измученными глазами посмотрела на Первин. – Но все изменилось после вашего визита – когда мы узнали, что в его власти, а что нет. Я стала задавать вопросы, он рассердился. Будто бы и забыл, что без меня никогда не сделал бы карьеры в Бомбее, никогда не жил бы в богатом доме.

– Да, когда Файсал только приехал в Бомбей, вы, видимо, много о нем рассказывали своему мужу. – Первин пыталась говорить одобрительно. – Ведь ваш муж почему-то назначил его на эту важную должность, управляющего имуществом.

– Да. Я предложила мужу взять Файсала счетоводом, – с печальной улыбкой пояснила Сакина. – Рассказала, что у того диплом, никаких вредных привычек, а в Пуне он ничего не добьется. Муж его пожалел, но счел за лучшее, если никто не будет знать, что мы двоюродные. Другие жены стали бы мне завидовать.

Тем не менее, когда Мукри перебрался в бунгало, у них возникли обоснованные подозрения. Первин негромко произнесла:

– Я видела бокалы возле его кровати. Вы уходили к нему на ночь по этому проходу?

– Я даровала ему все привилегии супруга. – Сакина прижалась затылком к стене. – И поначалу ощущала только одно – счастье, что мне вот так вот улыбнулась судьба. Но потом стало ясно, что Файсал изменился.

– Расскажите подробнее, – попросила Первин, поглаживая Амину по волосам. Ей хотелось схватить девочку и убежать – вот только проход был слишком узким, с Аминой на руках мимо Сакины не протиснешься. А еще она обратила внимание на то, что Сакина постоянно держит правую руку в складках сари – скорее всего, она вооружена.

Сакина заговорила торопливо, как будто давно уже мечтала облегчить душу:

– Когда мы были маленькими, он был таким смелым и забавным. А теперь постоянно сердился. Ему сложно было понять, на что в этом доме тратят такие большие деньги. Однако он мне пообещал, что после окончания иддата мы поженимся и будем жить очень хорошо.

– Тем более что в вашем распоряжении будут деньги из махров всех жен, – заметила Первин. – Вряд ли мистер Мукри собирался строить эту школу для мальчиков. Я не знаю одного: позволил ли бы он другим бегум и Амине остаться в доме после вашей свадьбы.

Первин показалось, что Амина шевельнулась под ее рукой.

– Нет. Он собирался найти им мужей, и Амине тоже. Но в последние несколько недель я поняла, что, возможно, выдать их замуж не удастся. – Пристально глядя на Первин, Сакина пояснила: – Мумтаз постоянно выглядела усталой, от нее пахло рвотой. Я знаю, что это означает. Похоже, Файсал заронил в нее свое семя.

Первин вспомнила, как Мумтаз боялась того, что Сакина узнает про ее беременность. Она боялась не зря.

– Откуда вам знать, что она носит ребенка Файсала?

– Если я не могла доверять его намерениям касательно меня, что уж говорить о намерениях касательно остальных? – Сакина закатила глаза. – Он ведь уже видел ее раньше в этом нечистом месте, где она играла на музыкальных инструментах.

– Неизвестно, его это ребенок или нет, – заметила Первин, никак не реагируя на отзыв Сакины о Фолкленд-роуд. – Если роды состоятся в августе, может, это ребенок вашего мужа.

– Я в это не верю. – Сакина дрожала. – Ее ребенку достанется часть наследства? Это несправедливо.

Первин тщательно продумала, как сформулировать свой ответ, чтобы Сакина сочла ее союзницей.

– Когда ребенок родится и мы его увидим, правда тут же всплывет. А пока гадать бессмысленно.

Сакина окинула глазами проход, по которому пришла Первин, будто вспоминая и свои собственные по нему прогулки.

– В первый месяц после кончины мужа я верила всему, что говорил Файсал. Но когда вы со мной всё обсудили, показали документы, рассказали про Разию, я поняла, что он не сможет воспользоваться деньгами, как планировал. – Красивое лицо Сакины исказила мучительная гримаса. – А мы бы остались беззащитными. Он заслуживал смерти за то, что отобрал у нас деньги.

Когда Первин помчалась на разливочную фабрику узнать, чем там занимается Сайрус, ее влекло туда черное облако гнева. Ее бы тогда никто не остановил.

– Сакина, я знаю, что такое боль измены. Вы ее ощущаете? Поэтому и убили?

Видимо, в ее слова все-таки прорвалась боль, потому что Сакина посмотрела на нее с легким удивлением во взгляде.

– Да. В тот день, после того как вы уехали, я твердо решила, что должна избавить нас всех от Файсала. Послала Мохсена за покупками, чтобы никого не было у ворот и создалось бы впечатление, что преступник пробрался в дом снаружи. А это у меня уже было. Семейная реликвия, которую я всегда держу под замком в своем сейфе. – Она наконец-то выпростала из складок правую руку, и Первин увидела длинный серебряный кинжал. Ручка у него была элегантная, отполированная; похоже, настоящая вещь эпохи Великих Моголов – такой место в музее.

Вспомнив, что этот красивый кинжал несколько дней назад резал человеческую плоть, Первин сглотнула.

– Если вы хотели представить дело так, будто Файсала убил кто-то посторонний, зачем вы воткнули ему в шею нож для вскрытия писем, принадлежащий Разие-бегум?

– Разия не имела права распоряжаться вакфом! – Каждое слово было точно колющий удар. – Я это сделала, чтобы она поняла: я могу в любой момент свалить вину на нее. Она понимает, что теперь я в семье главная.

Этот подход к отмщению раскрыл важную черту в характере Сакины. Ее переполняли чувства – не только боль от того, что ее предал друг детства, из которого вырос тиран, но и обида на двух других женщин, которые к ней относились как к средней сестре. Первин нужно было с толком использовать эти сведения.

– Никто же не знал, насколько вы умны. Я полагаю, Мумтаз-бегум и вовсе не подозревает о существовании этого прохода, потому что к ней ваш муж по нему не приходил. Он постоянно находился в ее комнате, не так ли?

– Мумтаз о проходе не знает. – Голос Сакины звучал презрительно. – А Разия, разумеется, да, но никому не скажет ни слова, ведь тогда ее обвинят в том, что она сама им пользовалась. Поскольку Файсал пытался отобрать у Разии ее драгоценный вакф, а потом еще и дочь, все решат, что это она его и убила.

– Понятно. То есть вы неожиданно пришли к нему в комнату через проход?

– Да, как и много раз до того. – Сакина вздохнула. – Я увидела его и стала плакать: мол, весь вакф в руках у Разии. Он обнял меня, не видя, что у меня в руке.

– Он сопротивлялся? – спросила Первин, вспомнив, как много было ран.

– Он кричал, пытался увернуться, но, израненный, уже ничего не мог поделать. Мне это не доставило радости, – добавила Сакина, грустно взглянув на Первин. – Умирая, он плакал, как будто не веря в то, что я с ним сделала. Я и сама не верила.

Первин знала, что вид окровавленного тела мистера Мукри останется у нее в памяти навсегда, как проклятие. Пытаясь, несмотря на это, сохранять невозмутимость, она произнесла:

– Но вы ни в чем не сознались.

– Конечно нет! Я должна была спасти нашу семью. Я сняла всю одежду, приняла ванну. Боялась приносить сари к себе в комнату, поэтому оставила его здесь, в проходе. Никто бы ничего не узнал, если бы не Амина.

При звуке своего имени Амина шевельнулась. Первин предупреждающе погладила девочку, будто говоря: не двигайся.

– Амина с вами обо всем поговорила?

– Нет. Я застала ее, когда она разглядывала мое испорченное сари. Я не могла сказать наверняка, догадалась она или нет, но предложила ей выпить вместе стакан фалуды у меня в комнате: там она может задавать мне любые вопросы – ей я все расскажу, потому что она умнее и храбрее всех остальных. Выпив полстакана, она потеряла сознание. Отнести ее обратно в проход не составило никакого труда.

– А потом вы забрали ее вещи, чтобы все подумали, что она убежала. – Первин продолжала говорить успокаивающим тоном. – А еще представили дело так, будто меня похитил обычный преступник. Это ведь по вашему указанию Мохсен меня схватил, да?

– В участке ему разрешили позвонить мне по телефону. – Голос Сакины звучал запальчиво. – Он сказал, что вы занимаетесь расследованием. Я велела ему от вас избавиться, он ответил, что у него в доках припрятан ключ от одного склада, где никто вас никогда не найдет.

– И сделал он это потому, что вы пообещали ему долю от продажи своих драгоценностей, – предположила Первин.

– Он вам об этом сказал? – Сакина явно запаниковала. – Мне придется его уволить.

После этих слов до Первин вроде бы долетел какой-то звук. Повернулась дверная ручка? Если в проход сейчас войдет Мохсен, им с Аминой конец.

Послышались шаги. Воспользовавшись тем, что Сакина отвернулась, чтобы заглянуть за угол, Первин вскочила с колен и бросилась на миниатюрную вдову. Она сбила ту с ног, Сакина начала вырываться. Под треск рвущегося шелка Первин удерживала Сакину – благо она была тяжелее хрупкой вдовы, – одновременно пытаясь определить, где кинжал.

– Вы все испортили! – взвизгнула Сакина. Первин впилась ногтями ей в правую руку, и нож наконец со звоном упал на пол.

Из-за угла стремительным шагом вышел младший инспектор Сингх, а за ним констебль; возглавляла шествие Элис. Увидев Первин, навалившуюся на Сакину, все остановились.

– Нож! – выкрикнула Первин. – Заберите его!

Элис вытащила из кармана смятый платок и через него подобрала кинжал, а младший инспектор с констеблем встали с двух сторон от Сакины. Первин едва протиснулась мимо них к Амине, которая попыталась сесть, но упала обратно.

– Я все еще сплю? – невнятно пробормотала Амина. – Мне снился очень плохой сон. Про Сакину-хала…

– Слава богу, все с ней в порядке. Сколько она здесь пролежала? – осведомилась Элис, не выпуская ножа.

– Сакина-бегум опоила Амину морфином в вечер смерти Мукри. Ребенок провел здесь без воды и пищи три с лишним дня! – Первин с благодарностью посмотрела на подругу. – Как я рада, что это была ты.

– Я знала, что ты собираешься обследовать проход, и, когда Сакина-бегум ушла и не вернулась, мне стало не по себе. Я спросила у Разии-бегум, знает ли она о существовании прохода. Она сказала «нет», но, когда я показала ей чертеж, она признала, что что-то такое слышала. А потом добавила: если я туда собираюсь, то лучше вместе с полицейскими.

– Я вам очень признательна, – обратилась Первин к младшему инспектору Сингху. – А еще хочу заявить, что являюсь официальным представителем Разии-бегум, но не Сакины-бегум.

Инспектор перевел взгляд с Сакины на нее.

– То есть вы готовы отвечать на мои вопросы?

– Мне приятнее говорить с вами, чем с инспектором Воганом, – отрывисто произнесла Первин. – Но можем мы отложить этот разговор? Амину нужно передать матери, а потом вызвать врача. Я не знаю, как морфин мог повлиять…

– Попрошу вас убрать руки за спину, Сакина-бегум, – произнес младший инспектор на официальном хинди. Он пытался не смотреть в залитое слезами лицо Сакины – казалось, его глубоко смущает необходимость ее арестовывать. Первин подумала: вряд ли ему доводилось хоть раз арестовывать женщину, а уж тем более пурдунашин.

– Я уважаемая женщина, не смейте ко мне прикасаться, – потребовала Сакина, когда констебль неловко нацепил наручники ей на запястья.

– Джентльмены, одну минутку. – Первин мягко приподняла край сари Сакины, прикрыв ей лицо. Такой простой жест, но он позволил Сакине сохранить достоинство.

– Спасибо, – прошептала Сакина. – Скажите им, что я готова идти в их тюрьму. Только пусть больше ко мне не прикасаются.

33. Закат жизни

Бомбей, март 1921 года

– Полагаю, мне следует перед вами извиниться.

Погрузившись в глубины бархатного кресла, Первин разглядывала мужчину, сидевшего за отполированным до блеска письменным столом из красного дерева. После той истории прошла неделя, и Первин приготовилась к худшему – в особенности памятуя, что Элис присутствовала при задержании Сакины.

– Но за что, сэр Дэвид? Я видела от вас одну лишь доброту.

– Я имею в виду все те усилия, которые вы приложили к работе с этими женщинами. Вряд ли полиции удалось бы собрать все необходимые доказательства и получить признание, а вы всё это сделали, пусть и неофициально.

Первин будто заледенела.

– Я вовсе не собиралась помогать полиции. Моя задача состояла в том, чтобы обеспечить безопасность семьи. А для этого необходимо было пристально вглядеться во всех трех вдов, равно как и в остальных домочадцев.

Сэр Дэвид кивнул.

– Это я понимаю. Как дела у девочки?

– Врач сказал, что ей нужно еще несколько дней полежать в клинике Кама, но сама она уже весело болтает. Мать навещает ее каждый день; кроме того, Элис, как вы, полагаю, знаете, обучает Амину геометрии, а Разию-бегум – основам счетоводства.

– Кстати, раз уж вы упомянули мою дочь: она мне сообщила, что заняла должность внештатного консультанта в вашей юридической фирме. Я хотел бы знать подробности.

Вот, оказывается, зачем ее сюда призвали.

– Мы с отцом чрезвычайно высокого мнения об Элис. Я знаю, что помогать в нашей работе – не лучшее поприще для математика с оксфордским образованием. Но проблема в том, что Элис пока не уверена, что вы одобрите ее желание стать преподавателем в одном из местных колледжей.

После долгой паузы сэр Дэвид произнес:

– Я не против; по крайней мере, тогда она останется в Индии.

– Тогда скажите ей об этом, – посоветовала Первин, думая, как много отцовская поддержка значит для Элис. – А пока она не найдет постоянного места, мы будем ей крайне признательны за содействие. Ее познания в математике полезны при расчете наследств и в иных делах.

– Для меня важно одно: чтобы она не ездила в Бомбей без сопровождения. А мать ее, что понятно, очень волнуется – ведь город этот полон опасностей.

– Разве леди Хобсон-Джонс не успокоилась после того, как были пойманы и взяты под стражу двое подозреваемых?

Сакина провела в женской камере только одну ночь. Потом ее выпустили на поруки и отправили в родительский дом в Пуне. Суд должен был состояться через несколько месяцев: ее обвиняли в убийстве Файсала Мукри и покушении на убийство Амины. Мохсену выдвинули обвинение за похищение Первин. Ему предстояло дожидаться суда за решеткой.

– Она не просто успокоилась – она приступила к созданию фонда помощи вдовам с маленькими детьми. Но какова, скажите, ситуация с двумя другими вдовами? Насколько я понял, дом пока пустует.

– Разия сейчас живет у нас, мы пытаемся всё устроить так, чтобы она могла провести последние недели иддата, не пересекаясь с моим отцом и братом, – рассказала Первин. – Мумтаз перевезли в родильное отделение, там над нею просто трясутся, и ей стало гораздо лучше. Вдовы подумывают о том, чтобы продать дом, но сделать это можно будет только после суда над Сакиной и рождения ребенка Мумтаз.

– Полагаю, вам не терпится узнать, мальчик это или девочка, – заметил сэр Дэвид.

Поглубже усевшись в чересчур пухлое кресло, Первин сказала:

– Ребенок в любом случае унаследует свою долю.

Сэр Дэвид откликнулся, глядя ей в лицо:

– Мусульманское право все построено на математических дробях, а в этом деле Элис – специалист. Правда ли, что имущественное право у парсов даже сложнее?

Первин усмехнулась.

– Хотя я считаю, что в парсийском праве есть достаточно спорные статьи, одна из лучших его составляющих – принятое с давних времен щедрое распределение наследства. Имущество покойного делят между таким количеством родни, что в результате многие члены нашей общины обретают финансовое благополучие.

Сэр Дэвид кривовато улыбнулся.

– Кроме того, вы, парсы, обеспечили процветание Бомбея: вы строили больницы и школы, то есть занимались тем, чем пренебрегали мои соотечественники.

Парвин могла долго рассуждать о том, что следовало бы сделать англичанам – например, даровать Индии самоуправление. Впрочем, у нее наверняка еще будет возможность побеседовать с сэром Дэвидом.

– У парсов такой девиз: добрые помыслы, добрые слова, добрые дела; однако они не являются нашей монополией.

– Всего вам самого лучшего, мисс Мистри, – произнес сэр Дэвид, протягивая ей руку. – Я, впрочем, убежден, что мы расстаемся ненадолго.

Через два дня Первин вместе с Гюльназ села в «Даймлер», вспоминая слова отца Элис про любовь парсов к филантропии. Сегодня ей предстояло посетить более чем достойное учреждение, построенное парсами: общедоступную парсийскую больницу Б. Д. Пети.

Гюльназ просмотрела списки пациентов и убедилась в том, что в палате для неизлечимых больных лежит тридцатидвухлетний Сиямак Азман Патель. Гюльназ вызвалась поехать вместе с Первин, чтобы в случае чего помочь ей с формальностями.

Машина катила по улице, миновала девочку в драном сари, которая ковырялась в кучке мусора в поисках осколков стекла. При виде этой оборванной беспризорницы Первин подумала про Фатиму: жизнь могла сложиться так, что и та бы оказалась на улице. По счастью, вдовы оставили ее и Зейда при себе.

Первин уже успела съездить в банк мистера Фарида и, воспользовавшись своими полномочиями, до последней рупии выплатила махр, причитавшийся Разие и Мумтаз. Айя Тайба и повар опять получали жалованье, причем с ними расплатились и за те месяцы, которые они работали безвозмездно. Поскольку вдовы теперь не жили в доме, работы у Фатимы и Зейда стало меньше, и несколько дней в неделю по утрам они даже посещали местную школу.

– Я посмотрела значение имен пациента в толкователе персидских имен, – сообщила Гюльназ, оторвав Первин от теплых мыслей о детях Мохсена.

Первин повернулась к ней.

– И что?

– Сиямак означает «один на всем свете». Азман – «бесконечность». Загадочно, да?

Сайрус еще в Бандре сказал ей, что чувствует себя очень одиноко в своем мире. Первин не сомневалась: это еще одно послание.

Оказавшись в клинике, Гюльназ беспрепятственно прошла мимо регистратуры к палате для неизлечимых пациентов. Правда, старшая медсестра оказалась куда строптивее регистраторши. Она заявила, что к пациенту нельзя, он слишком слаб, чтобы принимать посетителей.

– Но он сам меня позвал. – Первин протянула медсестре письмо, которое предусмотрительно захватила с собой.

Глаза медсестры блеснули.

– А, тогда ладно. Я сама несколько дней назад отправила это письмо. Мы уж и надеяться перестали.

– Скажите, мистер Патель при смерти? – Первин вдруг испугалась, что не узнает всей правды.

– Время покажет. Он в состоянии говорить, хотя мысли у него порой путаются. – Увидев, что две молодые женщины смотрят на нее вопросительно, сестра покачала головой. – Я не имею права разглашать его диагноз, равно как и не могу допустить к нему никого, кроме поверенного, которого он вызвал: мисс Первин Мистри.

– Позвольте мне хотя бы постоять за дверью! – попросила Гюльназ. – Он может повести себя недопустимо!

Сестра глянула на Гюльназ как на сумасшедшую.

– Мистер Патель очень слаб. Он нуждается в ваших молитвах, а не в страхе.

Гюльназ села в коридоре, а Первин вслед за медсестрой прошла в палату, пропитанную запахом дезинфекции. В палате стояли две койки. На одной лежал мальчик-подросток, на другой – человек с изуродованным лицом, весь в красных пятнах и сыпи.

– Это мистер Патель, – тихо сказала медсестра Первин. А потом добавила погромче: – Мистер Патель, пришла адвокат, которую вы вызывали.

Этот незнакомец не имел никакого сходства с мужчиной, которого она когда-то любила. Первин упрекнула себя за мысль, что автор письма так или иначе связан с тем, что мистер Гхош и ее отец выяснили про Сайруса. Тем не менее она пришла – и он, видимо, ждет, что она поможет ему составить завещание.

Медсестра задернула занавеску между двумя кроватями, отгородила человека в красных пятнах и Первин от мальчика.

– Мисс Мистри здесь, – громко произнесла она.

Веки больного дрогнули, потом поднялись. Первин беззвучно ахнула, увидев карие глаза, точно такие же, как у Сайруса.

– Моя жена, – выговорил он хрипло. – Первин.

Первин чувствовала, как кровь стучит у нее в ушах. У этого страдальца был голос Сайруса, вот только в лице не осталось ни следа былой красоты: вся кожа была испещрена рытвинами.

Первин бросила быстрый взгляд на глазевшую медсестру.

– Я юрист, и у меня встреча с клиентом, – произнесла она. – Она должна проходить с глазу на глаз.

На лице медсестры отразилось возмущение.

– Но мой пациент…

– Если вы ему понадобитесь, я вас позову.

Когда недовольная медсестра вышла, Первин спросила:

– Почему ты назвался другим именем?

– Чтобы ты не отказалась прийти, – прошелестел он.

Первин тихо произнесла:

– Я не могу составить тебе завещание. По факту я все еще член твоей семьи, это сочтут конфликтом интересов.

– Пусть так. – Он вздохнул. – Я рад снова тебя видеть. Мне очень хотелось посмотреть на тебя еще раз.

– А твои родители знают, насколько серьезно ты болен?

– Да. Отец велел мне прекратить работу. Они хотели, чтобы я лечился подальше от Калькутты, чтобы в общине ничего не узнали.

– У тебя оспа? – предположила Первин.

– У меня сифилис. Ты знаешь, что это такое?

– Да. – Самое страшное венерическое заболевание. Сглотнув, Первин спросила: – Он лечится?

– Поначалу мне впрыскивали малярийную кровь. Была лихорадка, но она не убила болезнь. Теперь мне дают лекарства с мышьяком.

Сайрус закашлялся. Первин заметила графин и стакан на тумбочке, налила ему воды.

Выпив немного, он вернул ей стакан и заговорил слегка окрепшим голосом:

– Врачи говорят, мышьяк способен помочь, но это не точно.

– Ты представь себе, что поправляешься; тогда у тебя прибавится сил. – Она удивилась тому, что пытается его подбодрить. Столько лет она видела в нем угрозу – а оказалось, что вред он нанес единственному человеку: самому себе.

– Может, лекарство и сработает, но какой в этом смысл? Я всю свою жизнь бегал за фальшивым золотом. У меня было единственное подлинное сокровище, ты, – но и его я не сберег.

Первин удивилась: он говорил столь же сентиментально, как и во времена ухаживания.

– Ты давно за мною следишь?

– В прошлом октябре двоюродный брат прислал мне статью из «Бомбей самахар», где говорилось о тебе. Совсем плохо мне стало только в этом году. Поэтому я и приехал сюда. Про завещание я написал только затем, чтобы ты пришла в больницу. Я хочу попросить тебя о помощи.

– Какой? – спросила она с опаской. Если он попросит ее вернуться и ухаживать за ним, она ответит отказом. Пусть это и эгоистично, но такое выше ее сил. Или, может, он думает, что Мистри должны забрать его к себе. Список обязательств жены перед умирающим мужем почти бесконечен…

– Помоги мне, – прохрипел он, прервав ее панические мысли. – Мне нужно дать дозу лекарства побольше – и я усну навсегда.

Простота этой просьбы вызвала у Первин облегчение.

– Я не могу давать тебе лекарства, я не знаю дозировки. Я позову сестру.

– Нет. Я хочу, чтобы ты дала мне всё лекарство, какое есть в склянке. Я умру, а ты освободишься.

Тут Первин поняла суть его просьбы, и у нее зашлось сердце.

– Ты хочешь, чтобы я отравила тебя мышьяком?

– Пожалуйста, – проговорил он срывающимся голосом. – Если бы я мог дотянуться до склянки, я бы сделал это сам.

Первоначальный шок сменялся подозрением. Он просит ее совершить действие, за которое она может сесть в тюрьму. За занавеской лежит молодой человек – возможно, он проснулся и всё слышал, тогда он станет свидетельствовать против нее.

Первин встала и посмотрела на Сайруса. Когда-то он был невыразимо прекрасен, и она любила его безоглядно. А теперь он пытался ее соблазнить, рассказывал о будущей свободе, которая может привести ее, убийцу, на виселицу.

– Ты не согласна? – прохрипел он.

– Нет, – ответила она, чувствуя, как дрожит голос. – Поговори об этом со своим врачом. Может, он изменит тебе дозу, чтобы ты не испытывал такого отчаяния. Путь к исцелению будет долгим. Но если ты станешь бороться за свою жизнь, то сможешь ее изменить.

– А если я умру? – спросил он плаксиво.

Пытаясь сохранять бесстрастность, Первин ответила:

– Согласно парсийскому праву, если ты умрешь, не оставив завещания, твое имущество будет распределено между членами семьи в установленных долях. По этой причине тебе, наверное, следует вызвать поверенного, написать завещание и исключить меня из числа наследников. Я ничего не хочу.

– Но, Первин, я перед тобой в неоплатном долгу.

Правда ли он так думает или это очередная ложь? Она никогда этого наверняка не узнает. При виде этого немощного создания трудно было испытывать гнев, который снедал ее последние четыре года.

– Мне жаль, что я не могу исполнить твою просьбу. Я стану молиться за тебя.

Первин вышла из палаты, зная, что уходит навсегда.

34. Коктейль в «Тадже»

Бомбей, сентябрь 1921 года

В погожий день под конец сезона дождей Первин отправилась в «Тадж-Махал-палас» на встречу с Разией и Мумтаз. Войдя со стороны сада, она оставила зонт на длинной стойке в вестибюле, а портфель взяла с собой. Он весил немного: внутри было лишь несколько листов бумаги и чеков.

Первин заказала столик в том же зале, в котором ее родные когда-то познакомились с Содавалла. Впрочем, она пообещала себе не думать о Сайрусе, которого уже не было в Бомбее.

Гюльназ выяснила, что через две недели после встречи с Первин Сайрус, вопреки воле врача, выписался из клиники и в сопровождении слуги уехал поездом в Калькутту. Первин полагала, что там он либо окончит свои дни, либо внезапно пойдет на поправку и выживет. Пуршоттам Гхош присматривал за ним и пообещал, если что, сообщить Джамшеджи о его смерти.

– Когда ты овдовеешь, у тебя начнется новая жизнь, – заметил Джамшеджи; в голосе его звучала надежда. – Сможешь еще раз выйти замуж. Кто знает? Может, ты мне подаришь внуков раньше, чем Растом.

Первин не присмотрела себе жениха, да и родителей не просила этим заниматься. Мечтала лишь о том, чтобы стать тетей, и уже говорила об этом Гюльназ.

Размышления Первин прервались, когда метрдотель отвел ее на другой конец зала к столику в углу, за которым уже сидели Мумтаз и Разия. На Мумтаз было очень изящное кремово-оранжевое шелковое сари с узором-пейсли, а Разия выглядела чрезвычайно элегантно в неброско-синем сари с серебряной вышивкой. Головы у обеих были покрыты, как и у Первин: признак женской скромности, общий для их культур.

Улыбнувшись вдовам, Первин извинилась за то, что заставила их ждать.

– Вы обе прекрасно выглядите. Я особенно рада тому, что вы смогли прийти, Мумтаз. Как малышка Айша?

– Плачет очень музыкально, хотя ей всего полтора месяца! Счастье, что айя Тайба туговата на ухо. Но надолго я задержаться не смогу – через пару часов она проснется и захочет моего молока. – Мумтаз с довольным видом хихикнула. – Знаете, а я совсем не расстраиваюсь, что родился не мальчик. Всё так хорошо устроилось.

Растом нашел Мумтаз квартиру в прекрасном новом здании на Непеан-Си-роуд. К ней часто заходила сестра Танвьер; при этом Мумтаз считала, что пока сестре переезжать к ним не стоит, поскольку айя Тайба живет с ней и прекрасно справляется со своими обязанностями. В той же квартире ночевали Фатима и Зейд, выполняя мелкие поручения после уроков в школе.

Дамы заказали блюдо дня – ягнятину с грибами, к нему рисовый пилаф и мороженое, – а после этого Первин раскрыла портфель. Каждой она передала документы, где описывалось распределение наследства, оставленного Фаридом. Разия молча читала английский документ, Мумтаз озадаченно взглянула на Первин.

– Вы не могли бы мне сказать, что здесь написано? – спросила она.

– Во-первых, что я заплатила все долги кредиторам, так что по этому поводу волноваться не о чем, – начала Первин. – Что касается вашей доли, вы с Разией получите по семь тысяч триста рупий каждая. Кроме того, каждая из вас имеет право на небольшой процент прибыли с текстильной фабрики Фарида, если дела там опять пойдут хорошо.

– Кстати, я не хочу забирать землю и фабрики в единоличное владение, – вставила Разия. – Хочу, чтобы они обеспечивали будущее всех детей.

– Понимаю вас, – кивнула Первин. – Но если вы хотите быть уверенной в благополучии своей дочери, землю следует записать на ваше имя – тогда фирма будет каждый год выплачивать вам деньги за аренду. Важно отделить стоимость земли и стоимость фабрики друг от друга. Если фабрика закроется, вы сможете продать землю, а деньги от продажи передать Амине.

Разия обдумала слова Первин, кивнула.

– Те же деньги можно использовать в помощь вакфу. Мне это представляется разумным. Вы составите соответствующие документы?

– Прямо завтра. – Первин снова посмотрела на Мумтаз. – Главный актив пока не реализован. Я имею в виду бунгало. Оно принадлежит в долях вам, Разие-бегум, а также Джум-Джуму и девочкам. Определенная доля причитается и Сакине-бегум.

Разия поморщилась.

– Думать противно, что придется делиться и с ней, и я считаю наказание всего лишь в год тюремного заключения неоправданно мягким. Я не скорблю о гибели Мукри, но никогда не прощу ей того, что она пыталась убить мою единственную дочь.

Первин помолчала, думая о том, как рухнул мир Сакины, – а с ним улетучился и ее здравый смысл. Теперь она, скорее всего, до конца жизни будет жить с родителями – если только они не найдут ей жениха, которого не испугает срок за убийство.

– А что вы слышали про Насрин, Ширин и Джум-Джума? – поинтересовалась Мумтаз. – Я не могу их забыть. Они мне как родные.

– Они здоровы, растут под присмотром бабки и деда, – ответила Первин.

– Если это разрешено, я бы съездила к ним вместе с Айшей. Хочу, чтобы она познакомилась со сводными сестрами, – сказала Мумтаз.

– Я думаю, они будут вам очень рады. – Первин уже дважды побывала в Ауде – хотела убедиться, что у девочек все неплохо. – Возвращаясь к вопросу о бунгало: как вы хотите с ним поступить?

– Мне кажется, стоит его продать, – высказалась Разия. – Мумтаз со мной согласна: с ним связано слишком много дурных воспоминаний, мы не хотим туда возвращаться.

– Да и зачем нам опять жить за джали? – добавила Мумтаз, содрогнувшись. – Я мечтаю всю оставшуюся жизнь смотреть в нормальные окна.

– Как вам известно, по нашим законам о наследстве большая часть недвижимого имущества принадлежит детям, – сказала Первин. – Дети – ваши и Сакины – совместно унаследовали более восьмидесяти процентов. Если вы хотите продать бунгало сейчас, а не ждать, когда дети вырастут и смогут принять самостоятельное решение, нужно получить так называемую привилегию.

– Что такое привилегия? – испуганно спросила Мумтаз.

– Это значит, что судья даст разрешение нарушить закон ради благого дела, – пояснила Первин. – Чтобы получить привилегию на незамедлительную продажу недвижимого имущества, нужна санкция родственника-мужчины. Я уже разговаривала с двоюродным братом вашего мужа, Мухаммадом, – он теперь руководит текстильной фабрикой. Судя по нашим беседам, из него получится надежный и чуткий распорядитель.

– А вы уверены, что он не отберет у нас деньги? – Мумтаз бросила на Первин настороженный взгляд. – Он ведь может поступить так же, как и мистер Мукри.

Разия ласково улыбнулась Мумтаз.

– Мы с ним встретимся, и зададим ему все эти вопросы, и только потом позволим Первин-биби действовать дальше. Кроме того, нужно, чтобы он зафиксировал все свои намерения в письме.

– Ничего себе! Из вас получился бы отличный юрист! – восхитилась Первин.

Мумтаз моргнула.

– Какая умная мысль! Разия, ты правда согласна сходить со мной на эту встречу?

– Разумеется. Кстати, отказаться от пурды оказалось совсем не так трудно, как я думала раньше, – заметила Разия, обводя взглядом оживленный зал – вид у нее при этом был очень уверенный. – Амине нравится приглашать меня к себе в школу и показывать разные городские достопримечательности. Никто нас пока не обижал. Полагаю, все знают, что я мать, и поэтому относятся ко мне с уважением.

– Как оно и должно быть, – заметила Первин.

– Мне было очень приятно жить в вашем доме, но я хотела бы снять квартиру в том же здании, что и Мумтаз, – сообщила Разия, легко накрыв ладонью ладонь другой вдовы.

– Мы будем считаться подругами, а дочери наши пусть растут как сестры, – добавила Мумтаз, и на лице ее наконец распустилась ласковая улыбка.

– Я убеждена, что желающих купить ваш дом будет немало, – сказала Первин, тут же вспомнив про связи Растома. – Вот только вы расстроитесь, если его снесут? Потому что теперь на Малабарском холме это обычное дело.

Разия серьезно глянула на Первин.

– Наверное, даже лучше, если этого дома не станет. Тогда и трагедия уйдет в прошлое.

– Я вообще не хочу видеть этот дом снова, – содрогнувшись, добавила Мумтаз.

Разия заговорила громче:

– Кстати, если я перееду в дом, где живет Мумтаз, не исключено, что через год меня ждет еще один переезд. Я недавно получила письмо с предложением руки и сердца.

– И вы оставили такой сюрприз на конец разговора? – смеясь, воскликнула Первин. – Рассказывайте!

– Это, разумеется, капитан Али, – созналась Разия.

После окончания иддата капитан Али попросил разрешения посетить Разию в доме у Мистри. Офицер индийской армии оказался настоящим джентльменом с благородной выправкой и добрым взглядом. Он крайне галантно вел себя со всеми и настоял на том, чтобы Первин и Джамшеджи остались в комнате, пока он беседует с Разией: они сидели на стульях на расстоянии ровно в полтора метра друг от друга.

Первин отметила, что у этих двоих – а они последние четыре года вели постоянную переписку и дважды разговаривали, находясь по разные стороны перегородки, – оказалось много общих тем для беседы. При следующем визите присутствовала Амина: она оправилась от потрясения и теперь ходила в ту же школу для девочек, в которой раньше училась Первин.

– Если амми выйдет за капитана Али, мы будем много путешествовать, – поведала Амина Первин. – Можем поехать в Нью-Дели или в Пешавар, в Бирму или Мандалай. Семьи военных все так живут. Приезжаешь в новый гарнизон, приспосабливаешься. Приходится учить разные языки и смотреть на разные страны!

– А ты не очень будешь скучать по Бомбею? – спросила Первин.

– Мы всегда можем вернуться. Вы представляете, можно осмотреть всю Индию, используя железнодорожные проездные билеты для членов семьи индийских военнослужащих. Я так надеюсь, что он сделает маме предложение!

Как оказалось – сделал.

– Как вы собираетесь поступить, Разия-бегум? – спросила Первин.

– Прежде чем принять решение, я бы хотела встретиться с ним еще несколько раз. – Разия вздохнула. – У меня нет нужды вступать в брак. Но это было бы неплохо. И, разумеется, у меня будет собственный дом, где я всегда смогу пожить, если захочу.

После оживленной трапезы Первин вручила дамам чеки на наследство; Мумтаз с Разией согласились доехать на машине Мистри до банка.

– Вам не обязательно с нами ехать. У нас есть банковские счета, и, если понадобится, я помогу Мумтаз, – заявила Разия, когда они стояли у входа в гостиницу, дожидаясь, пока подъедет на «Даймлере» Арман.

Первин хотела было возразить, а потом вдруг поняла: им очень важно быть самостоятельными. Нужно предоставить им такую возможность.

– Отличная мысль. Потом попросите Армана сразу же отвезти Мумтаз-бегум домой. А вы, Разия-бегум, может, приедете сюда и мы вместе вернемся к нам в Дадар? Я попрошу Армана подождать вас.

Проводив вдов, Первин обвела взглядом открытую Пальмовую гостиную отеля и море. Терраса с видом на океан была забита дамами – англичанками и индианками, которые наслаждались чаем и коктейлями. Первин показалось, что она узнала белокурые волосы, раздуваемые ветром.

Подошла поближе – оказалось, что это действительно Элис.

– Как великолепно, что ты здесь, дорогая! – Элис протянула руки и заключила Первин в объятия. – Для виски с содовой еще рановато, да? Я попыталась его заказать, а официант почему-то принес мне чай.

– Видимо, языковая проблема. – Первин помахала рукой молодому официанту, тот подошел принять заказ. – Джин с лаймом, пожалуйста, и виски с содовой. И орешков…

– В нашем отеле одиноким дамам не подают спиртное, – официальным тоном объявил официант.

– А мужчинам подают, да? – осведомилась Первин на хинди. – Объясните, пожалуйста, почему.

Официант нервно взмахивал руками.

– Дамам, которые пришли сюда выпить чаю, это может не понравиться.

– Наверное, опасность скорее в том, что любительницы чая могут к нам присоединиться. И будет у вас на руках толпа буйных громогласных тетушек! – с лукавой улыбкой добавила Элис.

Первин достала из сумочки визитную карточку, вручила официанту.

– Вы, может, этого не знали, но я практикующий поверенный. Не могли бы вы пригласить сюда метрдотеля?

Через две минуты на Первин уже хмуро смотрел напыщенный англо-индиец.

– Мисс Мистри, что тут за недоразумение? У нас свои правила.

Первин улыбнулась ему и сказала:

– Хочу вам задать несколько вопросов. Я слышала, что этот прекрасный отель был основан ради того, чтобы индийцы и иностранцы могли пользоваться в нем равным гостеприимством. Это так?

Он кивнул.

– Безусловно.

– То, что гости-мужчины могут употреблять алкоголь, а гости-женщины – нет, идет вразрез с понятием о равном гостеприимстве, не так ли?

– Ну, я… ну, даже не знаю, но… – Больше ему сказать было нечего.

Через пять минут перед Первин стоял ледяной бокал с джином и лаймом, а перед Элис – виски с содовой.

– За силу женщин! – предложила тост Элис.

– За силу женщин! – согласилась Первин, и они чокнулись.

Конец

Благодарности

Образ Первин Мистри был вдохновлен первыми женщинами-юристами Индии: Корнелией Сорабджи из Пуны – она стала первой студенткой юридического факультета в Оксфорде и первой сдала британский экзамен на звание юриста в 1892 году, и Митан Татой Лам из Бомбея, которая тоже училась на юридическом факультете Оксфорда и в 1923 году стала первой женщиной – членом бомбейской коллегии адвокатов. В мемуарах Корнелии «Зов Индии» и «Память об Индии» очень живо рассказано о том, каково было работать женщиной-поверенным в британской Индии и в независимых княжествах. Меня также впечатлила ее биография, написанная ее племянником Ричардом Сорабджи: «Открывая двери: неведомая история Корнелии Сорабджи». Митан Тата Лам поведала о годах учебы и работы в книге воспоминаний «Осенние листья». Митан сыграла ключевую роль в подготовке закона об избирательных правах индийских женщин, а также расширила право на развод в новой редакции парсийского закона о браке и разводе 1936 года.

Одним из самых важных источников стала для меня книга Митры Шарафи, историка юриспруденции и преподавателя Юридической школы Университета штата Висконсин: «Закон и идентичность в колониальной Южной Азии: правовая культура парсов, 1772–1947». Доктор Шарафи с поразительным великодушием отвечал на мои вопросы касательно сложной юридической коллизии, с которой разбиралась Первин. Кроме того, источником сведений об обычном праве и профессиональных обязанностях юриста для меня стал Роберт Рубинсон, преподаватель права в Юридической школе Балтиморского университета.

Я многим обязана своему отчиму Бхарату Пареху, который подталкивал меня к изучению сердца старого Бомбея. Бхарат познакомил меня со своими близкими родственниками Четаном, Соналом, Гопикой и Раджем Парехами – благодаря им мои исследовательские поездки превратились в чистое наслаждение. Я всегда была рада советам моей мамы Карин Парех, которая про всё в Бомбее знает, что, где и как. Я благодарю своего отца Субира Кумара Банерджи за поддержку и список полезной литературы, а также мою мачеху Манджу Парих за то, что она поделилась со мной своими богатыми познаниями в политологии и представила меня одному из самых видных индийских историков – Уше Таккару, директору Музея Мани Бхавана Ганди.

Уша Таккар познакомил меня со своей племянницей Нияти Шетией, выпускницей Государственного юридического колледжа (бывшей Государственной юридической школы) и специалисткой по Малабарскому холму. Уша и Нияти, давние жители этого уникального района, показали мне его дивные старые фрагменты и провели для меня познавательную экскурсию по Азиатскому обществу и коммерческому району Баллард.

Целый ряд специалистов по зороастризму великодушно делились со мной своими познаниями об этой изумительной культуре. Мехернааз Вадья, юрист и один из создателей сайта Parsikhabar.net, показал мне Верховный суд Бомбея, клуб «Рипон» и институт Кама. Мне очень помогли сведения, полученные от историка Симин Патель, – ее сайт Bombaywalla.org представляет собой подлинную сокровищницу сведений о культурном наследии Бомбея. Отец Симин, Джехангир Патель, издатель журнала «Парсиана» и редактор сайта Parsiana.com, помог мне советами и порекомендовал ряд книг по истории. Перзен Патель, шеф-повар, автор кулинарных книг и редактор кулинарного сайта Bawibride.com, утолял мой информационный голод касательно парсийской кухни и свадебных традиций, а кроме того, согласился прочитать рукопись. Вишенкой на торте стал разговор о традициях с матерью Перзена, Шерназ Петигарой.

Сценарист и режиссер Суни Тарапоревала известна своими фильмами, для меня же бесценным оказался результат ее иной деятельности – антология парсийского сленга и идиом «Parsi Bol 1&2», соавтором которой стал Мехер Марфатия. Не менее полезным оказалось для меня время, проведенное с Суни и ее мужем Фирдаусом.

Парсийским сленгом и обычаями со мной делился и Райо Нобль; я также очень признательна Лее Мехте, уроженке Бомбея, которая теперь живет и пишет в Вашингтоне, за оперативные ответы касательно фамилий.

Среди других бомбейцев, помогавших мне в сборе материала, – Ниша Дхаге, менеджер по связям с общественностью из отеля «Тадж-Махал-палас», достойнейшего заведения, в котором понимают, как важно сохранять старые меню и прочие приметы собственной истории. Хуссаина-Хатим Матчесвала, бывший преподаватель Мумбайского университета, провел для меня уникальную экскурсию по историческому Форту – ее организовало туристическое агентство «Мумбай мэджик».

За пределами Мумбая про южноазиатские мусульманские семейные традиции я узнала от Шабнам Махмуд. Автор детективных романов А. К. Ахмад познакомил меня со своими родителями, Насин и Амиром Ахмадами из Калькутты, которые одарили меня своим гостеприимством и рассказами о прошлом.

В разные годы и Хуссаина Матчесвала, и Мехернааз Вадья водили меня в пекарню «Яздани» – традиционную иранскую кондитерскую, которая находится в историческом здании, построенном в начале ХХ века. Из признательности к этому прекрасному заведению я дала почти то же самое название вымышленной пекарне на Брюс-стрит. Если хотите попробовать печенье и чай в настоящей «Яздани» – она находится на Кавасджи-Патель-роуд!

Другие кулинарные приключения и неожиданные встречи с городом ждали меня в обществе Авантики Акеркар, актрисы и писательницы, уроженки Бомбея. Раджендра Б. Аклекар, писатель и специалист по истории индийских железных дорог, помог мне с помощью своей книги «Следующая остановка – Индия» разобраться с железнодорожными перевозками. Кроме того, он любезно ответил на мои многочисленные вопросы касательно железнодорожных маршрутов и станций в Бомбее 1920-х годов.

Возникает резонный вопрос: как по ходу поездок за материалом я умудрилась познакомиться с таким количеством людей? Это стало возможным благодаря моему добросердечному и усердному водителю Намдеву Шинде и турагенту, который познакомил нас, Бхавин Топрани из «Тревелайт» в Мумбаи.

От души обнимаю своего неустанного агента Вики Биджур, которая поделилась моим замыслом новой серии, действие которой происходит в Индии 1920-х годов, с прекрасным редактором Джулиет Греймс и с остальными изумительными сотрудниками «Сохо пресс». Кроме того, я многим обязана Амбару Чаттерджи, моему редактору из «Пенгвин Рэндом-хаус Индия» за полезные замечания и неизменно доброжелательное отношение к моим историческим романам.

Крепко целую членов семьи Масси из Балтимора. Это мой муж Энтони Масси однажды сказал: «А чего бы тебе не написать детектив про юристов?» Тони терпит мои отлучки по работе и безропотно поддерживает огонь в семейном очаге. Мои дети Пия и Нил привыкли, пока росли, брать на себя всю полноту ответственности, потому что мама уезжала собирать материал. Да, я это заметила!

Если я забыла назвать кого-то из тех, кто мне помогал, приношу свои глубочайшие извинения: помните, что я от всей души признательна вам за вашу помощь в том, чтобы этот проект из мечты стал напечатанной книгой.

Примечания

1

Дхоти (хинди, бенгали и другие языки) – длинная объемная набедренная повязка (здесь и далее – прим. перев.).

2

Мемсагиб – почтительное обращение к женщине высокого социального статуса или к замужней европейской женщине в Индии.

3

Фета – традиционный головной убор зороастрийцев.

4

«Иншалла» (урду) – «Если того захочет Аллах».

5

Зороастриец – последователь монотеистического культа – зороастризма, возникшего раньше ислама и христианства; Заратустра – пророк в этой религии.

6

Парс – зороастриец, родившийся в Индии; «человек из Персии».

7

«Кем чо» (гуджарати) – «Привет!».

8

Дахитан – обжаренный парсийский десерт.

9

Дал (хинди и многие другие языки) – блюдо из чечевицы.

10

Ситар – струнный щипковый музыкальный инструмент, похожий на лютню.

11

Вина – старинный индийский музыкальный щипковый струнный инструмент, используемый для исполнения традиционной музыки; игра на вине требует большого искусства.

12

Курта (урду) – мужской костюм из длинной рубахи и брюк.

13

Шервани – длинный мужской двубортный кафтан на пуговицах.

14

Дхабба (хинди и многие другие языки) – придорожное кафе.

15

Мити-папди (гуджарати и другие языки) – слегка подслащенная жареная вафля из гороха.

16

Мава – десерт из пастообразного сгущенного молока.

17

Пулао – мясное или вегетарианское блюдо из риса, разновидность плова.

18

Гхошт – блюдо из мяса, которое долго тушится на медленном огне.

19

Джан (урду, парси-гуджарати) – «дорогой».

20

Бхая (хинди/марати и другие языки) – дружеское обращение к малознакомому человеку, который не выше вас статусом.

21

Айя – няня при ребенке или служанка при взрослой женщине.

22

Масала (хинди и другие языки) – смесь пряностей.

23

Анна (хинди и другие языки) – денежная единица, равная четырем пайсам или одной шестнадцатой рупии.

24

Тонга – наемный конный экипаж.

25

Бхел-пури – популярная уличная еда из риса и овощей с тамариндовым соусом.

26

Язата – ангел в зороастризме.

27

Судра – тонкая льняная нижняя рубашка, которую мужчины и женщины-парсы носят после обряда навджот.

28

Набоб или наваб – титул мусульманских аристократов; в расширительном смысле – уважительное обращение к почтенному мужчине.

29

Чаппали – традиционная индийская обувь, своего рода босоножки с закрытым носом.

30

Медресе (урду) – школа, где учат основам ислама.

31

Пури – булочка из пресного пшеничного теста, зажаренная во фритюре.

32

«Ванде Матарам» (хинди и другие языки) – «Да здравствует мать-Индия», клич борцов за свободу Индии, а также название знаменитого стихотворения.

33

Лунги (хинди и другие языки) – короткая набедренная повязка.

34

Шальвар-камиз (урду) – женская рубаха и шаровары, традиционная одежда мусульманок.

35

Михраб – украшенная ниша в мусульманском доме или мечети, используемая для молитв.

36

Хала (хинди, гуджарати, урду) – тетя.

37

Биби (урду) – почтительное обращение к незамужней женщине.

38

Абба (урду, арабский) – отец.

39

Амми (хинди) – мама.

40

Ахурамазда – единственный бог и создатель в зороастризме.

41

Магометанин – мусульманин.

42

Добрый день, мисс Мистри (англ.).

43

Фалуда (урду) – сладкий молочный напиток, часто с добавлением розового сиропа и семян базилика.

44

Мутавалли – ответственный за вакф или мусульманскую благотворительную организацию.

45

Кумкум (хинди и другие языки) – красная косметическая паста, которой наносят узоры на лоб.

46

Гхельсаппа (парси-гуджарати) – тупой, идиот.

47

Бапава (парси-гуджарати) – дедушка.

48

Зороастрийский храм; другое название – храм огнепоклонников.

49

Навджот – обряд совершеннолетия мальчиков и девочек у парсов.

50

Хастегари – в зороастрийской традиции официальная встреча мужчины с родителями женщины, на которой он хочет жениться.

51

Дагли – белый костюм, который мужчины-зороастрийцы надевают в храм и на религиозные церемонии.

52

Пагри – высокая лакированная конусообразная шляпа, которую мужчины-парсы надевают по особым случаям.

53

Кулфи – индийское молочное мороженое.

54

Бхабхи (гуджарати, хинди, урду) – жена сына.

55

Кушти – плетенный из шерсти шнурок, который обвязывают вокруг талии в знак религиозного рвения; используется во время молитвы парсами, совершившими навджот.

56

Сали-боти (парси-гуджарати) – карри из ягненка, приготовленное на медленном огне, подается с ломтиками хрустящего картофеля.

57

Оффал – блюдо, приготовленное из внутренностей животного.

58

Дурга (санскрит, хинди, другие языки) – индуистская богиня, которая считается прародительницей Вселенной; божественное воплощение женской силы.

59

Пандал – художественно оформленная временная постройка, которая возводится в честь индуистского бога или богини.

60

Дхансак (парси-гуджарати) – тушеный дал с мясом и множеством специй.

61

Бинамази – наименование менструации у зороастрийцев и парсов.

62

Таро – урина белого быка, используется в некоторых зороастрийских обрядах в качестве антисептика.

63

Ахриман – дьявол в зороастризме.

64

Навруз – празднование весеннего равноденствия в Иране; зороастрийский Новый год.

65

Дхоби – прачка.

66

«Ну надо же!» (парси-гуджарати).

67

Альмира (урду, хинди, другие языки) – шкаф, часто используемый для хранения одежды.

68

Пайса (хинди и другие языки) – мелкая монета, одна шестидесятичетвертая рупии.

69

Вакил (хинди и другие языки) – официальный ходатай в индийском суде.

70

Аттар – Благовоние, изготовленное из эфирных масел.

71

Парата – лепешка из пресного теста, с начинкой или без.

72

«Чало» (хинди и другие языки) – «Идем!».

73

Тадка – растительное масло, которое, после прокаливания в нем специй, приобретает особый вкус и аромат.

74

Бурра-сагиб – начальник, хозяин.

75

Тарбуш – мужская фетровая шляпа в форме усеченного конуса.

76

Чаул – многоквартирный дом, населенный бедняками; трущоба.

77

Латхи (хинди и другие языки) – дубинка.

78

Хари – печенье из сдобного (чаще слоеного) теста.

79

Джимхана – вид автомобильных гонок.

80

Качумбер – салат из огурцов, помидоров и сладкого перца.

81

Патра-ни-мачхи – рыба со специями, завернутая в банановый лист и приготовленная на пару.

82

Бун-маска – сдобная булочка, подающаяся с домашним сливочным маслом.

83

Бурелу – песочное печенье с большим количеством пряностей.

Content

Суджата Масси
Малабарские вдовы

1921

1. Взгляд незнакомца

2. Под покрывалом

3. Дух экстаза

1916

4. Последнее занятие

5. Лэндс-Энд

1921

6. Чертоги власть имущих

7. Птица на крыле

8. Мелкий шрифт

9. Отверстия в стенах

10. Секреты между женами

11. Концерт в саду

1916

12. Разлив обещаний

13. Рис и розы

14. Комната для жен

1917

15. Проверка

16. Испорченный узор

1921

17. Черные отпечатки пальцев

18. Звуки убийства

19. Мошенник-управляющий

1917

20. В родном доме

1921

21. Мужской разговор

22. Птица на веранде

23. Пропавшая девочка

24. Тайная радость жены

25. Аромат роз

26. Услышанный призыв

1917

27. Постановление присяжных

1921

28. Кот в мешке

29. Тайный проход

30. Вторая попытка

31. В подвешенном состоянии

32. Вдовьи горести

33. Закат жизни

34. Коктейль в «Тадже»

Благодарности

Примечания