Хэрри Мэтьюз

Сигареты

Cigarettes by Harry Mathews

Copyright © 1987, 2021 by The Estate of Harry Mathews

Все права защищены. Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме для частного или публичного использования возможны только с разрешения владельца авторских прав.

Книга издана при содействии Марка Полицотти

Перевод с английского Максима Немцова

Редактор Шаши Мартынова

Оформление обложки и макет Андрея Бондаренко

© Максим Немцов, перевод, 2023

© Андрей Бондаренко, оформление, 2023

© «Фантом Пресс», издание, 2023

* * *

Памяти Жоржа Перека[1]

– Позволь, я тебе расскажу об этом историю, —

сказал Вьюрок.

– А история будет про меня? —

спросил Нутрий. —

Если да, я послушаю – обожаю сказки.

Оскар Уайлд, «Верный друг»[2]

Аллан и Элизабет

Июль 1963

– О чем это он: «Ты, видимо, желаешь объяснения»? Он же ничего не объясняет.

Дом со щипцом высился над нами, словно американский гриф, из которого чучело набили прямо в полете. Публика все еще собиралась. Сквозь сиреневую живую изгородь доносился шорох гравия под колесами и метались пряди света, мигавшего у нас за спинами вдоль бледной гряды японского кизила, где мужчина в белом смокинге изучал письмо Аллана, светя на него карманным фонариком.

Затем он передал письмо по кругу. Когда очередь дошла до меня, новый оборот фар явил: «…то состояние, в каком я был, – едва увидел тебя, когда меня выводили… Тьма, ослепительный свет… Я даже пискнуть не сумел». Мне тоже стало непонятно. Даже если Элизабет ослепила его – неужто это Аллан?

Хотелось понять. У меня было намерение однажды написать книгу об этих людях. Мне нужна история целиком.

В тот день Элизабет после многолетнего отсутствия вернулась в городок. Слегка за полночь она отправилась в «казино», как назывался последний частный игровой клуб. Аллан уходил. Перебрал с выпивкой, затеял шумную ссору, и теперь его учтиво выпроваживали. С Элизабет он разминулся в яром свете вестибюля. У дверей ему велели:

– В следующий раз, мистер Ладлэм, потише, пожалуйста. И осторожней на дороге.

– Спасибо. А она кто?

– Понятия не имею.

Ночь снаружи была жаркой и звездной. Аллан поехал было домой, но по пути остановился у «Курортной городской закусочной». Мод уже давно спит.

Он выпил две чашки кофе, болтая с поздними едоками. Вот бы представить себе Элизабет в точности. (Он помнил скудную белизну ее одежды, суматоху рыже-золотых волос.) Аллан знал, что она его заметила; от ее готовности благосклонно принять его в тех обстоятельствах он вынужденно поморщился.

Была в нем даровитость, если не мудрость, и ею Аллан дорожил. Мир и себя самого он презирал. Не так давно он выказал ко мне доброту, когда редко кто делал то же самое. Погиб мой близкий друг, а слухи жестоко винили в той гибели меня.

– Вам повезло, – сказал мне Аллан, – смолоду узнать, какие люди сволочи. «Люди», – добавил он, – включают меня. – Он имел в виду, что дружба со мной – знак того, что он не лучше прочих, а всего лишь сообразительней. Аллан не доверял даже собственной порядочности.

По пути домой, проезжая «Аделфи», он заметил, как рыжеволосая фигура в белом пересекает слабо освещенную террасу. Дал по тормозам. Возможно, прошла минута, пока Аллан не припомнил, что он местный уважаемый человек, что себя уже унизил и все еще пьян. Машину поставил на стоянку и вошел в гостиницу. На ночном дежурстве обнаружил Уолли, знакомы они были тридцать лет. Аллан спросил, не слишком ли поздно пропустить по одной на сон грядущий. Уолли сказал: покараульте тут, вернусь через минутку.

В вестибюле, похоже, никого не было. Аллан зашел за стойку портье, чтобы получше разглядеть в книге записей постояльцев, кто заехал к ним в этот первый день июля. Его остановило знакомое имя: Элизабет Х., женщина с портрета, который только что купила Мод. Он ее встречал раз или два, очень давно. Возможно, и в казино была она. Наверное, он ее безотчетно узнал – это бы объяснило, почему она так на него подействовала. Заслышав, как возвращается Уолли, Аллан запомнил номер ее комнаты.

С минуту он потягивал виски с содовой, а потом сказал, что сходит в уборную. Скрывшись из виду, вступил в медовое свечение застланной ковром лестницы. На третьем этаже свернул вправо. Никаких планов у него не было.

За одной стеной судорожно ныла водопроводная труба. Если, конечно, подумал Аллан, среди старых деревянных балок не заблудился бурундук; звук поразил его своей животностью. Аллан отсчитывал номера, пока не дошел до двери Элизабет.

Нытье доносилось из-за этой двери. Он прижал ухо к дереву. Голос был не бурундучий. Аллан опустился на одно колено и приник глазом к замочной скважине: система «йель». Края двери утопали в косяках заподлицо.

Высокий голос дрожко пел себе дальше, изводя, как заевший автомобильный клаксон. Аллан подергал двери соседних номеров. Та, что справа, открылась, и он вошел в темную спальню, где фонарь с улицы освещал пустую постель. Пересекши комнату, Аллан поднял фрамугу и высунулся наружу. На уровне пола вокруг всего здания бежал карниз в фут шириной. Из окна слева лился слабый свет. Вцепившись в раму, Аллан опустил обе ноги на карниз и скользнул вдоль него. Достигнув же света, наткнулся на подсвеченных голубых пастушек, расхаживающих в однообразии ив. Шторы не выкроили взору его ни щелочки. И вновь услышал он голос, тянущий свой гнусавый распев. В вестибюле, когда женщина глянула на него, а затем отвела взгляд, из не до конца застегнутого ее платья выскользнула одна ничем не поддерживаемая грудь, и ее тут же ловко заправили на место. Аллан помыслил наготу ее под белым хло́пком и затянутым широким ремнем, сцепленным золотыми змеями.

Он глянул вниз на улицу – его мог увидеть кто угодно – и принялся возвращаться откуда пришел. Внизу Уолли помахал ему, когда он выходил в пылкую ночь. Аллан был до того изумлен, что, проснись Мод, когда он вернулся домой, – рассказал бы ей обо всем, что совершил.

В письме своем Аллан обращался к Элизабет: «Я не переставал спрашивать себя, действительно ли это твой номер? Твой голос? Кто там был с тобой? Что именно эти он или она с тобой делают? Ответов я не желал – я желал тебя. Я ощущал себя обездоленным».

Поиски Элизабет заняли неделю. В этом небольшом городке у него имелось множество друзей, и кое-кто утверждал, будто знает ее; одного пригласили на прием, где ожидали и ее. Аллан тоже пошел.

Прием устраивали в большом доме на Клинтон-стрит, почти на окраине городка. Аллан показал на женщину из казино на другом краю лужайки, и друг подтвердил догадку: это Элизабет. Аллан категорически отказался подходить с нею знакомиться. А двадцать минут спустя пожалел о своем отказе. Он надеялся привлечь внимание Элизабет; она даже не взглянула на него. Он высмеивал себя как глупца и неумеху. Два неразбавленных напитка лишь усугубили его беспомощность.

Отвернувшись от сутолоки возле бара, к которому подошел за третьей добавкой, Аллан обнаружил, что Элизабет ждет у него за спиной. Ей в глаза он заглянул как мог прямо. Она его не узнала. Его утешило, что она не вспомнила о его позоре, и обескуражило, что он не произвел на нее впечатления. Он надеялся – нелепо, – что она тут же увидит: ею он уже одержим. Она улыбнулась.

– Вы, похоже, потерялись.

– Потерялся. Я здесь из-за вас. – Он растерял всякую уверенность, поэтому то, что могло выглядеть дерзостью, прозвучало правдой.

Элизабет скользнула рукой ему под локоть.

– Расскажите-ка мне, что и как.

Они выбрались из толпы. Едва понимая, что́ сказать, он признался: его выставили из казино, где он ее и увидел, одежда – в некотором беспорядке. Элизабет рассмеялась:

– Хотя бы вы заметили. – Смущение Аллана привлекало ее больше обычных светских любезностей. – А теперь что?

Аллан вспомнил голос в гостинице и снова залился румянцем.

– Поужинаем? В казино? И я оправдаюсь в ваших глазах.

– Ладно. Только если мы будем играть, вам придется меня профинансировать. Мне едва хватает на номер с завтраком.

В казино, забронировав столик, Аллан купил фишек на пятьсот долларов и половину отдал Элизабет, за что она его поцеловала в щеку. Остановились на рулетке.

Перегнувшись через сидевших игроков, Элизабет поставила все свои фишки на первый же запуск: сто пятьдесят долларов на черное, остальные на 17.

– Чистейшее суеверие, – сказала она Аллану. – Никогда не выпадает.

Объявили quinze, impair, noir, et manque[3].

(«Хотя бы близко», – заметила Элизабет.) Ей уступил место мужчина. Крупье подвинул к ней аккуратной стопкой сто пятьдесят долларов.

Аллан сел за стол напротив. Он слегка досадовал. На игру Элизабет Аллан решил не обращать внимания и сосредоточился на своей. Перед тем как сделать ставку, расспросил соседа о последних запусках колеса, шесть посмотрел сам. Рулетка Аллану нравилась. Она проверяла его владение собой: ставить он принуждал себя с предопределенными интервалами и на те числа, которые выбирал статистически. В тот вечер он снял куш рано: 6 enplein[4], что принесло ему двести долларов. (Аллан глянул на фишки Элизабет: минимум на тысячу.)

За следующие полчаса он выиграл еще две сотни. Ставку свою больше чем удвоил, а их уже ждал столик: пора бросать. На месте Элизабет уже сидел какой-то старик.

– Славно идете.

Когда он повернулся, его нос скользнул ей по грудям.

– А вы?

– Будоражило неимоверно – в какой-то миг почти две косых. Тьфу! – Она показала на колесо, где белый шарик скатывался к 17.

Досада Аллана вернулась. Раздражал его он сам. Аллан знал, что на свои собственные деньги Элизабет играла бы точно так же; да и она ему ничего не стоила, поскольку ее проигрыш он покрыл своими выигрышами. Элизабет смотрела на него без раскаяния, едва ли не довольно. Ей было безразлично, выиграет она или проиграет, а от такого он ревновал. Проигрывать Аллан терпеть не мог. Вопреки себе он подумал о Мод. Элизабет начинала его пугать.

Позже она ему сказала – после того, как сильно хлестнула по физиономии:

– Сволочь, хватит сдерживаться! – Одной ногой, как крюком, обхватила сзади его колени, другая обвивала его бедра.

И в любви Аллан применял самоконтроль. Тщательно старался сперва ублажить сам. Элизабет же предпочитала безудержность – никакого «мое» или «твое», уж точно никакого твоего, а затем моего. Для Аллана наслаждение женщины гарантировало его собственное. Дело верное.

Элизабет его прищучила:

– Я люблю то, что ты со мною делаешь, но давай не будем всю ночь исполнять долг. Хочу я тебя. – Он начал было объяснять. Она рассмеялась: – Послушай, мне тоже нравится быть неотразимой. Хватит тут хозяйничать.

Он согласился попробовать. Попытки лишь еще больше обескуражили, и решимость его съежилась. Элизабет понимала, каково ему. Она принялась играть с ним, как с ребенком. Немного погодя он уже несколько забыл о своем затруднении; а потом, когда и он заиграл, она вновь его шлепнула – ровно с такой жесткостью, чтобы укрепить его желание игривой мстительностью. Он дал себе волю – и давал себе волю и дальше, и вот уж голову его наполнил высокий, зловещий, знакомый вой. Аллан полностью забылся, забыл все, кроме одного закулисного, коварного вопроса: кто сегодня вечером подслушивает?

Назавтра он написал ей письмо: «Ты, видимо, желаешь объяснения…» К тому времени, должно быть, он уже знал, что объяснения Элизабет не интересуют; наверняка понимал, что объяснять тут нечего. Ему настоятельно захотелось ей написать, и он поддался своему порыву, не сознавая, что происходит порыв этот из не рассказанного ей, – и он жалел, что не рассказал этого: он женат на Мод. В своем письме о Мод он по-прежнему не заикнулся. Убеждал себя, что такой женщине, как Элизабет, это будет безразлично.

Элизабет о Мод узнала без помощи Аллана. Когда он увидел ее в следующий раз, она изменилась. Стала больше интересоваться им, а меньше – «ими». Приняла свою роль любовницы женатого мужчины.

Встретились они под вечер через два дня после знакомства. Когда Аллан признал существование Мод, Элизабет вынудила его поговорить о ней. И вновь Аллан поймал себя на том, что озадачен. Он корил себя: зря сразу не признался, что женат. На первой их встрече он сразу же подавил в себе позыв – что́ ему было сказать: «Я здесь из-за вас – и я счастливо женат»? За ужином он боялся выказать свое желание. Чувствовал, что предупреждать Элизабет о Мод будет так же очевидно, как сразу снимать брюки; а потом стало уже слишком поздно.

За двадцать шесть лет брака Аллана иногда тянуло к другим женщинам. Никогда прежде не любил он двух женщин одновременно. Теперь он считал необходимым держать их порознь. Стоило подумать о том, чтобы рассказать Элизабет о Мод, или о том, чтобы рассказать Мод об Элизабет, – и он уже начинал бояться, что потеряет одну из них, а то и обеих. Даже в сокровенных мыслях своих, делая вид, будто у него две не связанные между собой жизни, он себя чувствовал как-то безопаснее. (Его неожиданно обеспокоил тот портрет, который купила Мод: живописную «Элизабет», выбранную и оплаченную его женой, предстояло повесить на стене у них в доме. Хотя Аллан зарабатывал, как говорится, «реальные деньги», он всегда уважительно считал средства Мод, благородно самовосполняющиеся, гарантом их положения. Мод он любил не за деньги; вместе с тем не знал ее без них.)

Он боролся с этой своей новой страстью. Множества любезностей Элизабет на их второй встрече понять он не мог. Она показалась ему чрезмерно услужливой – жаждала подробностей о Мод, хлопотала из-за подарка («Мой любимый полудрагоценный самоцвет!»), соглашалась встретиться с ним, когда б он ни освободился. Покорность ее намекала – нелогично и неизбежно, – что он для нее уже не имеет никакого значения. Если б имел, она была б капризнее. Неужели это вызвано его умолчанием о Мод? Должно быть, он разочаровал ее и в чем-то другом. Когда он ее об этом спросил, она поклялась, что нет.

До конца той недели они встречались несколько раз. К изумлению Аллана, Мод им это облегчала. Его жена-домоседка пристрастилась каждый день ходить на вечеринки. Едва он точно узнавал о планах Мод, как уведомлял Элизабет, а вслед за этим ехал к ней в гостиницу.

Половые каникулы, начатые с легкого флирта, могут превратиться в изматывающие упражнения по самопознанию или недомолвкам. Аллан влюбился и едва это сознавал – и неистово тщился держать в руках то, что отказывался признавать. Элизабет старалась изо всех сил. Растроганная его смятеньем, она жалела, что он себе так мало нравится, а своей симпатии к нему позволяла выразиться открыто и вдумчиво. Ее сострадание лишь отодвигало ее за пределы его досягаемости. Аллан чувствовал, что она превращает его в глупца. Он упустил свой сценарий.

Он-то надеялся, что Элизабет до беспамятства влюбится в него. Тем восстановилась бы его ценность. А после он бы мог предвкушать боль выпускания ее из рук.

Аллан утешал себя их наслажденьем – ее, его – и прибегал к нему со всевозраставшей яростью. Под загаром своим он бледнел. Элизабет начала посматривать на него с материнской заботой.

Прошла неделя. После их пятой встречи он приуныл крепче обычного. К Элизабет отправился в примечательно хорошем настроении. Ублажил себя сочинением несдержанного письма с благодарностями человеку, который ему помог. Заверил себя умиротворяющими деяниями – переоделся в полосатую розовато-лиловую рубашку, которой она восхищалась, сходил к цирюльнику, за обедом пил только воду.

Он надеялся, что, когда войдет к ней в номер, она падет ему в объятия. А вместо этого она одарила его быстрейшим поцелуем и взглядом – не недобрым, подразумевающим, что мужчины никогда не выглядят нелепее, чем сразу после парикмахерской. Усадила его на кушетку смотреть телевизор: шестой в «Белмонте»[5]. От заезда она не отрывалась, будто ребенок в цирке, с тем самым взглядом, какой у нее в глазах томился разжечь сам Аллан. На финише завизжала.

– Видишь ли, – пояснила она, – он друг.

– Владелец?

– Конь. – Звали его Капитальный кто-то. – Страсть как хочется джина с тоником.

Некоторое время они пили, пока Элизабет наконец его не обняла. Они разделись, один предмет за другим, лаская друг дружку; наконец Аллан воткнулся в нее, словно кулак. Она вновь завизжала, засмеялась, борясь с ним, как счастливая десятилетка, сцепившаяся с соседкой по комнате. Драла его за волосы и звала Капитальным кем-то. Ничего не делала она, чтобы скрыть свое счастье. Аллан наблюдал за тем, как сам поддается, – и поддался. Вновь она оказалась для него чересчур хороша. Больше чем хороша: самое оно. Уловкой и уменьем не удалось бы добиться от нее большего. Ей было нечего терять. Он лежал под нею, ощущая себя разоренным.

Она понежила его и поцеловала в рот. Он отвернул голову.

– Ты не знаешь, каково мне сейчас.

– Наверное, нет. Мне слишком уж весело.

– На самом деле тебе все равно, кто я…

– Так-так. Сегодня воскресенье, ты, должно быть…

– Ты меня даже по имени никогда не называешь. – От слов ему было стыдно. Сквозь тело сочилась нервная усталость. Элизабет озадаченно взглянула на него сверху вниз. Она снова ощутила что-то материнское – на шаг дальше от страсти, как он бы мог заметить, останься бодрствовать.

Назавтра они решили устроить себе выходной. Аллан сослался на дела; Элизабет приняла его отговорку, внутренне улыбнувшись. Ему сказала, что в десять поедет кататься на лошади. Он ее сможет найти потом, если пожелает. На прощанье обняла его.

– До свиданья, Аллан, – милый Аллан.

Аллан не лгал. Завтра утром ему было назначено с человеком, занимавшимся лошадьми. Им предстояло завершить хитрую сделку – Аллан надеялся, что с этим и задержится; но домой ехал еще до полудня. Приближаясь к своей подъездной дорожке, он остановился, завидя на лужайке лошадь, привязанную к березе и щиплющую траву. Машину оставил на дороге и обогнул участок к задней двери в собственный дом.

Там тихонько пробрался в кладовую. Из передних комнат доносились знакомые голоса: Мод и Элизабет. Аллан снял ботинки и на цыпочках прокрался по задней лестнице к себе в спальню, откуда голосов не было слышно. Подумал: лучше бы мне с этим покончить. Снял трубку, чтобы позвонить в город. Сквозь зуммер готовности он слышал Мод, голос ее был далек, затем резко стих. Кто-то снял отводную трубку внизу.

Он не услышал щелчка: трубку не положили на рычаг. Набирая свой номер, Аллан произнес в микрофон:

– Я тебя люблю. – На его вызов ответили быстро.

Зная, что Элизабет слушает, он, излагая свое дело, ощутил в себе тошнотворную нужду в ней. Ему хотелось стошнить ей в подол – и чтоб его за это простили. Сказав себе: повесь трубку, спустись, поговори с нею, есть там Мод или нет ее, – он все равно продолжал давать наставления.

Свои слова он тщательно повторил, чтоб Элизабет смогла их запомнить. Он договаривался о таком, что выдаст его как человека бессовестного, даже преступника. Ему хотелось, чтобы Элизабет понимала: она его совсем не знает, он больше того мужчины, кого она считала своим знакомым. Она забракует его насовсем, однако с некоторым изумленьем, определенным уважением.

Аллан прокрался вниз. Женские голоса звучали громче. Из вестибюля он прислушался.

– …вы все еще желаете этого рохлю?

– Это уж мне решать!

– Либо он, либо портрет. И то и другое не выйдет!

За каждым неистовым провозглашеньем следовало молчание, как будто мифические персонажи подымают повыше валуны, которые станут швырять друг в друга.

– Вы омерзительны!

– Но это мой портрет, разве нет?

– Портрет вас – едва ли он ваш!

– Хватит чушь нести, миссис Минивер[6]. Мне нужно хоть что-то, чтобы неделя у меня не прошла впустую.

Аллан пристально поглядел через просторный вестибюль в сторону передней гостиной. Сделал шаг вперед, затем отвернулся, осознав, как по-дурацки будет смотреться без ботинок. От слов Элизабет ему захотелось ее выпотрошить – и в то же время заплакать. Сквозь дверь в библиотеку он видел у стены портрет, все еще без рамы. Вспомнил, до чего легкой для своего размера казалась картина. Прихватив ее из библиотеки, он вынес холст через заднюю дверь.

В тот день Аллан привез картину в город и поставил, обернутую в простыню, в глубине своей командировочной квартиры. Уезжая из дома, он собирался картину сжечь; а теперь не был уверен, что́ с ней делать. И с собой что делать, тоже не знал. Не мог себе даже представить, что поговорит с Мод. Наутро, однако, он заново растревожился за свою жену – или, по крайней мере, за ее мнение о нем.

Сделка Аллана, заключенная накануне, требовала, чтобы он нашел дополнительный источник страхования скаковой лошади. Конь этот, умелый мерин-ветеран, охромел после своего последнего заезда. Поскольку об этом знал лишь один конюх, хозяин намеревался подвергнуть коня жесткой разминке, при которой животное наверняка сломается. Это послужит предлогом для того, чтоб его уничтожить. Владелец намеревался собрать все страховые выплаты, какие только мог. Ему сказали, что помочь в этом может Аллан.

Как партнер в уважаемой фирме страховых маклеров, занимавшейся преимущественно крупными предприятиями, страховать одну-единственную лошадь Аллан никак не мог. Еще менее вероятным могло бы показаться, что он согласится выручать провинциального клиента-жулика. Однако Аллан уже впутывался в жульничества и покрупнее этого. Много лет он время от времени надувал страховые компании, которые обычно сам же и представлял очень славно.

Ему бы трудно было дать разумное объяснение такой своей негласной деятельности. Все началось в конце лета 1938 года, когда ураган, трепавший весь северо-восток Соединенных Штатов, пронесся по незавершенной, недофинансированной стройплощадке в Род-Айленде. На Аллана вышли застройщики и их подрядчики со скромной мольбой спасти их от неминуемого банкротства. Ему предложили устроить так, чтобы им покрыли ущерб, который они бы понесли, будь стройка завершена, как было б, выполняйся график строительства. Аллан осознавал, что доказать необоснованность их требований будет трудно даже лучшему инспектору – с учетом разрушений, причиненных ураганом в этой части штата. Он поймал себя на том, что его едва ли соблазняет десятипроцентная комиссия, зато ощутимо прельщает само возмутительное правонарушение: никто из его знакомых или сослуживцев и не осмелился бы даже помыслить о том, чтобы пойти на такой риск. Аллан принял предложение, оно сошло ему с рук, и он сделался – как тот, кто дерзновенно пробует выпить за завтраком коктейль и вскоре обнаруживает, что стал хроническим утренним пьяницей, – привержен профессиональному обману.

Теперь Аллана просили убедить маленькую страховую компанию предложить льготные условия владельцу обреченной скаковой лошади. Именно поэтому он и звонил в город. По телефону ясно дал понять, что о его собственных комиссионных уже позаботились.

Мерина должны были убить на той неделе. Аллан знал, что в таком маленьком городке, да еще и с любовью Элизабет к бегам и лошадям, она об этом узнает наверняка. Тогда и поймет, что означал тот его телефонный звонок. Однако он забыл про Мод. Ему сразу не пришло в голову, что в том состязании по ору друг на дружку Элизабет могла передать Мод то, что услышала. Аллан был вполне уверен, что после двадцати семи лет Мод не бросит его из-за недельной неверности; но она понятия не имела о его другой, нечестной деловой карьере, и это мерзкое дело может вызвать у нее гадливость. Если б так и вышло, он бы не мог ее за это упрекнуть.

А еще Аллан жаждал прощения. В то следующее утро он позвонил Мод незадолго до полудня.

– Лошадь? Секундочку. – Голос Мод сделался тише: – Вы знаете что-нибудь о том, что Аллан застраховал лошадь? – И снова в телефон: – Мы об этом ничего не знаем.

– Мы?

– Элизабет и я.

– Элизабет?..

– Твоя Элизабет.

– Она там?

– Я пригласила ее пожить. – Аллан молчал. Мод добавила: – Не пропадай. Когда-нибудь и тебя, возможно, приглашу.

Оливер и Элизабет

Лето 1936

Городок лежит на низком плато едва ли сколько-нибудь рельефной плоскости; его влажный климат колеблется от яростного холода зимой до яростной жары летом; однако люди приезжают сюда из поколения в поколение – «на воды» его соляных источников, посетить модный августовский сбор и поглазеть друг на дружку. Хоть городок и отдален, но постоянное население его даже растет: безопасность и приятность этого места все больше привлекают сюда зажиточные семейства из крупного города. Процветающее черное сообщество, сложившееся много лет назад из сезонных официантов и конюхов, решивших здесь осесть, придало этому небольшому и укромному поселению космополитичный дух.

За двадцать семь лет до возвращения Элизабет городок избрали местом проведения июльского политического съезда. Однажды вечером в начале месяца на участке одного из двадцатикомнатных «коттеджей» на Северном Бродвее в саду принимали гостей. Собралось больше двухсот человек, одетых в бледные летние цвета, слишком уж похожих друг на друга, чтобы кому-то, кроме них самих, было с этим уютно: они сбивались в стайки неодолимо, как скворцы. Среди них в очевидном отдалении стоял молодой человек, один. В городке его не было двенадцать лет – с тех пор, как ему исполнилось десять.

Ему нравилось наблюдать за шумным сборищем (с кем он познакомится? кто понравится ему? кто полюбится?); тем не менее он решил – после второго фужера шампанского, – что ему следует либо смешаться с прочими, либо уйти. Он увидел знакомое лицо – молодая женщина, которой его некогда представили. Юноша подошел к ней. Не похоже, что она его узнала.

– Вы меня не помните? Извините – я не знаю здесь ни единой души…

– Даже меня! – воскликнула она. Он назвал их общего знакомого. – Вы Оливер! Я Элизабет Хи…

– Вас я узнал.

– Потрясно. Слушайте, я тоже здесь никого не знаю – по крайней мере, из тех, кого хочется. Давайте объединимся и выберем себе по вкусу. – Не успел Оливер заявить о своих сомнениях, Элизабет пленила его левую руку. – Вы первый. Как насчет дамы в голубом – блеск, что скажете? Не слишком стара для вас?

– Вовсе нет. Мне нравятся женщины постарше. – Он был на год-два младше Элизабет – целая пропасть для того, кто только что из колледжа.

– Понимаю – и она так расторопна для своих двадцати шести! Прошу прощенья, – сказала Элизабет их жертве, – вот этот восхитительный юноша, которого я знаю уже целую вечность и могу поручиться за его восхитительно низменные намерения, сходит по вам с ума и робеет, вот я и решила оказать вам обоим услугу. Это… – ее рука стиснула сжавшийся локоть Оливера, – …это Оливер Прюэлл.

Фамилия ненадолго привлекла взгляд Мод.

– Я думала, что помню всех Прюэллов… – Поскольку Оливер не уцепился за поданную реплику, Мод вновь повернулась к Элизабет. Посредница из нее получалась отвлекающая.

Элизабет никак не давала Оливеру обрести почву под ногами, представляя его, например, эдак:

– Ума не приложу, что он в вас нашел, но он до смерти желает с вами познакомиться.

Вскоре он уже и сам наслаждался игрой: познакомился с двумя свеженькими девушками, только что вышедшими в свет, женой губернатора и шлюхой ужасающей красоты, а сам представил Элизабет судье, писателю и спортсменам по ее выбору.

Он быстро становился одержим и самой Элизабет. Возможно, к этому его предрасположило знакомство со шлюхой. Даже тогда он продолжал думать об Элизабет как о женщине «старше» и этакой «слишком уж старой для него», покуда, когда он подводил ее к какому-то до нелепости громадному хавбеку, она подтолкнула его – скорее заговорщицки, а не интимно: он стоял вплотную позади нее и почувствовал, как ее ягодицы вжались ему в бедра, мягкие и мускулистые, как язык. Запнувшись посреди очередной фразы, он едва сумел доиграть свою роль.

Под конец вечера к Элизабет пристал липучий молодой человек, распускавший руки невзирая на ее уклончивую болтовню. Аллан, немного пьяный, об этом случае забудет. Оливер не отходил от Элизабет, не позволяя ни спине, ни локтю молодого человека себя изгнать, пока тот не убрался. Благодарная Элизабет попросила Оливера проводить ее домой.

Поселилась она у друзей неподалеку. Не предложила отправиться куда-либо еще, не пригласила зайти, не стала сидеть с ним на веранде. Лишь чмокнула в щеку, словно бы говоря: вы мне нравитесь, я вам доверяю. Не к этому он стремился, но очень боялся оказаться неуклюжим. Она и была старше. Ему требовалось приглашение.

Заходя в дом, она сказала:

– Завтра я иду в «Бани Мевилл». Пойдете со мной? Буду у павильона без четверти десять. Спросите ячейку номер восемнадцать. Должна быть самой славной на вашей стороне.

Оливер отправился домой довольный.

Назавтра утром в «Банях Мевилл», частном заведении, специализирующемся на грязях (их облагородили как фанго, с кивком на Батталью в Эвганейских холмах), сопровождаемый обходительным негром в мундире из сирсакера, Оливер обнаружил, что в комнате 18 его ожидает ванна чего-то напоминающего исходящее паром дерьмо. Ему выдали махровый халат и стопку полотенец, проинструктировали, как пользоваться грязью, и оставили одного. Он с сомнением пялился в ванну. Что за прок ему от этого последнего средства для заскорузлых ревматиков? Раздевшись и обернув бедра полотенцем, он обмяк на табурете, тоскливо возведя очи к световому люку из голубоватого матового стекла.

Он услышал скрежет металла и, оглядевшись, увидел, как приотворилась дверь возле ванны. В расщелину просунулась ступня с коралловыми ногтями. Дверь распахнулась, явив Элизабет. Одну руку она держала за спиной, а другой придерживала у горла необширное полотенце, которое, болтаясь, когда она делала шаг в комнату, открывало симметричные фрагменты все еще не измаранного грязью, не прикрытого одеждой тела. Поскольку в помещение вошла дама, Оливер, разумеется, встал. Элизабет спросила:

– Не желаете ли танго в фанго?

Оливер почувствовал, как соскальзывает его полотенце. Схватился за него обеими руками, а Элизабет плавно извлекла из-за спины колобок грязи размером с канталупу. Колобок этот попал ему прямиком между глаз.

Он стоял ослепленный, задыхающийся, голый. Хихиканье Элизабет донеслось до него издали. Она удрала в свою комнату. Дверь между ними не закрыла. Оливер выцарапал жижу из глаз и рта, набрал обильные пригоршни ее из ванны и зашагал за нею следом, вознамерившись мстить.

Уже обернутая халатом, Элизабет стояла у себя в комнате рядом с дальней дверью. При его наступлении она сказала:

– Постойте, – и он повиновался. После чего испустила визг душераздирающего ужаса. За ним еще один; Оливер по-прежнему не понимал. Кто-то бежал по коридору. Оливер поднял одну руку, наполненную грязью. Элизабет, все еще воя, сделала шаг от двери, которая открылась, впуская крепкую матрону, чья тревога на лице быстро сменилась изумленьем, а затем и негодованием. Оливер поспешно развернулся к собственной комнате, но обнаружил, что Элизабет проскользнула ему за спину. Безутешно хныча, она теперь загораживала ему проход.

Матрона перемещалась к ванне. Оливер увидел над ванной выемку с тревожной кнопкой. С хитростью загнанного зверя он, не раскрывая рта, шлепнул плюху грязи на кнопку и выскочил за дверь в коридор дамской секции.

По хронометру бегство его длилось двадцать секунд. Он миновал одну клиентку с ее служительницей; еще одну, без сопровождения, которая его не заметила; и уборщицу, катившую тележку, полную мохнатых палок. В воображаемом времени путь его близился к бесконечности, и за время этого пути он встречал другие фигуры – менее ощутимые и гораздо более настоящие: своего отца, торжествующего от того, что оправдались его худшие страхи, свою мать, белую как мел на смертном одре, к которому ее привел его позор, блатаря-сквернослова в его бригаде кандальников-каторжан. Он пережил окончательные откровения о судьбе человеческой и природе реального. Истину он признал и как абсолютную, и как неизъяснимую, само время – как необратимое и незначительное. Он подошел к грани мистического постижения каритас.

Топот хлюпающих ног – его собственных – напомнил Оливеру, в каких он обстоятельствах. После чего он потешился умной мыслью, что у всех женских комнат рядом должны быть комнаты мужские. Двери между ними запираются только с женской стороны? Почему бы и нет? Женщины – женщины никогда не пристают к мужчинам, ха ха, только мужчины к женщинам. Быть вместе возможно лишь с согласия девушек? Бани – большое любовное гнездышко? Он толкнул следующую дверь: открыто, в комнате никого. Откинул щеколду на двери развлечений: открыто, в комнате никого. Открыл дверь в дальний коридор – и там никого, все гоняются за маньяком на другой стороне! Счастливчик Оливер! Он проскакал до комнаты 18, где, запершись, присел на корточки перевести дух.

Лучше б ему пошевеливаться. Сначала вымыться. Он подошел к раковине: из зеркала на него уставилась обляпанная грязью физиономия, которая могла принадлежать и Элу Джолсону[7], и кому угодно. Он остался анонимен. Его рот, все еще ловивший воздух, раздвигался в ухмылке кьяроскурного блистания, когда из-под его поднятых рук через всю его грудь поползли покручивать ему соски две ладошки с острыми пальчиками. Он захихикал. Она вынудила его отъебать ее в ванне.

За обедом он у нее спросил:

– Почему не вчера вечером?

– Где? На переднем крыльце? На заднем сиденье? В гостинице на час? Нам по-прежнему, – добавила она, – нужно какое-то место. Мне кажется, я знаю где. У тебя кожа не одурела?

Они поехали в деревню, которая называлась Озеро Джордж. Поначалу миссис Куилти отнеслась враждебно[8]. Давным-давно она работала у матери Оливера и сказала ему:

– Вы же не мистер Рэчетт[9], вы Оливер Прюэлл. Мастер Оливер, разве можно просить о таком!

Оливер приготовился бежать.

Элизабет сказала:

– Тем больше причин нам помочь, миссис Куилти. Я никогда не беседовала о вас с миссис Прюэлл, но уверена, у нее не найдется ничего, кроме похвал, а Фредерик Стоктон рекомендовал вас в самых пылких выражениях…

– Трудные нынче у нас времена, вот что я скажу, – перебила ее миссис Куилти. – Тяжело деньги даются, раз уж правительство все их себе налогами забирает, даже чтоб дом поддерживать в порядке, надо людям начинать городские ставки платить, а в конечном счете никакого уважения не осталось, молодежь уже совсем не уважает, вообще никакого уважения – к людям моего возраста, раньше-то, бывало, молодые люди шляпы приподымали, а нынче повезет, если хотя б кивнут. – Пауз миссис Куилти почти не делала. – Восемнадцать пятьдесят в неделю, плата вперед, будьте любезны.

Элизабет заставила Оливера испробовать комнату немедля. Колебания его остались в прошлом.

Он у нее спросил:

– Кто такой Фредерик Стоктон?

– Его твой отец должен знать. У него была договоренность с миссис Куилти. Еще он знакомил ее с другими господами. Отсюда и праведное негодование. Она вполне себе артисткой была, похоже. Так и расплатилась за дом. Тебе не следует спускать ей с рук.

– Если она когда-нибудь сообщит моей матери…

– Ей твоя мать до лампочки. Она знает только, что тебе нет.

– Так что ж она тогда беспокоилась?

– Показать, кто тут главный. Ты слишком уязвим, дорогуша. Послушай: хочешь – будь удобен другим, а хочешь – пусть другие будут удобны тебе.

– Ладно. – Оливер задумался. – Даже моя мать?

Элизабет улыбнулась.

– Понимаю, о чем ты… Она до сих пор следит, когда ты приходишь и уходишь?

– Нет. Но много обо мне думает.

– Немудрено. Она же мать.

– Я уже больше не знаю, что именно она обо мне думает. Я бы предпочел возвращаться домой к тебе.

– Ты бы хотел меня своей матерью?

– Еще как хотел бы.

– Дудки, детка. – Она вонзила три ногтя ему в промежность. – Любить тебя по-матерински? Даже миссис Куилти ума хватает.

Оливер покраснел.

– Любить? – Элизабет звучно чмокнула его. Взяла в плен локтями и коленями.

– Эй! – возмутился он. – Мне, что ли, полагается тебя любить?

– А что, думаешь, здесь происходит?

– Ничего я не думаю. Не знаю. Я потрясно провожу время. Вот это я люблю…

Элизабет позволила ему самому переползти к следующему вопросу, который он задал чуть ли не пискляво:

– Ты меня любишь?

Нелепо вздев брови, Элизабет ответила:

– «Ненаю. Потрясно провожу время…» Балбес. – Она облизнула ему губы.

К Элизабет Оливер питал восторженное любопытство, точнее – к тому, что́ она сделает дальше, и не только в постели.

В колледже он «писал»; теперь он сочинял ей стихи. Они украдкой втискивались между эротическим и непристойным. Она медленно прочитывала каждое ему вслух, отчего он ежился, просила еще.

В конце третьей недели июля Оливер получил письмо от Луизы, подруги, которая и познакомила их в самом начале. Та цитировала Элизабет, писавшую о нем: «Мой Оливер! Такой элегантный, такой сметливый, и что с того? Для этого существуют доверительные фонды. Есть в нем что-то еще, способное искупить алчность его предков и омерзительную дороговизну его образования: талант уносить ноги. Он только что сочинил сонет о моей филейной части, и тот до того хорош, что я клянусь (а) его опубликовать и (б) каждый день езжу на лошади, чтобы сонет по-прежнему соответствовал действительности…» Читая это, Оливер твердил себе нечто вроде: она думает, следовательно, я существую.

Замечания Элизабет также ввергли его в смятенье. Неужто нет в нем иной ценности, кроме как будущего писателя? Придется ль ему смотать удочки? Оливеру нравились его удобства. И, что еще непосредственнее, его тошнило от мысли: окажись его стихи опубликованы, их могут прочесть его мать и отец, – страх нелепый и при этом настоящий.

Как-то днем в середине августа Элизабет предложила поехать порыбачить в озере Люзёрн.

– Терпеть не могу рыбалку.

– Хотя бы выяснишь, как оно бы могло быть. – У Оливера зародилось подозренье, что она имела в виду: его отец вываживает мушкой форель в зловещей листве.

– Что мы ловим? – спросил он, отталкивая ялик от берега.

– Кто ж знает. Умеренноротого окуня?

Гребли по очереди. Дважды вытаскивал Оливер круглоглазых, грубочешуйных окуньков, некоторое время плескавшихся в металлическом ведре. Посреди озера Элизабет сложила весла.

День стоял серый и безмятежный. Они лежали на дне лодки. Оливер устроился головой на обитой мягким банке в корме, Элизабет примостилась у него под боком, щека в изгибе его плеча, одна рука – у него под расстегнутой рубашкой. О медленно вращавшуюся лодку с переменной резвостью шлепала вода.

Он наблюдал за медленными кругами лодки, за тем, как перед мягким шлепком в борт собираются маленькие волны. По-над озером от заросших тростником берегов тянуло мульчей. Вода и сопки подрагивали в рассеянном сером свете. Жизнь как будто завершилась, а ему снилось воспоминанье. Он не мог сказать, каково ему. Чувства его превратились в повторения волн – и серости, которая почти не менялась под ярким низким небом.

Лодку он пустил в дрейф. Некуда ему было плыть. Он не размышлял – разве что внутри самой грезы. Все, что когда-либо произошло, лишь мнилось – мнилось, будто пригрезилось, несущественное, без сути. Лодка сонно покачивалась, поворачиваясь туда и сюда, предоставляя ему чувства, мысли, их предметы. На единственный миг, быстро миновавший, он попробовал сказать о том, что с ним происходит (может, Гегель, может, Гейне; они тоже несущественны). Не за что было хвататься. Его целиком окружал сон его существа. Его окружало ничто. Ему не требовалось ничего вне себя, за пределами этого сна.

Прошел час. Он безотрывно смотрел в небо. На западе темнеющая серость изменилась. Очерк сопок сверху тлел тусклыми фестончатыми рифами красных угольков.

– Ничто за пределами нас не задерживается. – Мысль снова притонула в сумрак лесов и воды, облака в их мгновенье огня и угасанья показались ему собственной его жизнью, которой придали форму, гимном удовольствия и меланхолии.

К востоку небо обрело оттенок лика посмуглее, он больше успокаивал: уклон холодной голубизны, угольной, того колера, какой в детстве он называл полицейским синим. Оливер подумал о дядюшке, при упоминании чьего имени взрослые умолкали, – опозоренном, профукавшем свои средства и хороший брак на других женщин. Жил он в предместье Кливленда с некоей миссис Куилти. Синий, синий, полицейски синий. Оливер заглянул во тьму и ощутил содрогание могущества, осознав, что жизнь его принадлежит ему целиком и полностью, никого тут больше нет. Более никогда уже не познает он такого счастья. Когда проснулась Элизабет, ночь уже опустилась.

Родители Оливера вернулись из Европы. Он приятно делил время между Элизабет и семейным домом.

Утром последней среды августа Элизабет взяла Оливера на бега, провела через все конюшни к особому стойлу, из которого на них зыркал пригожий гнедой жеребец.

– Уверенный, от Верняка и Маленького Желудя. И взгляни. – Элизабет показала на местные котировки в «Утреннем телеграфе»[10]: Уверенного внесли в тысячедолларовые скачки с последующей покупкой в тот день. – Должно быть, они сбрендили. Мы не можем его не купить. Это лучшая покупка после Луизианы[11]. – Она не шутила.

Оливер начал с нею спорить: с животным что-то не так, где они возьмут тысячу долларов, что они станут делать со скаковой лошадью? Элизабет: она видела Уверенного двумя днями раньше, они растрясут копилку Оливера, купят еще одну лошадь, чтоб Уверенному не было одиноко.

– Но в одном ты все-таки прав. Подозрительно это и впрямь. Давай спросим твоего отца.

Мистер Прюэлл был членом Ассоциации, которая в то время управляла бегами. Еще с тех пор, как Оливер был подростком, он был для сына загадкой, и тот надеялся, что таким отец и останется как можно дольше. У Оливера имелся план, который он держал в тайне даже от самого себя: он станет до того триумфально преуспевающим, что драконья натура мистера Прюэлла окажется обезврежена, не успеет он привести ее в действие. Лето подкрепило уверенность Оливера. Элизабет установила его подлинность. Теперь же Элизабет грозила перемешать всю его жизнь, чьи части прежде оставались удобно раздельными.

Он умолял ее не советоваться с его отцом. Элизабет знала, что причин для беспокойства у него нет, о чем ему и сообщила. Он отказался ее сопровождать. Такое детское упрямство ее оскорбило.

Элизабет увидела – быть может, чересчур легко, – что мистеру Прюэллу она понравилась, а сына своего он любит. Она ему позвонила, он ее пригласил на коктейль в полдень и выслушал то, с чем она пожаловала.

– На самом деле, видите ли, продать его нельзя – это просто скачки, чтобы он не терял форму. Но я все равно проверю. – Он позвонил владельцу, затем передал ей: – Угу. У них джентльменское соглашение. Вы же понимаете – мы все здесь друг друга знаем, и в таких случаях руки прочь. Вам придется поискать себе другую лошадь.

– Крах очередной мечты! Мистер Прюэлл, сегодня утром в кафетерии на ипподроме я слышала, как кто-то говорит об Уверенном, – так я и узнала, что он бежит. Не думаю, что он в курсе дела о вашей договоренности.

Мистер Прюэлл сделал еще несколько звонков, последний – владельцу Уверенного с советом вычеркнуть его.

– Умница. Есть один тип, не местный – из Джерси, я слышал…

– Я тоже.

– Не из Джерси-Сити же? Мне должны были сообщить. Вы заслуживаете медали Джулиетт Лоу[12], – с приязнью добавил мистер Прюэлл. – Так, теперь вы остаетесь на обед, а я потом везу вас на бега – владелец желает поблагодарить вас лично. Где мой мальчонка?

Оливер отправился в бары.

«Как Элизабет?» – спрашивали его. Никто в городке его без нее давно не видел. Обедом он пренебрег. На ипподром прибыл еще до двух и встал с арендованным биноклем на внутреннем поле. Вскоре заметил ее в клубе с его отцом и еще какими-то мужчинами. Один, долговязый и молодой, так и лип к Элизабет, пялился на нее, заговаривал с нею при всяком удобном случае. Оливера Элизабет не замечала. Уверенный в забеге не участвовал. Оливер отправился к миссис Куилти: никаких записок не передавали.

В тот вечер Оливер поехал в «Озерный дом Райли», где играл хороший оркестр. Остановился возле бара. Вошла компания молодежи, некоторых он знал. Уселся за их стол рядом с долговязым, которого видел на бегах. Оливер разговорился с ним. Звали его Уолтер Трейл. Как ему здесь нравится? Он сюда приехал работать. Работать – в его-то возрасте? Да, он уже сам зарабатывает себе на жизнь – красит животных. Оливер сказал, что животные ему нравятся некрашеными. Уолтер рассмеялся и пояснил, что он художник-анималист – пишет портреты любимых животных. Только что изобразил Уверенного. С пятнадцати лет он так заработал уже тысячи долларов. В колледж все равно пойдет, со следующего месяца начиная – ой, уже со следующей недели.

– Если все не брошу.

При этом у Оливера возникло восхитительное предчувствие. Он завлекательно подался к собеседнику. Уолтер поверил ему:

– Бывают такие мгновения, знаете, когда двери распахиваются – нет, вы видите, что никаких дверей и нет вовсе.

– Мать честная, Уолтер. Рассказывайте еще.

– Однажды я влюбился в циркового слона.

– Уолтер, вы же не рассчитываете, что я в это поверю.

– Знаете, как дети малые влюбляются, правда? Мне было восемь. Я хотел его картинку, поэтому моя мать нащелкала несколько снимков. Он на них вышел как тюк тумана.

– М-мм.

– Однажды ночью мне мой слон приснился. Как будто он на экране – только не выглядел тюком тумана, он там весь был как есть. Поэтому наутро я его нарисовал таким, как он смотрелся у меня во сне. У меня появился любовный подарочек на память, и так за одну ночь я научился рисовать животных. Говорят, у меня талант от природы, но от природы у меня одно: я сходил с ума по тому слону.

– Знаете, я б не стал рассказывать эту историю направо и налево.

– Просто я люблю животных – я всяких животных любил с тех пор. А забавно то, что я совершенно не способен рисовать людей.

– Почему? Людей вы разве не любите?

– Никогда не было у меня такого чувства, что не люблю. И все равно, вы себе не представляете – получать столько внимания и денег, проводить все время с этими богатыми стариками и их женами… Поневоле себя спросишь, не чудик ли я какой-то? И вот сегодня я встретил эту личность.

– В смысле – женщину?

– Дело даже не в том, что она красива, а в том, как она двигается. Пальцы и колени у нее двигаются так же, как лицо, а может, наоборот. Вы меня понимаете?

– Ух, еще как!

– Я глаз оторвать от нее не мог. Она видела, что я схожу с ума, глядя на нее… – Уолтер смолк. Оливер спросил, что было потом. – Она была очень любезна. Завтра придет мне позировать. В голове не умещается.

У Оливера уместилось. Он начал было говорить:

– Что ж, мне ужасно нужно посрать, – когда оркестр бабахнул «Топая в „Савое“»[13]. Они попрощались жестами в грохоте.

Оливер вернулся к миссис Куилти. Никаких сообщений. Посидел у них в комнате. Звонить тоже не стал; но это же его отставили в сторону. Произошли события, в которых его присутствия не хватились. Элизабет и его отец, Элизабет и Уолтер (ее дела, разумеется) – Элизабет проявила себя как та, кого он в ней и не подозревал: натуральная сучка.

Несправедливо? А к нему она справедливо отнеслась? Недели с нею вымотали его. Она так много требовала. Все время хотела, чтобы он изменился. Как будто коня покупала. Совсем обезумела, если считала, что он способен писа́ть.

Она подарила ему чудесные каникулы. А теперь каникулярное время заканчивалось. На следующей неделе уже День труда, когда он обязан вернуться в город и найти работу. Но почему же всех не опередить и не сделать этого сейчас?

Его обескураживала перспектива оставаться одному в большом городе, покуда он не сообразил, что можно позвонить подруге Луизе. Он тогда первым объяснит, что произошло. Должна же она знать других девушек.

У миссис Куилти Оливер оставил письмо Элизабет. В нем он винил себя за события того дня, хоть и упоминал «других, с кем ты встречалась». Сказал, что не удивлен тому, что она его бросает. «Пусть быть твоим возлюбленным мне и оказалось полезно, не думаю, что сам я был полезен тебе, поскольку характер мой совершенно несообразен. Я никогда не сумею бежать с тобой ноздря в ноздрю…» Следовало бы написать «лежать с тобой ноздря в ноздрю» – Элизабет стащила его поближе к земле. Оливер напоминал воздухоплавателя, неспособного управлять своим шаром, могущего лишь подниматься или опускаться, и вот теперь он взмывал ввысь, ввысь – раскаляя воздух у себя в уме, покуда не поплыл вновь средь утешительных угольно-голубых вершин.

Уехал он на следующий день. Элизабет так и не ответила на его письмо. В декабре он получил свежий номер «Бумаг Пресидио», небольшого периодического журнала, выходившего в Сан-Франциско, с тремя его стихотворениями. Такой журнальчик, уверял он себя, нипочем не попадет в руки его родителей. Он ошибался. Когда много лет спустя умер его отец, Оливер обнаружил, что всю свою жизнь тот коллекционировал эротику – и старую, и новую. «Бумаги Пресидио» отыскались в отцовом собрании.

Оливер и Полин

Лето 1938

Два года спустя, закончив колледж, Полин Данлэп приехала жить со своей сестрой Мод Ладлэм и Алланом, ее мужем, за кого та вышла накануне летом. Мод, старше Полин на шесть лет, вела себя по отношению к ней как приемная мать – с тех самых пор, как их отец овдовел.

Отец их умер тем мартом, оставив все наследство дочерям. За недели после его кончины осиротевшие сестры выяснили, что условия наследования известны лишь им да юристам их отца. Никто больше, похоже, не сознавал, что мистер Данлэп накопил гораздо меньше, нежели многие миллионы, ему приписываемые, или что, как верующий в право первородства, девять десятых своего состояния завещал старшей дочери. Поскольку Мод теперь была замужем, сестры решили эти факты держать при себе: Полин может выиграть от того, что будет выглядеть явной и богатой наследницей.

Оливер, знавший Полин в отрочестве, вновь открыл ее в начале того лета. Он приехал на каникулы из города, где работал теперь в отцовской конторе. И он, и Полин сразу же смекнули, кем «был» другой (из Прюэллов, из Данлэпов), эта встреча заново им понравилась, а когда позже, на вечеринке, сведшей их вместе, обоих на улице застигла гроза, возникло и заговорщичество. Они укрылись под громадным лесным буком, когда ночь рассекла молния, и выяснилось, что Полин ковыряет в носу. Оливер не сумел сделать вид, будто не заметил.

– Так вот как ты проводишь свободное время.

Полин дождалась, когда отгромыхает гром.

– Я не вытерпела. Это же и впрямь радость насущная.

Ливень стих. Они пошли обратно к освещенному дому. Лоск Полин не пострадал – его лишь спрыснуло. Кто одевает это славно слепленное юное тело, интересовался про себя Оливер, «Мейнбокер» или, быть может, «Роша»?[14] На одной руке она носила желтый брильянт размером с дайм, на запястье – массивные зеленые камни; у горла розово касалась ее кожи великолепная слеза жемчужины на бархатной тесьме. Даже после дождя прическа ее хранила опрятность своего изображения на ротогравюре: волосы были гладко зачесаны со лба назад, укромные завитки за ушами украшены звездочками настоящих, не увядших васильков. Глаза – чисто белые с голубым – посмотрели на Оливера с влажным блеском, когда она взмолилась:

– Ты никому не скажешь?

– Ни за что – при условии, что ты со мной завтра поужинаешь. Иначе… – Ох, завтра никак не выйдет. Зато выйдет послезавтра вечером.

Они отужинали. Ему она понравилась достаточно для того, чтобы выйти с нею еще раз. А понравилась потому, что с такой готовностью ему доверяла. Он же ей нравился, потому что ему легко было доверять. Он держал себя и вообще держался так, как тот, кто не только в школу ходил.

Меньше понравилось ей то, что он остановился на той разновидности ласк, что повежливей. Оливер не сумел бы сказать, что́ вдохновило его щепетильную сдержанность. Он попросту чувствовал, что не может злоупотребить такой открытостью. Благопристойность его, вероятно, выражала страх соблазнить кого-то богатого: среди прочего «доверие» означало умение хорошенько управляться с деньгами людей.

В одной придорожной таверне он наблюдал, как она проворно уничтожает каре ягненка палочками из нержавеющей стали, которые Полин всегда носила с собой. Это представление, выполнявшееся одной рукой, подрывало все известные законы физики. Оливер спросил:

– Как тебе удается? Ты – лучше любого узкоглазого.

– Ох, не говори такое слово! Ты киножурналы видел? Целые семьи остались без крова, потому что их дома разбомбили![15] Мне не терпится туда поехать, сделать хоть что-то. Им так нужна помощь.

– Ты серьезно?

– Насколько мне кажется.

– Так поезжай. Вступи в Красный Крест. Пойди доброволицей с квакерами[16].

– Ой нет. Я должна сама посмотреть. Я хочу принимать решения, что мне делать.

– Все равно можно туда отправиться…

– Мне это не по карману.

– Ты это не всерьез, видишь? Половину своих драгоценностей могла бы заложить и заново отстроить Нанкин[17].

– Они не мои. Пока еще, – быстро добавила она. А подавшись вперед, тут же призналась: – Я же не только в носу ковыряю, я на довольствии до двадцати пяти.

– А к тому времени твои кредиты по открытым счетам станут пятизначными…

– Ой, одежду мне Мод покупает. А на Китай не даст. – Она поела еще каре. Самым подкупающим манером она взглянула сквозь его глаза прямо в него самого. – А почему ты не хочешь со мной спать? Дело в тебе или во мне? Мне надо попробовать «Табу»? «Спасательный круг»?[18]

Он замялся.

– Это будет твой первый выход, да?

– Начала б на втором, если б могла.

– Ты стройна, как «В» в «Видоле»[19], но…

– Не рассказывай мне! Просто будь добр – хорошенечко подумай когда-нибудь об этом. – Это он ей пообещал. Полин продолжала: – Мод душка, но мне, конечно, очень хотелось немножко независимости – понимаешь, моих собственных хрустов? – Она добавила: – Что проку держать лошадь, если не можешь заплатить за ее овес?

Он обозрел с нею законные возможности, ни одна не слишком многообещающа.

– Попробуй Госпожу Удачу.

– О, играть мне нравится. Но как? Рынок мертвый, как дохлая мышь. Да и все равно для начала нужен капитал.

– Тебе нравятся лошади…

– Не соблазняй меня! Моя соседка по комнате разработала потрясную методу делать ставки.

– Вот видишь? Конец твоим бедам.

Оливер шутил; Полин – нет. Следующую неделю она была недоступна до заката. Все свои дни она проводила в библиотеке Ассоциации, где хранилась полная подшивка «Утреннего телеграфа». По графикам газеты она сверяла и совершенствовала систему своей соседки.

Система постановляла, что лошадь, чтобы выиграть, должна победить в своем последнем старте на дистанции не короче грядущего заезда. К этому требованию Полин добавила некие строгие показатели того, в какой форме жокей. Согласно ее изысканиям, когда жокей и лошадь удовлетворяли ее требованиям, которые она искусно свела к трем алгебраическим уравнениям, можно было отбирать победителя в каждом третьем заезде.

У метода ее было одно неудобство. Он исключал столько вариантов, что ставить Полин могла всего в одном заезде из двадцати, а когда она обратилась от теории к практике, неделя на местном ипподроме дала ей в лучшем случае две возможности рискнуть своими пятью долларами. Один раз она проиграла и один раз выиграла – на девяти к двум. Результаты укрепили в ней уверенность, однако ясно дали понять, что, если зарабатывать семнадцать пятьдесят в неделю, жизнь ее вряд ли преобразится.

– Наверное, я вместо этого торгану своими прелестями, – сказала она Оливеру, – я все равно это сделаю, если только ты не встанешь со своей попы и не обиходишь мою.

– Хо́дя, обычно ты так не говоришь.

– Не та кличка, красавчик. Штука в том, что покамест моя система – не ответ на мои молитвы. Наверное, можно поднять ставки.

– Могу ли я обратить твое внимание на то, что «Ма Белл»[20] и добрая книга положат в твои алчные ручонки все ипподромы этой земли? Тебе можно будет выбирать из восьмидесяти заездов в день, а не из восьми.

– Потрясно, но где ж найти букмекера?

– Просто спросить у меня.

– Ты и впрямь везде поспел.

– В этом городке? Да тут букашки в каждом водостоке.

Оливер начал принимать у нее ставки. Игра резко пошла в гору. Полин стала еще больше одержима тем, чтобы обуздать риск, и система ее поначалу действовала лучше, чем Оливер предполагал. Но вскоре девушкой вновь овладело нетерпение. Надежды у нее выросли, а награда оставалась худосочной: часы, проведенные за расчетами, и дюжина ставок за выигрыш в семьдесят долларов. Она желала Китай.

Однажды Оливер принес ей скверные новости: их букмекер не появился и они упустили победителя. Как он и предчувствовал, Полин отозвалась на это больше со страхом, чем с гневом:

– Если не смогу держаться правил, наверняка разорюсь.

Оливер к тому времени уже безвозвратно втянулся. Он не знал почему – уж точно не чтобы помочь. (На кону редко стояла хотя бы сотня долларов.) Ему это больше казалось неким соблазнением, в котором он играл эдакую паучью, довольно-таки женскую роль. Когда он брал у Полин деньги, кожу ему электрически покалывало, будто он плел заговор.

– Ты права, – ответил он. – У тебя нет резервов, а такими темпами и никогда не будет. У меня есть мысль.

– О, скорей же.

– Есть такая штука, называется мартингал. Когда проигрываешь – удваиваешь свою ставку и продолжаешь ее удваивать, пока не выиграешь. Затем возмещаешь все свои потери и к тому же оплачиваешься по большей ставке.

– Ладно. Значит, ставлю пять долларов и проигрываю, а в следующий раз ставлю снова эту пятерку плюс еще пять и получается десять… – она вытащила блокнот и карандаш, – …и проигрываю, и ставлю пять плюс пятнадцать равно двадцати – ну да, с каждым разом удваивается, – а двадцать по трем к одному это шестьдесят, а не пятнадцать, – значит, я в выигрыше на сорок пять долларов, а не на… пять? Почему ты таил от меня эту мудрость? – Не успел он ответить: – Постой! А если я проиграю? Потеряю, м-м, тридцать пять, а не пятнадцать – это не может ли сделаться как-то дороговато?

– Поставишь тридцать пять со своей следующей пятеркой и все вернешь – рано или поздно тебе суждено выиграть. Сама же говорила, у тебя никогда не бывало трех-четырех проигрышей подряд.

– Я тебе показывала свои таблицы. У меня бывали полосы невезения, но немного и редкие.

Оливер соображал, что к чему. Какой бы ни была игра, полосы невезения случаются так же верно, как приход ночи; и рано или поздно любой азартный игрок открывает для себя мартингал. Оливер наблюдал, как она прельщает себя таким посулом.

Сам же он прельщался ее всевозрастающей зависимостью. Он думал повторить драму несделанной ставки, чтобы восполнить ее смятение, но вместо этого попросту разок-другой предупредил ее, что его букмекер уехал из города.

– Власти предержащие, кажется, вечно предержают где-то еще, – воскликнула она. От нетерпения своего она была живейшим обществом. Ей почти что удалось расстегнуть его целенаправленную благопристойность.

Через неделю события сами по себе привели к кризису: у Полин случилось несколько прямых проигрышей. Последний стоил ей трехсот двадцати долларов. Ее ужасала необходимость выставлять такую сумму вдвойне, ужасало и не делать ставку. Оливер предложил ее профинансировать. Она отказалась как могла яростно – недостаточно яростно, понимала она, хоть и не неискренне. Оливер заметил:

– Ты говоришь так, словно мне услугу оказываешь.

Полин же это подсказало выход:

– Давай договоримся. Если я не смогу их тебе вернуть – завещаю тебе свою девственность. И тебе придется ее принять.

– Полин, ты дитятко несмышленое.

– Пошло оно все к черту. Попрошу у Мод.

Перспектива того, что она будет должна ему себя, возбудила Оливера.

– Согласен. Но настаиваю на том, что место и время выберу сам.

– Возможно. Получишь недельную отсрочку. «До сладкой песни: „Мы поспели!“…»[21] Конь – Презренье. И он выиграет. Тогда я арендую себе настоящего мужчину, вахлак ты эдакий.

Эта хитрая страховка удовлетворила Полин. В своем будущем она обрела свежую надежду. Однако Презренье остался без призовых, и с проигрышем ее уверенность съежилась.

Полин обуял неожиданный, неутолимый стыд. Заверения Оливера оставили ее холодной:

– Даже если не в деньгах суть, она во мне. Я не позволю тебе спустить меня с крючка. Я тебе не маленькая дурочка.

– Я знаю. Нам нужно было открыть совместный счет, тогда это не имело бы значения. – Оливер сам не знал, что он имеет в виду этой шуточкой.

Несмотря на их уговор, раскаяние Полин подавило любую мысль о том, чтобы не возвращать долг наличкой. Деньги она решила заработать. Оливера это удивило и не слишком озаботило. Отплатит ему Полин или нет – он становился средоточием всей ее жизни. Никогда прежде ни над кем он в такой мере не господствовал.

Что же касается денег, Оливер слабо верил в какие бы то ни было игроцкие системы – и уж точно не верил в Полинину. Никаких ее ставок у букмекеров он не размещал; у него и не было никакого букмекера, кроме себя самого. Она ничего ему не задолжала – Оливер держал у себя шестьсот тридцать пять долларов, принадлежавших ей.

Полин попросила Мод помочь ей отыскать работу. Мод, не зная о важности Оливера в ее жизни, предложила обратиться к его отцу – доброму знакомому, кто в то время занимался реорганизацией Ассоциации, президентом которой его избрали. Он и сможет придумать, чем ей заняться.

Сперва обескураженная, Полин быстро убедила себя, что Оливер не служит препятствием к тому, чтобы она обратилась к мистеру Прюэллу. На следующий день она ему нанесла визит. О трудоустройстве они не говорили. Был он наблюдательнее Мод и знал, как его сын проводит вечера. Полин ему понравилась. Заведя ее к себе в кабинет, именно он обратился к ней с просьбой:

– Вы влюблены в Оливера? Надеюсь, что да. Мне нужна помощь.

– Помощь с Оливером?

– Мне кажется, он превратился в другого человека. Еще год или около того назад он обращался со мной как со старым пердуном. Все понимал в жизни, а я для него был рабом предпринимательства. Теперь же он не только уважает меня и доверяет мне – он стал на меня работать. Меня это тревожит.

– Вам не кажется, что он при этом счастлив?

– Как такое возможно? В его двадцать лет мне тоже хотелось быть писателем. Но у меня к этому не было дара, а потому я взялся за дело и принялся зарабатывать деньги. Послушайте, дорогая моя, с самого начала у меня было представление, что если я сколочу себе состояние, оно будет для того, чтобы мое дитя могло вести такую жизнь, какой пожелает. С чего бы Оливеру сызнова заниматься тем, чем занимался всю жизнь я? Если он хочет писать, пускай пишет.

– А вы уверены, что он этого хочет? Он ни словом не обмолвился о…

– У него истинный талант. Вы, похоже, не верите мне. Ну, показать вам мне особо нечего после того, как он закончил колледж, только немного поэзии, да и та… – из запертого ящика он достал «Бумаги Пресидио», – …крайне пикантна. Ну да вы взрослая девушка. – Он передал ей журнал.

Полин прочла строк десять, после чего, невзирая на предупрежденье хозяина, томик упал на пол. Полин весьма порозовела – далеко не только от смущения.

– Я остолоп, простите. – Тактично мистер Прюэлл даже не улыбнулся ее незадаче. – Вам придется поверить мне на слово. Знаете, отцы такого обычно не одобряют.

– Кто она была?

– И пока не забыл: не рассказывайте Оливеру о стихах. Мне не полагается о них знать.

Полин дала слово. Отцу Оливера она пообещала бы что угодно.

– Сладкая песня, не забыл? – упрекнула она Оливера в тот вечер.

– Как я мог? Это ты, похоже, забыла. – Он поцеловал ее в губы. – Давай встретимся в «Банях Мевилл» в одиннадцать.

– В банях? Утром?

– Попроси себе комнату тридцать два.

Оливер знал, что время пришло. Свежий пыл Полин едва ли удивил его; так подтвердилась вера в то, что могущество липнет к тем, кто его презирает.

Оливер предался с Полин буйной любви – его поэзия ожила. После бань он наслаждался ею и в других маловероятных и даже более публичных местах: в домике на дереве, на залитой лунным светом площадке для гольфа в Гейзер-парке, на дне гребной шлюпки на озере Люзёрн. Кроме того, они проводили долгие дни в его комнате у миссис Куилти. Ртом своим он делал такое, что она никогда и не осмеливалась вообразить. Он изобретал ей переживания.

Буйство его не было притворным. Вновь разыгрывая то, чему его научила Элизабет, он все это присваивал: оно становилось доказательством его мастерства. Оливер наблюдал, как Полин влюбляется в него, с глубоко прочувствованной радостью.

Он знал, что ей захочется за него замуж. Позволил ей затронуть эту тему самой и сказал:

– У тебя такой образ жизни, какой я не смогу себе позволить еще много лет.

– Буду питаться кашами три раза в день. Собирать крышки от коробок[22].

– Об этом я и говорю.

– Я просто хочу жить с тобой вечно. Это ж не может слишком дорого стоить. – Оливер пожал плечами. – Устроюсь на работу.

– Возлюбленная моя, в наши дни квалифицированные мужчины сидят без работы.

– Говорю же тебе, я кое-кого знаю.

– Ты роскошная деваха, Полин, но тебя готовили к праздной жизни. Что скажут наши друзья, если я позволю тебе работать? Сам я и на двух работах бы трудился, если б мог, но в сутках недостаточно часов.

– Ой, я не хочу, чтоб ты работал больше, я хочу, чтобы тебе вообще не надо было работать – в конторе, во всяком случае.

– Что же ты предлагаешь мне – сделать книгу из записанных ставок?

Полин это приняла за возможную остро́ту.

– Попроси отца помочь. Он считает, что я тебе гожусь.

– Он и так помогает. Зарплату мне платит.

– Поспорить могу, он бы тебя устроил.

– Будь я сам по себе, мне бы хотелось показать, что я справлюсь один, а не на его деньги. – Полин улыбнулась. Там, где Оливер имел в виду заведение собственного дела, она представляла себе поздние ночи за пишущей машинкой.

– Мы же можем хоть что-то сделать – я же могу. Ох, ну почему я такая простофиля? – Оливер очень притих: как будто бы, держа на руках хорошие карты в азартной игре, ждал, чтобы противник его пошел первым. – Если б только… – говорила Полин, и Оливер не шелохнулся; да и следующую сигарету не закурил.

Полин решила не рассказывать Оливеру о своих истинных ожиданиях. Она честно верила, что это пустяк: денег ей доставало всегда, им хватит. Вместе с тем она видела: чтобы убедиться самому, Оливеру нужны ощутимые перспективы.

Мод хотелось, чтобы она вышла замуж удачно. У Мод имелись лишние деньги. Поделится ли она ими? Почему ж нет? Оливер так и не узнал, какая обида установилась тогда между сестрами. Полин сказала ему лишь, что попросит Мод сдвинуть вперед дату ее вхождения в наследство. Оливер эту ложь принял и отмахнулся от нее – завещания не так-то легко изменить. Ему было все равно. Он по-своему был к деньгам безразличен так же, как и она. Ему и так доставалось то, чего он хотел больше всего: Полин вверяла ему все, что у нее было.

Два дня спустя Полин сообщила, чего она добилась от Мод: карманные деньги ей удвоят, отцов дом в большом городе перепишут на ее имя. На Оливера это произвело впечатление. День он нарочито сопротивлялся, затем уступил, чересчур довольный, чтобы провозглашать всему свету, что эта бойкая, красивая, желанная молодая женщина предпочла всем остальным его.

Чтобы объявить об их помолвке, мистер Прюэлл устроил прием. Мод не явилась – она путешествовала по Европе. Не вернулась даже к свадьбе в октябре. Из-за страха войны поезд из Вены отменили, и Мод опоздала на пароход. Оливер мог бы догадаться и о других причинах; он был слишком счастлив, чтобы их искать. Как автомобилист, обнаруживший короткий путь на своем ежедневном маршруте, как солдат, выполнивший боевую задачу без кровопролития, как писатель, экономно донесший свою мысль, он черпал счастье из собственной действенности. На помолвочной вечеринке он осознал, что те деньги от семи скверных ставок Полин, что он оставил себе, покрыли все его расходы на ухаживания за ней, вплоть до последнего ужина и выпивки. Он не смог себе отказать в том, чтобы сообщить ей об этом.

– Ты хам и невежа, – сказала она, – раз подверг меня такой пытке ни за что ни про что.

– Но деньги же все равно у нас!

– А если б я выиграла, а?

– Ты восхитительна и очаровательна, но когда доходит до практических дел, оставь их мне.

Нотка серьезности в его словах на Полин подействовала.

– Я всё хочу тебе оставить! Кстати – как насчет свидания у тебя в доме на дереве?

Оливер обнял ее и пощипал губами за брови.

– А не подождать ли нам? Давай нашу брачную ночь превратим во второй первый раз.

– Ты шутишь… нет? Ладно, как скажешь. – На миг она почувствовала, что ее душит знойный жар его благожелательности. Ей хотелось положить руку ему на член, прямо перед его родителями, на виду у их друзей. Она лишь спросила: – Больше никакого домика на дереве? Никакой миссис Куилти?

Оливер с улыбкой покачал головой. Он никогда не совершит этой ошибки, не спутает Полин с Элизабет – или ее потребности со своими нуждами. Она принадлежала его грядущей жизни – той, что тянулась теперь перед ним чередою упорядоченных, сдержанно освещенных комнат: выложенный мраморными плитами вестибюль, где у дверей ждала Полин в длинном золотом платье; наверху гостиная, обставленная в стиле Людовика XV, с несколькими кушетками, заваленными подушками, и креслами, накрытыми мягчайшими серыми и бежевыми чехлами, их праздность оттенена формальностью рояля в вечернем наряде; столовая, где стол красного дерева, едва ль не черный при свечах, окружали дружки в смокингах, курившие сигары и пившие портвейн; берлога в цокольном этаже с честерфилдовым диваном и креслом, в рабочем столе полно секретов, свой отдельный телефон – в таком убежище хорошо исследовать одиночество, дарящее светскому человеку самое стойкое наслаждение. Полин принадлежала той перспективе, в которую он мог вступить без малейшего угрызения совести, без малейшего усилия. Хоть относительно этой перспективы он почти и не дерзал претендовать на какую бы то ни было оригинальность, тем не менее гордился он ею как собственным твореньем – быть может, потому, что настолько целиком ощущал себя ее обладателем.

Самоуважение Оливера не ослабло, когда, много позже, он выяснил факты супружнего наследства. Ни разу открыто он не попрекнул Полин, да и, сказать правду, откровение это вызвало в нем чуть ли не благодарность. В конце концов, оно подтвердило, что Оливер наделен правом всем управлять, правом проявлять снисхождение и жалость, правом повелевать.

Оуэн и Фиби: I

Лето 1961 – лето 1963

Много лет спустя, в то же первое июля, когда Аллан Ладлэм обнаружил Элизабет, и в том же городке, Оуэн Льюисон распорядился, чтобы его банк в большом городе перевел крупную денежную сумму его дочери Фиби, которой назавтра исполнялся двадцать один год.

Не впервые уже Оуэн решал обеспечить свою дочь: двумя годами ранее он ей сообщил, что учреждает доверительный фонд, чтобы предоставить ей собственный источник дохода.

Беседовал с нею он в середине августа, когда они сидели на улице под сенью кленов. За размытыми далями паривших полей и холмов припадал к земле синеватый Адирондак. Фиби вспыхнула под своим влажным загаром.

– Папуля! Чем я заслужила…

– Продолжай – ты все делаешь замечательно.

– Ты не о школе говоришь? Это даже не…

– Еще как считается. Но это не награда. Я хочу, чтоб ты сама распоряжалась своей жизнью.

– Папуля, я планирую пойти на работу…

– Что ж, я хочу, чтоб ты работала.

– Тогда…

– Но чтоб у тебя оставалось пространство для маневра. Чтоб ты могла выбирать. Чтобы тебя сразу не соблазнил какой-нибудь обеспеченный хлыщ. Двести в месяц должны в этом деле пригодиться.

– Это же баснословно, папуля…

– А если повезет, сумма вырастет.

– Папуля, а что, если… – Она замялась. – Что, если случится что-нибудь особенное – вроде покупки машины? Не то чтоб мне хотелось, но…

– Попросишь меня. Мне будет в радость.

Оуэн пояснил, что контролировать капитал будет он:

– Это нужно, чтобы средства росли. Ты же согласна с тем, что у меня получится лучше? И к тому же понимаешь, что ошибкой будет истощать его на что-нибудь вроде машины.

Конечно же, Фиби согласилась. У нее уже начал вырабатываться план. Знать, что у нее будут свои деньги, – это оживить одно особое желание.

Той весной у себя в колледже она побывала на факультативной лекции. Выступать студенты позвали первого длинноволосого взрослого мужчину, какого она в жизни видела. Носил он сапоги и джинсы, замшевую куртку и галстук-шнурок. Жил в Скалистых горах и рассказывал о тех краях девственной глуши. Говорил о вторжении городского человека в эту глухомань. Говорил о коррупции в капиталистическом обществе, о том, как она унижает все, чего б ни коснулась, включая отдельные личности, – а все потому, что нужно извлекать выгоду. Глухомань, сказал он, поощряет личность оставаться просто-напросто собой: люди вынуждены приобретать такие знания, которые оказываются непревзойденно полезными для того, чтобы вести счастливую, самоподдерживающуюся жизнь. Своим политическим идеалом он издавна считал революцию, но теперь видел, что час для революции еще не настал. Пока же такое время не придет, он рекомендовал отринуть общество. Никто не спросил у выступающего, чем люди в глуши занимаются по вечерам. Фиби и ее сверстники, обычно такие скептики, заглотили предложенные заповеди с восторгом.

Вскоре после она познакомилась в большом городе с молодым человеком, который воплотил собой виденье того лектора. Грядущий год он намеревался провести в Нью-Мексико лесником. Она ахнула от восхищения, что вызвало его предложение: а поехали со мной. Пусть и нависал он над нею весь золотой и громадный, Фиби даже тогда не могла помыслить о такой перспективе. Теперь же она ему написала: он не шутил? В ответ он позвонил и подтвердил, что нет, не шутил.

Когда Фиби объявила, что бросает колледж, чтобы отправиться охранять лесные угодья юго-запада, Оуэн, не куривший лет десять, машинально схватился за пустой нагрудный карман. Он счел, что его обвели вокруг пальца.

Ума Оуэну хватило, чтобы скрыть такие чувства и пуститься в торг. Поначалу выразил лишь удивление, заметив, что вести подобную жизнь – дурацкая для нее затея, судя по всему: на такую работу она не способна. Фиби утверждала, что способна; в верховых походах она была звездой, держалась лучше многих мужчин. (Сам виноват, размышлял он, вырастил ее как мальчишку. А вот ее брат – ребенок домашний.) Возможно. Но зачем бросать всего за два года до конца бакалавриата? Она ответила, что диплом по искусству от прогрессивного колледжа нынче много веса не имеет – он может ей даже навредить. Оуэн спросил: а само искусство? Десять лет она хотела стать профессиональным художником. (Оуэн в силах был принять такую возможность. Он не рассчитывал, что его девочка поступит в школу права, а все признавали, что талант у нее настоящий. Ей следует и дальше учиться живописи. Впоследствии, вероятно, и вырастет из таких занятий – или же преуспеет в них. Он представлял себе, как навещает ее тогда в городе…) Искусство, сказала Фиби, и что такого замечательного в искусстве?

– Буду заниматься чем-то настоящим.

– Даже Маркс кое-что в этом соображал – помнишь его «производительный труд»?[23] А в том, чтобы пялиться на деревья, ничего производительного нет.

– Папуля, ты же сам сказал – пространство для маневра…

– Я имел в виду, чтобы достичь чего-то в мире – в «настоящем» мире. А не сбегать от него.

– Ты заберешь деньги?

Оуэну хотелось знать больше.

– Эти «друзья» в Нью-Мексико – среди них есть твой мальчик?

– Чего ты так боишься? Не собираюсь я там всю жизнь провести. И он не мальчик, он мужчина, – не сдержалась и добавила Фиби.

Оуэн боялся – не того, что воображала Фиби, а того, что его отставят в сторону. Он искренне желал Фиби свободы и видел себя ее частью.

– Ты пустишь псу под хвост пользу девятнадцати лет. Ты слишком умна для первобытного леса…

– Но это же то, чему я не выучилась…

– …и если желаешь удрать с «мужчиной», так и скажи, Христа ради.

Конечно, мужчина был – кто-то же должен был стать предлогом для перемен. Фиби попала впросак, защищая этого человека, которого едва знала. Поставила себя в неудобное положение; вынудила себя злиться; хваталась за оправдания.

– Как только я чего-то хочу, ты увиливаешь.

– Фиби, я был бы безответственным…

– Херня, ты желаешь управлять моей…

– …ради твоего же блага. Следи, пожалуйста, за языком, когда со мной разговариваешь.

– Благо – это то, что ты… Вот для чего нужны деньги – чтоб еще больше зависеть…

– И думать не смей про Нью-Мексико.

– До свиданья, папуля. – Она ушла до того, как расплакалась. (Как мог этот умный человек так тупо себя вести?)

Гуляла Фиби два часа. Вернувшись домой, позвонила кое-куда по межгороду, сложила две сумки и успела на вечерний автобус в большой город.

Уехала она до того, как домой вернулась мать; Фиби позвонила Луизе на следующий день, чтобы объяснить свое решение. Потом она с нею связи не теряла, чтобы оба ее родителя всегда знали, что «с нею все в порядке». Прежде чем Оуэн увидел ее вновь, прошло восемь месяцев.

Из большого города Фиби так и не уехала: перспектива жить в глухомани с золотым юношей быстро утратила свою привлекательность. Недолго она пожила с семьей подруги по колледжу. Осознала, что первая ее задача – зарабатывать себе на жизнь. Ее старая преподавательница живописи помогла ей подыскать работы натурщицы; смелость позировать ню придала ей уверенности. Она предложила себя нескольким фотографам, некоторые снимали моду, один среди множества привлекательных черт проницательно различил ее стройные ноги и лодыжки. Он специализировался на обуви. Через четыре месяца после отъезда из дома Фиби стала профессиональной натурщицей ниже колен. Нескольких хорошо оплачиваемых часов в неделю хватало на все ее нужды.

Пока Фиби училась себя обеспечивать, преподавательница познакомила ее с несколькими художниками. Фиби сходила к ним на выставки, навестила мастерские, пообщалась с ними после работы. Их жизнь пришлась ей по вкусу. Их еще не перебаламутило буйным рынком; «Кедровый бар» по-прежнему оставался процветающим клубом[24]. Их работа наполняла ее страстью к подражанию – не какой-то одной манере, а скорее чудно́й одержимости, какую различные манеры выражали. Фиби возжаждала собственного стиля.

Она и не воображала, будто что-то знает. Она готовилась к художественной школе, надеясь, что ее примет Хофманн[25], и тут сходила на выставку художника по фамилии Трейл – ее преподавательница часто его упоминала. Эта небольшая ретроспектива – первая за много лет – демонстрировалась в галерее на Восточной Десятой улице. В свой первый заход Фиби провела там час, а на следующий день вернулась опять – и на следующий снова, чтобы наверняка удостовериться, что в Уолтере Трейле она «встретила своего мастера». Она решила именно им его и сделать.

Оуэн восхищался б ее оборотистостью. Она убедила друзей своих друзей представить ее Уолтеру, а потом и рекомендовать ее. Устроила так, чтобы ему о ней почаще напоминали, – к примеру, прохаживалась мимо него в «Кедровом», опираясь на услужливую руку де Кунинга[26]. Когда наконец она у него объявилась – с шестью рисунками, благопристойно размытыми, дабы походили на нечто оригинальное, – он сразу же встал на ее сторону. Посмотрел на рисунки, затем на нее саму и принял ее просьбу стать его подмастерьем. Она будет выполнять за него работу по дому, время от времени позировать ему и работать под его наставничеством.

Уолтер жил на углу Бродвея и Девятой улицы в здании для мастерских; Фиби он нашел студию с кухонькой на этаже под собой. Для нее началась новая жизнь. Уолтер к своей роли отнесся всерьез. Между тем, что он заставлял ее делать для самого себя, и тем, что велел ей делать для себя, у нее едва оставалось время выставлять напоказ свои ноги.

Теплым моросливым утром в середине апреля, через два месяца после того, как Фиби переехала, визит ей нанес Оуэн. Она сказала ему встретить ее у Уолтера, где дверь никогда не запиралась, и он поэтому мог попросту ввалиться; что он и сделал, слегка спозаранку, совершив незнакомое путешествие в нижний Ист-Сайд быстрее, нежели рассчитывал. Поначалу Фиби он не увидел. В дальнем углу громадной комнаты Уолтер Трейл набрасывал обнаженную натурщицу, и ее вид притянул взгляд Оуэна. Натурщица не сидела неподвижно: она медленно вращалась под пристальным взглядом художника, как будто исполняла скользящий танец, по очереди ложилась, приседала, вставала на колени, меняла одну позу на другую с замедленной размеренностью, поразившей Оуэна и своей безликостью, и гипнотизмом. Женщина была молода: кожа у нее рдела, соски смотрелись единообразно розовыми. Он заметил проблеск розовых губ в скольженье ее бедер, а затем длинные волосы скользнули прочь с ее лица – лица Фиби.

Оуэн сказал себе: это заговор. Заметив его, Фиби произнесла:

– Ой, тьфу!

Уолтер отложил угольную палочку, обтер почерневшие пальцы белой тряпицей и протянул руку своему обалдевшему гостю.

– О – мистер Льюисон! Полагаю, такого не планировали ни вы, ни я. Извините – просто пытаюсь успеть один последний рисунок. – Оуэн проследил, как попка Фиби скрывается в спальне. Уолтер произнес: – Она великолепная натурщица. Умеет двигаться.

– Вот как?

Уолтер ковал железо, пока горячо:

– Она действительно умеет двигаться. А не просто лежать тут, как натюрморт. Знаете, это французы его так назвали – «мертвой природой», но кому ж захочется, чтоб его натурщица была трупом? Как будто играют в «умри-замри-воскресни», а мы делаем вид, будто они для нас «задачи на форму». Вот и говорите об отношении к женщине как к вещи! То есть зачем оставлять за скобками желанье, живость, когда пишешь ню, их просто нельзя упускать, это, вероятно, самое настоящее, что тут есть, – помните Ренуара: «Я пишу своим пенисом»?[27] Поэтому когда Фиби… – возведенные горе глаза Оуэна напомнили Уолтеру святых Перуджино[28], – …сказала: «Давайте я попробую все время двигаться», – чтобы я не переставал видеть в ней жизнь, я ответил: «Ладно», – и все получается. Знаете, в каком-то смысле я не ее пишу, а ее…

– Это до крайности интересно, – сказал Оуэн, когда его дочь, уже одетая, вернулась в мастерскую.

– Она замечательная девушка в далеко не единственном смысле, – подытожил Уолтер.

Оуэн повел Фиби обедать. В одежде та казалась Оуэну такой же лучезарной и незнакомой, как и без нее.

– Папуля, – произнесла она, когда расселись, – я хочу кое-что сказать сразу. – Оуэн подумал: плохо дело. – То, что ты прошлым летом устроил мне веселую жизнь, – лучшее, что со мной вообще могло случиться. Благодаря этому я научилась управляться с собственной жизнью.

– Едва ли в этом моя заслуга.

– Твоя-твоя. Отнять у меня деньги – это было здорово. Мне теперь удается самой за себя платить. Когда ты зашел в мастерскую Уолтера (ну не душка ли он?), я осознала: пользу папули иногда способны приносить, даже если они гады. Я тебя за это люблю. Я правда люблю тебя, папуля. Надеюсь, ты меня хоть немножко одобряешь.

– Ты хорошо выглядишь.

Оуэн вбросил пару намеков на ее частную жизнь. Фиби ответила, что на мужчин у нее нет времени (она имела в виду – на одного мужчину).

– А твой дружок-«душка»?

– Да он же твой ровесник, папуля. Почти.

– О чем и речь.

Посещение студии Фиби почти убедило его. Не-слишком-уж-большая комната, светлая даже в промозглый день, отражала целеустремленную жизнь: узкая тахта, стул, кресло, погребенное в стираном белье, на кухоньке стол, заваленный отходами завтрака – несомненно, на одну персону. Стены увешаны рисунками, гуашами и ненатянутыми холстами; весь пол под ними уставлен подрамниками, полотнами и бумагой в рулонах, лабиринт банок с краской, открытых и закрытых. Стояло два мольберта, большой и маленький, а у окна, с крутящимися стульями по бокам, – лист толстой фанеры десять на четыре, установленный на козлы, и на нем – нисколечко места, свободного от профессионального беспорядка.

– Эгей, – спросил Оуэн, морща нос от скипидара, – ты тут живешь?

Фиби открыла окно. Обернувшись, увидела, как Оуэн рассматривает холст на мольберте побольше.

– Ой, да не говори вообще! Меня тут с ума это сводит. С тех пор как мы сошлись с Уолтером на той выставке в январе, мне хотелось скопировать одну его картину, вот только сам он и слышать об этом не желал. Я никак не оставляла его в покое, и однажды он ответил: «Ладно, сама напросилась». Он заставляет меня не срисовывать все в точности. Я должна добиться того же тем же способом, что и он. Это определить он может – знаешь, наносится ли фактура мягкой кистью или жесткой или краска разравнивается ложкой, а не мастихином. В какую сторону у него двигалась рука. Что он пил накануне вечером… Эта у меня самая любимая из всего, что Уолтер написал. Старая – «Портрет Элизабет».

– Жизнь у Элизабет, похоже, была нелегкая.

– Я ее уже четыре раза соскабливала. Не думаю, что вообще когда-нибудь справлюсь. Но всякий раз, когда пытаюсь, у меня возникает пятьсот пятьдесят три новых замысла. Если тебе тут что-нибудь понравится, папуля, только попроси.

Из стопки на столе он выбрал автопортрет мягким карандашом. Глаза Фиби озадаченно смотрели с листа прямо на него, и в последующие недели он частенько смотрел в них ответно – с той зачарованностью, что состояла из обиды, томления и неуверенности. Он осознал, что восхищается дочерью. От мысли, что увидит ее снова, он робел.

В те дни Оуэн часто приезжал в город без Луизы. Позвонив Фиби перед одним таким визитом, он как бы между прочим сказал:

– Не хочу тебе досаждать…

Она ответила:

– Уж лучше б досаждал!

Он предложил вывести ее куда-нибудь вечером. Где ему забронировать столик? Не хочет ли она, к примеру, в театр?

– Не особо. Давай поглядим, как нам будет. Что б мы ни делали, мне понравится. Заходи ко мне, выпьем. Может, просто останемся дома и посмотрим «Золотое дно»[29].

Оуэну хотелось обходиться с Фиби не хуже, чем обходился с ним его собственный отец. У того, трудолюбивого мелкого предпринимателя, карьера оборвалась в смертоносной автомобильной аварии, когда Оуэн доучивался в Анн-Арборе последний год. В свои двадцать один Оуэн оказался владельцем фабрики в Куинзе, поставлявшей карандашным производителям обогащенный графит. Мало что понимая в предпринимательстве, он согласился ею управлять: организовано производство было хорошо, и он знал, что научится всему быстро. Через несколько месяцев у него на складе вспыхнул пожар и уничтожил весь товар и половину фабрики. Счетоводы призвали его собрать страховые выплаты и списать то, что осталось от фабрики. При этом он совершил значимое открытие.

На пожар примчались две пожарные бригады. Делать свое дело они отказывались до тех пор, пока Оуэну не хватило мозгов каждому предложить по двадцать пять долларов (в то время – недельная заработная плата). Предприниматель поопытнее мог бы знать, что подобная практика – общее место, а вот Оуэн возмутился – настолько, что вписал эту взятку в свои требования страховой компании и тем самым символически осудил ее. Никакой компенсации он не ожидал. Тем не менее требование это оплатили.

Из такой нежданной удачи Оуэн вывел заключение, которое со временем преобразовалось в план; его он подал одному старому другу, который как раз заканчивал Школу права Коламбии. Друг откликнулся благожелательно. Оуэн предложил ему войти с ним в долю, а рабочим капиталом взять те деньги, которые получил за пожар.

Оуэн осознал, что мелкие предприятия вроде отцовского, у каких мало резервного капитала и они зависят от высокой производительности, – на милости одного-единственного бедствия. Задержка в компенсации страховщиков – у него все это заняло год – может разорить их подчистую. Такие компании неохотно станут выдвигать смежные требования, которые способны задержать урегулирование. Оуэн предложил создать такую службу, которая будет заниматься теми случаями, когда предприятию повредило природное бедствие: основные требования возмещать сразу, а свою прибыль получать за счет косвенной ответственности, покрываемой страховкой. Исход взаимодействия Оуэна с пожарным депо предполагал, что такая прибыль может быть крупной.

Оуэн с партнером учредили компанию, предоставляющую такую услугу. Первых своих клиентов выбирали очень тщательно. Сами же были прилежны, умны, способны на непреклонное упорство и даже везучи. Предприятие их оказалось настолько преуспевающим, что через пять лет одно их присутствие в том или ином случае убеждало страховые компании улаживать все быстро, а не рисковать непредсказуемыми судебными тяжбами.

Оуэн процветал. Карьера принесла ему не только состояние, но и удовлетворение: его предприимчивости и находчивости постоянно бросали вызов; он чувствовал, что приносит пользу малым предприятиям, а впоследствии – предприятиям и не таким уж малым. Успех ввел его в общество традиционно зажиточное – общество банкиров и профессионалов, ставивших себя выше непритязательных предпринимателей вроде его отца. Оуэн завидовал той уверенности в собственной особости, какую эти люди выказывали. Поскольку он и преуспевал, и был сговорчив, приняли его с распростертыми объятиями. Когда пришло время, он женился на юной даме, которая хоть и беднее его, но принадлежала к почтенному филадельфийскому семейству.

Весь их брак Оуэн оставался предан Луизе. Вскоре она подарила ему то, чего он от нее больше всего хотел: ребенка, и в особенности – дочь. Обе ее беременности он с такою силой ждал их разрешения, что Фиби, родившись, уже была средоточием всех его желаний.

Отцом девочки Оуэн стал с облегчением. Можно было холить ее счастье – свое собственное счастье, – не заботясь о добродетелях боевого духа и методичности, требуемых от мальчиков. Надзирал за ее образованием как в школе, так и вне ее. Сделал все, чтобы она рано научилась плавать и скакать верхом, а позже – стоять на лыжах и играть в теннис. Брал ее на балет, чтобы разжечь в ней трепет, а затем отправил в балетную школу. При первом признаке пробуждающегося интереса показывал ей книги, пьесы и музыку, а чтобы поддерживать в ней рано развившиеся художественные наклонности, бесперебойно снабжал ее всем, что ей может для этого понадобиться, – от пластилина и карандашей в три года до масла и акрила в тринадцать. Он оставался последовательно любящим, требовательным родителем. Добродушная и сообразительная Фиби процветала под его приглядом. К семнадцати годам та удовлетворенность, какую она в себе чувствовала, лучилась из нее, как белизной сияет снег. Оуэн радовался своему родительскому успеху. К тому времени в работе не осталось для него почти никакого дерзновения – она сделалась средством скорее не достигать, а сохранять. Удивительные победы он теперь начал искать в Фиби.

Десятью месяцами раньше их ссора и отъезд Фиби породили в нем яростное разочарование. Теперь же, когда они примирились, он ее по-прежнему не понимал. С убедительной искренностью она поблагодарила его за то, что он «гад», – странное заключение, какое можно вывести из девятнадцати лет его щедрот.

Он пришел к ней в студию в семь, кроткий час вечера в конце июня, когда знойный чистый воздух весь пропитан коричным жаром. Фиби приготовила ему охлажденные «буравчики» без шейкера. Что же им делать? Выплыли в нескончаемые сумерки. Она повела его в мясной ресторан рядом с Гринвич-авеню – фасонистый, но не оглушительно. Из-за их столика Оуэн сторожко озирался. Здесь-то богема, по крайней мере, казалось, пощадит его.

Вино с берегов Тразименского озера, которое он никогда не видел, да и не увидит, открыло у него в уме просторы воспоминания и предвкушения. Он было начал рассказывать Фиби о каком-то случае из его прошлого, когда к их столику подвалил крепкий молодой щеголь и рукой изобразил приветствие:

– Приветик, Фиб.

– Мой отец Оуэн. Хэрри.

– Без балды! – заметил Хэрри. – Слышь, ляля, в «Эль Пуэбло» в десять Боб дует. Думал, мож, тебе надо зачем. (Оуэн спросил: «Дует куда?» – Фиби ответила: «В рог».)

После ужина Оуэн с сознательным благорасположением произнес:

– Почему б и нет? – Они побрели за шесть углов на Шеридан-сквер. Где-то выше по реке почти темное небо вспыхивало преломленным фейерверком. – Это же французский рожок, – неодобрительно заметил Оуэн, искушенно рассчитывая на трубу или саксофон.

– Такова жизнь, – хмыкнула Фиби.

– А Боб – это кто?

– Скотт, – прошептала Фиби. – А это Вуди Вудуорд на альте, Док Айронз на вибрафоне и Папаня Дженкс за барабанами.

Трое черных и один белый, все молодые, ровно в десять они заполнили сумрак «Пуэбло» бряцаньем до того изощренно сладким, что Оуэн ощутил, будто его околдовали. Воздух сдобрился зеленым запахом.

– Они очень хороши, – воскликнул Оуэн.

Фиби казалась довольной.

– После этого отделения могут к нам подсесть.

Оуэн ощутил укол. Он-то разговаривал лишь с теми неграми, кто на него работал. Насколько хорошо Фиби знакома с этими?

Она поясняла:

– Уолтер у них как бы покровитель – по крайней мере, он им это выступление устроил.

Когда, невозмутимые, в белых рубашках, музыканты расселись за их столиком, на Оуэна они не обратили ни малейшего внимания. Несколько клиентов заведения подошли на поклон, среди них – Хэрри. А во всем прочем они сидели вместе тихонько и удовлетворенно, как будто после долгого дня устроились на веранде поглядеть, как над кукурузными полями – или Тразименским озером – восходит луна.

В половине двенадцатого Папаня Дженкс допил свой стакан.

– Оуэн! – Тот выпрямился, как задремавший школяр, которого застали. – Хотите что-нибудь послушать?

– Э-э… «Всё, что ты есть»?[30] – наобум отозвался Оуэн.

– Годно. Годно? – спросил он у остальных.

– Как там тот переход…

– Вниз по большой терции. От соль к ми-бемоль, как в «Давным-давно»[31]. – Оуэну он добавил: – Мистер Кёрн внимательно учился у Шуберта – и был бережлив.

Они вернулись к своим инструментам. К Фиби резко склонился молодой человек в сшитых на заказ джинсах:

– Западная Одиннадцатая, четырнадцать. Домерич. Vaut le détour[32].

Музыканты снова разразились своим насмешливым торжеством. Балладу Кёрна рассеяли в суете контрапункта.

После Оуэн снова сказал:

– Почему бы и нет? – и они двинулись к востоку, уже в ночи, глубокой, но не темной: сквозь листву гингко свет из окон штриховал тротуары бледно-оранжевым. Воздух едва ли вообще остыл, лишь у переулков мягкие порывы в лицо или загривок намекали на взмахи небесного веера.

После получаса на вечеринке Оуэн спросил у себя, что здесь происходит, если вообще что-то происходит. Должно быть, что-то происходило, поскольку скучно ему не было. Фиби вскоре его бросила – ради его же блага, это он знал: ему будет лучше одному. Он стоял у бара и наблюдал за другими гостями – многие тоже наблюдали. Какое-то время в дальней комнате играл нанятый ансамбль – контрабас, фортепиано, саксофон. Те разговоры, что доносились до него, в основном были светской болтовней, вдобавок к легким подталкиваниям и касаниям, дружелюбным, не очень-то чувственным, что сводило вместе стайки людей и разметывало их. Тайские шелковые занавеси колыхал калифорнийский ветерок. В мягкости этой выжили несколько островков ажитации:

– А потом он у меня спросил: «Если я здесь с тобой в постель лягу, придется ли мне ложиться с тобой в постель и в Нью-Йорке?» – и я ответила ему: «Миленький, конечно же, нет!»

Оуэну не удалось сопоставить лицо с мелодичным голосом. Он не понимал, отчего ему так просто и легко среди тех, кого он не знает, кого, казалось, сами они волнуют не больше, чем он их, но кто тем не менее не держится ни враждебно, ни безразлично.

В его впечатлениях возникло больше смысла, когда начались танцы. Стерео включилось, как призыв на Страшный суд, где спасутся все. Никто никого не приглашал танцевать, потому что никто ничего не слышал. Люди танцевали или нет. Понятие «пары» развеялось в общей неразберихе, расползшейся по трем комнатам.

Оуэн любил всевозможные танцы. Раньше в том году, когда только возник «твист», он без посторонней помощи навязал его сборищам на севере штата, все еще настроенным на волну Шавьера Кугата[33]. Здесь же твист вслед за конгой ушел в небытие; правил новый, не такой определенный порядок. Оуэн взялся сводить очевидно хаотические движения окружавших его к рисунку, который сам он сумел бы сымитировать.

Выйдя на арену, он оказался лицом к лицу с женщиной едва ли моложе – она убедительно напоминала Энжелу Лэнсбёри[34] и держалась со стильным самозабвеньем. Он попытался следовать ее примеру в танце – и не смог. Вдруг она чуть ли не прильнула к нему – он подумал было, что она собирается его поцеловать, – чтобы визгливо прошептать ему на ухо:

– Не делайте па. – Сообразить ему не удалось… – Никаких па! – упорствовала она, отводя его в сторону. – Нет никаких правил. Просто закрепите одно бедро в пространстве – пускай это будет вашим центром, так? – а все остальное отпустите. Делайте то же, что и музыка, – что угодно. – Она показала. Он попробовал. – Что угодно! – побудила она. – Закройте глаза и слушайте.

Время от времени он останавливался у открытого окна, чтобы остыть. После чего пытался улыбками и жестикуляцией выразить прочим очевидцам свое одобрение новой культуры. Однажды какая-то девушка прямиком повлекла его в самую гущу – словно бы укрепить его обращение; один раз – какой-то юноша. От прикосновения уверенной руки страх Оуэна растворился среди танцующих.

Оуэн перерос радостное возбуждение и обрел беглость – и тут его остановила Фиби. В комнате поспокойнее она познакомила его с Джои, лет двадцати с чем-то, художником с незадачей, в которой Фиби просила Оуэна разобраться: у Джои в мастерской пожар, хозяин отказывается платить за ремонт. Страховка? Не того сорта, если верить хозяину, который, как считал Джои, тянет, чтобы его выселить. Оуэн велел позвонить наутро ему в контору и спросить Марджи; а он ее проинструктирует по телефону. Ему пришло в голову, как легко он может предоставлять свои услуги личностям, столь явно в них нуждающимся.

Вечеринка стихала. Оуэн и Фиби вслед за бандой гуляк спустились вдоль перил из грецкого ореха на каменистую мостовую Манахатты[35]. Рука об руку направились они на запад в поисках «Белой башни»[36]. Оуэн сказал:

– Потом я закину тебя домой. Вот бы сонным быть хоть немножко.

– Ясно! – Фиби повернула их обратно к Пятой авеню. – Ты мне доверяешь?

– С лихвой.

Она уже тормозила такси.

– В Белмонт, пожалуйста. К служебному входу.

– Вам в отель, дама, или на ипподром?

– На ипподром. Пожалуйста, по мосту, – добавила она. Чтобы посмотреть рассвет.

Не вполне рассвет: таксомотор гладко скользил к меловой пыли, сыпавшейся каскадами со звезд в восточное облако света. Когда они высадились у конюшен, Фиби повела их в кафетерий – наполовину полный, сна ни в едином глазу. Кофе с плюшками они принесли к столику, за которым сидели пятеро мужчин, самый молодой – щуплый черный подросток, самый старый – чикано лет под шестьдесят. Компания благодушно подвинулась, чтобы Оуэн и Фиби сели, и продолжала основательно обсуждать коня по кличке Прирост Капитала. («От Венчурного Капитала и Без Риска, – пояснила Фиби. – Эти люди работают на Макьюэнов».)

Уолтер Трейл не терял друзей еще с тех лет, когда писал портреты лошадей. Ему нравилось ездить на бега, и Фиби он иногда брал с собой. Она познакомилась с несколькими владельцами, а поскольку лошадей знала – уболтала себе дорожку и на конюшни, и там тоже завела себе друзей.

Отодвигая поднос, один мужчина сказал:

– Давайте его проверим.

Все двинулись к конюшням. Прироста Капитала оседлали и вывели. На тренировочной дорожке молодому черному сказали:

– Шесть фарлонгов, не забудь, и держи потуже. Может, ему все еще больно.

Рассвет превратился в день. Когда коня в конце тренировки подвели к их компании, чикано объявил:

– С ним все в порядке.

– Через полтора месяца забегает, – добавил кто-то. – Эй, Фиби, хочешь горяченького выгулять?

Конь пыхтел, гарцуя к ним боком. Высокий чернокожий придерживал мундштук, а разминочный жокей соскочил и передал Фиби поводья. Конь обернул к ней выпученный глаз, тряся головой, как пловец, которому вода попала в уши. Фиби недолго постояла рядом, глядя снизу на эту голову и разговаривая с конем, а затем повела животное к конюшням.

– Полчаса хватит, – сказал ей мужчина.

Оуэну его голоногая дочь в короткой юбке казалась тревожно хрупкой рядом с серебристо-серым жеребцом-трехлеткой в мыле собственной мощи. Куда девались все остальные? Ей он не сказал ни слова, опасливо держался подальше; но когда Прирост Капитала вновь вынырнул из-за угла конюшни, Оуэн увидел, как он неожиданно дернул головой назад и Фиби потеряла равновесие. Когда поводья ослабли, конь встал на дыбы, мотая у нее над головой коварными передними ногами и хрипло ржа. Развернувшись, Фиби ослабила уздечку, пока конь снова не опустился наземь и не пригнул голову. Она сделала шаг к нему и перехватила поводья ближе к узде, дернув ими едва ли не до земли, где и удерживала их, налегая всем своим весом. Конь брыкался и дергался вбок, а головы поднять не мог. Мгновенье спустя, к ужасу Оуэна, Фиби со строгим криком: «Ах ты, мать твою» что-то-там, – принялась колотить животное кулачком по шее. Вскоре после этого она зашагала дальше, и жеребец послушно двинулся за нею.

Под конец прогулки Фиби объявился владелец Прироста Капитала. Мистер Макьюэн приехал посмотреть на своего коня. Он был доволен, что застал его в добром здравии; Фиби тоже был рад видеть. Их с Оуэном он пригласил в клубное здание на второй завтрак.

Ели теперь они гораздо больше, лучше и дольше, чем в первый раз: фрукты, яичницу, тосты, гречишные кексы, пили кофе из высоких блестящих кофейников. За столом просидели целых полтора часа – в свете низкого солнца с востока, в тенечке раннего утра. Наконец мистер Макьюэн отправился на работу. К Оуэну он поначалу отнесся формально, а тот понимал, что для него сам он не более и не менее чем отец своей дочери, покуда Фиби не вбросила в беседу немного полезных сведений. Под конец завтрака мужчины уже дружески обсуждали дела. Оуэн смотрел на Фиби свежим взглядом.

День начался жарко и сухо. Парочка побродила по ипподрому, где служители готовили перед заездами почву, а воробьи скакали в поисках редкого навоза. Согнувшись, проникли за изгородь, на пустое внутреннее поле. Сели в тенечке на траве. Территорию сторожили толстые малиновки; гаички в ермолках клевали, пробираясь по густым ветвям; за слитыми вместе прудами на желто-зеленую байку были приклеены вырезанные черные силуэты ворон. С ветерком доносилась дрожь уличного движения, а время от времени – гул с неба. Оуэн опустил голову к коленям.

Фиби тыкала его.

– Папуля, задержись со мной. Тут же славно. – Оуэн согласно хмыкнул. Глаза его не желали открываться. – Про Джои не забудь. – Он кивнул, вздохнул и выпрямился, не вставая. Фиби протягивала ему руку: – Попробуй-ка, папуля.

– Что это?

– Медицинская понюшка. Мне Папаня Дженкс дал – стопроцентно рекомендует, Фрейд тоже.

– Ты уверена?

– Только не чихни.

– Вроде алка-зельтцера в нос.

Он сидел в телефонной кабинке с сокращающимся столбиком даймов, болтал со своей секретаршей, как телекс, передавая ей со всею доступной ему скоростью чистый поток замыслов, бежавший через его сознание. Разобрался с делом вороватого расчетчика. Умерил последствия кончины важного инженера. Насчет Джои велел Марджи проверить страховку здания, обвинить квартирохозяина в преступной халатности и указать, что с помощью Оуэна он может превратиться в честного барышника.

– В каком смысле «все ли со мной в порядке»? В такой день у кого что-то может быть не в порядке?

Фиби исчезла. Он поискал во всех комнатах клуба. На террасе Оуэну показалось, что он вскоре может воспарить и улететь. Внутреннее поле оставалось почти пустым – один праздный служитель и еще какой-то мужчина, стоящий недвижно под сенью собственного «стетсона».

– Ему надо продать эту шляпу застройщику. – У него за спиной стояла Фиби, в руках большой бумажный пакет.

В буковой рощице у конюшен на скатерти, разложенной на земле, Фиби накрыла обед: два клубных сэндвича, четыре груши, кус грубого чеддера, морозный термос с мартини. Они поели и попили.

Из конюшен донеслась суета нервных людей и топот копыт. Близилось время первого заезда. Оуэна обуревала приятная непоседливость.

– Пойдем поглядим.

– Подпевалам сейчас не время, – сказала ему Фиби. – Мы будем только мешать.

– Ну а мне хочется поучаствовать в веселье.

– Это и так предусмотрено. Тебе предстоит делать ставки.

Пока они гуляючи шли к клубной трибуне, Фиби сказала:

– Схожу разведаю, как там на поле, а с тобой мы встретимся у загона. – По возвращении она провозгласила: – Мой Портрет в шестом.

– Мой Портрет – это лошадь?

– От Вылитой Копии и Моего Дела.

Предпочитая «проверить формуляр», Оуэн купил «Утренний телеграф» и весь день изучал его с почтением талмудиста. Когда они ушли после шести заездов, он потерял меньше, чем мог бы. А кроме того, вернул Фиби деньги за обед, и та их поставила на Мой Портрет, который оплачивался девятью к двум. Выигрыш она сунула ему:

– Я это для тебя сделала. Сама никогда не ставлю.

– Ты… Мисс Отвага?

Фиби убедила Оуэна возвращаться поездом – так быстрее всего, пусть даже он с ужасом думал о «жуткой толчее». В вагон заходили другие ранние отъезжающие. Казалось, они ведут себя тихо – никаких пивных буянов, никакого «молодняка». Последним пришлось стоять, заполняя проход. Дернувшись и лязгнув, поезд тронулся.

Вскоре Оуэн пожалел, что пренебрег такси. Его стиснули тела выпирающие или истощенные, все одеты согласно некоему извращенному представлению о несмешной клоунаде, на каждом покачивающемся лице отпечаток столичного недоверия. Наконец взгляд его упокоился на паре, сидевшей в вагоне напротив: аккуратно одетые, по-своему довольно симпатичные на латинский манер – он уловил несколько фраз на испанском. У мужчины в белой рубашке с расстегнутым воротом и бежевых свободных брюках было стройное тело, смуглые тонкие черты, волосы соль-с-перцем и черные усики. Женщина в платье из набивного ситца и белых туфельках выглядела моложе – хорошенькая, быть может, с грубоватыми чертами, но такая милая, ее крепкие зубы сверкали, оттененные черными зачесанными волосами. Веселые глаза мужчины поймали взгляд Оуэна в тот миг, когда Фиби ткнула отца в бок:

– Совсем как мы.

Мужчина смотрел ему в глаза с бодрым безразличием. Конечно же, отец и дочь. Как мы: мужчина, значит, «как я». Оуэн поискал чувства, похожие на свои, в этом бдительном лице, на котором, пока мужчина смотрел, чуть подрагивали ноздри. Оуэн подумал: интересно, какие знаки оставляют у меня на лице мои чувства?

Он отвернулся приглядеться кое к кому поближе: к мужчине с багровыми распухшими чертами, короткой соломой волос над розовым выбритым загривком и с пузом, выпирающим из-под гавайской рубашки, не заправленной в низко сидящие на ремне брюки из блестящего синтетического габардина в клетку… И так далее, подумал Оуэн, ad nauseam[37]. Ну какое ему дело? Его собственному телу было тепло и оцепенело. Он заметил, что свет за окнами поезда отлип от его, Оуэна, восприятия этого света, и увидел схожую галлюцинаторную перемену, произошедшую с его соседом. Он распадался на разъединенные сущности – сам все еще высился чудовищным пассажиром, держась за ременную петлю, а вот глаза его принадлежали другому телу, иному пространству: сияли далеким светом. За внешностью человека, обращенной к миру, существовал свой собственный свет. То неопрятное тело стало пустым сосудом с самостоятельным светом внутри себя – как тыква в День всех святых. Тыква щерилась ему, как и положено тыквам. Почему? Она отвечала на его собственную ухмылку. Ладно. Оуэн дотянул свою улыбку до небольшого кивка, словно бы говоря: где найдешь, где потеряешь; или: ну и денек был. А потом опустил взгляд. Жуткая толчея – ему-то какое дело? Он робко оглядел остальных поблизости: ветераны одного летнего дня, всяк покрыт своей коркой, в каждом копятся неувязки, боли, стыды, даже признаки счастья, дабы сокрыть этот сверхъестественный свет, – их маски, их жизни. Фиби дремала у него на плече.

С вокзала Пенн она отвела Оуэна сразу к Уолтеру. Тот устраивал ужин, на который она Оуэна пригласила: стряпала она сама.

Какое-то время они оставались одни в мастерской. Фиби хлопотала в кухне. Оуэн стоял у северо-западного окна, глядя в вишневый цвет неба, увешанного гирляндами реактивных выхлопов. Кротом в нем копошился вопрос: что же тут не так? Он им пренебрег и весь отдался виду Джерси.

Пришел Уолтер, за ним – его гости: две женщины, двое мужчин. Каждый держался бодро и любознательно, как собака, спущенная с поводка. Явно все они вели насыщенную жизнь, занимались тем, чего Оуэн распознать не мог. Что такое – или кто такая – социолингвистика? Где же находится Эссален?[38] Поэт-конкретист – это поэт или все-таки прозаик? Кто такой Теодор Хафф?[39] Оуэн был доволен, что можно скинуть пиджак и галстук.

Всем Фиби приготовила напитки (Оуэну – охлажденные «буравчики»). Он не знал, что сказать этим людям. Те не возражали. Хоть он и ощущал, что они остроумны, контекст их острого ума и светского трепа бежал его. Наконец он мысленно вновь нацепил галстук и принялся задавать им вопросы. Они, в свою очередь, задавали вопросы ему, и он немного рассказал о себе. Остальные слушали внимательно. Ему удалось снискать себе одобрение за помощь художнику Джои.

К концу трапезы, после того как Уолтер вынудил его разговаривать о работе, Оуэн приоткрыл то, чего Фиби никогда не знала:

– …Ни у кого из нас не было капитала – лишь страховка после пожара. Но вы правы: чтобы расширить свою деятельность, нам требовалось гораздо больше этого. Мы б могли раздобыть достаточно средств через банки, но их бы хватило едва-едва – это бы означало, что мы попадаем к ним в кабалу лет на десять – пятнадцать. Загвоздку мы обсуждали не одну неделю и постепенно договорились до решения – вообще-то нас приперло к нему спиной, поскольку было это не только рискованно, но и незаконно. Все случилось двадцать пять лет назад, и я с тех пор незаконно даже не паркуюсь. Вот что мы сделали. В портовом районе Нью-Лондона произошел несчастный случай. Буксир врезался в причал, довольно сильно его повредил, но мало того – разлились какие-то бочки с бензином и все там загорелось. Причал принадлежал паромной компании. У компании были высокая стоимость эксплуатации и низкая рентабельность, поэтому хозяева были счастливы, что мы взяли на себя их требования. Мы им тут же выплатили столько, сколько у них ушло бы на ремонт причала. Обычно мы двинулись бы дальше и сами заработали на вторичных требованиях – вроде потерь ввиду прерывания обслуживания, ущерба деловой репутации, всякого такого. Но мы выяснили, что паромщики застраховались от пожара у одной компании, а от морского ущерба – у другой, более того: хотя само предприятие зарегистрировано в Нью-Лондоне, из-за того что обслуживало оно и другие места, вроде Лонг-Айленда, одну страховую компанию они наняли в Коннектикуте, а другую – в Нью-Йорке. Поэтому, раз причал фактически пострадал дважды: один раз от столкновения, а другой при пожаре, – мы сделали вот что: выдвинули все свои требования к обеим компаниям. Могу сказать вам, выдержали мы два очень жутких месяца. Однажды инспекторы из двух компаний разминулись буквально на несколько минут; и, разумеется, узнай они друг о друге, нам бы настал конец. Но нам все сошло с рук. Мы огребли около ста тысяч долларов – чтоб выйти на пенсию, не хватит, но в тридцать седьмом это еще были большие деньги, и мы гораздо уверенней смогли заняться крупными ребятами. Ими мы и занялись. Взялись за дело по-настоящему. Даже не знаю, способен ли я сейчас так же много работать, – завершил Оуэн. – Теперь девяносто процентов своих дел веду по телефону.

Через несколько секунд он заснул.

– Пора в койку, папуля! – прокричала ему в ухо Фиби. В итоге ей удалось его поднять и уложить спать у себя в студии. Их долгий день завершился.

Проснувшись на следующее утро, Оуэн обнаружил записку от дочери: она «ночевала в другом месте»; кофе, хлеб, масло и яйца он найдет в продуктовом шкафчике. За сгущенку извинилась: «Домыв посуду, я уже не в силах была идти за покупками». Поэтому она вернулась к Трейлу. Завтракать Оуэн не хотел. Ему не хватало привычного «Триба»[40].

Фиби явилась в десять. От ее объятий он растаял. Она сказала ему:

– Папуля, мне нужно тебя вышвырнуть. Похоже, у меня трудный день.

– Весь день без тебя? Даже не знаю, справлюсь ли.

– Весело было, да? Давай играй теперь без меня.

– Ладно. – Он угрюмо добавил: – Я и вправду вчера вечером язык распустил.

Фиби глянула на него изумленно.

– Да ты был потрясный.

– Шутишь.

– Папуля, я просто хочу поработать. Зачем эта мыльная опера? – Оуэн ничего не ответил. – Встретимся на ужин?

Оуэн сказал «посмотрим» и надел пиджак. Чувствовал похмелье. Выйдя на причудливый нижний Бродвей, он уже с нетерпением ждал возвращения в контору.

Весь день Оуэн сам с собой разговаривал о Фиби. В ней ему виделись городская элегантность, талант и страсть к своей работе. Друзья у нее были и сверху, и снизу. Она привлекательна и смышлена. Себя она посвятила ему безоглядно. Чего еще мог желать отец?

Оуэн жалел, что она не потребовала тех денег, что он ей обещал. Быть может, могла бы поучить его рисовать, а он бы ей за это платил. В нем росло раздражение. Квартирохозяину Джои он высказал все, что о нем думает.

Он воображал себя старым и овдовевшим: Фиби о нем бы заботилась. Он бы тихонько следил за ее жизнью краем глаза.

Он не стар, ему не нужно, чтобы Фиби за ним приглядывала. Она жестоко повернулась к нему спиной: тратишь сотню дубов, а наутро – до встречи.

Вспомнив ставку на Мой Портрет, Оуэн безмолвно попросил у нее прощения. Позвонил Фиби и сказал, что с радостью поужинает с нею.

В тот вечер Фиби выглядела усталой и встревоженной. Бывают дни, сказала она Оуэну, когда у нее такое чувство, будто ей никогда ничего не удастся. Под ногтями у нее была грязь, волосы всклокочены, никакой помады. В этих признаках доверия Оуэн видел, что ради него она не желает прилагать усилия. О следующей встрече так и не заикнулась.

Он и дальше тягостно размышлял о ней. Тут что-то не так. Оуэн запутался, и это ему не нравилось. Разлученный с Фиби, он томительно думал о тех сутках, что она ему подарила. Почему не больше? Это первое «почему» вскоре привело к другим. За ними всеми в манящей тени таилось «тут что-то не так». Если больше ничего бы и не было, почему вообще Фиби им обеспокоилась? Она ж не просто изображала почтительную дочь. Почему его поманила, а потом бросила? Оуэн позволял этим вопросам казаться настоящими у себя в уме, где прорастали кристаллы подозрения, от которых ум затягивало льдом, словно пруд от обрушившегося мороза.

Оуэн вновь мысленно обозрел время, проведенное с Фиби. Сказал себе, что занятия их она выбрала не случайно. Фиби ему подарила новый опыт с новыми людьми: художниками, джазистами, конюхами, с «прекрасной публикой». Что у них всех общего? Ответ явился Оуэну жарким ветреным днем на перекрестке Мэдисон-авеню и Сорок восьмой улицы. Когда зажегся зеленый, он сделал шаг назад на тротуар и уставился в мусорную урну железного плетения. Фиби выставляла его на посмешище.

Она преподносила ему урок: все эти новые люди не имеют к нему никакого отношения. Фиби заманила его увлечься занятиями и состояниями, своими не для него, а для нее. Она ему говорила: если тебе так нравится моя жизнь, чего может стоить твоя? Годом раньше он выступил против нее; нынче она ему мстила. Она ему показывала, кто был прав и кто прав до сих пор.

Оуэн нашел нечто ясное и мерзкое, на чем можно оттоптаться. Грубым азартом от подозрения, что его дочь предала его, он пренебрег; наслаждался лишь своим облегченьем от того, что нашел всему объяснение. Ему так понравилось это открытие, что его сантименты к Фиби зримо прояснились.

Оуэн виделся с Фиби дважды в августе и один раз в сентябре. Их встречи он пытался сделать совершенно небрежными. Фиби казалось, что он полон решимости испортить то, что у них было общего: одной жаркой ночью подчеркнуто отказался прогуляться по Третьей авеню из-за «всей этой толпы», не пошел на вечеринку, потому что танцевать «уже не весело». Оуэн подобные намерения отрицал бы. Он так тщательно превратился в обиженного отца, что забыл некогда-счастливейшие свои упования. Защищал эту свою личину «невинно».

Время от времени Фиби тыкала в него палочкой. Когда Оуэн отказался выпивать у Уолтера, сказав:

– Сам Уолтер-то ничего, но ты же знаешь, я терпеть не могу его друзей, – Фиби спросила:

– Вроде Джека Макьюэна? – С кем Оуэн не так давно ужинал.

Обычно замечания его она сносила кротко. Потому Оуэн и удивился через некоторое время ничем не прикрытой холодности с ее стороны. Он понимал, что иногда беседовал с нею откровенно: неужто она не гордится широтою своих взглядов? Ее прохладность его не обескуражила, а скорее лишь укрепила в роли ответственного, непонятого родителя.

Его верность этой роли укрепило еще и нечто поувлекательнее. За лето Фиби постепенно поддалась тому, что он сперва считал скверным настроением, затем – психологическим состоянием и, наконец, гораздо позже, – недугом. Состояние проявляло себя медленно и неуклонно симптомами утомляемости, нездоровой эмоциональности и депрессии. За следующие осень и зиму два хороших врача заверили Оуэна, что Фиби страдает от разновидности неврастении. Под воздействием его собственной страстной убежденности они сочли источником всех ее невзгод неупорядоченную жизнь, какую она вела.

Сколько б ни было ребенку лет, его здоровье остается первейшей заботой родителя. Оуэн подобрал Фиби лучших врачей, каким только мог доверять. Во всем прочем держался в тени, оставляя за собой право оберегать дочь от главнейшей причины ее расстройства – ее беспутной жизни. Опасаясь упрямой независимости Фиби, он ждал возможности вмешаться. Одна такая возникла под конец декабря. От хронической бессонницы Фиби чувствовала себя изможденной. Ее сопротивляемость инфекциям оказалась подорвана. Когда она заразилась гриппом, тот перерос в бронхит, затем в плеврит. Пришлось перестать позировать; у нее закончились деньги. Узнав об одном только этом от ее психиатра, Оуэн позвонил Фиби и приехал ее навестить.

В студии у нее царил беспорядок; сама она ему соответствовала – хрупкий, бледный изгой. Оуэн приготовил ей чаю, немного поболтал, затем предложил возобновить выплаты из доверительного фонда, который учредил годом раньше. Средства «все там же, ждут ее».

Фиби заплакала. Плакала она, как шестилетка, – долгими яростными всхлипами.

– Я правда на нуле. Я думала, ты махнул на меня рукой.

– Чепуха какая.

– Ты очень жесткий был. Прошлой весной я чувствовала такую близость с тобой, в прошлом июне – кажется, целую вечность назад.

– Я о тебе беспокоился, вот и все.

– Мне так ужасно. Иногда такое чувство, будто я умираю.

– Ты себя не бережешь.

– Берегу. Хожу к врачам и пью все таблетки, а они вообще не помогают – надолго, во всяком случае.

– Скажи мне одну вещь. Ты все еще принимаешь препараты? – Фиби скептически взглянула на него. – Ты можешь мне честно пообещать, что перестанешь их принимать?

– Это тебе у доктора Строба нужно спросить. Он каждую неделю на мне что-нибудь новое пробует.

– Я не о тех препаратах – марихуана, амфетамины, кокаин?

– Я, по-твоему, спятила? В смысле, мне для этого нужно было б рехнуться – с тем, как я себя чувствую.

– Дело не в тебе – меня друзья твои заботят. Неужели ты не можешь просто дать слово?

– Не дергайся.

– Хорошо. С твоими деньгами ты можешь теперь хорошенько и подольше отдохнуть и оправиться по-настоящему. Как ты смотришь на недельку на Багамах? Я приглашаю. Если это годится всяким Джекам и Мэкам, то почему не нам? И вот еще что… – Оуэн не делал пауз и не менял тон голоса, теплого и настоятельного. С чего б ему колебаться? Вид Фиби не только ужасал его – от него он лишь могуче укреплялся в своей решимости: Оуэн знал, что́ ее тут держит, от чего нужно будет отказаться. – Я хочу, чтобы ты поступила в настоящую художественную школу. В последнее время ты не развиваешься так, как следовало бы. Я знаю, что Уолтер – славный человек, и знаю, как он тебе нравится, – мне он тоже нравится. Но учитель он никудышный. – Оуэну показалось, что сквозь впавшие щеки Фиби он различает ее зубы. Она ничего не ответила. Оуэн договорил: – Это я считаю очень важным для твоего благосостояния. Это первое, что ты должна сделать, перед тем как мы приведем тебя в порядок.

Фиби окинула взглядом студию, ее стены, увешанные работами, которыми Оуэн пренебрег. По лицу ее вновь покатились обильные слезы и закапали с подбородка. Голосом довольно твердым, лишь чуточку сиплым, она велела ему убираться вон.

– Я знаю, это трудно, – ответил он, – и знаю, что ты расстроена…

– Ты проклятый говнюк.

– …но рано или поздно тебе придется столкнуться с тем фактом, что ты нездорова и несчастлива. Подумай об этом. Спроси у себя почему.

Уходя, Оуэн думал: она очень больная девочка. Он сделал все, что мог. Он был рад, что она в хороших руках. От ее посещения ему стало уныло и вместе с тем как-то приподнято. Оскорбления Фиби вызвали в нем теплый нахлыв того, что он не осмеливался признавать как облегчение.

Он позвонил доктору Стробу сказать, как он обеспокоен. Был бы признателен, если бы его держали в курсе.

В последующие месяцы Фиби становилось хуже: депрессия, бессонница, лихорадочное возбуждение. В конце весны ее положили в больницу с воспалением легких. Врачи отказывались ее выписывать, если она не разрешит им взять у себя определенные анализы. Те позволили определить ее расстройство как обостренную гиперфункцию щитовидной железы, также известную как базедова болезнь. Фиби начали лечить препаратом под названием метилтиоурацил. Его начальное воздействие оказалось незначительным. В начале июня она согласилась вернуться в отчий дом на севере штата – не из-за того, что ей этого хотелось, а потому что на этом настаивала мать, да и ее собственная беспомощность не оставляла Фиби выбора. Через десять недель лечение ее, несомненно начатое слишком поздно, прекратили, и она согласилась на резекцию щитовидной железы в ближайшей больнице, куда и легла пятнадцатого августа.

При предыдущей госпитализации Фиби отношение Оуэна к ней изменилось. Он явно был несправедлив, и ему хватило ума не приплетать сюда благие намерения как отговорку. В недуге Фиби он винил ее поведение – а это не только обижало ее, но и побуждало врачей, которых он выбрал, упорствовать в их ошибочном диагнозе. Он говорил себе: от нее теперь никогда не стоит ждать того, что она его простит или поймет. Он просто обязан постараться загладить свою вину, как сможет, и молиться, что Фиби отыщет способ оставить его в покое.

Когда она вернулась домой, он целиком посвятил себя программе ненавязчивого и пылкого покаяния. Выполнял все, чего бы ни попросила Фиби, без малейших жалоб. Раскаяние Оуэна соответствовало презрению Фиби. Условием своего возвращения она выдвинула то, что он переедет в гостевую пристройку в дальнем конце дома. Заслышав его голос, она часто просила мать заткнуть ему рот. Иногда она призывала его к своему одру, чтобы только подбросить дров своему пренебреженью. («Каких еще богатых уродов ты сегодня застраховал?») Или требовала от него чего-нибудь (например, читать ей вслух «Двух серьезных дам»[41]; она лила слезы над красотой романа и ярилась на его скуку), как будто он лакей, чью карьеру мошенничеств и изнасилований только что разоблачили. Стоило ему появиться, она уставляла на него свои полные ненависти глаза навыкате. Когда же Оуэну достался Уолтеров портрет Элизабет, он позволил Фиби насмехаться над его мотивами к его приобретению и даже не пытался их ей объяснить. Она так возмущалась тем, что картина теперь принадлежит ему, что пришлось перевезти эту работу из города и повесить у нее в комнате.

Отношение Фиби в нему утешало Оуэна. Оно ему позволяло и дальше играть исполнительного, ныне кающегося отца. Сама роль, трудная и недвусмысленная, продолжала его успокаивать. Превыше всего прочего Оуэн страшился взвинченной неуверенности, в которую Фиби дважды его вводила. Конечно, она все еще опасно маячила у него в будущем. Как она станет себя вести, когда ее вылечат? Скорее всего, захочет с ним примириться. Ее жесткость к нему могла бы стать предлогом к оправданию его собственной несправедливости. Оуэн опасался этой возможности и предпочитал быть наказанным. Ему томительно хотелось, чтобы Фиби жила своей жизнью, а его к ней не подпускала.

Первого июля Оуэн перевел крупную сумму своей дочери. В отличие от доверительного фонда такой расклад делал Фиби поистине независимой. Отец ей больше не надобился. На взгляд со стороны его жест казался щедрым; изнутри же видели, что это выражение надежды и угрызений совести. Оуэн утверждал, будто он выполняет отцовские обязательства. Едва ли способен был он признать свою тягу избежать отцовства целиком и полностью.

В конце августа – уже после операции – Фиби попросила Оуэна навестить ее в больнице. Он приехал под вечер. У нее в палате в темном свечении от опущенных жалюзи и задвинутых штор виднелся истощенный человеческий очерк.

После операции Оуэн не видел ее в сознании. Волосы Фиби, коротко остриженные и слипшиеся от пота, выглядели ермолкой на черепе. Восковая кожа обтягивала кости лица. Оуэну стало страшно, отвратительно, его скрутило жалостью.

Поначалу она ничего не говорила – лишь пристально глядела на него огромными невыразительными глазами. Вытянула руку. Тонкая горячая ладонь вцепилась в него. Он не знал ни что делать, ни что сказать; его самого прошибло потом. Наконец она заговорила – высоким голосом, едва ли не хныча:

– Ты мой отец. Мне ужасно. Я не знаю, что со мной. Мне так ужасно, что больше ничего я не чувствую. Много разговаривать не могу. Тебе тут задерживаться нельзя. Я правда хочу, чтоб ты знал… – Из коробочки «Клинекса» рядом Фиби вытянула салфетку и сплюнула в нее. – Хочу, чтоб ты знал… кое-что. Когда мне все чувства стерло, я поняла, поняла кое-что про тебя и меня. Мы с тобой играли в дурацкую игру, оба. Превращали тебя в дерьмо. Играй себе и дальше, это ничего, а я не стану. Я намерена любить тебя, что б ты ни сделал.

Оуэн ощутил, что его окутывают влажным, удушающим саваном. Ему не терпелось удрать из этой палаты и от своей костлявой дочери. Ее хватка стала туже. Он откашлялся.

– Фиби, ты должна мне поверить, я сделал тебе все, что мог.

Он сам не осознал, что сказал, пока она не ухмыльнулась.

– Может, и так, но я сильно тебе помогла. – Она отпустила его руку. Зажмурилась, по лицу разбежались морщинки. Она походила на старую каргу. – Я тебя люблю – нажми на этот звонок, а? Поскорей, пожалуйста. Пока. Приходи скоро.

Оуэн поспешил прочь по остывшим коридорам и вестибюлю, наружу в волглую яркость, пахшую влажной травой и тленьем. В глазах его вскипали слезы. Он так жестоко обходился с Фиби, и столько раз – как же смеет она его любить? Она поймала его в ловушку. Последнее слово осталось за нею.

Оуэну хотелось бы выкашлять из себя эти чувства, как будто он вдохнул в легкие жучка. Определить свои чувства он не мог. Оуэн напился. Проснулся в три часа ночи и принялся плести фантазии о том, как живет под другим именем в стране, которую никогда не видел. Думал, что сам он обезумел – или, во всяком случае, обезумела его жизнь. Жалел, что Фиби вообще родилась на свет.

Миновали выходные Дня труда. Однажды днем Оуэн зашел в пустую спальню Фиби, где у стены стоял портрет Элизабет, возвращенный из больницы. На него Оуэн недоброжелательно уставился. Слишком уж хорошо знал он женщину с картины. Отвлеченность маски превратила ее в неумолимую, неотзывчивую свидетельницу его прошлых ошибок и нынешней беспомощности.

Вслух он произнес:

– Нахер тебя. – Жаль, что ему не хватит выдержки на нее нассать. Вместо этого он на нее плюнул и кончиками пальцев растер плевок по ее лицу. Краска на ощупь была скользкой и жесткой. Оуэн восхитительно ощутил, что в доме он один, как будто дом принадлежит кому-то другому, а он украдкой проник в него, словно вороватый мальчишка.

У окна стоял стол, заваленный косметикой Фиби. Оуэн взял карандаш для подводки глаз и, удовлетворенно хрюкнув, нарисовал синие усы на щеках Элизабет, словно бы выточенных из золотистой слоновой кости. Под мягким кончиком поверхность оставалась тверда. Осмелев, он набрал тюбиков алой, пурпурной и красно-оранжевой помады. Рот и глаза украсил точками, полосами и росчерками. Держа все три тюбика вместе, всю голову окружил завитком жирного цвета.

Ему стало лучше. Он даже посмеялся над собой. Выглянул в окно – через свою лужайку и соседские на темный лесок поблизости, там и сям искаженный прозрачным паром, поднимающимся от жаркого солнца в конце лета. Нашел коробку «Клинекса» и принялся стирать свою пачкотню. Салфетка за салфеткой падала на пол, испятнанная цветами дочкиного рта. Оставшиеся следы он убирал уже намыленной влажной тряпицей.

Мыла и воды оказалось далеко не достаточно. Участки побледнее все еще покрывала лиловая или розовая дымка. Чтобы завершить работу, он принес из подвала банку скипидара, порвал на тряпки чистую рубашку и взялся легонько стирать последние пятна. Закончил чистить одну щеку и уже приступал к глазу над ней, когда тряпка его зацепилась за корочку краски вдоль обода глазного яблока. Жженая сиена хлынула в светлую охру глаза. Он стирал ее как мог мягко; в свой черед, охра размазалась по носу. Оуэн выругался. Сходил в ванную и вернулся с зубной щеткой. Обмакнув ее в скипидар, стряхнул и вытер о рукав, чтобы наполовину отжать. Опершись локтем на холст, принялся медленно и кропотливо сметать попавшую не туда краску. Прилежание это ему вполне удавалось, когда с эластичных щетинок слетела бурая крошка и заскользила вниз по вертикальной поверхности. Оуэн машинально ткнул в нее тряпкой, которую держал левой рукой, и под пострадавшим глазом растеклась новая клякса размягченной краски.

Сделав шаг назад, Оуэн увидел, что портрету он нанес серьезный урон. Задумался, как это исправить. Полураздраженно, полушутя сказал себе: эта чертова дрянь – моя, так чего б не получить удовольствие. Намочил тряпки в скипидаре и обеими руками мстительно накинулся на картину. Намочив пигменты правого глаза, он размазал краски по пламенеющим волосам, залезая и в бледный пейзаж над головой Элизабет. Размазанное смахивало на рог. Ну где вы видели однорогую корову? Второй мазок он сделал из другого глаза. Намочил рот и размазал его в мальвовую дымку. Остальное лицо он уничтожил оранжевым с ее волос.

Картину, зубную щетку и скипидар Оуэн унес в подвал. Стамеской отковырял кнопки сзади на подрамнике, а потом содрал холст. Сам подрамник разломал, полотно изрезал на ленты, запихал их в джутовый мешок вместе с тряпками и зубной щеткой. Выйдя в заднюю дверь, сунул мешок в мусорный бак под другие отходы. Палки от подрамника отнес в гараж, а там топориком нарубил и расколол все деревяшки на незначительную щепу, которую и вывалил на горку растопки за соседним сараем. После чего удалился к себе в комнату мыть лицо и руки.

Оуэн и Фиби: II

1962–1963

Когда Оуэн отвернулся от нее тем летом, Фиби могла различить, что́ происходит; не почему. Оуэн начал относиться к ней как к врагу. Что сделала она, чтобы так настроить против себя того, кого так любила? Фиби призвала все свое терпение, надеясь, что если Оуэн и не откажется от этой враждебности, то хотя бы объяснит ее. Позднее она стала осторожной, а иногда враждебной и сама. Тогда Оуэн пристально смотрел на нее без удивления, как будто разглядывал любопытную старую фотографию.

Фиби начала страдать от двух несчастий. Во-первых, на несколько месяцев она потеряла Луизу и Уолтера, а любой из них мог бы ей помочь. Во-вторых, ее ползучая болезнь отравила ей и жизнь, и восприятие этой жизни.

Когда не работает щитовидная железа, это не воспринимается как симптомы. Уныние и возбуждение, даже несварение желудка трактуются как индивидуальные и обычные проявления. Только в сентябре Фиби обратилась к врачу – терапевту общей практики, который с ходу определил, в чем беда. Ей следует, сказал он, проверить основной обмен веществ, как это принято; для этого он ей посоветовал обратиться к специалисту по эндокринной патологии. Оуэн кого-то порекомендовал; и тогда ее несчастье усложнилось неверным диагнозом.

У доктора Севарейда случилось прозрение специалиста: он лечил тысячи железистых расстройств и мог определить их с первого взгляда. Как только к нему в кабинет вошла Фиби, он увидел, что заболевания щитовидки у нее нет. Так ей и сказал. Конечно, следует проверить основной обмен веществ – эта оценка лишь докажет его правоту. Тотчас же он представил ее медсестре, которая эту оценку и произвела.

В исследовании замеряли обменную деятельность, фиксируя объем кислорода, который пациент потребляет за определенное время. В соседнем кабинете сестра заткнула Фиби уши и нос резиновыми пробками, а к ее рту пристроила маску. Через нее Фиби дышала кислородом из стоявшего рядом баллона; затычки сокращали ей поступление кислорода лишь до того, который подавался из цилиндра.

После того как Фиби начала дышать через маску, медсестра вышла из кабинета где-то на полторы минуты. Вернувшись, проверила результаты на мониторе, и ее потрясло, когда она обнаружила, что показатели не нормальны, – потрясло потому, что она верила в профессиональную лихость своего нанимателя так же, как верил в нее и он сам. Пока ее не было, сказала она, какая-нибудь пробка наверняка ослабла и впустила воздух. Поскольку ее за такую халатность могли уволить, она умолила Фиби не говорить врачу, что она оставляла ее в одиночестве.

Ей не следовало беспокоиться. Доктор Севарейд взглянул на результаты и заметил:

– Высоковато, но тревожиться не след. Должно быть, у вас уши подтекают.

Фиби обрадовалась, что не нужно врать про медсестру, и осталась довольна, что у нее все в порядке со щитовидкой. С удивлением узнала она, что у нее кардионевроз.

– Не волнуйтесь, с вашим сердцем все в порядке – это лишь мелкая неполадка нервной системы.

Доктор Севарейд предоставил Фиби то, чего она жаждала: авторитетное объяснение ее необычайным чувствам. Она так и не усомнилась в его суждении. Он мог описывать симптомы, о которых она даже не упоминала: одышку, приливы. Когда он попросил ее вытянуть руки, те беспомощно задрожали.

– Вы видите, что состояние это физически реально, несмотря на то что происхождение его психогенно. Это то, что люди обычно называют «нервишки пошаливают». – Фиби вспыхнула как по команде. – Вероятно, какое-то время вы были расстроены чем-нибудь, что в вашем возрасте естественно, – да и в любом возрасте. – Он тепло улыбнулся и прописал милтаун[42] в умеренных дозах. Если не полегчает через месяц, всегда можно попробовать психотерапию.

Успокоительное притупило муку Фиби. Но приступы депрессии у нее ухудшились, и с каждыми проходящими днем и ночью сердитое сердце ее билось все быстрей, а ночи она проводила не менее бессонно, чем раньше. Больше всего, вероятно, обескураживал ее голос в голове. Первоначально не громче шепотка, теперь он безжалостно болботал, унижая ее тем, что она едва ли могла вытерпеть: то был ее собственный голос, ставший гадким.

Фиби назвала этот голос верещалкой. Его она винила в том, что у нее колотится сердце, что он не дает ей спать в три часа ночи, а когда она все-таки засыпает – будит через каждые два часа. Когда однажды осознала, что начала с этим голосом пререкаться, у доктора Севарейда она попросила имя терапевта. Он ей посоветовал поговорить с Оуэном. Оуэну же конфиденциально порекомендовал своего коллегу доктора Строба.

Как и доктор Севарейд, доктор Строб был опытен и честен. Фиби не могла знать, что обоим врачам Оуэн описывал ее длительно и в тех понятиях, что лишь укрепляли его собственные предубеждения. Оуэну то, что Фиби невротична, доказывало, что она ведет неправильный образ жизни, и обосновывало его к ней недоверие. Она ошибалась с самого начала. Ему следовало заставить ее слушать его, вынудить ее остаться дома. Оуэн хотел, чтобы ее врачи поддерживали такие взгляды, и он нарисовал им портрет Фиби, близкий к карикатуре: жизнь ее утратила всякую упорядоченность, ее друзья принадлежат задворкам общества, она принимает наркотики, предается половой невоздержанности.

Фиби знала, что́ Оуэн о ней думает. Когда б ни обсуждала она с ним свою жизнь, он оставался честно непонимающ. Стоило сообщить ему, что ей трудно засыпать, он предлагал перестать засиживаться допоздна. Ей не нравилось выслушивать его советы, пригодные для детей, и она презирала его убежденность, будто он ее понимает. Она решила в его присутствии хранить молчание. Своей верещалке сказала, что объяснять ему что-то – все равно что пытаться изменить политическую партию, вступив в нее. Верещалка ее отчитала: детка, разве так положено разговаривать с врачом? Он расскажет тебе, у кого в семье яйца. Фиби: «Ты такая дешевка».

Доктора Строба Фиби вдохновляла на доброту и этой доброте была рада. Она и догадаться не могла, до чего жалким вышел ее образ со слов Оуэна. Доктор Строб с готовностью принял этот образ, поскольку она пришла к нему с ярлыком безупречного мнения доктора Севарейда, а ему требовалось доказательство того, что у ее невроза есть основание.

Дальнейшие улики предоставляла сама Фиби. Ее лихорадочное возбуждение провоцировало половой зуд, и она часто мастурбировала. С мужчинами, которые привлекали бы ее особо, она не дружила, а в отборе чужаков заходила не туда даже на светских сборищах (то были единственные случаи, когда она осмеливалась к ним приблизиться). У нее случились три случайные связи, после которых она ощущала себя униженной. Когда о них узнал доктор Строб, то, как описал ее Оуэн, показалось еще правдоподобнее.

Не сознавая своего недуга, мучимая неприятными ощущениями, Фиби пришла к выводу, что она, должно быть, попросту странна – возможно, поистине невротик. Ее обуяло ощущение одиночества, неважно, бывала она в такие мгновения одна или нет. Она решила, что мир бросает ее на произвол судьбы; и раз другим с нею бывало нелегко, задумалась, что еще может ее утешить. Поскольку самые обыкновенные переживания теперь обретали необычайную насыщенность, она принялась допускать, что мир вокруг нее представляет собой больше того, что она прежде в нем видела; что жизнь вообще – и ее жизнь в частности – зависит от менее зримой, более абстрактной, более значительной действительности. Ища проявлений этой мысли, она отыскивала их в изобилии: в непреднамеренно выразительных жестах посторонних, в их пристальных взглядах, направленных на нее, в словах, какие выскакивали на нее из будничных контекстов того, что она читала и слышала.

Луизу, видевшуюся с Фиби несколько раз в ноябре, обескуражила ее внешность, а еще больше – невнятная новая манера разговаривать. Однажды, обсуждая по телефону Оуэна, Фиби хрипло сказала ей:

– Дорогая мамуля, как же он не способен понять? Когда скверно-то – ладно, но когда я в экстазе? Я знаю, что мой ум всегда обрабатывает одна лишь Природа. Вот я и чувствую, как она трудится над моим умом…

– У всех свои взлеты и падения…

– Нет. Вот потому-то я и не могу быть голоском в большом хоре? Я б удовольствовалась быть и карманным градусником.

– Градусником?

– Знаешь, когда солнце передвинулось в сердце земли (вообще-то оно по-прежнему там), его способен был почувствовать любой – даже Президентские Посредники.

– Кто?

– Есть только одна планета, мамуля, что б ни говорили астрономы. Знаешь, как я ее называю?

– Нет.

– Яблоком божественной любви! Под «божественным» я имею в виду слаженность очевидно противоположных векторов. Вот что дарует нам мимолетный взгляд на духа святого. Знаешь, духа с ватой? В которой держать градусник. Шутка, мамуля.

– А-а… понятно.

– Как бы то ни было, все это одно, и оно – я.

Луиза извинилась за то, что не понимает ее, и попросила время на обдумывание услышанного. Вскоре, однако, все время Луизы стало посвящаться ее сыну Льюису, а Фиби она оставила Оуэну – он же всегда «обожал» ее и все ее интересы принимал близко к сердцу.

Вата и Президентские Посредники вплыли в речь Фиби из бесед с ее верещалкой. Фиби ей сказала:

– Я лишь червячок в Большом Яблоке…

И что же ты видела, а?

– Девушек милей меня, вот что я тебе скажу.

Милых мальчиков, клянусь Господом. Я же тебя знаю – тебе каждый мальчик мил.

– Нет, мне от них грустно. Находят девочку и ведут ее прямиком в морозильник поглядеть, какой она станет, когда состарится. С ума сойти.

Идешь по улице, а думаешь только о любви. Ручки свои девчачьи лучше при себе держи, сучка ты мелкая.

– Я так все время делаю.

Я не про это. Я говорю о дальнем склоне.

– Ты про увал с женским монастырем Пресвятого Сердца?

Ох, сердце – это ты, сердцевина артишока! Не святое сердце, потому что никакой это не увал будет, а вата…

Фиби поразила эта шуточка с ватой. Она пронзена дырами у себя в теле, которые затыкала ватой. Сквозь нее, думала она, возможно пробиться к возносящему свету, протекающему через нее.

В октябре, в самый разгар ракетного кризиса[43], общий страх подействовал на Фиби свирепо. Когда опасность отступила, то абстрактное значение, что искала она в мире, кратко воплотилось в героическом образе Президента. Она ему написала письмо:

Если признаем, что Природа обрабатывает ум, война тогда – вопрос ума. Я знаю, что Вы это знаете. Пока солнце всплывало сегодня над Бруклином, я видела, что Вы овладели слаженностью противоположных векторов, что само по себе дарует нам мимолетный взгляд на свет, каковой некоторые зовут божественной любовью, ибо она гармонично сплавляет воедино расы, нации и религии в таком мире, какой выдерживает понимание. Поскольку этим конфликтом Вы овладели, я ощущаю себя как бы оглушенной любовью, словно колокол на свадьбе у ангелов. Вы (не намеренно) украсили всякий угол сердца моего изысканными, яростно благоуханными цветами. Да и не забыла б я, идя рядом с Вами, все еще и вечно восхитительное женское привиденье, преследующее меня и поощряющее меня, словно весенний ветерок в ее улыбке. Вот как излечилась я на самом-то деле от своих сожалений.

Верещалка произнесла: Не беспокой его, когда он так занят.

– Ладно, отошлю его Президентским Посредникам. Им виднее.

Фиби показала письмо Уолтеру; тот предложил ей подождать до утра. Если ей нравится писать, предположил он, почему б не вести рабочий дневник? Замечательная мысль, ответила Фиби. Когда она взглянула на письмо в следующий раз, оно показалось какой-то белибердой, и Фиби убрала его в ящик стола, а ее верещалка хихикнула: Ты по-прежнему Его обожаешь…

С Уолтером Фиби виделась меньше и меньше. В его жизни появилась Присцилла – ухаживала за ним, занимала все его время. Внутренне Фиби полагалась на Оуэна, потому что любила его по-прежнему и потому что он господствовал в ее грезах, когда, к примеру, она просыпалась бросить вызов еще одному долгому дню в черноте поздней ночи, одна, в поту, а сердце мутузило ее изнутри. Звонил Оуэн нечасто.

В конце ноября при скандальных обстоятельствах арестовали ее брата Льюиса. Фиби отказывалась верить тому, что́ о нем говорили публично. По мнению доктора Строба, такое сочувствие подтверждало склонность Фиби к распущенности. Он стал относиться к ней покровительственнее обычного.

Фиби взялась вести дневник:

В искусстве мы должны начать с того, чтобы упразднить все исторические классификации – они лишь производят зажатых персонажей. Мы желаем красоты новизны стиля для всех эпох и земель. Ведь это Рождество, не так ли… «Никакого Ада»?..

Как бы в признание праздника верещалка смягчила тон, дублируя голос самой Фиби в одержимостях помечтательней:

– «Ave Maria» Гуно…[44]

Начинаются каникулы – но не для Марии Стюарт. Аве Мария Стюарт! Это как Рождество на войне. О, ты помнишь! Мертвые на частоколе в Геттисберге[45], и: «Орды из-за Ялу»[46].

– Пальмовые листья и гребни на тех кортежах. Не любезней было бы переродиться в счастливых

Старых ночах Святого Таинства,

Слыша, как Гимны поют Твою честь

До краев земли.

Ты весь свой французский растеряла, говорит Мария Стюарт.

– Помню красивые Рождества. Репродукции в дареных книжках – Рождество было небом берлинской лазури с волхвами и звездой. А еще орга́н и колокола. Порой они громыхают Мессой смерти – страхами и болями.

У нас же мир вроде как.

– Лишь божественными руками возможно осушить слезы. Вдали на сельских склонах шпили ведут счет торжественным рождественским хоралам. На улочках городишек поют в запахе снега и озона. А здесь тени по всему снегу – и крики, не гимны.

Ты не осмелишься сделать и шага в церковь. Тебе захочется целовать людей, а тебе там дадут лишь петь да плакать.

– Пылкие желанья на ветру! Избавь сердца наши и глаза от раздраженья. Воздвигнем одну рождественскую елку в театре «Мороско»[47], а другую – на мясном рынке «Бикмен».

Почти все Рождество провела она в постели, с лихорадкой, сопливая от укоренившегося бронхита. Инфекция отягчала ее обычные симптомы. Встала она ради Оуэна, который выступил с предложением помочь – в обмен на то, что она откажется от Уолтера. От ссоры с ним она впала в угрюмость, хоть он потом и слал ей деньги. Само Рождество Фиби отпраздновала в постели одна.

Уолтер на несколько дней уехал с Присциллой. Фиби согласилась присматривать за кошкой одной своей подруги. Вскоре уже думала, что другого общества у нее больше никогда и не будет. И никто в этом не виноват, только она сама. Никого не винила за то, что ею пренебрегли, – даже Оуэна. Даже Луизу, которая за ним пряталась.

– Погляди на меня – двадцать лет, а груди морщинистые, как пенка на горячем молоке.

Фиби оставила все мысли о работе натурщицей. Писала все меньше. (У нее тряслась рука, измождение вело к тому, что она отвлекалась, и тем самым извиняло рассеянность.) Однажды утром с Фиби спали джинсы – просто соскользнули с бедер, на которых не осталось мяса. Она обняла ту разруху, в какую впало ее тело. Ей было больно. Иногда му́ка ее колотящегося сердца взмывала до ослепительной боли, от которой она вновь уползала в постель, сворачивалась на ней и терпела. Поскольку ощущения, чувства и мысли не ослабевали у нее никогда, Фиби пришла к заключению, что выстоять против них у нее нет ни малейшей возможности. Что она доказывает, держась настолько долго? Выживание означало лишь беспрерывную кару. Она такого не заслуживала; она не заслужила себя.

Однажды вечером в начале февраля она встала с кровати и по пути в ванную подобрала у себя с рабочего стола перовой резак. Пустила в ванну теплую воду и села туда с ножом в правой руке. После нескольких минут робко провела себе по левому запястью, делая надрез, перпендикулярный венам – синим и набухшим под прозрачной кожей. Под кончиком лезвия возникли четки красных капелек. Кошка подруги пришла за нею в ванную и сидела теперь на унитазе, примостившись на задних лапах, пристально глядя на Фиби. Взгляд кошки – совершеннейшего внимания и безразличия – вдруг прервался розово-белым зевком, при котором голова кошки исчезла за ее ртом. После этого животное устроилось на животе, скрестив передние лапы. Фиби переложила нож в левую руку. Пристроив загривок на бортик ванны, она принялась мастурбировать под водой. Наслажденье – слабое, краткое, тревожащее – оставило ее в живых.

Фиби открыла спуск и вышла из ванны. Пока одевалась – поставила греться банку консоме. Одевалась не спеша. Потом вышла наружу и двинулась на восток сквозь ясную и безветренную ночь, холодную, но не морозную. Пока пересекала город, ей было и онемело, и настороженно – онемела она от холода и грязи, а бдела от мечущегося ритма у нее внутри. Пока переходила от одной струящейся авеню к следующей, каждый темный квартал между ними становился мостом, возносившим ее в новый полузаброшенный улей, где спали и слонялись существа из несозданных снов, обалделые от встряски собственного рождения. Они ее не огорчали, не по ним она печалилась, и взгляд любого из них мог означать лишь, что кто-то желал ей добра; она шла дальше. Через полчаса пересекла под эстакадой трассу и оказалась у «реки». Вытерла глаза, изжаленные до слез от холода и воздушной грязи. Над городским сияньем в безлунном небе поблескивали разбросанные звезды, не без милосердия покачиваясь над судорогами ее мысли.

Фиби замерзла. Поспешила к Четырнадцатой улице и нашла кофейню. На Фиби были русские сапожки, мужские вельветовые брюки, военно-морской бушлат с двумя свитерами под ним, лыжные варежки и клетчатая шерстяная шапочка с опущенными ушами. Заказав себе чаю, она сняла шапочку, варежки, бушлат и один свитер. Остальные клиенты заведения расслабились. Кто-то из открытого космоса превратился в милую девушку с довольно большими глазами. Трое молодых людей у стойки принялись ее дразнить, делая ставки на то, сколько у нее заняло влезть во всю эту одежду. А как насчет того, чтоб из нее вылезти? Едва ли Фиби была против. Никакого внимания к себе она не привлекала неделю – или же с тех пор, как захотела умереть. Один мужчина сказал, что это преступление – так кутаться, чтобы никто не мог ее разглядеть: хорошенькая девушка – вот к чему сводится жизнь. От его слов к Фиби вернулся окружающий мир. Ей захотелось расплакаться. Когда он спросил, можно ли проводить ее домой, она согласилась.

Оказавшись у нее в студии, он обошелся с нею нежно и чуточку нетерпеливо. Из-за своей худобы она выключила свет и первой забралась в постель. Он принялся тереть ее руками. Она вскрикнула. Он это принял за знак наслаждения; Фиби же имела в виду нечто иное. Она переживала посещение – или, по крайней мере, необычайный визит. В комнате у нее пошел снег. Из бездонного темного потолка снег падал и беззвучно хлестал по ней. Валясь на нее и сквозь нее, снежинки ощущались легкими и теплыми.

– Постой, – взмолилась она, – это прекрасно… – Парнишка понимающе хмыкнул. Фиби оставила его в покое, отдавшись мягкой суматохе. Возносилась навстречу ей, скользя сквозь кольца осколочного света, выше, выше. Куда это она? Выше она обнаружила или мысленно собрала паутину сияния, откуда сыпались снежинки. Она догадалась, она знала, что́ это: звезды. Качающиеся звезды выплеснулись в сумрак ее ума. У нее не было сил сопротивляться этому ливню или паучьим волоконцам над ним, какие всасывали ее в себя. Она распознала, куда явилась: в абстракцию под названием любовь. По ней колотило любовью, и ее втягивало в любовь – а этот бедненький мальчик все еще в нее тыкался. Ну еще б. Любовь средь нас раскрошена в куски так, как свет разбросан по всему небу: там и сям, то же самое. Выплеск, так и не застывший – если не считать постоянства перемены – в движении его фрагментов. Каждая звезда шла по своему кольцу, каждый мужчина в своей жизни, каждая женщина в своей, они томились по касанью и соприкоснуться никогда не могли, и все же одна жизнь, одни мы. Вот почему я люблю безоблачные ночи, подумала Фиби. Вокруг нее сияла истина. Фиби вплывала в неразбериху света. Самой себе не веря, она рассмеялась: – Это мы! – Тело ее сотрясалось от ликования, когда он потерялся у нее внутри. Потом несколько дней воздерживаться от него ей удавалось с трудом.

Фиби нужно было с кем-нибудь поговорить об этой радости. Едва вернулся Уолтер, она пришла к нему. Когда призналась, что какой-то чужак восстановил в ней веру в жизнь, сказав, что она хорошенькая, Уолтер ее отчитал. Она продает себя вразнос бродягам. Им наплевать на любовь и истину:

– Их путеводный свет – забраться к тебе в трусики.

Уходя от него, Фиби противна была сама себе; и отвращение прочно вылечило ее от самоубийства. Ее ничтожная жизнь не заслуживала драматического лекарства. Не успела она подумать: «Когда я дошла до реки, надо было прямо в нее и прыгнуть», – как ее верещалка сочувственно тявкнула: В Восточную реку? Милочка, да ты б не утонула, ты бы в ней подавилась насмерть. Фиби записала в своем дневнике:

Прыжок в неведомое – это прыжок обратно в детское: очередная несбывшаяся мечта, да еще и претенциозная.

Она смирилась с тем, чтобы жить больной, ребячливой взрослой, чередой надеющихся и стыдных воплощений. Вспоминала отца, с которым делила годы любви и с кем разговаривала злобно. Ей хотелось поговорить с ним опять – каким-нибудь другим тоном.

С доктором Стробом Фиби не виделась месяц. При ее следующем посещении в середине февраля он заметил, что она ведет себя безответственно, не являясь, когда ей назначено. Она не только навредила себе – она не позволила ему сообщить о ее состоянии Оуэну, а он весьма расстроен. Так Фиби узнала о сговоре терапевта с ее отцом. Она увидела возможность начать с чистого листа, раз уж и она, и Оуэн теперь оказались не правы: она орала на него, он действовал у нее за спиной. Фиби написала ему письмо:

…Меня мучительно удивило, что ты мог разговаривать с кем-то обо мне, даже с врачом, так конфиденциально. Очень жаль, что ты не пронаблюдал за результатами. Теперь я хотя бы понимаю, почему он так пристально на меня пялится, меня саму так и не видя. (Это правда, я всегда ношу то волшебное кольцо, что ты мне как-то раз подарил!) Поскольку я способна оценить твое желание разговаривать с кем-то обо мне, быть может, ты окажешься способен оценить и то, что мне это видится вполне омерзительным? Я знаю, ты хотел как лучше, – именно так и ведут себя «такие, как ты», вам всем так хорошо это удается: подытожить жизнь в нескольких словах. Кто-нибудь когда-нибудь видел тебя насквозь, вплоть до оборотной стороны?..

Оуэн не ответил. Фиби опасалась сказать такое, чего не имела в виду, если бы стала звонить по телефону; поэтому написала еще одно письмо, на сей раз – Луизе. Заговорив в нем об Оуэне, она попросила о помощи:

…Вопрос становится очевиден: возможно ли наладить связь с человеком? Передать, что такое моя жизнь…

Жизнь продолжается и продолжает становиться тем, чем она уже была. Есть различия формы, только и всего. Или я, быть может, чувствую, что я по-прежнему множество разных людей, но это все равно всего один человек сражается как безумный – безумно унижая себя – …

Были мгновенья, когда ты улыбалась, – ты была неотразимо собой, даже если осекала улыбку через секунду после того, как она проявлялась. Я все про это знаю…

Я все слабее и слабее, я смиренно даю всему случаться. Комната моя – сон. И вещи в ней тоже, включая мои ступни. Иногда я воплю сонными воплями. А растеряла я свою уверенность – мою «дерзость». Мне и нежность нужна – нескончаемая нежность, что сопутствует началам. И вот я ору, как малое дитя, которое отставили в сторону. Отставили не только люди – еще и вещи. Однако из-за этого я не чувствую себя нечеловечески, я себя чувствую очень человечески…

Луиза, придя повидаться с Фиби, обнаружила, что свою дочь видеть она не в силах. Она не знала, с чего начать. Фиби она предлагала доверять той медицинской помощи, которую та получает, – и отпрянула: в тень Оуэна, как Фиби это рассматривала. Фиби по-прежнему отказывалась порицать Оуэна, напоминая себе, что он оплачивает ее врачей и шлет ей деньги. Покамест она низвела его до того, кто просто подписывает необходимые чеки.

Поскольку ни на кого больше нельзя было полагаться, она рьяно льнула к себе самой. Эта ее «самость» стала все более ускользающей: Фиби то и дело ослабляла хватку на своей боли, своих треморах и своих взрывных чувствах. Однажды днем она отправилась посмотреть кино – «Дневник сельского священника»[48]. В одной сцене там кюре постарше говорит молодому главному герою, что, кого б ни призвала духовная стезя, в истории христианства он найдет пример своего призвания. Идя домой меж поседевшими сугробами, Фиби спрашивала себя, не святой ли Лаврентий с его железной решеткой у нее такой пример[49]. Дома она записала себе в дневник:

Если б не сокрыты были старинные обычаи, мы б могли спасать себя, смертию смерть поправ[50]. Божественный наказ направляет нас к добровольному уничтожению – лучше всего огнем, «дабы очистить заблудшую душу».

Подобные размышления примиряли Фиби с «пламенем», прижигавшим ее изнутри.

Время от времени она возвращалась к тем местам и людям, какими некогда наслаждалась. Ее изменчивый темперамент не давал таким вылазкам успокаивать ее так, как она на это надеялась. В «Кедре» одним февральским вечером какой-то писатель рассказал компании у стойки бара якобы правдивую историю, развлекшую всех, кроме нее. Прошлым летом пара его друзей путешествовала на машине по Новой Англии. Под конец одного дня на проселке в Белых горах они нагнали цепочку из сорока с лишним девочек, возвращавшихся после похода в лагерь. Девочки – от десяти до тринадцати лет – выглядели смертельно уставшими. Отряд вели четыре вожатые – девушки лет двадцати. Друзья писателя подъехали к концу этой ковылявшей ватаги. Спросили, сколько еще девочкам идти. Мили три, ответили им. Кого-нибудь подвезти? Еще б! Четверо залезли на заднее сиденье. Мужчины объяснили, что взамен им придется «взять в рот». Девочки не знали, что это означает; как только им объяснили, они кубарем выкатились из машины. Мужчины остановились чуть дальше вдоль цепочки и возобновили свое приглашение. В машину залезли другие девочки – и вылезли из нее. Наконец мужчины, поравнявшись с вожатыми, спросили: «Кого-нибудь подвезти?» – «Ладно». – «Запрыгивайте». Две вожатые устроились на заднем сиденье, никто ничего больше не сказал, и машина отъехала под пристальными взглядами сорока шести только что просвещенных маленьких девочек.

Сперва Фиби не поняла соль истории. А когда сообразила, какой фокус разыграли мужчины, – расплакалась. Друзья недоуменно посмотрели на нее. Она разнесла пивную кружку об пол и выбежала наружу.

На своих друзей она сердилась меньше, чем на человечество в целом. Мужчины и женщины глядели друг на дружку и видели только повод для презрительных шуток. Повесь ярлык на соседа своего – любая бирка годится: пшек, жид, минетчица. Она содрогнулась, вспоминая женщин, не отмывшихся от этого изобретательного позора. Невольно она рассмеялась такой изобретательности и представлению о позоре как о чем-то не таком уж и бедственном, а порыв этот вынудил ее расплакаться заново. Сама она ничем не отличается. Даже она способна позабыть о «божественной любви». Мгновенье спустя Фиби сказала себе: «Разумеется, я такая же. И в этом – тоже любовь». Тем не менее она принялась исключать себя из мира, который принимала в себя ее любовь.

Несколько ночей спустя ей приснился сон. Фиби назвала его своим «сном о разложении». Она – на каком-то групповом мероприятии в чем-то вроде притопленного театра в роскошной старомодной гостинице большого города. Группой распоряжается мужчина, похожий на лягушку. Вновь и вновь повторяет он им: «Принимайте все по мере того, как оно происходит». Долгие сеансы объяснений и умственных упражнений разделяются пятиминутными перерывами. После первого она замечает, что пропал кошак, сидевший неподалеку. После второго исчезает женщина слева от нее. Никто не может выйти из театра так, чтоб не заметили.

Теперь Фиби осознает, о принятии чего ее предупреждали: существа распадаются. Исчезают они бесповоротно, без причины, без обоснования. Фиби ощущает, как в ней крепнет уверенность. Хоть и знает, что впереди у нее печаль, ее уже не беспокоит то, что случится дальше. Во время другого перерыва, болтая с низенькой бойкой женщиной за шестьдесят, она ощущает, что женщина эта уйдет следующей.

Когда остается лишь пять участников, Фиби охватывает желанье «спасительного яйца». Она не понимает, что это значит. В следующем перерыве она отыскивает в гостиничном киоске, полном экзотических безделушек, фарфоровое яйцо кремового цвета и покупает его. Катая яйцо это в одной руке, она переживает ликование одновременно и суровое, и чувственное. Поблизости лягушка-руководитель беседует со смуглым мальчиком-интеллектуалом, которого Фиби знала в колледже. Втроем они возвращаются и садятся на пол в партере. Фиби сжимает яйцо, наполняя его силой. Лягух, пустившийся было в долгую речь, поворачивается к ней и тихонько произносит: «Ладно, хватит. Я понял. Власть – у вас».

Фиби исподволь пронизало утешительное тепло. Она нетерпеливо ждала, когда проснется. Проснуться она не могла, потому что не засыпала. Сон, зримый, как кино, явился ей, пока она сидела на краешке своей кровати – первая из множества подобных галлюцинаций. Она сжала рукой отсутствующее яйцо и промычала старую припевку:

Людям всем земля – как мать,

Психам-дядькам, теткам.

Людям всем земля – как мать,

Психам-теткам, дядькам.

Фиби стала хронически испуганной. Цепкая депрессия убедила ее, что «ей не удалось». Что именно ей не удалось? Кто эта «она», которой не удалось? Ее пугала утрата чего угодно, что она могла бы назвать собой. Чем бы ни была она теперь, это ее покинуло; «она» растворилась в чистом смятении. Когда Фиби рассказала об этом Уолтеру, тот ответил:

– А ты думаешь, зачем я, к бесам, картины пишу?

Она отметила:

Так вот ты, значит, два пальца в нос засунуты. Вытащи их. Не беда.

Она заставила себя вернуться к работе. Решила буквально посмотреть, кто она: ничего другого писать она больше не станет.

…Перво-наперво рисунки себя, в старой манере. Разделю поверхность на квадраты. Через середины квадратов проведу линии послабее, чтобы образовалась вторичная сетка. Вставлю одну за другой детали себя:

Ф. Льюисон, среднего роста с головы до пят. Длина ее головы равняется расстоянию между ее подбородком и ее сосками, расстояние между сосками и пупом равняется таковому же между пупом и промежностью. Плечи шириной две высоты головы. Кости: сквозь кожу можно определить ребра, также узлы бедер, плечевую кость, лучевую кость. В других местах: лобная кость, теменная кость, виски, брови. Черты: глазные яблоки, волосы, тонкий нос, заурядный рот, округлый подбородок, пунцовые скулы. Легенда: проведи две горизонтальные линии, буквы между ними крупными и мелкими заглавными: Ф. ЛЬЮИСОН. Сверху написано: СВ. ЛАВРЕНТИЙ В ЖЕНСКОМ ПЛАТЬЕ. ИЛИ КРОВОТОЧАЩЕЕ СЕРДЦЕ ИИСУСА. ИЛИ СВЯТАЯ ПИЗДА ИИСУСА.

Один такой набросок Фиби подарила доктору Стробу – тому, с кем она больше всех разговаривала, кого ей хотелось поблагодарить. При следующей их встрече он ей проанализировал рисунок. В нем, отметил доктор, он заметил пустые глаза, руки, спрятанные за спиной, гениталии, более тщательно прорисованные, чем лицо. От его замечаний она расплакалась. Из-за того, что при нем она плакала редко, Строб вообразил, что она подступила вплотную к какому-то полезному открытию. А она оплакивала его самого, доктора Строба. Тем же вечером она ему написала прощальное письмо:

…О мой психиатр! Человек, превратившийся в сельскохозяйственное животное. Руки, трогающие ее, берут все, что находят, и ничего не отдают тому, что должно быть источником жизни. Вы сами платите налоги животноводческой ферме – вы знаете, что все мы в итоге оказываемся в сотейнике. Людям нравится из него есть, и молодым отданы приказы размножаться, а потом высасывать друг у дружки соки до самого мозга костей. Сперва мы свиньи и ослы, потом животные сосуны…

Письмо это наконец подвигло Оуэна на звонок:

– Так нельзя с собой. Ты и без того в скверной форме, а теперь что тебя удержит от того, чтобы совсем не расклеиться?

Ее верещалка ей уже об этом говорила – теми же самыми словами. Фиби в ужасе задавалась вопросом, не расклеилась ли она уже. Нет – у нее еще оставались чувства. Они в ней бесчинствовали каждый час дня. Чем бы ни было то, что претерпевало их, оно могло притязать на действительное существование. Подводило Фиби лишь тело, сам грунт этого существования. Каждый день она пыталась усилием воли сделать его цельным, если не исцеленным:

– Две ноги, как у всех. Левый большой палец на ноге, правый большой палец на ноге, левая лодыжка, правая лодыжка… Живот с присоединенной диафрагмой, ребра охватывают меня, как две руки. Легкие… – Легкие ее оставались промокшими; когда она ела, в желудке у нее жгло; из зеркала на нее смотрела голова освежеванного кролика.

Спрашивать у головы в зеркале, безумна ли она, утешало ее, потому что коль скоро признавала она безумие возможностью – знала, что в ней оставался хоть какой-то рассудок. «Как можно излечить возможность безумия? – писала она. – Пищей, работой и верой».

Она силой втягивала суп сквозь зубы. Как бы измождена ни была – держалась ежедневного расписания: рисовать, писать и читать. С верой оказалось сложнее. Неотступное осознание утраты набивало ей тощую грудь устарелыми фильмами о возлюбленных, родителях и друзьях.

Утешенье началось в книге. Она стала таким читателем, о каком мечтают авторы: для такого читателя каждая фраза переписывает Вселенную. Она б могла поклясться, что о беде ее знал сэр Томас Браун, когда писал:

Душа твоя затмилась на время, признаю́, как солнце затеняется тучею; сомнений нет, что благодатные лучи Господней милости осияют тебя вновь… Мы жить должны по вере, не по чувству; сие как желать милости – уже начало милости; должны мы ожидать и медлить[51].

Мимолетное облачко наплыло на нее. Это не означало, что солнце умерло.

Жизнь есть чистое пламя, и жить мы должны по незримому нашему солнцу внутри нас[52].

Она вспомнила свои осенние восторги – «свет и божественную любовь». Прочие смотрели на нее странно. В обществе сэра Томаса Брауна ей было не так странно, не так одиноко: не знаю, что это, но знаю, это – что-то, а больше у меня и нет ничего.

Внезапная весна укрепила ее уверенность. После пяти месяцев она перестала кашлять. Она воображала, что вскоре руки у нее уже перестанут дрожать. Льюис и его друг Моррис взяли ее с собой в долину реки Хадсон на выходные среди озер и холмистых садов. Вечером в воскресенье она записала:

Лозы уже в почках. Мне по-прежнему всего лишь двадцать. Вчера яблони раскрыли лепестки первородных кремового и розового оттенков. Через несколько месяцев – Рубенсовы венки плодов: лозы зреют, яблоки на ветвях. Сегодня вечером свет сочится тенью, восходит полная луна, солнце отступает, лес трепещет в дыханье грядущего лета. Кто-то велел боярышнику: Цвети! – Ф. раскрылась. Кто-то велел козодою: Пой! – Ф. запела. Брат и друг произносили гимны прощанья этому естественному дню. Возлюбленная женщина должна говорить с дыханьем венчиков, овеваемых порхающею птахой.

В любовном неистовстве она вернулась к работе. Вновь начала звонить друзьям и ходила с ними встречаться. Ей хотелось обернуть их всех своим вздымающимся покрывалом любви. Те же были заняты, тревожились, им пора было бежать. Работа ее вершилась провидческими всплесками. Ее навестил Уолтер. Сказал ей:

– Ты гадишь по всему холсту. Уж тебе-то могло ума хватить.

Хотя познакомились они лишь десятью минутами раньше, Фиби умолила Элизабет, слышавшую это суждение, задержаться у нее в студии после того, как Уолтер ушел. На глазах у Элизабет Фиби уничтожила свою новую работу.

Затем она собиралась написать еще один автопортрет в манере старых мастеров. Но на такое у нее не хватало терпения. Рука ее жаждала каракулей и клубков, «грязных комбинаций», тускло-оранжевого, замазанного тускло-зеленым. Кисть упархивала от нее.

В середине мая она сдалась. Перестала видеться с друзьями. Перестала писать маслом, хотя в дневнике все еще что-то отмечала. Все больше дни свои и преимущественно бессонные ночи проводила в попытках угадать причину своего распада. Что же такого она или кто-то еще сделал, за что следует так мучительно каяться? Что-то – нечто очевидное и глупо спрятанное от нее: «тайный урок, какой может повторить любая старая окарина». Она была обречена постигать этот урок на своей шкуре.

В конце мая ее брат Льюис вновь стал предметом публичного скандала. Луиза, месяцами присматривавшая за своим сыном, слегла, и ее отправили в больницу. Фиби поехала ее навестить. В палате у Луизы мать и дочь разбили друг дружке сердца.

По пути домой Фиби зашла в бар. Из знойного дня она вступила в кондиционированную прохладу. Чихнула в «кислый виски». У нее потекло из носу. К вечеру она уже свирепо кашляла, а еще до утра вся горела в лихорадке. Позвонила Уолтеру, который отвез ее прямо в Сент-Винсент, куда ее и положили с двусторонним воспалением легких.

Два врача, взявшие Фиби под свою опеку, пришли в ужас от ее состояния. От ее психосоматической трактовки они отмахнулись и вскоре докопались до истины. Фиби изо всех сил старалась им противиться. Относилась к ним как к смертельным врагам. Стоило им только подойти к ней, как глаза у нее начинали поблескивать опасливым отвращением, а верещалка в неприятном режиме принималась выступать от ее имени и забрасывала врачей презрительными эпитетами.

Насколько Фиби это видела, два посторонних человека решили вмешаться в ее тайную жизнь. Под видом заботы о ней они травили ту мечущуюся крохотную личность, к которой ныне она свелась. Ее предубежденность к ним пережила их успешное лечение ее пневмонии и те чудеса такта, которые врачи проявляли, обсуждая ее хроническое расстройство. Их догадка, что расстройство это, возможно, имеет психологические корни, приводила ее в бешенство. Экстатическая боль, выросшая в ней за последний год, теперь уже стала самой сердцевиной ее действительности. Фиби не могла допустить, чтобы ее сделали медицински предсказуемой. Она отказывалась принимать помощь. Лишь когда приехала Луиза – через четыре дня после того, как Фиби положили, – ее удалось выманить из этого угла.

Луиза пообещала Фиби, что больше никогда не оставит ее; дала слово, что нипочем не позволит ни Оуэну, ни кому другому вмешиваться в ее дела. Фиби позволила ей убедить себя, вытянув из матери еще одно обещание: ни в коем случае не оставлять Фиби наедине с ее врачами. После этого она согласилась сделать то, о чем ее просили, уступив ответственность за свой кошмарный недуг с таким облегчением, какое удивило ее саму. Впервые с декабря у нее началась менструация.

У Фиби вторично проверили основной обмен веществ, на сей раз – корректно. Выявилось, что скорость обмена веществ у нее аномальна: +35. Ей прописали метилтиоурацил – сто миллиграммов каждый день. Луизе сообщили, что Фиби позволят выписаться из больницы, как только она оправится от своей пневмонии, вероятно – дня через три-четыре. Ей понадобится несколько недель, чтобы вновь стать здоровой. Все это время она должна вести спокойную жизнь, побольше отдыхать, за нею должны ухаживать – иными словами, ей следует отправиться домой.

После первого буйного неприятия Фиби претерпевала больничный режим с капризным смирением. Жар у нее спал, легкие очистились; более же ничего не изменилось. Сердце колотилось по-прежнему, она вся дрожала и потела, а пилюли, даже лучшие, даровали ей лишь краткий ночной сон. Когда Луиза сказала, что забирает ее домой на север штата, Фиби не противилась. Тем не менее решение это она приняла как провал: те два года, что она прожила самостоятельно, списались со счетов. Ее верещалка, сплетенная было на какое-то время с ее собственным страстным голосом, вновь заявила о себе, осуждая капитуляцию Фиби. Верещалка предположила, что происходящее спровоцировал Оуэн. Луиза делала всю грязную работу, а он за кулисами потирал руки.

Собственный голос Фиби стих до шепота. Да и то шептал он больше звук, нежели смысл, как будто верещалка реквизировала все атрибуты здравого смысла. Однажды она принялась твердить вновь и вновь без видимой причины:

– Ищу, взыщу, завещу… – (Теперь уже собственный голос повиновался Фиби не больше, чем верещалкин.) В другой раз он повторял ей прямо в кроткие уши необъяснимую цепочку букв: з. т. в. ч. б. щ. р. д., з. т. в. ч. б. щ. р. д… Фиби не могла ее расшифровать. После того как цепочка выдала «Звери требуют вопрос чтобы бесы щитом рассекли доверие» и «Зато теперь выискивают благо щупая расплывчатых доброхотов», она отмела возможность, что эти буквы – начальные чего бы то ни было. Еще труднее из них оказалось складывать слова – особенно с учетом щ и одной гласной. Что б ни делала она, буквы отказывались разлагаться. Что бы ни делала. Без всякого значения, ничем не угрожая, просто настойчивые, буквы эти у нее в голове превратились в постоянный рефрен. Фиби приходилось вклинивать свой голос между ними:

– Я з. т. в. ч. б. щ. ищу р. д. Я з. т. в. ч. б. взыщу щ. р. д., я з. т. в. ч. завещу б. щ. р. д…

Вскоре Фиби утратила всякий интерес к новому диагнозу ее состояния, что могло бы порадовать кого угодно – кого угодно другого.

Перед уходом Луиза вновь и вновь повторила ей, что будет о ней заботиться, покуда Фиби не исцелится. Полностью. Ее не ушлют в «клинику». Ее будут защищать от Оуэна столько, сколько она этого захочет. В восемнадцатый раз Фиби согласилась ехать домой. Однако поставила условие: поедет она одна и поездом – так, как они всегда возвращались из большого города, когда она поначалу ездила туда с родителями в детстве. Врачи Фиби посоветовали Луизе уступить ей.

В поездке Фиби узнала о череде букв и еще кое-что. З. т. в. ч. б. щ. р. д. означало старый поезд, несущийся по старым рельсам. На скоростях поменьше поезд говорил:

Сигарет-сс, ч-ч.

Сигарет-сс, ч-ч.

За все четыре часа она не нашла себе ни что съесть, ни что попить. Вагон трясло так, что читать не удавалось. Перед Покипси сломался под трехчасовым солнцем кондиционер. Люди, сидевшие с нею рядом, все время отодвигались. Увидев Луизу, Фиби заорала от болезненной радости. После, в ее не переделанной комнате, она содрала с себя всю одежду и забралась под простыни к себе на кровать из светлой сосны. Заснула.

Оуэн приехал в следующую пятницу. Когда она его увидела, боль вернулась – незнакомая боль, с которой Фиби пожила несколько дней, прежде чем смогла ее поименовать.

В два часа ночи, бодрствуя у себя в комнате, Фиби сидела у окна, пристально глазея сквозь жаркий лунный свет на деревья, лужайку и дома, осаждавшие ее. Слушала голоса у себя внутри. С невнятной настойчивостью верещалка все время напоминала ей о фотографии в комнате у отца. Благодаря ей самой та комната сейчас оставалась незанятой. Фиби встала и отыскала фотографию – портрет ее бабушки по отцу, сепия в рамке из гравированного серебра; бабушка та скончалась от удара, когда Фиби исполнилось два годика. Одета она была в черное, на затылке приколота широкополая шляпа, жакет с непомерными лацканами, сужающаяся книзу юбка до лодыжек, в руках некрепко зажаты длинные шелковые перчатки. Черты ее лица выражали суровость и бдительность. Глядя мимо камеры, взгляд свой она, казалось, устремила на некое бедствие, лишь подтверждавшее то, что она когда-либо подозревала. Фиби поставила снимок себе на тумбочку у кровати.

Новизна ее боли меньше проявлялась в симптомах – знакомых симптомах ее болезни, – нежели в источнике этой болезни, который Фиби воображала где-то вне себя. Сперва она не умела определить этот источник, и удалось ей это лишь после того, как Луиза открыла ей условия дарственной, которую Оуэн организовал по случаю ее двадцатиоднолетия.

То, что она затем обнаружила, не удивило б никого, кто наблюдал ее при Оуэне. Каждый жест ее и слово выражали презрение и отвращение. Стоило ему появиться, как она поджимала колени и скрипела зубами, напоминала себе о тех требованиях, какие нужно выставить, присматривалась к возможностям для нападения. Неспособная сама себя видеть, Фиби и не осознавала, до чего неотвязны ее чувства. Она чуть было не постигла «истину», когда Оуэн читал ей как-то раз под вечер:

Мистер Копперфилд хмыкнул.

– Ты такая сумасшедшая, – снисходительно сказал ей он. Он был в восторге от того, что оказался наконец в тропиках, и более чем доволен, что ему удалось разубедить жену останавливаться в до нелепого дорогом отеле, где их будут окружать одни туристы. Он сознавал, что эта гостиница зловеща, но именно это ему в ней и нравилось[53].

Фиби крикнула бы: «Совсем как ты!» – если бы как раз в тот миг отец ее не задремал. Ярость ее отвлеклась, и она лишь заворчала, от чего он проснулся.

Незадолго до дня рождения Фиби Оуэн разместил несколько сотен акций дорогостоящих ценных бумаг на счете доверительного хранения, открытом на ее имя, и распорядился, чтобы каждый месяц с его текущего чекового счета на ее счет переводили пятьсот долларов. Известие об этих распоряжениях привело эмоции Фиби в идеальный порядок.

– Он тебя ненавидит, – сказала женщина. В изумлении Фиби глянула на фотографию у своей кровати. С летнего поля взлетели два ворона и медленно замахали крыльями прочь с глаз над домом. – Он на что угодно пойдет, лишь бы тебя остановить.

– Ах ты пятидесятипинтовая пьянчужка, – ответила Фиби.

– Я его лучше всех знаю, – прокаркала женщина. – Помнишь первый раз, когда он всучил тебе деньги? Он никогда не изменится.

Оуэн сгустился для Фиби в отталкивающий образ себялюбия. Она разглядела, что он притворялся, будто поощряет ее свободу, лишь для того, чтобы половчее на нее нападать. Он даже больше не напускал на себя интерес к ее живописи. Конечно же, он наверняка ее ненавидит. Возможно, ненавидел ее всегда, а окружал своей чрезмерной заботой в детстве лишь для того, чтобы держать ее в своей власти, чтобы она наверняка покорялась его желаниям. Подумать только, она так его любила!

– Не рассчитывай, что я стану тебя благодарить, – сказала ему Фиби, узнав о его необычайном подарке.

– Я и не рассчитываю, – ответил Оуэн с такой кротостью, от которой ей захотелось пустить ему кровь.

– Я соглашаюсь лишь для того, чтобы заставить тебя что-нибудь заплатить.

Бабушка подучивала ее:

– Скажи ему, что он лис и свинья!

Горло у Фиби перехватывало от всхлипов ярости.

Иногда она шпионила за родителями, пряталась за дверью на террасу, где они выпивали перед ужином. Однажды вечером она услышала, как Оуэн предлагает Луизе убедить Фиби сделать тиреоидэктомию. Так она совершила второе открытие. Ее отец не желал удовлетворяться своим господством над ее жизнью; он желал самой этой жизни. Она мысленно перебрала способы, какими он вмешивался в нее с прошлого сентября: выбрал ей специалиста по щитовидке, выбрал ей психотерапевта, упорствовал в том, что все неприятности у нее – психологические, принижал ее вопиющие симптомы. Он подталкивал ее к самому пределу ее недуга, а теперь хотел ее вообще прикончить.

Вокруг нее хлопотливо трепетали черные шелка миссис Льюисон-старшей:

– Может, и думает он, будто не знает, что́ делает, но уж точно делает это.

Фиби, обмочившая себе штанишки на первом этаже, сидела у себя в ванной на унитазе. Ее переполняла яростная решимость. Она выживет и победит. Отец ее умрет первым. Или она его научит боли. Так было б еще лучше.

Луиза же не подводила ее никогда. Приходила, когда Фиби звала. А звала ее Фиби все чаще. Луиза превратилась в общество, а еще – в детскую любовь, запоздалую и не опоздавшую. Фиби жалела, что так жадно липнет к матери. Для Луизы, очевидно – неистощимой, эта зависимость сама по себе была достаточной наградой. То, что Луиза об операции даже не заикалась, Фиби не беспокоило: это значило, что ее мать отвергла предложение Оуэна. В конце концов, и сама она кое о чем не заговаривала – например, о жутком голосе своей бабушки.

А голос тот настойчиво раздался, когда первого августа Фиби узнала, что Оуэн приобрел «Портрет Элизабет»:

– Опять он за свое взялся. Да ему же всегда плевать было на живопись. И сама знаешь, как он относится к Уолтеру. – (Льюис рассказывал ей, что Оуэн отозвался об Уолтере как о «человеке, погубившем мою дочь».) – Но, опять же, возможно, он спекулирует. Для таких, как он, знаешь, искусство – всего лишь товар. Нет, дело не в этом. Он же знает, как ты относишься к этой картине, правда? Уж поверь мне, купил он ее из-за тебя. Он не хочет оставлять тебе ничегошеньки. Желает, чтоб ты видела, что всем теперь заправляет он…

Фиби проскрежетала:

– Заткнись, сука ты старая! – Ее уели. Пусть и хотела она видеть мстительность во всем, что делал Оуэн, больше всего ранило ее одно то, что теперь он владел портретом. Когда же он успел его купить? Полная подозрений, она позвонила в галерею Уолтера. Картину продали… Мод Ладлэм. В этом они уверены – работу отправили ей в конце июня.

– Что я тебе говорила? – вздохнула старуха. – Темная он лошадка – темная, как кроличий сыч из детства.

То, что узнала, Фиби предъявила Оуэну. Поскольку теперь он приближался к ней, как грешник идет к исповеди, она не сумела определить, по-настоящему ли ее слова его расстроили.

– Конечно, – ответил он. – Я купил ее у Ладлэмов.

– Мод от нее избавилась всего лишь через месяц?

– Почему нет? Да какая вообще разница?

– На черта тебе вообще эта картина?

– Если хочешь знать правду, я купил ее тебе.

Фиби ощутила, что он лжет. Она припрет его к стенке.

– Тогда почему ты мне ее не отдал?

– Ее доставят со дня на день.

– Так она моя или нет?

Оуэн замялся. Он и впрямь думал перепродать картину.

– Тебя это порадует?

– Ничего, что ты делаешь, меня не порадует. Меня тошнит от того, что она теперь твоя.

– Она твоя.

– Хочу видеть документы в подтверждение.

– Дорогая, это необязательно.

– Нет, обязательно, дорогой. Я желаю удостовериться, что она не в твоих блядских лапах.

– Когда я что-нибудь обещаю тебе…

– Ага. Я хочу видеть юридический документ о собственности. Иначе весь мир узнает о твоих проделках с тем причалом в Нью-Лондоне. Помнишь, когда ты вынудил оплачивать страховку две компании?

Оуэн рассмеялся.

– Фиби, прекрати. Это история древнего мира. Всем на это уже наплевать. Я об этом рассказывал даже совсем посторонним людям – при тебе же.

– А Луизе – нет.

Наблюдая за ним, Фиби не смогла подавить ухмылку. Она угадала. Он вышел из ее комнаты. Она своего добьется.

Луиза воспользовалась хорошим настроением Фиби, чтобы побеседовать о неприятном. Сказала, что ее лечение, очевидно, не удалось, поэтому теперь ей нужно подумать о тиреоидэктомии – и чем скорее, тем лучше.

– Ты не набрала и пяти фунтов с тех пор, как переехала сюда, и все такая же нервная. На твоем месте я б с ума сошла через неделю.

– Я с ума сошла много месяцев назад. Если бы мне знать… если б я могла быть уверена, что когда-нибудь мне станет лучше, я была б не против и подождать. Полагаю, Оуэн считает, что мне нужно глотку перерезать.

– А он тут вообще при чем? Ты об этом подумай – и ты сама решишь. Я не хочу ничего держать от тебя в секрете. Я действительно нашла хорошего хирурга в Олбэни. Делает четыре-пять щитовидок в неделю – там и в Бостоне. Я ему о тебе рассказала, и он готов.

Фиби ничего не ответила. Немного погодя Луиза снова заговорила:

– Я рассказала тебе свой секрет.

– Мне страшно. В основном из-за анестезии. Не хочу себе такого. Это как смерть.

– С пентоталом – уже нет. Это не как тонуть. Просто исчезаешь через секунду, а потом возвращаешься. Никакой тревоги, никаких воспоминаний…

– Я тебе верю, но это не мой секрет.

– Не вполне понимаю.

– Мамуля, если я буду жить, сперва мне придется согласиться умереть. Могу я побыть недолго одна?

Фиби написала своему брату Льюису:

…Луиза сплошь доброта – настоящая доброта, – но у меня такое чувство, что и ее я теряю. Сочувственная струна материнства дрожит лицемерием. Да и как иначе – если она собирается помочь, ей нужно отсоединиться от меня. Неужели жизнь всегда такой будет? Да, по меньшей мере – до смерти. Сгодится как ответ.

Ты способен понять? Мне нужно, чтобы кто-нибудь понял, а ты можешь – ты пережил худшее, нежели я. Приедешь сюда быть со мной? С тобою рядом я б, может, и позволила им перерезать мне глотку.

Бабушка навещала Фиби постоянно – ее присутствие не беспокоило, не утешало. Она безвременно преобразилась в птицу. Пусть большая и черная, но птица эта приносила в комнату Фиби ощущение не чего-то зловещего, а безмятежного непрерывного движения, словно звуки самолетов, все время садящихся и взлетающих в дальнем аэропорту. Птица разговаривала все меньше и меньше.

Доставили портрет Элизабет. Льюис внес его к Фиби в комнату, как только картину вытащили из ящика. Увидев его, Фиби неудержимо расхихикалась.

– Он всегда был моим! Повесь его на стену, вот сюда. Льюис, прошу, позволь мне тебя любить.

Ее двадцать первый день рождения прошел скромно, отмеченный лишь тортом на троих. Накануне Луиза свозила Фиби в Медицинский центр Олбэни, где ее осмотрел хирург. Фиби прониклась к нему тут же, что так изумило Луизу – после всех ее длительных предосторожностей, – что она чуть не рассердилась. Последующие дни Фиби думала лишь о своей следующей встрече с врачом – румяным, пухлым, неотразимо уверенным. Когда она впервые посмотрела ему в глаза, спокойные, как у коровы, жизнь сделалась податлива. Позднее она пережила испуг – и знакомую ненависть к плотскому, особенно к себе. У себя в спальне она заново открыла ворона, кружившего, как сыч, под потолком, и Элизабет в красках, которую она не ненавидела.

Повинуясь дочери, Оуэн перевез портрет в больницу, когда Фиби оперировали, и повесил его у нее в палате напротив постели. На тумбочке у изголовья Льюис поставил проигрыватель, до которого она могла бы дотянуться, не вставая.

Луиза и Льюис ждали ее возвращения из послеоперационной палаты. Стоило лишь Фиби открыть глаза – а те долго просто отсутствующе вращались под полузакрытыми веками, – мать говорила ей, что она прекрасно справляется, а Льюис мрачно ей вторил. Они не говорили то, что думают, – лишь повторяли то, что им велели. Лицо Фиби выглядело бескровным и усохшим над перевязанной шеей, к которой приклеили пару дренажных трубок.

Поначалу Фиби их не слышала, а потом им не верила. Выныривала в сумбур дремоты и ужаса. Несмотря на успокоительные, которые ей дали, она чувствовала себя хуже некуда. Последствия хирургии ее не пугали: она просто знала, что симптомы у нее усугубились. Сердце терзало ребра, как шип; руки и ноги пленкой окутывал пот; все тело распалось на очаги страданий.

Операция прошла успешно, и такой отклик Фиби соответствовал новому состоянию. Удалили четыре пятых ее щитовидной железы. Если ее не сдерживать, на требование организма предоставлять ему излишний тироксин, к которому он привык, железа отозвалась бы тем, что принялась отрастать обратно. Чтобы это предотвратить, Фиби давали тироксин в количествах, превышавших те, какие вырабатывало ее тело во время болезни. В ходе операции пульс у нее не опускался ниже 160; теперь же он вырос до 180. Никто не мог убедить ее, что ее исцеляют.

Семь дней она терпела практически полную неподвижность из-за дренажных трубок у себя в шее и внутривенного вливания в обе руки. Она вновь целиком утратила власть над своими мыслями и чувствами.

Ощущение страха никогда ее не оставляло: если кто-то оказывался рядом, оно было тягостным, а если оставалась одна – невыносимым. Без Льюиса или Луизы Фиби звонила дежурной нянечке каждые две минуты, хотя вскоре и поняла, что другие предоставляют лишь иллюзорное облегчение. Другие могли ее отвлекать, а не утишать то, чего она боялась больше всего: что следующий же миг окажется таким же невыносимым, как мгновенье до него, как оно обычно и бывало.

Льюис иногда читал ей вслух. Фиби изо всех сил старалась слушать; не проходило и минуты, как внимание у нее разметывалось. С музыкой получалось лучше. Она привезла с собой любимые пластинки, и среди них – несколько квартетов Гайдна. Посреди одного, в конце темы с вариациями «Император»[54], Фиби стиснула запястье Льюиса.

– Оставь это. – Эту часть проигрывала она снова и снова, по крайней мере раз четыреста. Потом говорила, что без нее попыталась бы себя убить. Голова ее часто наполнялась словами, которые тянула за собой знакомая мелодия Гайдна, гимн еще из школьных дней: «Славно о тебе, град Божий…»[55]

Птица по-прежнему навещала ее, безголосая и механическая, беспрерывно мечась из одного угла потолка в другой, словно бы подвешенная к эллипсу рельсов. Она жужжала, шептала: эссессо, эссессо…

Из этого и состояли дни и ночи ее: шепот птицы эссессо, заканчивается четвертая вариация, борьба с подушкой, чтобы найти звонок, дотянуться до руки Льюиса или Луизы.

Перед отъездом из дома портрет Элизабет ее развлекал, если не утешал; здесь же он не приносил вообще никакого успокоения. Фиби распорядилась, чтобы в ее палате было темно. В скудном свете дня из-за жалюзи на окнах или при огоньке ночника картина виделась размазанной и искаженной. Пустые желтые глаза парили над головой; сложенные руки, чьи ногти намекали на серебряную улыбку, ссыхались до скучных культей; красное пламя волос стекало по холсту илистыми толчками. Фиби глядела, бывало, на Элизабет, зажмуривалась и пела под пластинку:

Вот живой воды потоки

Нам из вечной бьют любви, —

желая лишь одного: пусть закончится.

Она никогда не плакала. У нее никогда не было времени накопить слезы: слишком некогда – надо вновь заводить Гайдна, стискивать колокольчик, не отрывать взгляда от двери, из-за которой должна появиться черепахоногая нянечка, ждать следующего мига, когда не так больно, а потом и того, что за ним. Моги она плакать – плакала б по своему бедному телу, регулярно пожираемому ненасытным чудищем с резиновыми зубами.

Через неделю дозу тироксина ей сократили. Хоть Фиби и не знала, что ей полегчало, ощущения у нее постепенно перестали кипеть, а ужас, засасывавший ее всю, стих до печали поспокойней. Печаль наполняла все ее тело, как раньше и ужас, только теперь холодно. Жужжанье птицы, неистощимая сладость квартета, портрет Элизабет обрели новые функции эмблем печали, к которой Фиби, сама того не сознавая, обратилась как к чистейшей надежде. Ей нечего было ждать; она попросту заново открыла то, что могла назвать «собой». Впервые приняла она свой недуг как действительность – ее действительность. Если болезнь ее означала печаль, она сама станет этой печалью, сохранит ее всю для себя, в остатках своего тела.

– Мой стан перебрался за море[56], – пела она. И еще пела:

Он любовью нас возносит

Над собой на царский трон. —

Она улыбнулась от мысли о том, чтобы любить свою печаль, – это уж точно лучше, чем не любить вообще, чем вообще не любить себя? Жалость к себе оказалась первым шагом к душевному здравию. Только шаг – что дальше? Щеки Элизабет из слоновой кости и улыбающиеся ее руки вернулись на свои места. Фиби тоскливо вздохнула: – Моя Элизабет, хотелось бы мне поставить у ног твоих зажженные свечи. Мне теперь лучше. – Эссессо, – продолжала птица.

Луиза и Льюис поняли, что Фиби поправляется, когда она отпустила шуточку в духе того времени:

– Если бы Стелла Даллас вышла замуж за Роджера Мариса, ее бы знали как Стеллу Марис[57]. – В своей нескончаемой тени глаза Элизабет без зрачков стали для Фиби звездами.

Выздоравливала она медленно. За год расстройство нарушило нормальную работу ее легких, сердца и пищеварительной системы. У нее не осталось физических резервов, из которых можно было бы черпать. Врачи говорили о ее состоянии с оптимизмом и советовали еще недельку полежать в больнице.

Ей по-прежнему досаждали галлюцинации. В затемненной палате рокотали голоса – не ее и не птицы:

– …Кто она, кто на суше рождает море? Кто он, кто на суше рождает море? Кто она, кто освещает великие дни? – Эссессо, эссессо. – Кто он, кто пожирает? Где сапожник синий? – Эссессо. – Где красно-бело-синий сапожник?.. – Всерьез эти голоса Фиби не воспринимала. Даже птица теперь могла б улететь, и ее б не хватились, хотя Фиби часто благодарила ее за внимательность.

Фиби напоминала себе никогда не использовать свою печаль как отговорку для того, чтобы не действовать. Действовать же означало добиваться того, чего она хочет, а Фиби знала, чего хочет: счастья. Счастье требовало такого мира, в котором нет чудищ. Льюису она сказала:

– В темноте там что-то рыщет. Его не видишь, но доносятся эти ужасающие отзвуки, – и, даже еще не договорив, Фиби поняла, что просто рассказывает удобную сказку – предлог для того, чтобы сдаться. Некого ей было винить. Оуэна она попросила навестить ее. Она не позволит ему больше рыскать снаружи в темноте. Когда он ушел, Фиби подумала: «Так вот что такое небеса: житье вокруг нас, где никто не отставлен в сторону». – От такого распознавания ей стало радостно лишь как-то отдаленно, потому что у нее вновь начался жар. В самое пекло мертвого сезона она умудрилась простудиться.

Несколько ночей спустя ей явился еще один посетитель. Жар у нее спал и вернулся. Она лежала в темноте, облизывая пересохший рот и улыбаясь, когда вступало группетто альта:

Кто отступит, если струи

Утолят их жажду всласть?

Фиби осознала, что по одну сторону что-то светится и вроде бы раздается какой-то голос. Она выключила проигрыватель. Свечение исходило из единственной пустой стены ее палаты слева от нее, за окном. В середине там образовался хрустальный круг. Внутри этого круга стали возникать наложенные кольца кристаллического камня, освещенные голубоватым светом откуда-то позади них. Эти голубые кольца раскрывались внутрь, становясь ярче по мере того, как отступали через самосоздающуюся даль, сужавшуюся в сияние глубоко внутри скалы, – эту конечную точку Фиби воспринимала как чисто белую, слепящую и теплую. Пока она лежала, улыбаясь в этот чарующий свет, из дыры бесшумно вылетела птица. «Моя птица вновь заговорит со мной?» Сам этот ворон-сыч побелел. Он исчез среди теней палаты, а вновь возник уже внутри бело-голубого тоннеля – вновь летел к ней. Фиби снова услышала голос. Он звал ее по имени.

– Кто это? – спросила она.

– Твой старинный дружок, – ответил голос. – Сама знаешь кто.

– Уолтер? – Неотрывно глядя в сияющие круги камня, она мимолетно заметила что-то похожее на мужчину в профиль. Узнать его она не могла, хотя он ей напомнил незнакомца в поезде домой из Белмонта. – Я вас не вижу.

– И не надо, – донесся ответ. – Я жду тебя.

– Спасибо, но я разборчива с друзьями.

– Ладно тебе, Фиби. Тут здорово. – Парящая птица вновь свернула в тоннель, показывая ей путь. Все тело Фиби покалывало от живости.

– Спасибо. Мне и здесь неплохо.

Привидение медленно померкло. Через минуту в ее палате уже не осталось никакого света, кроме отблеска ее стакана воды, слабого синеватого нимба ночника, красной точки на панели проигрывателя. Фиби лежала в постели, жалея, что с нею некому посмеяться.

Проснувшись, она ощутила бодрость. Свечение тоннеля все еще согревало ее, и она вспоминала профиль человека с крепкой приязнью. Он мой наставник, решила она. Именно его я пойду искать, как только покину эту свалку.

От ее необычайной живости врачи и медсестры сияли. Она дала себе слово больше не обращать внимания на собственные неудобства. Позже в тот день, пока температура у нее изматывающе поднималась и падала, она осознала, что тело у нее опять переживает кризис. Как и лекарство, которым лечили это тело, его расстройство теперь принадлежало миру вне ее. Ночь подступала, а Фиби надеялась, что в тоннеле появится ее безымянный наставник. Хоть он и не появился, память о нем продолжала чаровать ее и дальше, и рано поутру назавтра, еще до рассвета, ей даровано было некоторое утешение. Птица ее, которую она не видела накануне, вернулась к ней в палату, ее первая чернота восстановилась, и вновь принялась птица описывать свой привычный эллипс. Однако ее крылья не издавали ни звука. Она быстро набирала скорость и вскоре уже летала так быстро, что Фиби не успевала за нею следить. Но не возражала – она ликовала. Вслух же произнесла:

– Смотри, как птичка летает! Бабуля, ты меня утомляешь. Я думала, ты за меня.

Птица вертелась, будто узел раскрученного лассо. Сердце у Фиби скакало, пока она смотрела на нее.

– Я была б не прочь, если б ты просто отомкнула литавры у меня в грудном комоде и чуть замедлила их. Бабуля, хотя бы поговори со мной.

Фиби села.

– Где мой кавалер, скажи, молю? Каталепсия проглотила язык? Ладно, но однажды я снова хочу поехать верхом. Подумать только, теперь я могу купить себе гнедую. Конина будет моей. Я поскачу верхом в погоне за моим верным яблочком, слышишь? Меж тем именинница полна жажды.

Она откашлялась и закашлялась.

– У меня в горле полно чертополоха. Хочется утолить столько жажд. Перво-наперво скоро настанет время любви. У меня не было оргий уже тринадцать выходных. Это бойкот, не меньше. И вот с кого именно мне хочется начать – с бойзеновых ягод и их больших банджо.

Фиби уже не было дела, слушает ли ее птица.

– Затем славный листок латука постарше для зеленой юности, полный намеков и спинальных прихватов. И наконец, я хочу мужчину моих мечтательных ног откуда-то из междупрочья. Когда эту личность я люблю, ей бы лучше следить за своими взглядами! Как у бывшего корпуса деликти[58] (почти), у него костяшки и извращенья сравнимы с тем же у рьянейших елизаветинских десперадо[59], а ты же знаешь, до чего шикарны и убийственны они могут быть!.. О… Элизабет…

Она попыталась различить в сумраке портрет.

– Я не забыла тебя, ни на секретик. А если б ты была той самой? Я вижу нас в нашей теплой и милой гостиной, две утробы вместе, жена к жене. Мне б такое могло понравиться. Свидетельницы грез друг дружки… Но тогда к кому мне бабочкать (и к кому мухать тоже)? Кого мне вафлить, кого бабушкать платком? Чтобы сюсюкать, мне нужны настоящие младенцы, и я не могу не думать про всех тех недовольных с их несуразицей и отдельными зубцами, разбросанными как леденцы, как забытая мебель.

Фиби засмеялась.

– Вот вам пухлявый предвестник на всю жизнь! Канифасная квартирохозяйка превращает подвыпивших неудачников с востока в ломаные пирожки и нарциссы ее космологии! Ибо что прибавят они ко мне самости моей и я? Небезынтересное ничто. Я сама себе космонавт, все равно спасибо, и моя личная вселенная простерлась от поеденных миром четок до вертлюгов ветроносных Галаадов… и, что б это ни значило, – добавила она, – клянусь, это правда. – Она огляделась. – Мои птицы распростираются – привет, бабуля! – а может, это мое тулово.

По траектории полета птицы вспыхнул ливень искр.

– Я и тебя не забыла. Ты всегда была и будешь моими неземными вылетами. Отпад! Ты вышла из моей слепой кишки, из чресл на карте неба, ты со своею кожурой чешуйками, и вот тогда-то я и поняла. Что еще вообще могу я знать? Из Восточной реки к проливу Длинного острова и дальше в море, над которым ты так хитро мерцаешь. Зима, лето, снова зима, по тем местам, откуда мы и не уезжали, а всего-то и нужно нам, что высидеть все кино – и мы уже там! Рождество! Почему это не родина? Бабуля, скажи мне, что ты сова-полуночница. Я хочу выйти наружу и посмотреть, столько веселья и чепухи я упускаю – ракеты проносятся сквозь кости. Бабуля, где мой световой фонарь? Что не так? – Фиби громко спросила это у кружащей птицы, которая уставала, и Фиби могла этому сочувствовать, поскольку от восторга своего сама запыхалась. Смотрела, как птица, опускаясь, замедляется, уже ослепительно белая, постепенно оседает, пока не упокоилась на полу рядом с ее кроватью, – вот только, к удивлению Фиби, в той части палаты пола не было: птица обрывисто рухнула – прочь из виду и слуха.

Аллан и Оуэн

Июнь – июль 1963

Как правило, те, кто умирает молодыми, личные дела свои оставляют в беспорядке. Быть может, из-за того, что от хронической болезни жизнь и так казалась шаткой, правило это было неприменимо к другу Льюиса Льюисона Моррису Ромсену. Задолго до того, как умер на исходе тридцатого года своей жизни, он составил отвечающее всем правилам завещание, а незадолго до конца дополнил его щедрой страховкой жизни, чьим получателем значилась его компаньонка Присцилла Ладлэм.

Обеспечение Присциллы стало сюрпризом для Льюиса – а еще бо́льшим сюрпризом для сестры Морриса Айрин Креймер. Преданная Моррису особенно, Айрин поразилась, выяснив, что Присцилла знала ее брата настолько близко, изумилась оттого, что Моррис ни разу не заикался, что сделает ее своим бенефициаром; ее изумленье превратилось в легкое подозрение, когда стало известно, что полис выписан незадолго до смерти Морриса Алланом Ладлэмом, отцом Присциллы. Осознавая, что этот факт можно объяснить совпадением или самой их дружбой, Айрин все же задавалась вопросом, не запрещает ли какая-либо профессиональная этика отцу выписывать подобный полис на имя собственной дочери. Она решила проконсультироваться у Оуэна Льюисона, поскольку все аспекты страхования отскакивали у него от зубов, а она знала его достаточно хорошо, чтобы доверять его благоразумию.

Оуэн ей ответил:

– Буду счастлив проверить это для вас. – Свободное время у него имелось, а также было от каких хлопот забыться: Фиби, которую вот-вот должны были выписать из Сент-Винсента, отказывалась позволять ему с собою видеться. – Впрочем, я уверен, что Ладлэм чист. Я много работал с его конторой, даже слегка знаком с ним самим. Сомнительные дела в его случае исключены.

– Я тоже его знаю – и знаю, до чего они зажиточны, или, по крайней мере, Мод. Мне это просто кажется странным.

От старого знакомого из компании Аллана Оуэн выяснил, что Аллана рекомендовала Моррису не кто иная, как Фиби; узнав, что бенефициаром будет значиться Присцилла, Аллан де сперва отказался выписывать полис; а после якобы согласился лишь по заверении Морриса, что Присцилле об этом ничего не известно.

Айрин заправляла «Галереей Креймер», открывшейся на Западной стороне несколькими годами ранее и недавно переехавшей севернее, ближе к предместью. На последовавшей встрече с Ладлэмами у себя в галерее Айрин призналась Аллану в своем «любопытстве» относительно страхования жизни Морриса:

– Я и не знала, что все это можно оставлять в семье.

Аллан порозовел.

– Обычно нельзя. Меня это, знаете, тоже беспокоило…

– Еще как знаю. Вы же сама щепетильность.

У себя в конторе назавтра Аллан спросил, не вызвал ли каких-либо хлопот полис Морриса. Так ему стало известно о запросе Оуэна. Позвонил Айрин: действовал ли Оуэн по ее просьбе?

– Да. Глупо с моей стороны, но Моррис только что умер, а по причинам, которых я до сих пор не понимаю, он мне о Присцилле никогда не рассказывал. Мистер Льюисон сообщил мне, что вы себя повели образцово.

– Айрин, то была стандартная процедура.

Заверения Айрин успокоили Аллана. Пусть даже полис Морриса не предоставлял ему причин для беспокойства, он боялся, что внимание Оуэна могут случайно привлечь какие-то другие его дела – которые приоткроют его тайную карьеру все новых и новых жульничеств. Карьера эта всегда подвергала его высоким рискам, а если за расследование возьмется специалист класса Оуэна, такого риска он себе позволить не мог.

Оуэн ничего не заподозрил. Аллан избежал опасности, не сознавая ее, как будто смахнул у себя с загривка паука, а затем узнал в нем черную вдову. Он смаковал свою удачу. Та усиливала эйфорию и от того, что он отыскал Элизабет, и усиливалась ею. Какое-то время он просто купался в ощущении великолепия собственной жизни. К Оуэну он питал громадную благодарность за то, что тот оставил это ощущенье неприкосновенным. Однажды утром он написал ему письмо:

…до чего действительно согрело душу то, что меня оправдал такой человек, как Вы. Хочу, чтобы Вы знали: я высоко это ценю и глубоко благодарен…

Аллану так и не пришло в голову, что разумнее было бы потребовать у Оуэна извинений. Сам Оуэн лишился дара речи. На него сыпались льстивые хвалы человека, в чьей неподкупности он неявно усомнился. Оуэн едва ли мог догадаться, что, сочиняя это письмо, Аллан влюблен. Но дату рождения Аллана в «Кто есть кто» проверил – удостовериться, что тот еще не в маразме.

Письмо Оуэн оставил на своем письменном столе в конторе. Когда же снова взял его в руки – вторично задался вопросом, зачем Аллан его написал. Он не намеревался просить денег в долг. Ему не требовалось оказывать светские любезности. Он не пускался в политику. Должно быть, у него какая-то иная причина – необычная, о какой Оуэн и не подозревает; вероятно, о ней ему и не следует подозревать. Прячет ли он что-нибудь – возможно ли, что Аллану Ладлэму есть что скрывать?

Когда в голову Оуэну пришла эта мысль, он взбодрился: такая занятная возможность делала его унылый мир ярче. Чувствуя себя хуже некуда, Фиби к нему относилась с презрением; его сын Льюис пал так низко, что его и в расчет брать незачем; Луиза посвятила всю себя Фиби, и у нее не было ни минуты свободного времени; работа же ему наскучила. А тут он откопал мелкую тайну, от которой ему вовсе не было скучно. Оуэна приводила в восторг возможность того, что у кого-то из его круга могут быть постыдные секреты. Похож ли будет Алланов трюк на его собственный, с нью-лондонским паромом? Или окажется более сокровенным грешком?

Хоть это его и интриговало, Оуэн, возможно, совсем бы забыл Аллана, если б тот не всплыл в их беседе с Айрин в конце следующей недели. Она тоже от него кое-что слышала.

– Украли Уолтеров портрет Элизабет. Аллан звонил спросить, по-прежнему ли его покрывает наша страховка. Свою они оформить не успели.

– Я и не знал, что он теперь их, – сказал Оуэн.

– Купили в прошлом месяце. – Айрин пояснила, что не так давно она выставила на продажу подборку лучших работ Уолтера Трейла. – Его мы им отправили в начале июля.

– А когда его украли?

– Точно не знаю. Аллан мне позвонил вчера.

Оуэн ничего не сказал. Он знал, что Аллан солгал Айрин по крайней мере единожды. Ни один страховой брокер не станет оставлять ничего настолько ценного без защиты даже на две минуты, что уж там говорить о двух неделях, а от Аллана хватило бы и телефонного звонка.

Что же Аллан теперь задумал? Если он все-таки застраховал полотно Трейла, зачем тогда лгать об этом Айрин? Когда Аллан с нею разговаривал, почему спросил ее лишь о страховке, когда мог бы затребовать информацию – и даже совет – о кражах произведений искусства? Оуэн пытался представить себе какую-нибудь необъявленную мотивацию звонка Аллана. И ничего не мог придумать, пока на ум ему не пришла маловероятная гипотеза: а не хотел ли Аллан как-то сам нажиться на этой краже? Не пытался ли он получить всю страховку, какую мог, – не только свою, но и галереи?

Оуэну такая возможность понравилась. Его она поразила своей бестолковостью и легким безумием; напомнила ему Нью-Лондон. Его любопытство к секрету Аллана вспыхнуло вновь. Он взялся спрашивать себя, отчего ж не взглянуть на это пристальней. Для Оуэна, профессионала, звонок Аллана Айрин и его заявление, будто он оставил картину незастрахованной, указывали – чуть ли не наверняка – на некий секрет. Вместе с тем, с чего бы Оуэну тратить время на загадку, которая его не касается? На этот вопрос он не находил разумного ответа – имелся лишь удовлетворительно неразумный: ему бы понравилось разгадывать эту загадку гораздо больше, чем покоряться ритуалам покаяния, установленным для него Фиби. Даже если в конце он не отыщет ничего, какой от этого вред? И без того в семье все валится из рук, так что Оуэна пустая трата времени привлекала.

Решил он начать с того, чтобы обратиться к самому Аллану. У него для такого имелось несколько светских и профессиональных предлогов, и письмо Аллана было из них самым очевидным. В тот же день, когда Оуэн побеседовал с Айрин, он начал звонить Аллану. Тот уже ушел из конторы; домашний телефон его не отвечал – ни тогда, ни вечером. Наутро Оуэн повторил звонки – столь же безуспешно. Позвонил Аллану домой на север штата. Изысканно насмешливый голос – Элизабет – заявил ему, что Аллана там «в обозримое лето» не ждут.

Оуэн раздосадовался. Да тот запросто может намеренно его избегать. Он поменял свои планы. Прежде чем дальше домогаться Аллана, он узнает о нем все, что можно. Оуэн написал Аллану, подтверждая получение его благодарственного письма и выражая надежду, что они вскорости встретятся. Затем продолжил свои изыскания, на сей раз сосредоточив их не на мелком вопросе страхового полиса Морриса, а на той деятельности в прошлом Аллана, которая имела более длительные последствия. Если ему есть что скрывать, это, скорее всего, будет касаться денежных сумм, превышающих те, что у него на личных счетах; это будет как-то связано с коммерческим страхованием, в котором Аллан специализировался.

Вскоре уважение Аллана к Оуэну оправдалось: тому потребовалось лишь одно совпадение, чтобы напасть на след. Начал Оуэн с тех дел, в которых его контора работала вместе с Аллановой, и, когда он полез в те архивы, ему в руки сама упала папка «Вико Хаззард», куда он не имел ни малейшего намерения заглядывать вообще. Тут-то он и вспомнил, что в том деле был замешан Аллан.

«Вико Хаззард» было названием нефтеналивного танкера средних размеров, который в марте 1958 года затонул в полном грузу в штормившем Бискайском заливе, в сотне миль от побережья Франции. Или же так утверждали его владельцы. Страховщики выяснили, что в день катастрофы погода была преимущественно ясной, на спасение экипажа потребовалось всего десять минут, а на месте затопления не наблюдалось никакого разлива нефти. Они отказали в выплате страховых требований, и дело уладилось лишь после долгой судебной борьбы. (У владельцев имелись свои доводы: грузовые документы судна были выправлены верно; ни один член экипажа не свидетельствовал о саботаже или халатности; в Бискайском заливе шторма налетают и заканчиваются быстро; иногда нефть после затопления остается в цистернах танкера.)

Оуэн просмотрел все дело. Среди страховых брокеров Аллан не числился. Его фирма нигде не упоминалась. Оуэн уточнил у коллег, работавших с этим делом, помнит ли кто-либо связь Аллана с ним. К счастью, одна помнила, хоть и не могла в точности эту связь определить – ничего существенного. Довольный, что память его все же не подвела, Оуэн позвонил знакомому в компании, страховавшей судно. Не мог бы тот найти время и выяснить, какую роль Аллан Ладлэм сыграл в деле «Вико Хаззард»? Тот ответил:

– Я тебе сразу могу сказать. Он рекомендовал нам этих сучат.

– Ты уверен?

– Совершенно.

– А почему полис тогда не выписала контора Ладлэма?

– Сам-то он был только за – или, по крайней мере, так сказал, – да вот его партнеры решили, что хватит им танкеры страховать.

– Как же вышло, что он был так уверен в хозяевах?

– Они обвели вокруг пальца много народу, включая судью. Ну, может, судью они подмазали. Дело слушалось, естественно, в Панаме.

Аллана они тоже подмазали? И это при состоянии Мод, пусть и небольшом, и при великолепном образе жизни самого Аллана? Возможно, имеется у него какая-нибудь дорогостоящая – или очень личная – слабость: азартная игра, другая женщина. У большинства проявлялась слабость очевиднее: им всегда мало. Почему ж не у Аллана? Как ни крути, Оуэн выдвинул подобный мотив в своем телефонном звонке Айрин и сделал его основой своего расследования. Оуэн принял подтекст аферы «Вико Хаззард»: Аллана подмазали, чтобы он рекомендовал уважаемым страховщикам бесчестных клиентов.

Несмотря на зной, воцарившийся вроде бы навсегда, Оуэн все больше времени проводил в городе. Расследование поглотило его – и оно утишало зуд от сердитых капризов Фиби. В контору он уходил рано и все дела заканчивал к полудню. Остаток рабочего времени, а вскоре и вечеров, посвящался поискам секрета Аллана Ладлэма.

У себя в конторе Оуэн изучил папки многих дел, в которых Аллан выступал брокером. Поведение Ладлэма выглядело неизменно безупречным – едва ли удивительно, скорее доказательство того, что, как и в случае с «Вико Хаззард», проделки Аллана происходили за кулисами. Так как же тогда можно засечь его влияние? Энтузиазм Оуэна слегка увял – он сообразил, что искать улики обречен только среди тех афер, которые – по меньшей мере, изначально – не удались; те же, что оказались успешны, канули в историю не вызывающих сомнений страховых случаев. Где же продолжать ему свои поиски? Он достаточно разбирался в деле, чтобы сразу исключить такие дела, где афера оказывалась слишком груба или чересчур мелка. Но даже так, если допустить, что Аллан не очень-то высовывался, Оуэну все равно приходилось выбирать из сотен случаев промышленных афер, устраивавшихся другими брокерами, а не Алланом и его партнерами. Надежда Оуэна ожила, когда он понял, что большинство случаев может исключить, применив лишь один критерий: у каких брокеров рекомендация Аллана будет считаться решающей? Здесь опыт Оуэна сослужил ему хорошо: он знал, кто кого знает.

В конечном счете Оуэн сократил количество случаев до обозримого количества – двадцати трех. Их он и рассматривал кропотливо. Архивы собственной конторы и те записи, что предоставлялись широкой публике, он истощил. В своих поисках информации он часто оказывался вынужденным обращаться в другие страховые конторы, где он утверждал, будто пишет историческую статью о перестраховании в современности.

Улики, нужные Оуэну, нашлись в трех случаях: сам «Вико Хаззард»; «Горнорудная корпорация Уотлинг», чья угольная шахта под Эткинзом, Западная Вирджиния, обрушилась от необъясненного взрыва в 1957 году; и винодельческая корпорация «Кайзер», чьи виноградники в горах за Соледадом побило заморозками поздней весны в начале пятидесятых. В каждом случае страховщики отвергали требования, выставляемые их клиентами, из-за вероятности аферы. Хотя аферу доказали только в случае виноделов «Кайзер», все три компании должны были заметно навариться на своих бедствиях. Некрупные танкеры вроде «Вико Хаззард» вскоре после закрытия Суэцкого канала в 1956 году стали невыгодны[60]. До своего разрушения шахта «Уотлинг» находилась на грани рентабельности и претерпевала трудности с рабочими. У виноделов «Кайзер», когда они подавали свою страховую заявку, критически упали наличные резервы. Страховое расследование заявки «Уотлинга» выявило, что взрыв произошел в воскресенье, когда на шахте никого не было, электричество выключено и не сообщалось ни о каких необычайных скоплениях угольного газа. «Заморозки» на виноградниках «Кайзер» оказались едва ли серьезнее средних сезонных температур: они бы могли повредить лишь древесину лоз, но никак не погубить сами лозы (а два года спустя производительность их вернулась в норму). Владельцы «Вико Хаззард», «Горнорудной корпорации Уотлинг» и винодельческой корпорации «Кайзер» все были рекомендованы своим страховщикам Алланом Ладлэмом.

У Оуэна не имелось материальных свидетельств того, что Аллан знал об аферах или извлек из них барыш. Будучи спрошен, Аллан мог бы справедливо настаивать на своей незначительной юридической ответственности во всех трех случаях. Несомненно, он бы мог и обосновать свои рекомендации. Оуэна мгновенно соблазнили некоторые неизученные следы. Профсоюзного деятеля, представлявшего горняков «Уотлинга», через год после того взрыва вызвали на комиссию штата, дабы он объяснил пятьдесят тысяч долларов исключительных расходов, выявленных аудитом его личного счета. Оуэн задавался вопросом, не всплывут ли подобные аномалии и на счетах Аллана. Оуэн был доволен, что раскрыл Алланов секрет. Он не тратил зря времени на рассуждения о том, почему кто-либо настолько хорошо обеспеченный станет рисковать собственной репутацией ради подобных незаконных предприятий.

В своем ответе на Алланово письмо Оуэн пригласил его поужинать и предложил дату: последний четверг июля. Двумя днями раньше Оуэн завершил свои изыскания. Аллан позвонил и согласился. Оуэн предложил для начала выпить у него в квартире и сообщил: зная, что у обоих жены в деревне, он еще пригласил разделить с ними вечер одну их общую знакомую. Он надеялся, что Аллан не против:

– Она не даст нам расслабиться. Нет ничего скучнее чисто мужского клуба. Простите, что я нашел лишь одну. Как раз сейчас с дамами дефицит.

Женщину, приглашенную Оуэном, повсеместно знали под ее детской кличкой Шпильки. Сорока шести лет и очень хорошенькая, двадцать четыре года она была замужем за человеком, которого не интересовала, а потому утешалась многими любовниками, среди них – Оуэном. Пригласил он ее не без задней мысли. Его роман с нею, начатый зимой вскоре после его рождественской ссоры с Фиби, быстро завершился – не из неприязни, а потому, что любовники решили, что предпочитают неопределенностям страсти надежность дружбы. Доверяли они друг дружке целиком и полностью.

Поначалу Оуэн не знал, какая ему будет польза от Шпилек. Он допускал, что присутствие хорошенькой женщины слегка усыпит бдительность Аллана, раз уж он так хорошо ее знает (он был ей свойственником). И лишь когда расследование завершилось, Оуэн придумал ей конкретное дело.

Узнав, что Аллан успешно строит себе карьеру возмутительных афер, Оуэн задался вопросом, какой свет это может пролить на его поведение относительно украденного портрета Элизабет. Оуэна подмывало усматривать в том, как Аллан себя ведет, признак еще одной аферы, хоть и мелкой, частной. Иначе зачем Аллану лгать Айрин? Оуэн поначалу не умел разглядеть, какую форму такая афера может принять. Припоминая собственное «преступление», он воображал, что Аллан пытается собрать страховые выплаты больше чем с одной компании. Такое толкование представляло собой определенные трудности. Когда крадут произведение искусства, вовсе исчезает оно редко; обычно же быстро всплывает – его предлагают на продажу, если ворам недостает способностей, а чаще оно становится предметом переговоров между ними и страховщиками. Аллан, разумеется, это знал. Он бы не рассчитывал на возмещение, если б у него украли такую ценную работу, как этот портрет; он бы рассчитывал вернуть ее себе.

Это навело Оуэна на мысль, что портрет вовсе не крали. Если Аллан хочет страховых денег, он должен убедиться, что портрет никогда нигде не всплывет. Что может придать ему такую уверенность? Работу можно уничтожить. Тогда зачем скрывать это кражей, если только Аллан сам не совершил это уничтожение? Однако Оуэн не мог представить себе никого настолько смыслящего в деньгах, кто бы расправился с собственностью, чья ценность, скорее всего, будет лишь возрастать. Вероятнее то, что портрет спрятали. Такая возможность показалась Оуэну вполне совместимой с поведением Аллана: таинственность, в конце концов, была условием его деловых афер с самого начала.

Теперь Оуэн знал, чего он хочет от Шпилек. Хотя Аллан, разумеется, мог пользоваться сколь угодно многими тайниками, Оуэн подозревал, что предпочтет он такой, в котором сумеет сам приглядывать за портретом. Дом на севере штата следует, разумеется, исключить: вряд ли Мод посвящена в незаконную деятельность супруга. Городская квартира казалась гораздо вероятнее, поскольку в ней Аллан останавливался на свои рабочие недели, а летом она была в полном его распоряжении. Шпильки должна убедить Аллана пригласить ее к себе домой и так выяснить, прячет ли он там портрет.

Оуэн отчасти изложил ей факты, не упоминая ни своих изысканий, ни Алланова звонка Айрин, а сказав лишь, что Ладлэмы утверждают, будто портрет Элизабет украли, а он подозревает, что они его спрятали, возможно – в квартире Аллана. Его, сказал он, интригует их странное поведение. Интригует – не более того: самому ему от этого дела никакой выгоды.

Оуэна не удивило, что Шпильки без колебаний согласилась выполнить его просьбу; и, как верно Оуэн и предвидел, Аллана тут же к ней потянуло. Проницательности Оуэна, однако, на руку гораздо больше сыграло то, чего он не знал, нежели то, что знал. Излагая Шпилькам историю пропавшего портрета, он действовал с непреднамеренной прозорливостью, когда увязал с Алланом Мод. Оуэн не знал, что Шпильки уже много лет таит обиду на Мод Ладлэм и будет только рада поймать ее на каких-нибудь подозрительных делах; а также с восторгом ухлестнет за ее мужем. Никак не мог Оуэн знать и того, насколько сентиментально уязвимым сделали Аллана недавние события. Роман с Элизабет унизил его, Мод выставила его из его собственного дома – он совершенно созрел для утешения. Его долгое знакомство со Шпильками лишь усилило ее привлекательность, убрав барьер чужести, который еще до Элизабет вынуждал его так часто сторониться сексуальных приключений.

Вот поэтому вечер с Алланом и Шпильками удивил Оуэна. Он намеревался нянчиться со своими гостями, разжигая в них взаимную симпатию, а вместо этого оказалось, что ему нечего делать. С того мига, как эти двое встретились у него в квартире, они живейше болтали друг с дружкой. Когда же сели уже в ресторане, их взаимопонимание начало перерастать в откровенное сообщничество. Оуэн чувствовал себя чуть ли не посторонним на собственном ужине. Зная коварство этого человека, он даже задался вопросом, не перетянул ли как-то Аллан Шпильки на свою сторону. А если они теперь объединились против него? Тогда что? Ему нечего скрывать, нечего терять. (Едва эта мысль пришла ему в голову, как он вспомнил Фиби одиннадцати лет – как она выбегает из школы ему навстречу.)

После ужина Аллан пригласил Шпильки и Оуэна выпить с ним на сон грядущий. Оуэн отказался и ушел. Аллан робко спросил Шпильки, куда б она хотела пойти – в любимый бар? к ней? к нему? К нему будет отлично. В такси она взяла его за руку; в лифте они поцеловались; едва переступили порог квартиры, как предались любви – в первый из трех неспешных разов.

Их восторг друг от дружки обладал силой неведения, если не невинности. Аллан ничего не знал об обиде Шпилек на Мод, как и она – о его домашних неприятностях. Они применились целиком к утолению взаимной жажды, которая естественно и упоительно воспламеняла их, и не задавали вопросов, не желали ничего знать. Проснувшись наутро, они истратили себя друг на дружку еще раз и лишь после этого обменялись первым словом.

Однако, стоило им заговорить, Шпильки все же произнесла:

– Вот чего б я хотела – поджаренного рогалика. – Она колебалась, произносить ей эти слова или нет. Знала, что, стоит ей сказать это, Аллан выйдет в ближайшую гастрономию, а она обыщет его квартиру. То, чего от нее хотел Оуэн, теперь казалось ей каким-то мерзким: шпионить за своим новым любовником может оказаться таким же крупным предательством, как разочаровать старого. Она не стала отступать от договоренности. Аллана она осчастливила, он по-прежнему лучился теплотой и вниманием, и она ощущала, что внимательность его приоткрывает и нечто иное, не только теплоту, – осознание, что, сколько б она ему ни нравилась, ей никогда не удастся отыскать местечко в сердцевине его жизни, даже на лето. Теперь он уделял ей внимание потому, что для этого у него может быть маловато иных возможностей; последующие встречи все равно останутся событиями исключительными. Аллан допускал, что она это знает так же, как и он, и при этом не ошибался. Она не возражала против того, что он так тщательно подслащивает ее собственное возвращение к «реальной жизни», а она знала, что больше ничего от него ожидать и не должна. Ей он тоже нравился, и, среди других причин, нравился он ей именно потому, что уйдет – вернется к Мод. Нравился ей в нем хороший муж – после многих лет с ее собственным скверным; и она не могла не воображать, как у нее самой жизнь обернулась бы с мужчиной, подобным тому, какой сейчас лежал в ее объятьях. От этой мысли ее затопило томлением; это чувство она презирала, оно переполняло ее жалостью к себе, и его рано или поздно следовало оборвать. Когда Аллан предложил ей английские булочки, она все равно предпочла рогалик, который уведет его от нее прочь.

Портрет она обнаружила обернутым в чистую простыню – он стоял у стены в кладовой без дверей рядом с кухней. Проверила размеры и внешний вид его и, вновь напустив усталость на лицо и тело, вернулась в постель, где Аллан ее и нашел.

В знак благодарности Оуэн прислал Шпилькам два лучших билета на «Как преуспеть в делах, особо не стараясь» – оперетту, распроданную на пять недель вперед[61]. Много лет Оуэн едва разминал свои мозги в деле, а теперь доказал, что ум у него остер так же, как обычно. Собственным нюхом он в точности высчитал из скудных улик, что́ натворил Аллан. О Фиби он не думал весь день, забыл о своем привычном звонке Луизе – его совершенно затопило успокаивающим ликованьем.

Под вечер четыре дня спустя он названивал домой Аллану, пока тот не снял трубку. Оуэн сказал, что он тут рядом, нельзя ли заскочить выпить? О чем разговор, ответил Аллан. Он сейчас же сообщит привратнику.

Войдя в квартиру, Оуэн насладился прохладой – снаружи температура заползла за девяносто[62]. Аллан его приветствовал радушно, держа в одной руке джин-тоник, а другой помавая Оуэну, чтобы тот переместился к бару и налил себе сам.

– Черт, я как раз собирался вам звонить. Сегодня потчую вас я.

– Посмотрим.

Аллан вперился в Оуэна, пока тот что-то себе смешивал у стойки бара. Вид у Оуэна был серьезный и настороженный.

– В чем дело?

Оуэн повернулся к Аллану.

– Сюда я пришел под ложным предлогом. Вообще-то это деловой визит. Вздрогнем. – Он поднял стакан, полный позвякивающих кубиков.

– Чин-чин. Ну, делами мы много лет занимаемся – и не переходя на личности.

– Ага, рассказывайте. Это между нами.

– Servidor de usted[63].

– У вас есть картина, которую я бы хотел… приобрести, – портрет кисти Уолтера Трейла.

– Она наша с женой. – Аллан прошел мимо Оуэна к бару. – Могу вам сразу сказать: Мод ни за что не согласится продать.

– Немудрено. Я видел ее всего лишь раз в мастерской у Трейла, но могу сказать, она была особенная. Кстати, для начала – не мог бы я на нее взглянуть, как вы считаете?

– Устроить это может оказаться нелегко.

– Когда ж лучше, как не сейчас.

– В смысле – здесь? Мы б ни за что не стали держать что-то подобное в городе. От силы пару литографий – отметить, где у нас стены, вот, пожалуй, и все.

– А вот это что? Я до сих пор не отличаю Китай от Японии. Можно мне будет увидеть портрет, когда я вернусь на север штата?

– Оуэн, – произнес Аллан с мягкой укоризной, – вам Айрин сказала, что картину украли? – И еще он спросил: – А саму Элизабет вы не знаете, правда?

Голос Аллана намекал, что вопрос этот ему важен; Оуэн не мог никак сопоставить его с тем, что знал. Он спросил:

– Так что же произошло?

– Что же произошло с чем?

– Как ее украли?

– Откуда я знаю как… – Аллан был не прочь поиграть в такие игры.

– Ну и как вы с этим поступили? Полиция? Частные сыщики? Кто ваш страховщик?

– А что, по-вашему, мне следует сделать? Кражи искусства – штука хитрая.

– Айрин удивило, когда вы у нее спросили о страховке галереи.

– Так вы здесь поэтому – опять из-за Айрин? Ей-то какое дело?

– Айрин никакого отношения к моему визиту не имеет.

– Тогда вам какое дело?

– Я же вам сказал. Надеюсь завладеть этой картиной.

– Но это даже не… – Аллан умолк. На что это Оуэн намекает? Но взгляд свой тот не спускал с него, глядел не дружелюбно, но и не враждебно. – Вы б не желали обсудить это за ужином? Мне джин действует на пустой желудок.

– Много времени это не займет. – Оуэн сел, скрестив ноги, а стакан поставил на пол рядом. Лицом к нему Аллан оперся о стену. Оуэн его раздражал.

– Вы б не могли мне сообщить, почему мы об этом разговариваем?

– Мог бы. Думаю, вы сделали ошибку. Выдали себя. Вы хотите, чтобы за картину заплатила своей страховкой галерея.

Аллану вдруг захотелось рассмеяться; сказал же он только:

– Ничего себе!

– Я не шучу.

– Да нет. – Аллан не сумел подавить ухмылку. Помолчал. – Даже не знаю, с чего начать.

– С любого места. Никакой разницы это не составит.

– Я даже не знаю, кто страхует галерею, – вероятно, вы это знаете. Я просто задал Айрин один вопрос. Это не значит, что я строю планы. Меня вот что потешает, – продолжал Аллан, – вы обвиняете меня в том, как сами себе состояние сделали. Все свои требования доводите до предела.

– Вот именно. Но лишь против одного страховщика по каждому требованию. – Оуэн мысленно скрестил пальцы, вспомнив Нью-Лондон. Подумал: не следовало мне рассказывать тем людям о Нью-Лондоне.

– Я не выдвигал никаких требований. Картина наверняка всплывет. Если окажется достаточно дешевой, мы сами ее купим повторно, – а так, вероятно, и окажется. – Аллан с растущей уверенностью посмотрел сверху вниз на своего гостя. – Если укравшим ее захочется поторговаться, не повредит втянуть в это и галерею. Потому-то я и звонил Айрин.

Оуэн не стал напирать на Аллана, поскольку держал козырный туз. Тем не менее в угол он своего собеседника загнал. Аллан решил, что выиграл: об этом свидетельствовала румяная уверенность у него на лице. Оуэна он некогда опасался; боязнь его оказалась безосновательна. Если на сей раз тот нападал на него в открытую, Аллан оставался так же невинен, как и когда выписывал полис Моррису. Помимо своей воли Аллан выказал Оуэну легкое презрение за то, что тот настолько ошибается.

Вот тут отношение Оуэна изменилось. Он рассчитывал столкнуться с коллегой, у которого есть профессиональные нарушения. Сами эти нарушения будоражили его сильнее, чем собственное отношение к ним, и он лишь рассчитывал показать Аллану, что, хоть тот и хитер, Оуэн хитрее. Он воображал, что портрет желает лишь как уловку: поначалу как «серьезный» предлог, а затем – как позицию, с которой давить на своего противника. Теперь же Оуэн поймал себя на том, что всерьез думает, не забрать ли портрет себе.

Он начал ощущать потребность не только перехитрить Аллана. Перед ним был богатый уважаемый коллега, много лет обводивший вокруг пальца систему, которой, по его же утверждениям, служил, и он-то теперь и стоял перед Оуэном, сияя уверенностью, потому что ему все снова сошло с рук. Оуэн сердито отмахнулся от своего начального намерения просто утереть нос Аллану: на кону стояли ценности. Он вовсе не сомневался, что нравственно пригоден назначить то наказание, какого Аллан заслуживал.

– Вы это только что придумали. Я вам не верю. Знаете почему?

– Нет, и мне было б весьма интересно…

– Я изучал вашу карьеру, – перебил его Оуэн, – и я не о ваших легитимных достижениях – в них-то я как раз не сомневаюсь. Я имею в виду – это я и выяснил, – что вы хронический жулик… – Оуэн говорил достаточно быстро, чтобы его не смогли прервать возражениями, – …и в этом деле чертовски везучий притом. Но, насколько мне это видится, у вас есть одна загвоздка. Жулик, родившийся и выросший в бедности, знает, что если он проиграет – потеряет все. А вот тот, у кого ваши тепленькие тылы, ощущает полную безопасность – и начинает думать, что ему на самом деле безопасно. Забывает о рисках. Совершает ошибки. Вроде звонка Айрин.

Если Аллан и удивился, то виду не показал.

– Оуэн, скажите мне прямо, что вы задумали. То, что, по вашему мнению, я совершил, тянет на недоразумение. Или, возможно, на ваше толкование того, что я действительно сделал. В чем смысл?

– Три названия – показать вам, что мне известно. И не обманывайте себя – я буду знать, что вы знаете, что я знаю. В хронологическом порядке: винодельни «Кайзер», шахта «Уотлинг», «Вико Хаззард».

Через несколько секунд, не шевельнувшись там, где стоял, заложив руки за спину, Аллан ответил:

– Кто спорит? Конечно, то были ошибки. Но почему ж я? В том участвовало и много других.

– То были ошибки, и совершили их не вы. Вы позволили сделать их другим. Вы им это советовали.

– Я все время советую. Таково одно из моих занятий, сами же знаете. А у вас все советы были идеальны? Мой средний балл достаточно неплох – где-то девять пятьдесят.

– Ну еще бы. Помните «Ранчо Круг Си»?[64] Они хотели, чтоб вы им удвоили общую сумму рисков по страхованию стада. Прежде чем их рекомендовать, вы убедились, что в о́круге бруцеллеза не было тридцать лет. Сделали свою работу. Как мог кто-то вроде вас не знать, что «Вико Хаззард» плывет порожняком? Зачем вам было связываться с такими никчемными конторами, как «Кайзер» или «Уотлинг», если не…

– Послушайте, – перебил его Аллан, – расследование там провели.

– И оно не все было в розах. Я знаю, вы-то прикрылись – вы же выступали всего лишь советником. А мы все чересчур заняты, так что прошлое нас никогда слишком уж не заботит. Но я-то вас раскусил, дружище. – Аллан безмолвствовал. Оуэн добавил: – Неинтересно мне устраивать вам неприятности, вот правда. С чего бы? Я просто хочу этот портрет Элизабет. И нет, мне кажется, я ее не знаю. Возможно, мы встречались до войны.

От упоминания Элизабет Аллану стало тошно. Еще две недели назад она была его; по крайней мере, он был ее. Он наплевал на ее чувства, выставив ей напоказ свою нечестность. Возможно, она за себя отомстила, рассказав не Мод, а Оуэну то, что узнала об Аллане. Он спросил:

– Так вам известно о лошади?

В единственный раз за тот вечер Оуэн смешался.

– У Элизабет есть лошадь?

– Да не та лошадь, – раздраженно ответил Аллан. – О портрете вам лучше у вора спрашивать.

– Именно это я и делаю.

С чего это Оуэна так беспокоит эта «кража»? До сегодняшнего вечера Аллан и думать забыл о той истории, какую он сочинил для Айрин.

– Хотите сказать, что это я украл картину?

– Слушайте, я и сам уже проголодался. Мое вам предложение. Если нахожу картину – оставляю ее себе. И обещаю никому об этом не рассказывать.

Аллан все еще не понимал. Оуэн допил стакан, в котором лед уже растаял, встал и вышел в кухню. Аллан услышал, как по плиткам пола тянут подрамник.

– Мне развернуть или мне на слово поверите?

Аллан утратил самообладание. Двадцать минут Оуэн готовился выставить его дураком – знал, что портрет здесь, и не выдавал этого знания.

– Вам лучше отсюда убраться.

– Вы правы. Оставьте картину завтра где-нибудь внизу, ладно? Я пришлю за ней человека. Если только не предпочитаете, чтобы я забрал ее сейчас.

– Шутник. Убирайтесь отсюда к черту.

– Ладлэм, я понимаю, каково вам. Вам бы лучше уже начать понимать, каково мне. У меня нет интереса сбивать вас на лету. Пакость получится, а кое-какое ваше говнишко может налипнуть и на меня. Как бы там ни было, я не полиция. Мне до лампочки, как вы себя поведете. Но я вас могу прижать – и прижму, если мне придется, потому что я против одного: всякий раз, когда мы выходим выступать за кого-нибудь из ваших убогих клиентов, на кон мы ставим свою репутацию и свои деньги. Я свою задницу под удар подставлял из-за вас. Возможно, вам никогда и не придется выплачивать свой долг обществу, как говорится, но мне-то вы его уж точно уплатите. У меня вы легко отделаетесь – всего одной картиной.

В этот миг Аллан и вспомнил поджаренный рогалик. Он заговорил быстро, не успело смятенье просочиться в его голос:

– Оуэн, история о том, что портрет украден, – это замысловатая семейная шутка.

– И что с того?

– Это то, что мы…

– То была моя шутка. А я говорю о вашей репутации. И насчет нее я не шучу, как вы, надеюсь, осознаёте.

Аллан сдался. Проигрывать он терпеть не мог; он бы очень не хотел проиграть; он не видел, как тут можно было бы поступить, чтоб избежать проигрыша. В кои-то веки сообразительность подвела его: колесо рулетки было подправлено женщиной, в которой он ни на миг не сомневался. Сейчас больше всего на свете ему хотелось, чтобы Оуэн убрался из его квартиры. Он согласился на цену:

– Оставлю ее у парадной двери по пути в контору.

– Идеально. – Оуэн улыбнулся. – Ну а теперь как насчет ужина? Нет? Тогда я пойду. Мне только хотелось бы спросить у вас одно. Я задавался этим вопросом с тех самых пор, как заинтересовался вами, – вероятно, поэтому-то вами я и заинтересовался. – Аллан не сводил глаз с бара. Оуэн договорил: – Как вышло, что вы этим занялись?

И стал терпеливо ждать ответа. Немного погодя Аллан поднял взгляд.

– Потому что они придурки.

– Кто?

– Все. Возможно, вы к ним не относитесь, – поспешно добавил Аллан. – А большинство остальных – относится. Они так преуспевают, зашибают столько денег, у них жены от Пуччи[65], коттеджи на пляже и односолодовый виски, но при этом ни малейшего понятия, к чему все это. Они даже не знают, что можно что-то знать. Бараны.

– А вы – нет.

– Вам, кажется, нравится играть в игры. Надо ли объяснять?

– Мне просто хотелось знать. Это ответ. А вот и намек: поскольку бараны мы не все, вам надо быть готовым к тому, чтобы позволять другим поступать с вами так же, как вам бы хотелось, чтобы они позволяли вам поступать с ними, – кажется, я ничего не перепутал. – Аллан вновь погрузился в молчание. – Послушайте, для протокола нам понадобятся документы на продажу. Давайте цену обозначим на две тысячи ниже того, что это стоило вам. Вам выйдет скидка – небольшая, но тут что угодно пойдет на пользу.

В дверях Оуэн оглянулся; Аллан пялился в окно на клочок почвы четырнадцатью этажами ниже, с ковер величиной, где в жаркой вечной тени чахли форсайтия и три вечнозеленых кустика.

– Знаете, Аллан, вам ничего не нужно было доказывать. Вы мужик лучше, чем вам кажется.

Снаружи он вступил в удушливую городскую ночь. Год назад Фиби сообщила о первых признаках своей болезни, и в то время от такого известия ему действительно стало легче.

Аллан же вовсе не считал себя мужиком, скорее – маленьким мальчиком, кто продирается во сне сквозь какое-то дурацкое детское невезение. Он презирал себя за то, что так малодушно уступил. Почему он переживает такое униженье из-за какой-то картины и раздутого общественного оценщика? Что произошло? Он еле заглянул в банку с печеньем, а буфеты в кладовке вокруг него уже обрушились. Айрин он позвонил и сказал ей свою враку, рассчитывая, что она передаст ее Мод; та пришла бы в ужас – либо из-за того, что поверила бы, либо потому, что знала бы, что он соврал; как бы там ни было, она бы кинулась на него, и он бы сумел возобновить свою жизнь с нею. Уловка эта напоминала иные детские злоключения, податливее, – он пускался в них, дабы вновь обратить на себя материно внимание. Своего добиться можно было бы, «потеряв» новый ботинок. Его бранили б и наказывали, но уже не забывали. На сей раз, однако, нежданно-негаданно явился детектив из обувного магазина и пригрозил бросить его в темницу. Бессмыслица какая-то.

Однако сила его несчастья была объяснима. А тошнило его, вжимало яички ему в нутро, как будто он перегнулся за перила пентхауса на крыше небоскреба, от воспоминания о Шпильках. Ее обман он бы мог оправдать (едва ли она предвидела его последствия); но вот вытерпеть то, что за ночь с нею он должен благодарить Оуэна, никак не мог. Мысль эта возмущала его всего – даже гнев у него в груди. Жаль, что он не может ей позвонить. Она б над ним сжалилась. У нее не было причин его презирать – сильнее, чем он сам себя презирал. Он чувствовал, что не способен даже заговорить с нею.

Мод, Элизабет, Шпильки – утрачены за один июль.

Аллан рассчитывал, что его гнев на Оуэна вернется с силой, будет прибывать и затапливать его не один день, даже не одну неделю. Опозорили его слишком открыто, чтобы не возненавидеть нападавшего. Тем не менее гневу его недоставало ясной ярости отместки или нравственного негодования, и Аллан, сам не замечая этого, вскоре примирился со своим противником. Оуэн обрушился на него без предупреждения, как стихийное бедствие, безлико и случайно (Аллан так и не увидел ошибки в том, что написал ему благодарственное письмо); и Оуэн понемногу облекся личиной былого ангела мщения, сказочного возмездия, буки, карикатуры, в которой даже сам Аллан подсознательно узнавал собственное измышление. В то же время Оуэн в жизни как настоящий деловой человек принял совершенно иную, хоть и дополнительную роль той публики, которой зрелищным аферам Аллана никогда не хватало.

Именно Оуэн под своей двойной личиной пугала и свидетеля наконец-то позволил Аллану отказаться от его преступной карьеры. Пугало напоминало ему о рисках, которым он подвергается; свидетель – о том, что признание ему больше не нужно. Мерин, уничтоженный восемнадцатого числа того же месяца, знаменовал конец тайной жизни Аллана. Впоследствии выпадали и другие возможности: неурожай на незасеянных землях, компьютерные «ошибки», состряпанные банком. В каждом таком случае Аллана останавливала незримая фигура у него в квартире – сидела лицом к нему, а в стакане таял лед. Непредвзятый наблюдатель мог бы заключить, что Аллан призвал Оуэна в свою жизнь именно для этого.

В тот вечер, однако, Аллану хотелось лишь изгнать Оуэна из своих мыслей, предпочтительно – убийством, имеющим обратную силу. Он остался дома, убежденный, что в любом другом месте ему будет только хуже. На ужин сделал себе завтрашний завтрак: яичницу, тост, чай. Ни сцены землетрясения в Македонии[66], ни «Шоу Джека Паара»[67] не утолили его уныния. Спать он лег рано – с кое-какими журналами, но даже не выпив на сон грядущий.

Льюис и Моррис

Сентябрь 1962 – май 1963

Моррис познакомился с Льюисом у Уолтера Трейла меньше чем за год до своей смерти.

Закончив колледж, Льюис уже полтора года жил с родителями; вернее сказать, жил он с Луизой, а Оуэн всеми силами старался его игнорировать. Хотя Льюис едва ли чувствовал себя в своей тарелке с Луизой, та за ним ухаживала и прощала его дурные настроения. Льюису почти ни с кем не бывало легко. У него было мало друзей и того пола, и другого, и он не прикладывал усилий к тому, чтобы сохранять даже тех, кто был.

Любил он Фиби – и доверял ей. Их отец всегда предпочитал ее, она преуспевала там, где он претерпевал; ее абсолютная ему верность предотвращала любую обиду. Она была на три года младше Льюиса и служила ему опорой. В его скучные месяцы дома Фиби никогда не спрашивала его: «Чем занимаешься? А чем собираешься заняться?» У Льюиса имелись ответы на такие вопросы; он сам знал, что они не больше позорного вранья. Не занимался он ничем – и не знал, чем вообще когда-нибудь займется.

Льюис – кто угодно, но не тупица – страдал от избытка сбитого с панталыку ума; он умел в считаные секунды блистательно унизить собственное достоинство. Разбирался в литературе, искусстве, театре, истории, и знания его превосходили уровень, какой обычно предоставляет колледж. Знание его ни к чему не вело – уж точно не в тот мир, где предполагалось, что он станет зарабатывать себе на жизнь. Однажды Льюис устроился на работу в книжную лавку своей школы, потому что ему нравилось возиться с книгами, и он с нетерпением ждал возможности погрузиться в них целиком. Тогда его проинструктировали тщательно вести учет товара, который с тем же успехом мог бы оказаться и консервированной фасолью. Вскоре он утратил интерес к такой несложной задаче, ему не удалось овладеть этим навыком, и через три дня работу он бросил. Восемь лет спустя он по-прежнему оставался убежден в том, что способностей ему не хватает. Друзья по колледжу, знакомые с его вкусами, предлагали, бывало, скромные подходы, с каких можно было бы начать: подсказывали вакансии рецензентов в издательских домах, мальчиков на побегушках при театральных постановках, смотрителей в галереях. Все их Льюис отвергал. Пусть и видел он, что они могут привести к чему-то более великому, сейчас казалось, что они и ниже его, и выше, – вновь все тот же книжный магазин. Другие приятели, поступившие в магистратуру, навязывали ему свой выбор. Льюис питал тягостное презрение к цеху ученых – те казались такими же неприспособленными к миру, как и он сам. Он оставался отчаявшимся, одиноким и избалованным.

Во вторую его осень дома в журнале по искусству, называвшемся «Новые миры», он прочел статью Морриса Ромсена о живописи Уолтера Трейла. Эту статью брату порекомендовала Фиби, работавшая у Уолтера с февраля. Льюис принял прочитанное близко к сердцу по причинам, не имевшим ничего общего с Уолтером.

Свою статью Моррис начинал так: «Рыба гниет с головы; в живописи гниение начинается с самой идеи Искусства». Льюис не понял этих слов. Они пронеслись через весь его ум, словно рука, сердито смахивающая со стола беспорядок. Читая дальше, он не мог сказать, освещают ли заявления Морриса сам предмет его изображения; он точно знал, что они просвещают его.

У Льюиса имелись мимолетные грезы о писательстве, но вскоре он к ним утратил доверие и забросил. А Моррис показывал ему, чего можно добиться письмом. Он выдвигал понятие о том, что творение начинается, лишь когда устранены типичные формы и процессы, особенно иллюзорная «естественность» порядка и связности. Моррис это не просто заявлял – он это демонстрировал. Свой очерк он превратил в минное поле, которое взрывалось по мере того, как ты его переходил. Вновь и вновь ты оказывался на почве, которую не выбирал, тебя сдергивало от семантики к психоанализу, а потом из эпистемологии в политику. Такие смещенья казались отнюдь не взбалмошными, а укорененными в некоем сокрытом и убедительном законе, целью своею имевшем непрестанно возвращать читателя к изображаемому предмету наново. Льюис не мог объяснить этого воздействия – или почему статья так его тронула. Когда он ее перечитал, всеми силами стараясь к ней придираться, словно робкий и недоверчивый отец тыкает в своего новорожденного ребенка, первый его отклик сохранился, а возражения развеялись. Он в конце концов обнаружил на свете такое, чем стоит заниматься.

Льюис не стал рассказывать Фиби о своем решении стать писателем; он ее поставил об этом в известность письмом. Говоря с родителями об этом новом своем увлечении, он особо не напирал на то, о чем говорил, и восторженностью своей уравновесить невнятность не смог. Луиза смешалась, Оуэну стало противно (он что, рассчитывает, что они вечно будут его содержать?). Льюису хотелось, чтоб Фиби поняла его наверняка: статья Морриса ему предоставила никак не меньше надежды на спасение.

Бремя мое – обособленность и отягощенный ум. Теперь же первое я могу применить, а второе изгнать. Мастерской моей будет одиночество. Тем, что я создаю там, пользоваться станут другие, в своих одиночествах – удаленное сообщество умов. Я стану брать слова, жужжащие у меня в голове, и претворять их в настоящее – делать из них то, что лупит или голубит, озадачивает или исчезает. Вот что я действительно могу. Оно невелико – врачи полезнее, актерам лучше удается выражать что-либо, – но педрилам не до жиру. Прежде читать было лучше, чем не вставать с постели, но как то, что я читаю, оказывается написанным, – причудливей, чем Линейное письмо А. Но вот входит Моррис Ромсен и – хренак!

Фиби спросила, не хотел бы он познакомиться с автором. Она б легко могла это устроить. (Уже болея, ради Льюиса она бы каталась голой по снегу.) Перед следующей вечеринкой у Уолтера, зная, что ожидают Морриса, она спросила хозяина, можно ли ей пригласить своего старшего брата. Льюис возрадовался; идти отказался; пришел.

На вечеринку, состоявшуюся вечером первого ноября, собралось почти полсотни гостей. Фиби упомянула Льюиса Моррису и процитировала один-два пассажа из его письма. Когда явился Льюис, она его предупредила, что Моррис может держаться отчужденно; Льюис должен его за это простить. Также она сообщила Льюису, что Моррис страдает от «сердечного заболевания, как теперь называют неминуемую смерть».

– Но он же такой молодой. У него поэтому такой печальный вид?

– У него это с двадцати трех лет. И нет, по-моему.

Моррис Льюиса удивил – и отнюдь не своей отчужденностью. Скверное мнение Льюиса о самом себе вынуждало его ожидать худшего, а особенно – теперь, больше прежнего: если сделанный выбор писать воодушевлял его, само по себе письмо жизнь ему только испортило. После волнующего промелька свободы он оказался по-прежнему в капкане – между жалеющей матерью и раздражительным отцом. Он сочинил немного стихов, разом и манерных, и незрелых, и завел слезливый ежедневник, который едва ли мог считаться «дневником». От Морриса он в лучшем случае ожидал принятия той запинчивой хвалы, что и составляла все его подношенье.

Поскольку Фиби ему нравилась, Моррис был благоприятно расположен и к Льюису. Какую б отчужденность ни выказывал он, происходила та целиком из его сексуальной осмотрительности. Он не доверял собственным причудливым наклонностям, особенно – с человеком моложе, о чьих предпочтениях ничего не знал. Он открыто приветствовал восхищение Льюиса, а Льюис с изумлением поймал себя на том, что не заикается, а беседует с ним почти самопроизвольно.

Стояли они под портретом Элизабет. Льюис сказал:

– Из того, что вы написали, я воображал другое. Может, именно этого вы хотели?

– Вот как?

– Нет? Я-то понял что-то вроде: никто на самом деле не способен описать ничего. Поэтому вы делаете вид, будто описываете, – применяете слова для того, чтобы создать фальшивую копию. Затем нас поглощают слова, а не иллюзия описания. Кроме того, вы гасите отклики, которые могут нам мешать. Поэтому, когда мы смотрим на картину, в ней нет того, чего мы ожидали, – никаких ваших фальшивых слов, никаких наших фальшивых откликов: нам приходится видеть ее на ее собственных условиях?

– Не дурно. Так в чем смысл?

– Смысл, смысл… в том, что́ на самом деле там есть? Вы саму вещь оставляете нетронутой, давая нам то, чего там нет?..

– Обещаете никому не рассказывать? Они этого не поймут.

– Я тоже не понимаю – я лишь гадаю. То есть в том, что вы говорите, есть нечто дикое. Как вам вот такое: «Наши первоначальные небеса – это бурное небо влагалища»?

– Снова то же самое. – Моррис показал на портрет. – Вообразите, что пишете об этом рте. Даже если оставите описание абстрактным – вроде «розовато-лиловая горизонталь», – люди все равно станут смотреть и твердить себе: невероятный рот, такой розовато-лиловый, такой горизонтальный. А горизонтальность означает это, а розовато-лиловость – что-то совсем другое. Прощайте, мисс Рот. «Бурное небо» избавляется от влагалища, и наоборот, пусть даже слова на месте и делают то, что там полагается словам. Конечно, большинство людей даже шрифта не видит.

– И что же с ними?

– Кто знает? Это не мир, а тусклый бред. Льюис, вы себя берегите. Одного этого хватит на всю жизнь, какой бы короткой та ни была.

Моррис назвал его по имени; Льюис этого даже не заметил. С самого детства – уж точно с рождения Фиби – ни разу не забывал он о собственных чувствах. Никогда не встречал он никого такого, как Моррис, чей самоуверенный талант маскировался внимательностью, а обреченное сердце – смущающей внешней привлекательностью. Льюис не ожидал, что Моррис окажется прекрасен. Он не собирался его любить.

Позже они поговорили еще. Моррис совершал свои обходы; Льюис за ним наблюдал. Он не думал о себе и оттого держался легче, стал приятнее в общении. Моррис предложил на следующей неделе пообедать. Льюис безмолвно отложил свое возвращение домой и согласился.

– Вероятно, вы не одобрите, – сказал Моррис ему при расставании, – но я с одним другом затеваю дело. Буду покупать и продавать картины.

– Галерея?

– Из собственной квартиры.

Льюис удивился. Не одобрил. На обеде так и сказал:

– С вашей-то репутацией? Скажут, что вы рекламируете. Подумайте, какой у вас сейчас авторитет. Он же бесценен.

– Может и наоборот выйти. Я вкладываю во что-то деньги, мое мнение стоит гораздо больше.

– Но что же тогда будет с вашими мнениями? Разве произведение искусства не станет выглядеть иначе, когда вы в него вложитесь? Даже Беренсон…[68]

– Даже? Станьте моим Дювином![69] Он-то знал, что делал, – и я это знаю. Мне бы хотелось для разнообразия покупать не в центре города. И я был бы не прочь собрать чуточку и для себя.

– С вашим глазом? Да это же раз плюнуть.

– Льюис, мило с вашей стороны принимать это так близко к сердцу, но. Послушайте: там плещутся просто океаны денег. Мне же лишь пляжное ведерко нужно.

– Я знаю. И вы правы, мне не все равно. Есть способ получше.

– Имеете в виду, – произнес Моррис, обводя своим поблескивающим «мюскаде» длинный бар, полный дымного солнца, – что можно иметь и икру, и чистую совесть?

– Вся загвоздка в том, чтобы продать. Вот где компромисс. Но если вы покупаете…

– И не продаю? Хотите заплатить за обед?

– С удовольствием. Я предлагаю советовать покупателям. Повсюду здесь десятки богатых людей, кому хочется владеть новым искусством. Это новейший билет к чему бы то ни было. Кроме того, им хочется выглядеть оригиналами и чтоб задешево, но знают они лишь то, что вычитывают в журналах, а это не новости. Значит, вы им подыскиваете художников на подъеме. Помогаете покупателям, помогаете художникам, помогаете себе – с каждого приобретения получаете комиссию. Вам не нужно самому заключать сделки. Не нужно спекулировать собственными средствами. Никакого соблазна что-то рекламировать.

– Людям хочется тех работ, каких хотят другие, и я для этого им не нужен. Знаете каких-нибудь рьяных покупателей неведомого? Одного-двух хотя бы…

– У меня их восемь. – Льюис развернул отпечатанный на машинке список и прочел его вслух. Имена он выманил у Луизы. – Я разговаривал с тремя – с Доуэллами, с Либерменами и с Платтами. Платты опасливы. Остальные вроде бы заинтересованы.

– Рветесь к скауту-орлу[70], мальчик? Я-то знаю, вы это просто любезны, но некоторые заподозрили бы в вас тайного шмака.

– Но вы же знаете, что я могу вам доверять.

Моррис забрал список и оставил счет. Льюис ему нравился. С ним Моррис держался снисходительно, поскольку ему самому было двадцать восемь, а Льюису – двадцать три, и для своих лет он выглядел молодо. Морриса непреодолимо тянуло осечь энтузиазм юноши и сделать это нарочито жестко. От жесткости Моррису было приятно. Льюис с готовностью покорился. Такое отношение дарило наслажденье ему. Моррис умудрился этого не заметить. Несмотря на всю свою опытность, он все ж колебался и не мог поверить, будто кто-то искренне способен наслаждаться наказанием, собственную тягу наказывать все же считал извращенной.

Льюис знал лишь одно: он безусловно примет все, что бы Моррис ни сказал и ни сделал. Он наслаждался пренебреженьем Морриса. Наблюдать, как друг его сует список в карман, тронуло Льюиса больше любой благодарности. Он не догадывался, что Моррис, заинтересовавшись его предложением, не имел ни малейшего намерения отказываться от своего первоначального плана; знай он это – восхитился бы такому двуличию.

Льюис тщательно собирал случайные замечания Морриса о писательстве и, вернувшись домой, некоторые пробовал на практике. Моррис рекомендовал подражание – вещь полезную настолько же, насколько немодную. Выберите модель, говорил он, и копируйте ее. У модели будут содержание, форма и стиль. Можете имитировать все три; можете имитировать одно или другое; вероятно, вам не удастся воспроизвести никакое, и неспособность эта покажет вам, что́ вы умеете и что́ обычно и так делаете. Вы начнете открывать в себе свою собственную гениальность. Своими моделями Льюис выбрал стихотворение Уоллеса Стивенза, рассказ Генри Джеймза, очерк Уильяма Эмпсона[71]. Зверски трудно ему было, и он этим наслаждался: работа не подпускала праздность, и он был полон мыслей о своем новом друге.

Три недели спустя они с Моррисом кратко увиделись. Выпили мартини в баре рядом с Пятой авеню, который назывался «Паб Майкла»[72]. Льюис сообщил о своих попытках следовать совету Морриса в письме.

– Совету? Да я это вычитал в «Мадемуазель»[73], – воскликнул тот. Ответный укол, посчитал Льюис, проявил самую суть Морриса.

Льюису пришлось встречу прервать. Его ждали в другом месте. На такси он доехал до перекрестка Второй авеню и Тридцать второй улицы, прошел два квартала на юг, перебрался в юго-восточный угол и зашел в бар. В кабинках там сидела едва ли дюжина человек – то было позднее место. Через дверь в глубине Льюис прошел в помещение поменьше. Двое мужчин у окна кивнули ему. За другой дверью он достиг служебного лифта и поднялся на нем на третий этаж. Вошел в лофт, занимавший целый этаж и разделенный теперь поперек черным занавесом из вискозы. Перед ним стояло шесть или семь мужчин – увидев его, они улыбнулись. Когда он подошел, они отвернулись от него и продолжали свою беседу.

– Я считал, что это ваш друг задушил банщика?

– Всего лишь сплетни, боюсь. Но это все равно научило меня мудрости – никогда не нужно ревновать к прошлому.

Один повернулся к Льюису и сказал:

– Ни пуха ни пера, Минерва, – или нам самим тебя ощипать?

Льюис бывал в этом лофте не раз. Но сегодня впервые он будет играть здесь главную роль: его будут распинать.

Лифт то и дело пополнял группу мужчин, пока все замкнутое пространство не забурлило толпой.

Если не считать нескольких двусмысленных эпизодов в летнем лагере, Льюис старался держать свои сексуальные предпочтения в тайне. Он знал, что и другие разделяют его вкус. Видел этому доказательства и, как и Моррис, едва мог в это поверить; а если брать мир его семейства, это свое знание он вообще мог почерпнуть из научной фантастики. Исследуй он поискусней тот мир – обнаружил бы в нем столько же собратьев, сколько и где угодно. Льюис предпочитал убеждение, что причинять или получать боль ради удовольствия – занятие для закрытой среды. Когда он в двадцать лет приехал в большой город, на улице его засек бдительный большой мальчик и должным образом отодрал и отлупил. После этого Льюис и обнаружил такие негласные встречи, на которых главенствовали его предпочтения. Этих встреч он страшился – и томился по ним. Они наполняли его неумолимыми ощущеньями и неосязаемостью старых снов, а в итоге удавалось им всего лишь удовлетворить его меланхолическим покоем. Он бывал на них нечасто, но регулярно. Только на этих встречах он оказывался в своей тарелке.

Для этого теплого, пасмурного ноябрьского вечера он сам выбрал себе роль. Объявление о событии вызвало у него отвращение, и он догадался, что отвращением этим лишь измерялось его желанье. На следующей встрече остальные разделили с ним это отвращение, несомненно, чтобы поощрить его – пристыдить его. Льюису сказали, что, хоть у него и нет даже права участвовать, главная роль им видится слишком унизительной, чтобы ее сыграл кто-либо еще. Для нее нужен нижайший из низших.

Его заверили, что представление будет непритворным. Терновый венец сплели из ржавой колючей проволоки. Его будут хлестать ивовыми прутьями, очищенными от коры и смоченными. Высоко над немытым полом его прибьют к кресту из сосновых бревен настоящими гвоздями (тонкими, как иглы, и вгоняемыми специалистом, – если повезет, его не изувечат). Бок ему рассечет лезвие «Самоцвет», вправленное в бамбуковый шест. Тем же шестом ему в лицо будут совать губку, пропитанную мочой. Единственное отличие от евангельской традиции (если не считать помоста в квадратный фут у него под ногами) будет в том, что ему не дадут увидеть его мучителей. Зачем предоставлять ему такое наслаждение?

– Не рассчитывай спустить в те запрокинутые лица, Лулу. Такой кремень, как ты, может и не такое выдержать. Мы лучше сосредоточимся на твоей заднице. – Его прибьют лицом к кресту.

Как любой начинающий исполнитель, Льюис переживал сильнейший страх сцены. Оказалось, это поверхностное: делать ему было нечего. Что б ни требовалось от него, все исполняли другие. Его раздели, увенчали, отхлестали и вознесли бригады умелых мужчин; он мог лишь подчиняться им, словно пловец, перекатывающийся в нескончаемой череде обрушивающихся на него бурунов, или как маленький мальчик, чью голову держат под водой в тисках ляжек школьного тирана. Он задерживал дыхание, покуда воздух из Льюиса не вышибли. В унижениях передышка ему не полагалась. На полу на него мочились, на кресте орали и забрасывали шурупами, тапками, вонючими катышками. Ему так и не выпало времени подумать о чем-либо, кроме своих ощущений, или ощутить что-либо помимо них, и им он сдался в уверенности, что принадлежат они ему абсолютно и пребывают вне его выбора. Он слышал собственные всхлипы: всего лишь окалина его сознания, покуда само оно взлетало ракетой в облака – облака дегтярного пара, душившие его и пьянившие. Он чувствовал не режущее копье, а как кровь стекает по одному его бедру и ноге. Не понимал, не обделался ли он. Сосновая кора натирала ему разбухший член.

Голоса в помещении притихли. Происходило что-то еще. Рядом с ним рывком встала на место знакомая лесенка. Двадцатилетка, так умело приколотивший его гвоздями к кресту, поднес плоскогубцы к его стопам.

– Уже? – простонал Льюис.

– Тут Велма.

– А?

– Патруль по оргиям. Нравы, – прошипел тот, обращаясь к его левой руке.

Можно ли сохранить в тайне распятие? Полиция в этом сомневалась. (На такие встречи ходили двое из них.) Они решили не рисковать разоблачениями кого попало; устроили облаву и скандал обратили к собственной выгоде. Рейд прошел действенно. Никого не покалечили. Лишь шестеро из тридцати четырех присутствующих сбежали на верхние этажи, где им позволили провести тревожную ночь, перед тем как они скрылись.

Полиция дала наколку дружественным газетчикам. В ранних изданиях «Известий»[74] опубликовали фотографию безымянного юноши, лежащего полуголым на полу, несколько окровавленного. Сестра Луизы и Моррис среди прочих узнали в нем Льюиса.

Его отвезли в отделение неотложной помощи больницы Беллвью. Обработав ему раны, дежурные врачи отправили его в психиатрическое отделение, где он провел жуткую ночь. Весть о том, что его туда засадили как извращенца, разлетелась быстро. Пьянчуги и психопаты отделения выражали не меньше презренья к нему, нежели публика на его распятии, вот только их отношение было искренним. Несколько усталых и очерствевших санитаров предоставляли хилую защиту. Хотя насилие оставалось словесным, Льюис дожидался утра в ужасе и даже после того, как умылся и позавтракал, спать не осмеливался, истово и непрестанно молясь, скорее бы пришел врач, который мог бы своею волей его отсюда выпустить. Незадолго до полудня он увидел, что в конце палаты в группе посетителей стоит Моррис. Льюис пригнулся и затаился за своей койкой.

Отыскав Льюиса, Моррис присел на корточки и протянул ему небольшой целлофановый пакет из магазина. Льюис встал. В пакете были зубная щетка и паста, принадлежности для бритья, щетка для волос, одеколон и коробочка пластырей.

– Я не вспомнил, курите ли вы, – но здесь, наверное, все равно нельзя. Как оно все?

– Как вы меня нашли?

– Ваш снимок в газетах. Не беспокойтесь, сходство там ужасное. Да и все равно никто из тех, кто бы возражал, «Известия» не читает. Фиби спрашивала, когда ей можно прийти с вами повидаться. Передает вам поцелуи.

– Фиби!

Льюис начал осознавать, что его секрет открылся всему свету. Знали все – или узнают. Моррис и дальше разговаривал с ним как ни в чем не бывало, и Льюис со временем заметил лучик надежды: Моррису он не безразличен. Это подтверждалось его приходом в Беллвью. Благодаря его, Льюис чуть не расплакался.

– Какие планы? – спросил Моррис. Льюис понял, о чем он: домой вернуться он не мог. – Давайте помогу. Сегодня, боюсь, не выйдет, а вот завтра вечером зайдите ко мне. Мы, как говорится, обсудим ваше будущее.

Льюис покинул больницу через два часа. В вестибюле Первой авеню он встретил Луизу, которая только что приехала. От ее слезливого оцепенения он поежился. Но первые ее слова пришлись ему по нраву:

– Честное слово, Оуэн ничего не знает. Я сделаю все, чтоб и не узнал. Скажи мне, пожалуйста, с тобой все в порядке? – С забинтованными руками и стопами (он шаркал в соломенных тапочках без пяток) Льюис напоминал раненного в бою.

– Да. Прости. Мама, мне правда очень жаль, но с тобой мне сейчас невыносимо.

Луиза сказала, что понимает, посадила его в такси, пообещала не вмешиваться. Заставила его принять сотенную купюру, извлеченную из сумочки.

– Дай слово, что позвонишь мне, если тебе что-нибудь понадобится.

Льюис снял себе номер в «Челси». Назавтра, убедившись, что родителей нет дома, перевез от них свое немногое имущество. В десять тем же вечером прибыл на квартиру Морриса, занимавшую целый этаж в перестроенном кирпичном городском особняке на Корнелиа-стрит. Льюис вспыхнул, когда Моррис его обнял. Они сели в уголке между высоченными неаккуратными книжными шкафами. На низкий столик рядом с блюдом тостов и рокфора поставили графин и два бокала. Моррис разлил вино – Льюис о таком и не слыхал никогда: сладкое, французское и с «Венецией» в названии. Вместе с вином из гортани и желудка его к кончикам пальцев, к кончику носа разлилось тепло облегчения и довольства. Зажмурившись, он облизнул край своего бокала. А открыв глаза, увидел, что сидит на том же месте, голый, лодыжки и запястья привязаны к креслу. Перед ним стоял Моррис, голый по пояс, если не считать черных кожаных браслетов с хромированными заклепками и латунного кастета на правой руке. Когда Льюис встретился с ним взглядом, Моррис с ухмылкой произнес:

– А теперь, Луиза, я из тебя отбивную сделаю.

Первое посещение: Моррис опаивает чем-то Льюиса, раздевает его, привязывает к креслу. Угрожает ему латунным кастетом (сделанным из окрашенной металликом резины), но не применяет его, найдя, чем заняться и получше. Льюис вскоре обнаруживает определенные слабости (иные назвали бы их предпочтениями). Едва придя в себя, он говорит:

– Делай что пожелаешь, только отвяжи меня. Я с ума схожу, если не могу двигаться.

Моррис подтаскивает кресло.

– Луиза, ты и так сумасшедшая. Но мне б очень хотелось посмотреть, что ты имеешь в виду. – Льюис начинает плакать. Моррис насмехается над ним на необщепринятом жаргоне: – Бедняжка Элла, какой грустный путь тебе предстоит! И как же такому свингующему живодеру, как я, удалось обратать такую дураковатую клиентку, как Мисс Штучка…

Льюис перебивает:

– Не говори так. Я тебе не уморительный пидарок, да и ты сам тоже нет. От этого меня тошнит.

Моррис:

– Бедняжечка! Ты только что из машины времени? Пососи-ка мою еврейскую жопку! Я буду говорить так, как мне захочется. – Моррис чморит его так допоздна.

У Морриса для Льюиса был сюрприз. На следующий день он отвел его на Тринадцатую улицу сразу к западу от Первой авеню и там, три металлических пролета вверх по железной лестнице многоквартирника, ввел в двухкомнатную квартиру. Хотя размеры ее не позволяли устроить в ней даже один чулан, содержалась она как полагается, а плата за нее составляла восемьдесят пять долларов.

– Которые платить буду я, пока ты не найдешь себе работу, – сказал Моррис Льюису, и тот переехал в нее за десять дней до Рождества.

Эти двое виделись и выпивали вместе, ужинали, ходили на открытия, на спаренные киносеансы; никогда не оставались наедине. Почти два месяца Моррис не позволял Льюису прийти к нему домой. Мольбы Льюиса никак не сокращали этот интервал.

Второе посещение: 27 января, 6:00 вечера. Когда Льюис обнажается, Моррис пристегивает ему запястья к лодыжкам металлическими наручниками с короткой стяжкой. Неспособный ходить, Льюис скачет вслед за Моррисом, когда б тот ни поманил его. От легкого толчка заваливается на бок. Моррис продевает ему сквозь руки и ноги веревку. Туго натянутая через удавку на одном конце, веревка собирает ладони и стопы Льюиса в пучок, прижимает голову его к коленям, сведя его к связке в форме мешка, которую Моррис таскает за собой. На кухне, готовя себе ужин, Моррис прибегает к жаргону, который Льюис терпеть не может, и распространяется о том, как он разочарован практикой садомазохизма, от которой намерен отказаться:

– …Для нас это, может, оборванные розочки, но таков шоу-бизнес. Связывание и дисциплина так тошнотны. И чем все это кончится? В самом жирненьком случае – в палате для кукусиков. Ты только прикинь: такую славную девчоночку, как ты, и уже забирают домой! Тебя, видать, в итоге чпокнут. На самом деле я-то не против, вот только это ж ты мечтаешь сыграть боженьку. Нет, этот уж намерен снова влиться в шелупонь ванильных баров. Да и тебе стоит. Там не худо. Всегда можешь обернуться шпинатной королевишной. Или чего б тебе не взять и не попробовать двинуть в одиночку? Ты уж таков! Я подарю тебе мешочек с фу-фу, чтоб меня не забывала… – Моррис продолжает этот монолог, поглощая креветок, отбивные, салат, тарталетку, «пти-шабли» и кофе. После устраивается у себя в кабинете. Через двадцать минут Льюис зовет его из кухни. Моррис отвечает на призыв раздраженным «Будьте любезны!» – и заклеивает Льюису рот, предварительно заткнув его шерстяным носком. Льюис боится подавиться и начинает елозить по полу. – Ну вот обязательно так сисечки распускать? – Наручники лязгают. Моррис тащит Льюиса по полу гостиной. Распахнув окно, накидывает веревку петлей на верхнюю планку поручней снаружи и подтягивает Льюиса повыше так, чтобы его спина едва касалась пола. Когда веревка привязана к поручню, Льюис оказывается обездвижен собственным весом. Окно теперь не закрывается; сквозь него налетают жгучие порывы ветра и время от времени задувает снежной пылью. Моррис возвращается к своему письменному столу.

Льюис устроился на временную работу ночным сторожем фабричного здания в Куинзе. Днями он не вылезал из вне-внебродвейских театров, где пытался пристроиться хоть кем-нибудь полезным – с прицелом на то, чтоб его потом наняли. Через три дня после второго посещения Моррис познакомил Льюиса с Томом – главным осветителем «Оперы городского центра»[75]. Тот согласился взять Льюиса своим подмастерьем. Это означало низкую плату и бесценный опыт. Внезапная возможность повергла Льюиса в робость. Том натаскивал его терпеливо, а Моррис успокаивал, когда у него случались припадки сомнений в себе. После такой доброты Льюис не мог понять, почему Моррис снова не пускает его к себе в квартиру. Он предлагал выполнять для своего благодетеля самые будничные поручения по хозяйству. Моррис оставался непреклонен. Три недели Льюису приходилось утешаться встречами на людях, зная, что все это время Присцилла часто навещает то место на Корнелиа-стрит.

Третье посещение: 14 февраля. В каждой комнате квартиры Морриса полно книг, в кухне тоже. Даже черный ход скрыт книжным стеллажом. Но дверь эта полностью не перекрыта: нижние полки стеллажа можно откинуть, и возникнет проход для собак на задних лапах или согнувшихся в три погибели людей. Льюису позволено возвращаться, только если он даст слово отныне пользоваться этим входом. Ему дают ключ. Вечером святого Валентина он заявляется в первый раз на четвереньках так, что Моррис остается доволен:

– Прекрасно. Не вставай. Из «Пек-и-Пеков»[76] своих выбирайся не сходя с места. Ты себя отымеешь, когда увидишь, что я тебе принес. – Он вручает голому Льюису смирительную рубашку. Льюис ударяется в слезы. Моррис рявкает: – Конец гулянке, – и хватает свое пальто. Льюис послушно начинает облачаться в смирительную рубашку; Моррис стягивает завязки. Коротким нейлоновым шнуром привязывает левую стопу Льюиса к ножке кухонного стола. Еще снабжает его кожаным кольцом на член – с заклепками, чьи острия направлены внутрь. После этого Моррис подтаскивает стул и пускается в вечернюю лекцию. Темой своей сегодня он выбрал половую неадекватность Льюиса. Моррис объясняет, что ее воздействие он пытался уменьшить, как можно дольше не подпуская Льюиса близко. А теперь должен высказать все, что наболело. У него никогда не было такого скучного любовника. Он описывает наслажденья некоторых своих прежних романов, долгих и кратких:

– …Один плющовый пирожочек был такой праведный! Целочку ему никогда не ломали, а знал он вдвое больше тебя, Зельда Между-Прочим… – Однако на прошлом задерживаться он не желает. Через четверть часа, надев пальто, говорит Льюису: – Я сегодня ужинаю не дома. Но ты не останешься в одиночестве. Навестить тебя придет Фиби. Она своим ключом откроет.

Льюис забивается под кухонный стол. Описывается.

После нескольких недель настойчивости Моррис донимает Льюиса, чтобы тот показал ему все написанное – стихи, дневник, подражания.

– Хотя бы один читатель тебе понадобится, а я за тебя, сам же знаешь.

В первый и последний раз Моррис стал учителем. Вместе с Льюисом он прочел всю его работу строчка за строчкой. Править что-либо отказался; вместо этого он измышлял Льюису упражнения. Заставлял его переписывать целые пассажи в других стилях. («Прорыв» Льюиса принял облик политической полемики, переписанной как стихотворение о любви.) Моррис тщательно старался и сам выполнять эти упражнения, держась не больше чем на шаг впереди своего ученика. Понемногу он отучал Льюиса от его ограничений, от его «индивидуальности»: излюбленных словечек, повторяющихся ритмов фразы, навязчивых метафор, всего, что позволяло ему пасовать перед целокупностью языка (так лыжник-новичок, озабоченный своими лыжами, пасует перед бодрыми кручами, что способны подарить ему крылья).

Четвертое посещение: 14 марта. Льюис застает Морриса с Томом из Городского центра. Моррис сообщает ему, что Том проведет вечер с ними. У камина стоят две длинные доски. К концам каждой прикручены маленькие тиски. Когда Льюис раздевается, те двое распяливают его на досках и зажимают лодыжки и запястья в тиски. На месте его удерживают лишь не скрепленные доски; Льюис не осмеливается и шевельнуться. Моррис и Том усаживаются ужинать. За едой обсуждают Льюиса. Моррис говорит о его безнадежности как писателя; читает вслух несколько до нелепости неумелых пассажей. Том описывает его в театре: учится он медленно, физически неуклюж, а в манерах своих неловок настолько, что его недолюбливает весь штат (включая самого Тома). После ужина оба садятся вместе на диван напротив Льюиса. Принимаются целоваться. Льюис падает на пол, до крови рассекая себе одно колено о стеклянный кофейный столик. Моррис возвращает левую стопу Льюиса в тиски, из которых та выскользнула. Беседуя манерно и беспрестанно, они с Томом ласкают друг друга. Наконец надевают пальто и уходят. У Тома, договариваются они, в данных обстоятельствах будет уютнее.

На следующий день Льюис встретил Морриса на открытии в галерее «Конюшня»[77]. Моррис бурно приветствовал его. Подборку работ Льюиса он отправил одному из редакторов «Локус Солус» – маленького журнала с несравненной репутацией[78]. Там приняли три стихотворения.

– Ты всем рассказываешь, что ты писатель, они говорят: «Чудесно», – а дальше всегда спрашивают: «А вы что-нибудь напечатали?» Теперь будешь отвечать «да».

Они предавались писательским штудиям по нескольку часов каждую неделю.

Пятое посещение: 15 апреля. Покамест для Льюиса – худшее. Он забирает «игрушки» на вечер: полноростовый надувной резиновый костюм, стискивающий своего носителя, если он принимается сопротивляться. Льюис взбирается на третий этаж ветхого здания на нижней Вэрик-стрит. Нервный человечек сует ему в руки сверток и захлопывает дверь у него перед носом. Когда Льюис проползает в дверь черного хода в квартиру Морриса, тот его уже ждет – голый, если не считать кляпа во рту, в протянутой руке записка:

Дорогая Луиза,

Моя очередь. Надень на меня это приспособление, надуй насосом и пошел вон. Если сделаешь что-нибудь еще или вернешься, я тебя никогда не прощу.

М.

В слезах Льюис выполняет инструкции. Потом отправляется в ресторан. Есть он не может. Решает сходить в кино – повтор «Двадцати тысяч лье под водой». Джеймз Мейсон[79], обреченный на подводное изгнание, вынуждает его расплакаться так горько, что приходится выйти из зала. Еще час он бродит по улицам под дождем. Как сердце Морриса выдержит этот стесняющий костюм? Он возвращается, еще раз проползает сквозь книжный стеллаж и освобождает своего друга. Моррис задыхается от страха. Льюис держит потное тело в объятиях, шепчет братские утешения. Оба произносят ласковые слова и, как при всех посещениях Льюиса, вечер заканчивается обильной нежностью, длящейся до следующего утра.

Моррис воображал непомерную книгу: для того места и времени – Книгу с большой буквы. В нее должен был входить не только вымысел, но и критика, не только теория, но и поэзия, а тему – исчерпаемость интеллекта и языка, столкнувшихся с безграничностью интуитивно постигаемой Вселенной, – предполагалось исследовать со всех сторон в самой уместной для этого среде. В те весенние выходные, что они провели с Фиби в долине реки Хадсон, Моррис пригласил Льюиса к сотрудничеству в этом проекте. Работу они начнут 24 мая, в тридцатый день рождения Морриса. Выполнение задачи займет у них по крайней мере три года.

Шестое посещение: 23 мая. Войдя в кухню на четвереньках, Льюис обнаруживает, что Моррис деловито размешивает что-то в пяти пластмассовых лоханях ручкой от швабры. В лоханях что-то черное, тяжелое и влажное. Моррис вручает Льюису палку. От усилий он довольно сильно побледнел. Теперь он лишь подливает воду в лохани, а Льюис размешивает. Там, выясняет он, быстросохнущий цемент. По указанию Морриса он выносит лохани в гостиную и устанавливает их по краям небольшого участка, в несколько слоев застеленного газетами. Льюис раздевается и становится в середину этого участка. Взяв малярную кисть, Моррис обляпывает голову и тело Льюиса жиром. Встав на колени, он затем обмазывает того цементом, сперва щедро навалив его вокруг стоп и лодыжек, чтобы образовался массивный пьедестал, а после покрывает слоем в полдюйма и все конечности, торс и голову. Для носа и глаз Моррис оставляет отверстия, а указательным пальцем проковыривает дырки для ушей. Закончив, весь потея и тяжело дыша, Моррис зримо доволен своею грубой статуей, чьи руки торчат в стороны, как у огородного пугала: вид у нее одновременно и прочный, и беспомощный. Пока цемент застывает, Моррис уходит помыться и поужинать. По возвращении велит Льюису подвигать ногами и руками. С кончика носа у Льюиса уже капают слезы и пот, а глаза жмурятся от натуги: он не в силах шевельнуться. Моррис расхаживает перед ним, произнося свой обычный монолог оскорблений. Он сомневался, признается он, излагать ли Льюису самое важное, что он ему когда-либо скажет. Он уже упоминал о том, какое отвращение вызывает у него испорченность Льюиса, недостаток у него сексуального таланта, его нехватка таланта tout court[80]. С тех пор Моррис осознал, что все им произносимое немного недотягивает до истины: в конечном счете отвратительным Льюиса делает внутренне присущее ему «я». Его конкретные недостатки лишь проявляют лежащие в основе всего уродство, глупость и бессердечие, составляющие самую суть его существа. Со всевозрастающей страстью Моррис применял это свое свежее озарение к омерзительным описаниям физического, умственного и светского поведения Льюиса. Куда б ни кинул он взгляд, везде открываются ему лишь неуспех и бесчестье. Кое-кто мог бы решить, будто над своею природой он не властен, но это не делает его менее невыносимым:

– Если даже мне не нравится читать тебе все по пунктам, варенье мазать я тоже не стану. Поэтому уж будь добра, Луиза, пойми уже и вали. Пакость ты, отброс и пациент – я мог бы не замолкать дни напролет. И не говори мне – я тебе нос не затыкал. Извини. Избавь меня от влажных ресниц, это летний репертуар. Из-за того, что на самом деле ты балдеешь только от собственного умненького «я», – и всегда так будет. Думаешь, я сидеть тут собираюсь и смотреть, как булки обвиснут? И ради чего – чтоб грабли у меня за твои прыщи цеплялись? Дудки, Дороти. Прости-прощай. Но одно запомни. Что б я тебе ни говорил, как бы тебя ни выставлял, правда в том… – Глаза у Морриса увлажнились; он становится удивительного оттенка красного. – …правда в том, вот я тебе по слогам выпеваю: я тебя лю… – Моррис пялится куда-то мимо Льюиса, а голос его пресекается. Он замолчал, потому что телефон звонит? Румянец у него на лице сереет. Он поворачивается опереться на спинку кресла, только там, где опирается он, никакого кресла нет и в помине; он опускается на колени, после чего укладывается ничком на пол. Медленно перекатывается на спину, глядя снизу вверх на Льюиса, который смотрит, как губы его вновь и вновь лепят одно слово (Нитро, нитро), а потом остаются раскрытыми и недвижными. Моррис часто дышит, пока не настает такой миг, когда он не дышит вообще. Льюис орет в цемент, облепивший ему рот. От этого у него только гудит в голове. Его охватывает паника, когда он осознаёт, что́ произошло: Моррис разыгрывает с ним шутку. Он его намеренно пугает до беспамятства. Паника Льюиса перерастает в ярость. Моррис зашел чересчур далеко, нечеловечески далеко. Льюис его никогда не простит. Вспомнив их предыдущую встречу, он знает, что Моррис с такой же легкостью может вот так пролежать полночи. Ему остается лишь ждать, и он берет себя в руки перед этим испытанием – и тут замечает глаза Морриса. Они уставлены невозможным взглядом. Не моргают ни разу. Льюис отсчитывает шестьдесят секунд – веки не движутся. Планка рубашки Морриса лежит у него на груди и животе неподвижно. Льюис все смотрит и смотрит сверху вниз на своего друга. По всему его телу разливается скорбная онемелость. Проходит еще минута, и тут он думает: я могу ошибаться. Возможно, у Морриса просто приступ, а если он умирает, еще есть время его спасти. Льюис приглушенно вопит еще раз в голос, говорит себе: эмоции тут не помогут. Прикинь, как освободиться. Прежде Льюис заметил крокетный молоток у одного книжного шкафа. Им бы Моррис разбил ему панцирь. Снова звонит телефон. Вопрос: что у него вместо молотка? Ответ: падение на пол. Как мне упасть, если я не могу шевельнуться? Однако шевелиться Льюис может – хотя бы в собственной коже. Он может ежиться влево и вправо или вперед и назад. Даст ли ему это переместить вес тела? В семи футах впереди и левее на кофейном столике, о который он порезался, – телефон. Льюис начинает давить к нему, а потом от него, с правой пятки на левый носок, с левого носка на правую пятку. Минимально он начинает покачиваться. Ощущает постукивание цементного основания о пол. Его догадка была верна. Статуя закачалась. Ему нельзя падать назад, прочь от стола. Всю силу он вкладывает в толчки вперед. Основание стучит тяп-бум, тяп-бум. Набирается инерция. И вот наконец хода назад не случается. Перед падением Льюис и его панцирь уравновешиваются на три полные секунды на переднем краешке основания – те драгоценные секунды, за которые он резко поворачивается по часовой стрелке, стараясь, чтобы левая рука его вымахнула в падении перед ним, и рука действительно бьется об пол за миг до его головы и груди. Цемент раскалывается до локтя. Телефон слишком высоко, не достать. Льюис сдергивает его за шнур на пол и подтягивает трубку к лицу. Цемент у него на голове треснул. Свободной рукой он расшатывает кусок у своего рта. Проведя пальцем по диску до последнего отверстия, набирает ноль. Слышит ответивший голос – тот едва доносится. Льюис выкрикивает адрес Морриса, умоляет помочь, объясняет, что он обездвижен. Призыв свой повторяет снова и снова, долго после того, как оператор соединил его с полицией. Все еще говоря в трубку, слышит кого-то за дверью квартиры. Кто там? Почему они звонят в дверь? и стучат?

– Ломайте! – орет он. В дверь продолжают звонить. Раньше он сирен не замечал, их несколько. Звонки и стук прекращаются. Дверь принимаются взламывать – тяжелую дубовую дверь, оборудованную тремя запорами. Льюису ничего не остается делать. Он постепенно проваливается в усталую, мрачную тупость. С унылой иронией говорит себе, что Моррису такого нипочем не перещеголять. Он ошибается – в том смысле, что худшее еще впереди. Зато не ошибается в другом: Моррис завещал ему состояние, которое увековечит и погасит все долги пережитых им шести посещений. Их последний вечер стал мигом боли, который породит дальнейшие мгновения боли, а их уже придется выдерживать безо всякой надежды на то, что Моррис вернется, как раньше, с ужина или от Тома. В личине мучителя Моррис окутает всю жизнь Льюиса. Тот никогда не пожелает его забыть – и у него в этом не останется выбора. Молитвы по четкам скорби, стыда и отчужденности уже начали оплетать его окончательней любых ремней и цепей. В таких последствиях Моррис может запросто договорить свою последнюю прерванную фразу, которую Льюис без колебаний постиг во всей ее цельности:

– Правда в том, что я тебя люто презираю.

Льюис и Уолтер

Июнь 1962 – июнь 1963

Присцилла Ладлэм училась в том же прогрессивном гуманитарном колледже, что и Фиби, закончила его через год после того, как оттуда ушла Фиби, со специализацией по истории искусства. При соискании степени бакалавра она написала похвальную работу, озаглавленную «Женская фигура в американском искусстве нового времени», – настоящей ее темой было творчество Уолтера Трейла. (Научная руководительница Присциллы – та же почитательница работ Уолтера, что учила живописи Фиби, – предложила сформулировать тему номинально пошире, чтобы умилостивить коллег на факультете изящных искусств.)

Едва дописав работу, Присцилла захотела, чтобы ее прочел сам Уолтер. Она дала ее Фиби и попросила сделать так, чтобы тот обратил на нее внимание. Вскоре Фиби пришло в голову, что работа может заинтересовать и Льюиса, который в то время еще ничего не знал об Уолтере кроме того, что она сама ему рассказывала. Она отправила Льюису копию.

Сердцевину работы представляло описание раннего портрета Элизабет кисти Уолтера. Подростком Присцилла слышала об этом портрете, который Уолтер написал в городке на севере штата, где она по-прежнему жила. Присцилла взялась собирать сведения о начальной истории портрета. В работе она компенсировала свои ограниченные навыки критика обилием анекдотических подробностей.

Присцилла обладала острым умом. В двадцать два года, однако, любопытство влекло ее не столько к анализу, сколько к репетиции жизни – к людям, к завоеваниям, к большому городу. На истории искусства она специализировалась не потому, что считала себя ученой или даже человеком «с художественными наклонностями»; ее интересовало не столько само искусство, сколько люди, его создававшие. В мире, одержимом обладанием, искусство ближе всего соответствовало волшебству. Что нужно для того, чтобы стать волшебником? Интерес Присциллы поощрялся беспримерной броскостью этого занятия, которую подпитывали в равной мере и критики, и покупатели новой американской живописи. Когда руководительница посоветовала ей год изучать Уолтера Трейла, она с восторгом согласилась на это – потому что сразу же представила его новым Поллоком[81] или де Кунингом. Много часов она прилежно разглядывала слайды произведений Уолтера. Если и свыклась она с ними, нельзя сказать, что она их вообще поняла. Работы его никогда Присциллу не трогали – по крайней мере, сами по себе. Для нее это было важно потому, что она видела в них выражение жизни художника. Ее трактовки его произведений подспудно таили в себе образное подобие самого Уолтера. Он и был трогавшим ее сюжетом, и как раз из-за этого очерка Льюис отозвался на ее работу с идиосинкратическим сочувствием.

Присцилла пространно описывала весь фон создания «Портрета Элизабет»: как Уолтер, в восемнадцать лет не по возрасту преуспевающий портретист скаковых лошадей, премированных собак и любимых домашних питомцев, преобразился после встречи с той женщиной, которую вскоре ему предстояло писать. Элизабет явила ему «животное изящество и трансцендентную сексуальность» женской красоты. Откровение зародилось лишь от того, что он ее увидел, но, согласно Присцилле, Элизабет еще и деятельно вмешалась в жизнь Уолтера. Она увидела его – разглядела то, чем он мог бы стать, – и дружбой своей вдохновила его стать таким. Своей провидческой мудростью Элизабет создала из него творца. На взгляд Присциллы, Элизабет воздействовала не только своей красотой и умом, но и тем, что полностью вошла в роль Женщины как музы и породительницы. Именно это переживание Элизабет как абсолютной Женщины Уолтер и запечатлел в ее портрете.

В поддержку такого заявления Присцилла предоставляла занятные казусы. Отстоять же подобную трактовку портрета оказалось трудней. Если картина выглядела вдохновенной, на что ж еще она походила? Уж точно не на саму Элизабет. Все биографы, объясняющие искусство, пожелания свои принимают за факты. Присцилла заставила картину подчиниться ее нужде, каковая состояла в том, чтобы установить в ней присутствие das Ewig-Weibliche[82] (как, не зная немецкого, она упорно это называла). Лично ей золото и белизна лица являли средневековую Мадонну. Охра глаз принадлежала Афине (или, быть может, ее сове). Розовато-лиловые губы означали скорбь (заметим, что зубы обнажены отнюдь не в улыбке) – доказуемое воспоминание о «Пьете». Рот цвета рта беззубого, видимо, намекал бы Присцилле на Кумскую Сивиллу; просто карие глаза – на осеннюю листву; розовые щеки – на священную Розу.

Присцилла так и не поняла, что ее анализ картины Уолтера страдал от ее самолюбования, а Льюису было все равно. Моррис впоследствии научит его, чего может добиться художественная критика. Пока же его соблазнило ее описание Уолтера как человека. Абсолютная Женщина Присциллы кристаллизовала чувства самого Льюиса; женщины всегда поражали его как существа, внушающие ужас и необъяснимо иные. Ни в каком своем возрасте не мог он припомнить, чтобы оказывался близок к кому-либо противоположного пола, если не считать Фиби; и пусть другие женщины отдаленностью своей набирали таинственности, Фиби от ее близости к Льюису не стала менее загадочной – в ее любовь к нему он неизменно поверить не мог. Тайна означала отторжение, отличавшееся от его враждебности к мужчинам. Льюису мужчины не нравились, потому что – как один из них – он слишком уж хорошо знал, как они устроены. Среди прочего известно ему было, ка́к они переживают желанье. К мужчинам его влекло из-за того, что с ними он хотел заново открыть то знакомое, узнаваемое желание. У женщин желания невообразимы, а в особенности невозможно вообразить желание половое. Льюис помнил, как в четыре года разглядывал Фиби, когда ей меняли пеленки, и не сводил взгляда с ее большой пипки. Выглядела она какой угодно, но не девочковой. Льюиса изумило не столько влагалище, сколько неуместный и бесстыдный клитор. Льюису не хотелось, чтобы он там был. Клитор пугал. Он означал, что женщин сработали как созданий непредсказуемых, что никогда не возникнет в нем веры в ответственность их поведения.

А с мужчинами он знал, как будить в них агрессивность, посредством которой мог бы действовать в ответ. Даже здесь женщины ускользали от его понимания. Однажды, когда ему было девять, на семейном сборище он назвал хорошенькую одиннадцатилетнюю кузину сучкой. Он знал, что на это оскорбление можно положиться в смысле грубости, потому что мать однажды отшлепала его, когда он опробовал это слово на ней. Сестрица же ликующе расхохоталась, сказала, что он милашка, и баловала его весь оставшийся день, пока не уехала к себе в Коннектикут. Доверять им никак нельзя.

Хоть Льюис и ходил на свиданья с одной девчонкой под конец своего пубертата, его отторжение так и не дрогнуло. Из-за того, что истинные свои желания он напоказ не выставлял, одноклассники в школе и колледже считали его попросту робким и частенько знакомили с юными дамами – как славными, так и нет. Не желал он иметь с ними ничего общего.

Опыт Уолтера с женщинами, как его описывала Присцилла, подтверждал Льюисов. Уолтер проявлял щедрость и несдержанность, Льюис – мелочность и тревожность; оба при этом могли согласиться с тем, что в Женщине пребывают тайна и власть.

У Льюиса нашлась и еще одна причина полюбить работу Присциллы: там со всей точностью явилась глубина различий между Льюисом и Уолтером. Тот распознал в женщинах власть и повернулся к ней. Через Элизабет он впустил ее в свою жизнь. Возможно, даже овладел ею и превратил в свою собственную силу. Тем самым Уолтер сделался образцом того, стать чем Льюис и надеяться не мог.

У Льюиса часто случались влюбленности в мужчин, которыми он восхищался. Под его привычным недоверием залегал запас природного расположения. Поскольку его пугали взаимные уступки дружбы, Льюис выражал теплоту свою, либо провоцируя тех, кто ему нравился, либо обожая их издали. В Уолтере Присцилла открыла для него нового идола.

Льюис поверил свое восхищение Фиби, которая тут же увидела в этом возможность переместить брата в мир живых, которого он так решительно избегал. Когда в начале июня он воскликнул по телефону:

– Что за невероятный человек! – она ответила:

– Что ж не зайдешь тогда? И сам на работу посмотришь.

– Я не о работе. Я о нем самом.

– Так заходи и увидишь самого.

Льюис принялся отговариваться нынешней сильной жарой. На своем конце провода Фиби сказала кому-то:

– Мой старший брат считает тебя улетным, только слишком боится познакомиться.

Когда трубку взял Уолтер, Льюис сбежал.

Фиби не дала ему отделаться так просто. Вновь и вновь перезванивала брату – дразнила, бранила и умоляла. Даже заманивала его маловероятной возможностью того, что Льюис как-то может и устроиться работать на Уолтера. Поначалу предложение переполошило его; вскоре, однако, он принялся вправлять его в свои фантазии, пока сами эти фантазии не изменились. Вместо поклонения Льюис начал грезить о рабстве. Собственную несуразность он бы мог хорошенько приспособить. Освободил бы Уолтера от всего, что б ни отвлекало его от его искусства. Мыл бы ему кисти, протирал световой люк, драил унитаз, бегал бы по Браунзвиллу и выполнял поручения. Льюис принял приглашение Фиби.

Все дни перед визитом, бродя по городку под умирающими вязами и увядающими от жары кленами, или сидя с книжкой на веранде их дома, или лежа в постели поздно ночью, он думал о том, что́ может принести его встреча с Уолтером. Не желал он ни благодарности, ни компенсации. В конечном счете он жаждал стать для Уолтера незаменимым. Он воображал карьеру размахом от поденщика до сторожевого пса.

Уолтер во плоти лишь укрепил преданность Льюиса. Выглядел он на свои сорок три – и выглядел хорошо. Раздавшиеся черты его приятно оживляла невозмутимая бдительность, морщины умеряли его очевидную прямоту флером усвоенных жизненных уроков. Увидев его, Льюис ощутил прилив нежности. Обычно это вызвало бы затяжное молчание, но Фиби все время понуждала его говорить.

– Невероятно, – наконец сообщил он Уолтеру за шкворчавшими креветками, – как вы начали свою карьеру с такой поистине глубокой работы.

– Глубокой? Это «Копайка III»-то глубокая? Угрюмее бигля я и не встречал.

– В смысле… я имел в виду Элизабет. Ваша первая женщина… я хочу сказать, первая личность, которую вы написали, была женщиной. Вероятно, это значимо.

– Без балды. – Уолтер еще не читал работу Присциллы; Льюис еще не видел портрет Элизабет.

Фиби произнесла:

– Льюис считает вас сообщниками по женоненавистничеству.

– Не женоненавистничество, не вполне…

(«Нет, не вполне!» – сюсюкающе передразнила Фиби.)

– …а, ну вы понимаете, такая власть. – Льюис заторопился. – Дело не в том, что плохо, оно просто большое. Не хочется путаться у нее под ногами.

– Чего, портрета? – спросил Уолтер.

– Ну да. – У Льюиса сделался изумленный вид. – Не мне ж вам рассказывать.

– Рассказывайте все равно.

Льюис пустился в рассуждения о женской непредсказуемости. Пересказал случай со своей одиннадцатилетней кузиной:

– Дело не в том, что она была искренне ко мне расположена. Меня использовали.

– Беда в том, – сокрушенно произнес Уолтер, – что они, похоже, никогда этого не осознают. – В то время он страдал от женской неотзывчивости.

Хоть Уолтеру он и понравился, и сам Льюис, как и прежде, готов был прислуживать, Уолтера в этих устремленьях отвращал элементарный факт: Льюис был мужчиной. В мастерской наутро, когда Уолтер у него спросил, какую работу для него Льюис хочет выполнять, тот ответил: уборка, покупки, фасоль замачивать.

– Это не для вас работа, – сказал Уолтер. Среди прочего он имел в виду, что работа эта – женская. Уолтер, получавший от домашних хлопот удовольствие, еще одну женщину помощницей бы принял; когда Фиби готовила ему ужин, он ощущал, что ее присутствие приносит пользу. А мужчина бы лишь добавил то, что он и без того слишком уж хорошо знал.

Уолтер сказал – не без любезности, – что считает предложение Льюиса поиграть в домохозяйку глупостями. Едва ли Льюис остался разочарован – Оуэн его воспитывал, в конце концов, и пожестче. Он с готовностью откатился к своей первой, более безопасной роли – поклонника.

Больше Льюис не видел Уолтера до того ноябрьского вечера, когда познакомился с Моррисом. Между тем переменились жизни и у того, и у другого. Уолтер теперь жил с Присциллой; Льюиса ошеломила статья Морриса.

Льюис и Присцилла когда-то были хорошо знакомы. За шесть лет до этого они серьезно рассорились и с тех пор друг дружку не видели. Перед ноябрьской вечеринкой Присцилла решила прошлое похоронить. Ей хотелось угодить Фиби, и она допустила, что за шесть лет Льюис повзрослел. Увидев, как он входит, она, здороваясь, обняла его. Льюис удивился и обрадовался; однако, раз уж был он так озабочен перспективой познакомиться с Моррисом, на приветствие Присциллы ответил рассеянно. Та упомянула, что от Фиби слышала, будто ему понравилась ее работа. Он ответил:

– Да, она очень милая. Вообще-то мне какое-то время она даже покоя не давала, что ли. Но ты читала статью Морриса? Вот там-то все и сказано, разве нет?

Присцилла над своей работой трудилась старательно. Ее похвалил сам Уолтер. За эти несколько секунд Льюис растранжирил весь кредит, который она готова была ему предоставить.

Позже в том же месяце Льюиса арестовали в облаве на распятии. Хотя «Известия» Уолтер читал, ему как-то удалось не разглядеть уличающую фотографию. Но ее заметила Присцилла – и позвонила Фиби удостовериться. Фиби вышла за газетой и перезвонила поблагодарить Присциллу за известие. Прервав работу Уолтера, Присцилла сказала ему:

– Погляди, что произошло с братом Фиби, вот бедняга! – Ей было интересно, как это он спутался с такими уродами. – Наверное, его опоили наркотиками. Таких извращенцев не бывает.

Той зимой Льюис часто видел Уолтера в обществе Морриса. С ним самим Уолтер держался с дружелюбным безразличием. Он знал, что Моррис и Льюис теперь любовники: эти отношения, по словам Присциллы, «творят чудеса – ровно то, что нужно Льюису, чтобы прийти в себя». Порой она напоминала Уолтеру, что ради Фиби они должны быть к нему добры. К этому времени Присцилла уже стала деловой партнершей Морриса.

Уолтер постепенно стал считать Льюиса «медицинским случаем» – кем-то не таким уж и больным, но все равно хочется, чтобы поправился. Неизбежно Льюис напоминал Уолтеру Фиби, которую он уступал ее собственному «неврозу», и Морриса, которого он уважал и побаивался. Льюиса следовало терпеть, поощрять и, возможно, избегать.

Умер Моррис. Публичные и частные рассказы о его кончине прожорливо всосали в себя городские сплетники. Уолтер знал Льюиса слишком мало, чтобы устоять против той туманной истории, которую с готовностью приняли многие: Моррис умер не от несчастного случая, а Льюис не просто стал свидетелем его смерти.

За полгода после своего ареста Льюис изменился. Прежние надежды Фиби на него по сути своей оправдались: если Уолтер и не сделал ничего для Льюиса, то Моррис сделал для него все. Он предложил Льюису возможность зарабатывать себе на жизнь, профессионально писать, признавать и выражать ту любовь, какую чувствовал; и Льюис, переборов свою хроническую боязливость, за эту возможность ухватился. Понял, пусть и на время, что боязливость эта – не оправдание бегству. Он гордился тем, что умеет теперь обращаться с осветительной консолью, что его опубликуют, что Моррис его усыновил; еще больше гордился тем, что способен довести до ума работу, писать по собственному, все более строгому вкусу, превратить свое половое пристрастие в средство любви к одному человеку. Когда Моррис умер, Льюис ясно видел ту полноту, какую набрала его новая жизнь, и до чего хрупка стала она теперь, со смертью Морриса.

Моррис нечаянно поменял отношение Льюиса к Уолтеру. Хоть Моррис всегда и превозносил живопись Уолтера, к самому художнику он относился чуть ли не свысока – такое отношение прямо противоречило низкопоклонству Льюиса. На одном декабрьском открытии, после того как Моррис отошел от Уолтера, не дав тому что-то договорить, Льюис спросил, как он может вести себя так высокомерно.

– Уолтера я обожаю, – ответил Моррис, – но он говорит абсолютно все, что приходит ему в голову. Он может быть безмозглым. – Льюис сказал, что Уолтера он слушает всегда, поскольку тот восприимчив. Моррис перебил его: – В так называемой жизни он не замечает ничего, кроме изображений. – Льюис вновь попытался привести теорию Присциллы об Уолтере и женщине. – Луиза! – воскликнул Моррис Льюису, и тот сжался, – это инфантильная кака! Даже если Мисс Приз права, там все равно Большая Мама Вновь В Седле. Большинство мальчиков порой так чувствуют – как ты, n’est-ce pas[83], разве я не проницателен? Уолтер, должно быть, не заметил – Чудо-Женщина прозвала его Розовым Кадмием. Ничего не значит, одни слова. Мои же слова для этого были «бурное небо влагалища», если ты помнишь, и они тоже ничего не значат.

– Я тебя никогда не спрашивал – а почему «бурное»?

– Что тебе напоминают раскаты грома? Basta![84]

Льюис вернулся к Уолтеру.

– Хочешь сказать, хорошие художники могут быть посредственностями?

– Он не посредственность. Я его люблю – тепленький, как ванная на ферме в морозную ночь. Это все излишества благих намерений… Может, все попросту ему легко досталось. Обмакнули б его в говно хорошенько – может, и стал бы крепче и ярче. Но с ним все в порядке. Он просто не особенный.

Льюис начал слушать Уолтера бесстрастнее и решил, что Моррис прав. Если не знать, что он пишет, его легко было принять за дружелюбного оптовика, начитанного дальнобойщика, обходительного почтальона. Льюис увидел, что подхалимаж не отдавал Уолтеру должного: от необычного человека так и ждешь необычных свершений; в заурядном же человеке такая работа означает, что он превзошел свою натуру. Если это представление и отдавало сентиментальностью, оно хотя бы позволило Льюису преобразовать своего идола в того, с кем он ощущал некоторое сродство, а не просто уважал его. Его собственные писательские потуги – малость в сравнении с тридцатью годами прилежания Уолтера – сообщали ему ощущенье товарищества с мужчиной постарше.

Смерть Морриса стоила Льюису возлюбленного, наставника и ближайшего друга. За считаные дни он понял, насколько одинок теперь стал. Газетные сообщения, частные слухи, еще менее информированные, превращали его в зловещую знаменитость. Казалось, никто толком не уверен, кто кого похоронил в цементе; как бы то ни было, деяние это звучало ненормальным, если не преступным. Ожила история о распятии – и вновь начала широко муссироваться. Льюис понял, что очень немногие знают правду о нем: что он любил Морриса, что он пишет, что работает в «Городском центре». Многие друзья Фиби не знали, что он ее брат. Но хотя бы Том его не подвел, и регулярность ежедневных смен Льюиса в театре поддерживала его в те недели, что последовали за смертью Морриса. Однако Тома он ценил как свое начальство. За исключением школьного класса, он никогда ни на кого не работал, а теперь умело трудится на того, кто хорошенько его обучил, но при этом открыто ему не покровительствовал. Льюис отказывался подвергать их профессиональные отношения опасности, превращая Тома в своего наперсника.

А наперсник был ему нужен, он знал. Годом ранее он бы обратился к Фиби; теперь же та лежала в больнице в критическом состоянии. С ужасом думал он о том, чтобы встретиться с сестрой Морриса Айрин. Всякий раз прикидывая: с кем бы мне поговорить? – он, вопреки себе, думал: надо поговорить с Моррисом. И тогда скорбь проникала в него – холодная, телесная скорбь, какую ощутил он, глядя на бездыханные губы своего возлюбленного. Фиби оказалась потеряна на сейчас, Моррис – навсегда. Льюис обратился к их общему другу.

Уолтера на похоронах Морриса он видел, но не заговорил с ним. В среду, несколькими днями позже, он позвонил в мастерскую. Трубку сняла Присцилла: Уолтер занят, может ли она чем-нибудь помочь? Как он?

– Как и ты. Только ты не одна.

– Подумаешь. Ужас какой-то. У меня в жизни эта яма, куда я постоянно валюсь…

– Я все возвращаюсь и возвращаюсь к тому же самому – я это видел, но не могу поверить. Слушай, когда Уолтер освободится?

– Когда б тебе хотелось?

– Прямо сейчас! Мне очень нужно с ним поговорить.

– Поняла. Я ему скажу.

Он дал ей номер гастрономии, которая принимала для него сообщения.

Когда Льюис поздно вечером вернулся, Уолтер не перезванивал. В театре он услышал, как один его товарищ по работе спросил у другого:

– Господи, он еще на свободе?

Наутро он получил письмо от адвоката Оуэна. Оно заверяло его, что его отец возьмет на себя все юридические расходы. Льюис снова позвонил Уолтеру, и Присцилла ему сказала:

– Льюис! Я так рада, что ты перезвонил. Можешь подойти завтра во второй половине дня?

– Завтра?

– Дорогуша, раньше никак.

Это «дорогуша» его разозлило – больше из-за его собственной беспомощности, чем от сокровенной заботы, которую подразумевало.

А Присциллу и впрямь заботило: она всеми силами старалась не подпускать Льюиса близко. Всего полгода прошло с тех пор, как она умело выиграла себе место в жизни Уолтера, и она все еще считала положение свое шатким – из-за собственной юности, неопытности и недостатка регалий. Большинство друзей Уолтера знали его многие годы. Все проявляли напористость, или оригинальность, или то и другое – даже бродяги щеголяли каким-то клоунским шармом. Присцилла и претендовать не могла на то, чтоб быть «интересной». Только привязанность к ней Уолтера оправдывала ее присутствие с ним рядом. Ей требовалось укрепить эту связь. Нужно было установить себя в сердцевине Уолтеровой жизни, а остальной угрожающий мир пусть держится вдали от их частной сферы.

Льюис никакой угрозы собой не представлял. Позор его, однако, отвечал ее планам – раз теперь ни Фиби, ни Моррис не могли его защитить. Присцилла уже назначила Льюиса в глазах Уолтера на роль психического инвалида. Теперь ей хотелось зримо изгнать его из их жизни, дабы упрочить определенные льготы, какие она извлечет из смерти Морриса.

Из-за Морриса Уолтер ощущал сильные угрызения совести. Он пренебрег тем, перед кем был в исключительном долгу. Присцилле он сказал, что хотел бы покаяться за это свое пренебрежение тем, чтобы подружиться с любовником покойного. Порыв этот покамест оставался всего лишь желанием, потому что Уолтер чурался Льюиса, поскольку хотел, чтобы тот ему нравился, а он не нравился, и странность его после смерти Морриса стала отталкивающей. Присцилла тем не менее знала, что щедрость Уолтера возьмет верх. Не тягаться с нею простому отторжению.

Присцилла ощущала, будто может раскаяние Уолтера обратить к собственной выгоде, и потому оттянула встречу с ним. Льюис перезвонил утром в пятницу. В тот день после обеда ее вызывали на чтение Моррисова завещания. Ее поставили в известность, что ни одна часть наследства в завещании и близко не стоит рядом с ценностью полиса по страхованию жизни, бенефициаром которого была поименована она. В тот вечер она намеревалась вернуться домой с публичным доказательством того, что ее, а не Льюиса Моррис избрал своим наследником.

Не зная, что страховой полис был следствием деловой договоренности, Уолтер отреагировал так, как и предвидела Присцилла. Ее освятили как близкого друга Морриса. Не упомянутый в завещании, Льюис снова низвелся до периферии всего – жалкий, подозрительный силуэт. В тот вечер, наедине с Присциллой, Уолтер впервые обнаружил в себе способность выразить ту скорбь, которую держал прежде в себе. Он расплакался у нее в объятиях. Моррис стал драгоценными узами между ними.

В субботу утром Уолтер разбудил Льюиса, чтобы отрывисто извиниться за отмену их встречи в тот день после обеда. Предложил Льюису вместо этого прийти к ним выпить в воскресенье вечером:

– Соберутся несколько друзей.

Сбитый с толку недоснившимися снами, Льюис сонно согласился. Телефон зазвонил снова: Фиби. Она выписывается из больницы, хочет успеть на поезд на север штата. Он спросил, нельзя ли отвезти ее на вокзал.

– Спасибо, но нет. Я так старалась сделать это самостоятельно. Но я очень хочу тебя видеть, как ты? Лучше не рассказывай! Я тоже ужасно. Приезжай лучше домой поскорей, подержимся за руки.

Льюис намеревался повидаться с Уолтером наедине. Тем воскресеньем он отправился к нему в мастерскую, предпочитая увидеть его в компании, чем не увидеть вовсе. О том визите он пожалел. Гости, знавшие, кто он такой (а другим вскорости сообщили), относились к нему с подчеркнутым безразличием, с упором обсуждая свои политические взгляды, свои диеты, свои отпуска, а ему адресовали неприкрытое любопытство, обычно оставляемое на долю кинозвезд и молодых жертв смертельного рака, – с одною лишь разницей: его ни разу не касались, даже локтем, как будто он им угрожал ужасающей заразой. Бодрая Присцилла отвела его в сторонку и настоятельно допросила: сперва насчет Фиби, затем насчет его работы и, наконец, насчет его скорби, которую, как она с пылом настаивала, сама она более чем разделяет. Льюис с грустью осознал, что они с нею беседуют о том, о чем он хотел бы поговорить с Уолтером.

Тот же вел себя, как все остальные. По чертам человека, которому избрал доверять, Льюис видел, что запечатлен слишком уж знакомо: как извращенец и отщепенец. Заметив пристальный взгляд Льюиса, Уолтер чуть не расколол себе лицо пополам бессмысленной улыбкой. Впоследствии Льюис заметил и кое-что еще. Уолтер отводил взгляд от него, как от мысли о Моррисе – о Моррисе-трупе. Льюис превратился в переносчика смертности, равно как и болезни. (Тот приостановленный взгляд напомнил ему еще о ком-то – тогда он не сумел припомнить о ком.)

Льюису было интересно, что именно Присцилла рассказала о нем Уолтеру. Почему она так старается не подпускать их друг к другу? Он уже собирался у нее спросить (что ему терять?), когда всего его окутала громадная усталость. Поднялась она и из разочарования, и из горя, которое уже десять дней не отставало от него, словно песик в детстве; все свое мужество он истратил на то, чтобы за ним ухаживать. Он еще разок взглянул на Уолтера. Открытость лица у того съежилась до намеренной пустоты. Льюис ушел.

Наутро он случайно встретился с Уолтером и Присциллой на перекрестке Кармин и Бликер: Присцилла все еще была оживлена, Уолтер молчалив – стоял у нее за спиной, созерцал Льюиса полными ужаса глазами, превращавшими последнего в воплощенный фатум. Отвечая на что-то сказанное Присциллой, Льюис узнал это знакомое выражение лица: так на него всегда смотрел Оуэн. Понимание пары, стоящей перед ним, у Льюиса начало изменяться. Он потерял нить того, что говорил Присцилле. Кожу на голове у него стало покалывать от пота.

– Что случилось? – спросила Присцилла.

Льюис солгал:

– Только что вспомнил, как когда-то разговаривал с Моррисом на этом самом углу. – Он не сводил с Уолтера взгляда. – Знаете, вот он умер – забываешь это на пять секунд, а что-то берет и возвращает – ведь так же, Присс? Ты-то знаешь, до чего невероятным человеком он был.

Тридцать семь лет назад Уолтер решительно уселся на лучшую целлулоидную куклу своей младшей сестренки. После того никто и никогда не смотрел на него так, как та кукла; вот так же на него сейчас смотрел Льюис. Отвращение в нем испарилось, Уолтер вновь обратился в свое заботливое, уязвимое «я». Льюис этого не заметил из-за слез ярости, затопивших ему глаза.

Он ушел. Вновь он их увидел только в начале сентября.

Каждый год в засуху среди лета на холмах, глядящих на Французскую Ривьеру, пожары уничтожают сотни акров сосны и пробкового дуба. В конце одного засушливого июля некий тридцатилетний школьный учитель, проезжая мимо того места, где начал гореть подлесок, остановился, вышел из машины посмотреть, как распространяется пламя. Его увидели другие водители, решили, что это он поджег, и сообщили о нем полиции. Его арестовали. В одночасье он превратился в отдушину для раздраженного гнева нации. Хотя от этого обвинения его оправдали, для него едва ли это имело какое-то значение. Шесть лет спустя он заявил, что всю оставшуюся жизнь, что бы ни сделал он, его будут помнить только как «прованского поджигателя».

По поведению гостей Уолтера, по замечанию, подслушанному в театре, по преувеличенной осмотрительности персонала за стойкой в его гастрономии, по холодно исполнительному письму Оуэна, по жалости Фиби, по телефонным звонкам бульварных журналистов, по молчанию знакомых Льюис понял, что он подобно же обречен. Многие годы одно упоминание его имени, его появление в комнате будет вызывать в памяти лишь Царя Цемента или какой уж там ярлык на него лучше всего налипнет. Сколько книг предстоит написать ему, чтобы отмыться от этой скандальной славы? Придется ли ему публиковать их под другим именем? (Моррис говорил, что Льюис Льюисон – настолько хорошо, что звучит придуманным.) Прочесть по лицу Уолтера этот жалкий приговор – больнее, чем он мог вытерпеть. Зачем он винил Присциллу? У нее имелись старые причины ему не доверять. Уолтеру следовало быть умнее.

Такое положение истязало Льюиса, потому что он не видел ему конца. Дома его, допустим, утешала Фиби, но в других местах у него не было никакой поддержки или хотя бы оснований для терпения, даже в перспективе – если и такие, как Уолтер, от него отрекаются. Осознание Льюиса, что боль его продлится долго, что ее несправедливость не изменит ее постоянства, срочно требовало утоления: ему нужно было возложить на кого-то вину. Всю свою жизнь он всегда винил себя за неудачи, которые, как бы ни любил он смирение, поистине сам же часто и порождал. Теперь же он предпочел найти другого виноватого. Боль эту он ненавидел, а пуще всего – когда припоминал свое счастье с Моррисом. Свою ненависть он обратил на Уолтера. Доброму и справедливому Уолтеру, другу Морриса и Фиби, следовало быть умнее. Его слепота исключала прощение, и Льюис его не простил. Через три месяца, когда портрет Элизабет перевезли из больницы домой, Льюис тут же заметил его исчезновение и обнаружил, что его отец картину уничтожил. Он никому не рассказывал о том, что узнал. Уолтер узнать должен первым; Льюис должен ему сообщить. Он дождался, когда они встретятся на других похоронах, чтобы осуществить свой маленький акт возмездия.

Луиза и Льюис

1938–1963

В том, чтобы видеть Льюиса в беде, никакой новизны для Луизы не было. С самого младенчества он натаскивал ее на бедствие.

Когда Льюисоны решили завести ребенка, Оуэн, пусть и заявлял, что хочет мальчика, Льюисом оказался разочарован. Вскоре после он начал говорить, как это грустно – быть единственным ребенком, как сам Оуэн. Три года спустя, с рождением Фиби, Оуэн увидел, что исполнилось его истинное желание. С тех пор он и посвятил себя ей. Льюис достался Луизе.

От него она уже страдала. При ее второй беременности его донимали перемежающиеся лихорадки – они начинались и заканчивались без причины. Под вечер играл, бывало, у себя в комнате; вдруг Луиза слышала, как он хнычет, и обнаруживала, что он весь горит и задыхается. К ночи температура у него поднималась до ста, а иногда за ночь и до ста четырех[85]. Врачи гадали о диагнозах и прописывали аспирин и апельсиновый сок. Пока не спадал жар, голова и тело у Льюиса болели, спал он урывками и выташнивал почти все, что съедал. Луиза не отходила от него круглые сутки, остужала его мокрыми губками, читала ему сказки, пела песни, разговаривала с сыном, пока у нее не заканчивались слова.

Обычно через три дня лихорадка спадала, и Льюис оставался слабым и раздражительным. Луиза знала, что в два года нельзя ожидать, что он признает ее заботу о себе; тем не менее ей было больно слышать, что за свои страдания он винит ее:

– Мне больно, когда ты тут. – Иногда он начинал плакать, стоило ей появиться у его кроватки.

Луиза ожидала от себя непревзойденной любви к своему первенцу. Но и ту любовь, какую она чувствовала, регулярно отвлекало убеждение, что Льюис родился на свет с такой натурой, какую ей никогда не понять. Луиза считала мужчин странными – странность их ей даже нравилась, издали. Оуэн же оказался особым случаем. Перед женитьбой он явно желал ее, и Луиза не возражала, что отчасти он желает ее из-за хорошей фамилии и связей; ухаживания его она принимала чистосердечно, и после свадьбы ее приверженность его карьере поддерживала их взаимное доверие. Другие мужчины ставили ее в тупик. Она их находила преисполненными абстрактной щедрости и практической недоброты, широта их взглядов распространялась на весь мир (и их собак), а к личностям, смущавшим их убеждения, они бывали нетерпеливо подозрительны. У Луизы на глазах могли быть шоры от воспоминаний о ее отце – крупном, резком мужчине, скончавшемся, когда ей было пять лет, отчего семья ее осталась бедна, а саму Луизу неотступно преследовало сильное неуловимое присутствие.

Даже совсем крохотным Льюис в ее глазах выглядел еще одним таинственным мужчиной. Ощущаемое ею непонимание и сопровождающий его страх материнской неспособности вынудили ее поклясться, что она и дальше будет делать для него все от нее зависящее. Неудачи лишь подпитывали эту ее преданность. В результате жизнь ее с ним сплошь пронизывал пунктир «я должна» и «если б только». Что б ни случилось, она должна – должна его поддержать; и если б – если б только она не повела себя так или эдак, случившееся бы не случилось, а если б только оно не случилось, Льюис мог бы оказаться иным. Она никогда не думала: «Если б только он не…» – несомненно подозревая, что подобное мышление несло в себе свой логический terminus a quo[86]: если б только он не родился.

Боязливость делала Луизу уязвимой. Льюис сообразил, что своими требованиями и обвинениями он может брать над нею верх. Еще он понял, что, замани он ее в постыдные дела с ним, она простит ему все что угодно. Он ощущал, что Луиза всегда будет защищать его от Оуэна.

В три года он выучился превращать в постыдные дела свои гениталии. Грозя истериками или потворствуя себе в них, он вынуждал Луизу оставаться с ним, когда он лежал в постели или был в ванной, и по-особому, успокаивающе сжимать ему пенис. Год спустя, став уже слишком «разумным» для таких игр, он изводил ее вопросами о своем членике:

– А он отломается, когда твердый? Мамочка, только дай слово, что скажешь, если мне надо его отломить? – Почти до десяти своих лет он подскакивал среди ночи в слезах, если она не приходила закрепить мочалку-варежку, в которую он вкладывал свой пенис, когда спал.

Подобная тактика низводила Луизу до полной беспомощности. Она покорялась этим уловкам, скрывала их от Оуэна, и в итоге оказалось, что сама от них же и зависит. Они стали ей самым надежным свидетельством, что Льюис ей доверяет, а она способна его утешить.

Когда Льюису исполнилось одиннадцать, Льюисоны арендовали на лето дачу на севере штата, в той местности, где впоследствии и осядут. Друзья с детьми-ровесниками Льюиса потеснились, чтобы выделить ему место на пикниках и купальных вылазках, и через несколько дней Льюис уже уезжал на велосипеде в летнее марево к своим новым знакомым. А однажды остался дома. До вечера просидел он на ступеньках веранды. После же никогда по своей воле из дома не выходил. Целыми днями читал комиксы или рылся в неведомой для себя библиотеке, выискивая книжки «для взрослых». По выходным сидел у себя в комнате, чтобы не попадаться на глаза Оуэну. Угрюмость его тревожила Луизу меньше его полной утраты надменности. Он предлагал ей помощь по дому. Держался с нею почти что нежно.

Однажды утром, отправив Льюиса в школу верховой езды, Луиза обшарила всю его комнату. В нижнем ящике комода под стопкой из двадцати двух выпусков «Боевых комиксов»[87] прятался листок разлинованной синим бумаги, на котором карандашом накорябали скверную дразнилку. Под заголовком печатными буквами: ЛЬЮИСУ КОГО МЫ ЛЮБИМ НЕНАВИДЕТЬ, – шли три четверостишия. Последнее гласило:

Лучше сдохни, сам же знаешь, понял?

У тебя башка больная, понял?

Ты своим умом гордишься, понял?

А сам чокнутый как мышь, понял?

Луиза вернула листок в тайник. Когда Льюис возвратился домой, она спросила, не было ли у него неприятностей с новыми друзьями; он замкнулся в горьком молчании. Луиза поговорила с другими родителями, которые устроили необходимые расспросы. Вскоре она выяснила, что произошло.

За несколько дней до начала своей одинокой жизни Льюис попросил всех своих знакомых мальчиков встретиться с ним в одном из их домов. Вскоре после полудня с плетеной корзинкой, закрытой крышкой, он пришел к десятку десяти-двенадцатилеток в мертвящую жару третьего чердачного этажа.

Льюис попытался начать встречу с речи о «дружбе и мужестве». Никто не слушал, и он быстро перешел к главному событию. Открыв корзину, перевернул ее, сильно потряс – и продолжал трясти, пока секунд через двадцать из нее не вывалилась небольшая летучая мышь, за нею вскорости – другая. Две летучие мыши какое-то время порхали среди барахтающихся орущих мальчишек, после чего забились за угловую балку, где потемней. К тому времени компания уже очистила чердак. Остался лишь один десятилетка. Всхлипывая, он убежал куда-то за бабку висячих стропил, где остался сидеть, обхватив руками колени и скептически наблюдая, как Льюис, вдев руки в перчатки электрика, спокойно вытащил летучих мышей из их укрытия и вернул в корзинку. (Двумя днями раньше Льюис на собственном чердаке посвятил три бурных часа отработке методов ловли летучих мышей.)

Когда, широко улыбаясь от гордости, Льюис спустился – обнаружил, что компания разбегается. Два или три мальчишки, к кому он обратился, ответили нервно и немногословно, после чего торопливо закрутили педали прочь. Он явно поразил воображение; его не беспокоило, чем именно, покуда в почтовый ящик Льюисонам не бросили анонимный стишок. Для Льюиса лето кончилось. Ни один мальчишка теперь не осмеливался прослыть его другом. Льюис чувствовал, что его жестоко третировали. Он же всего-навсего хотел произвести впечатление на остальных. Преуспев в этом, надеялся (в этом он уже едва признавался сам себе) предложить своим друзьям-почитателям скрепить их новое товарищество тем, что они вместе помастурбируют. Вдохновило его именно это полутайное, отнюдь не компанейское желание. Оно не заслуживало остракизма.

Узнав о летучих мышах, Луиза сказала себе, что автор стишка не так уж и ошибся: если Льюис и не безумен, то его уж точно, кажется, можно официально признать странным. Он ее напугал тем, что сделал, не меньше, чем тем, что сделал это в полнейшей секретности. Если не считать позаимствованной корзинки, никаких намеков на свое предприятие он ей не предоставил. Она не могла его утешить – не знала, что́ он может натворить в ответ. Превыше прочего она жаждала восстановить его доверие.

Льюис дал ей возможность для этого, не успело лето завершиться. Однажды утром он один отправился в городок (ему это запрещали) и вернулся с фуляром от «Эрмес»[88] ей в подарок. С подозрением Луиза спросила, где он нашел на это деньги. Льюис несколько раз солгал, всякий раз – прозрачно. Почти что с облегчением вынужден он был признать, что шарфик украл.

Луиза вышла из себя. Для человека с ее воспитанием воровство в магазине было первым шагом по скользкой дорожке к вооруженному ограблению и зверскому убийству тесаком. Она закатила Льюису сильную пощечину – впервые в жизни. Тот заорал:

– Я это сделал для тебя! – и убежал в слезах. Луиза осознала, что по-своему, непрямо, он так ей доверился. Теперь ей нельзя его терять.

Она вышла за ним на улицу, где он прятался меж двух пышных кустов калины. Пощечина возымела действие. Он рухнул ей в объятия, всхлипывая:

– Прости меня, прости. – Если бы воровство Льюиса так ее не потрясло, Луиза б тоже заплакала. Она обнимала его столько, сколько он ей позволил. Дважды обошли они вместе вокруг дома, ее руки у него на плечах. Она объяснила, что должна вернуть шарфик на место. Пока будет смотреть другие, этот всунет между ними, сделает вид, будто выбрала его, и за него заплатит; только тогда она и сможет оставить его подарок у себя. Она заставила Льюиса дать ей слово, что он никогда больше не будет воровать, а если что-нибудь украдет – сразу же ей об этом скажет. Про Оуэна даже не заикалась.

Так вот Льюис и впутал мать в первую из множества своих краж, превратив ее в своего союзника против Оуэна, против мира – как уважаемого, так и враждебного, – против собственных поползновений. Ее вовлеченность позволяла ему красть со смаком. Он знал, что, случись худшее, от последствий пострадает она. Иногда худшее и случалось; и всякий раз, когда его ловили, Луиза исправно появлялась умилостивить владельца магазина, или управляющего торговым залом, или полицейского. Ни мать, ни сын ни разу не признавались себе в том, что после этих драм они бывали вместе счастливее всего.

Воровство дало Льюису еще одно преимущество: собственность. Он понял, что, грозясь украсть дорогостоящую вещь, может – как только убедит мать, что вожделеет ее, – заставить Луизу дать ему достаточно денег, чтобы эту вещь купить. (Иногда он ту вещь все равно крал.) Лучше всего его шантажу отвечали предметы культуры вроде книг и пластинок классической музыки, и Льюис собрал библиотеку и фонотеку замечательные для его лет. Сам по себе он раздобыл – среди прочего – двести десять упаковок жевательной резинки, сто шестьдесят девять «Тутси-роллов»[89], девяносто восемь бананов, апельсинов и яблок, семьдесят шесть авторучек и карандашей, восемнадцать галстуков, семь пузырьков французских духов (хотя три из них были открытыми пробниками) и пять шестериков пива. Среди величайших его неудач были цилиндр у «Триплера»[90] и многофункциональный набор электроинструментов в «Сиэрзе»[91]; победы, которыми он больше всего гордился, включали парадную шпагу, стибренную из-под недоброжелательного призора ростовщика на Третьей авеню, и первое издание «Мадам Бовари», которое он двадцать мучительных минут медленно перемещал из глубин «Брентано»[92] со стеллажа на стеллаж, покуда, уже достигнув тротуара Пятой авеню, не совершил с нею четырехквартальный рывок в безвестность.

О большинстве своих краж он рассказывал Луизе, пренебрегая упомянуть лишь слишком пустяковые для того, чтобы ее возмутить. В итоге он искал гнева, а не соучастия, и через два года осознал, что никакие успехи на этом поприще его не удовлетворяют, поскольку Луиза неизменно оставалась добра. У Льюиса были тайные надежда и страх, что Луиза наконец обернется против него, назначит ему то наказание, какого он заслуживал, – бросит его на милость полиции, отправит в военную академию, расскажет все Оуэну. Руководящим же правилом Луизы оставалось держать своего сумасшедшего мальчика под присмотром. На самом деле ей было безразлично, что он там вытворял, лишь бы и дальше был ее мальчиком – тем, за кем можно присматривать, кого слушать, успокаивать, спасать от безумия. Она бранила, жаловалась, грозила – и всегда от него откупалась. После многонедельных споров она разрешила ему оставить себе «Мадам Бовари». (Он сделал редкий выбор, а она «Брентано» терпеть не могла.) Что бы ни касалось Льюиса, наблюдательный Оуэн не замечал ничего.

На взгляд Льюиса, всякая доброта Луизы заново лепила из нее подобие его коннектикутской кузины, полюбившей его за грубость; всякая доброта делала ее менее заслуживающей доверия. В этом он судил ее несправедливо (Луиза последовательно оставалась собой) и презирал ее искренность; она отреклась от родительской функции причинять боль.

Через четыре года их сообщничество закончилось.

Льюисоны продолжали проводить отпуск на севере штата, несмотря на несчастное лето Льюиса. Бессчастье со временем развеялось. Летучие мыши отлетели в полужуткую, полублистательную мифологию. Однажды в июле, когда Льюису исполнилось пятнадцать, участники какой-то незнакомой компании заметили одинокого мальчика Льюисонов и решили принять его к себе. Опасаясь подвоха, Льюис повел себя капризно и неотзывчиво. Те посмеялись над ним и сказали, что им нужен толковый зануда. Даже когда Льюис начал наслаждаться их забавным обществом, ни разу не оставался он неподготовленным к какой-нибудь жестокой шутке, которую они могли с ним сыграть.

Одна из компании – девчонка на год младше Льюиса – открыто его преследовала. Упорствовала, несмотря на его явное к ней недоверие. На велосипеде она ездила бок о бок с ним, позволяла ему макать себя с головой, когда они отправлялись купаться, добродушно сносила его гадкие колкости («Ты мне нравишься, Брюзга[93], но это еще не значит, что я плохая»). Однажды вечером, пока они вместе сидели в кино, она положила голову ему на плечо. Через час Льюис ее поцеловал. Прижался своими челюстями к ее челюстям, особо ничего не чувствуя, возбужденный самой мыслью о том, что целуется. Он знал, что следует стремиться к большему.

За родительским домом располагалась ферма, и ее амбар Льюис часто исследовал. Два дня спустя он привел туда девчонку. В заваленной до стропил свежим сеном постройке никого не было – он знал, что так и будет в четыре часа знойного августовского дня. Устроились они в углу, ночно-черном после летнего солнца, и обнялись между утесом сена и смолистой стенкой. Льюис целовал ее все жестче и жестче. Немного погодя она разрешила ему сжать ей грудки, после чего попросилась наружу. Льюис не отпускал. Она пожаловалась. Он не знал, что делать. Она не разрешала трогать себя где-то еще, не хотела трогать его. Он повалил ее наземь и сам улегся сверху, терся об нее, стараясь стащить с нее трусики, тыкался в них. Девчонка попыталась его укусить. В том тесном углу оба пыхтели и потели. Пыль древних урожаев, поднявшись с амбарного пола, заплывала им в ноздри и глаза. Льюис и дальше бился о девчонку, не желая останавливаться. Девчонка заныла. Она перепугалась: нет света, кажется, что все меньше и меньше воздуха, Льюис делает ей больно локтями и бедрами. Девчонка набрала в грудь побольше воздуха, чтобы заорать, и поперхнулась сухой сенной пылью, жалко закашлялась. Обкакала трусики. Льюис это учуял. Девчонка принялась издавать слабые конвульсивные крики, и тогда он сбежал.

Перед воротами амбара стояла Луиза. Проходя мимо, она увидела два велосипеда. Вскакивая в седло, чтобы метнуться прочь сквозь кукурузные поля, Льюис ничего ей не сказал. В амбаре Луиза нашла девочку и привела ее в дом – помыться и переодеться. Заварила чай и поговорила с ней. Хлопот с женщинами у Луизы не возникало, сколько б лет им ни было. Девочку она утешила. Выяснив, что произошло, рассказала о своих хронических трудностях с Льюисом. Девочка успокоилась; к тому времени, как Луиза отвезла ее домой, она была чуть ли не довольна тем, что у них завелись секреты.

Вернувшись, Луиза обнаружила, что Льюис ее ждет. От нетерпения у него слезились глаза. Едва узнав, что она поговорила с девчонкой, он не дал ей продолжить, судорожно брызжа своим негодованием: его жизнь ее ничуть не касается, ей не следует в нее лезть, никогда… Сбежал с веранды, хлопнув сетчатой дверью с прыгучим лязгом.

Луиза понимала, что душившая Люиса свирепость не отражает его стыд за содеянное. Девочка ей сообщила:

– Вообще-то он ничего не сделал, только совсем озверел, пока старался. – Она чувствовала, что опасность здесь не столько от самого изнасилования, сколько от неспособности Льюиса его совершить. Ему было стыдно, что его мать об этом знает. Ему больше не хотелось видеть ее, никогда.

Своего отвращения он держался и Луизе под руку не подворачивался. Перестал с нею разговаривать о кражах (по чести сказать, он больше и не крал). В последующие годы Льюис яростно цеплялся за нелепое положение: не в его силах было не позволять родителям лепить его жизнь, а в то же время ничего общего с ним они не имели. Луиза предполагала, что он бы и питаться перестал, если бы считал, что кормежкой оказывался у нее в долгу. Льюис утверждал, что родителям своим он ничего не должен, а вот они ему должны все на свете в компенсацию за те обстоятельства, на какие обрекли его. Забота и материнская любовь Луизы являли всего лишь минимальную пристойность, никаких ее заслуг в них не было, и они Льюису никак не помогали. Как вообще могла она помочь ему в его поиске философской связности, политической целостности или какую там еще дальнюю цель он себе в последнее время ставил?

Восемь лет во всем, что касалось ее сына, Луиза полагалась на Фиби. Она уважала тесную связь своих детей. Опасаясь ослабить ее, никогда не выжимала из дочери больше того, что та рассказывала ей сама; поэтому ее знание оставалось ограниченным, а вот тревога росла. Луиза беспокоилась из-за светской жизни Льюиса (он никогда не приводил друзей домой); из-за его любовной жизни (она считала его гомосексуалистом – но гомосексуален ли он хотя бы?); из-за его будущего (оно уныло); из-за его отношений с отцом. Жизнь его предлагала ей мало такого, из-за чего не стоит беспокоиться. Казалось, он заперт сам в себе – там, где удовольствия он получал не более чем где бы то ни было еще.

Если из месяца в месяц Луиза и не переставала размышлять о сыне, то о его карьере практикующего мазохиста она так и не догадалась. Облава на распятии окончательно сокрушила ту веру, что у нее еще оставалась к собственному прови́дению, и ее тревоге теперь было что снедать. После того как она поспешила Льюису на выручку, а он от матери сбежал, она принялась почти все время проводить в большом городе. Ее переполняла решимость держаться к сыну поближе, маячить где-то так, чтоб он не видел, в надежде отвратить следующую катастрофу. Она боялась за его жизнь.

Дружба Морриса с Льюисом ввергала ее в смятение, поскольку чем больше Льюис виделся с Моррисом, тем меньше он видел Фиби и тем меньше Луиза о нем знала. Ей хотелось верить завереньям Фиби о том, что Моррис творит с Льюисом чудеса. Тем не менее для Луизы случай с распятием доказывал, что сын ее безумен, и она не понимала, как кто-то способен это изменить. Сам Моррис мог бы ее в этом заверить, обратись она к нему, но из-за непредсказуемых откликов Льюиса она опасалась так рисковать. Редко видя Льюиса, она и дальше тревожилась за него, но бывала довольна, узнавая, чем он занимается, падала духом, когда не ведала, и ее воображение тогда раздувалось от неуловимых, невнятных ужасов.

Однажды вечером в конце мая, выходя из такси перед многоквартирным домом на площади Вашингтона, где она ужинала, Луиза увидела шедшую мимо Фиби. Та направлялась на Макдугал-стрит и при звуке своего имени не посмотрела на Луизу, не обернулась к ней. Кто угодно, но не Луиза, обеспокоился бы из-за Фиби; Луиза же подумала: что случилось с Льюисом? Когда она позвонила дочери через час и Фиби не сняла трубку, она поняла: произошло что-то ужасное. Луиза храбро набрала номер Морриса. Поначалу и там никто не отвечал, а следом полные десять минут оставалось занято. Луиза бросила ужин и поспешила через Шестую авеню на Корнелиа-стрит. У дверей в дом Морриса она жала на кнопки домофона, пока не нашла жильца, согласившегося ее впустить. Поднялась на два пролета по лестнице и стала давить на кнопку звонка. Где-то далеко внутри раздавался голос – возможно, кричал, подумала она; слов разобрать она не могла. Звонила и стучала дальше. Впустивший ее мужчина вышел посмотреть, в чем дело, на лестнице ниже появилась женщина в спортивном костюме. Они считают, что я спятила, подумала Луиза, но я поступаю правильно.

Голос изнутри продолжал звать. Дверь открыть никто не подошел. Снаружи она услышала приближающуюся сирену, за нею вторую и третью, каждую раздувало до сопранного неистовства, а затем они опадали долгим, вялым воем. Дверь в здание внизу открылась топочущим ногам. Ее окружили полицейские и пожарные без касок. Изящно отодвинули ее в сторонку, а сами накинулись на дверь Морриса с топором, кувалдой и двумя ломиками. Когда та сорвалась с петель, Луиза дрожала от ужаса и нетерпения.

Быстро вошла она внутрь. На полу гостиной, замусоренном газетами, лежало два предмета: тело Морриса и длинный расколовшийся камень, который быстро окружили четверо пожарных и осторожно принялись постукивать по его черным осколкам. Луиза склонилась над Моррисом. Тот выглядел рассеянным, не ответил ей – казалось, он не дышит. Она знала, что делать. Принялась вдувать воздух ему меж раздвинутых губ.

Полицейский оттянул ее в сторону, подвел к широкому распахнутому окну и придержал ее там. Луиза утратила власть над собой и громко выругалась. Вывернула голову – и увидела, что среди кусков черного камня лежит Льюис. Она завопила. Двое мужчин в белом повалили ее на носилки и пристегнули к ним; еще один умело воткнул иглу в вену у нее в левом предплечье. Луиза проснулась в больничной палате на Восточной стороне.

Она была еще сонной, когда под конец следующего утра сказали, что к ней пришли. С удивлением увидела она Льюиса.

– С тобой все в порядке? Как мило, что ты сюда заглянул. Где бы ни было это здесь.

– Нужно, чтобы кто-то за тебя расписался. Это палата для психов. Фиби уже в пути, но я подумал, что мне будет быстрее.

– Вот спасибо. Как Моррис? – спросила Луиза – вопрос был ложью. Она знала, что дышала в уже мертвый рот.

– С ним случился сердечный приступ. Он умер прямо у меня на глазах.

– Льюис, мне так… – Слезы подступали быстро.

– Какого хера ты там делала?

– Я не знала… Фиби не пожелала со мной разговаривать. – Она всхлипнула в букетик «Клинексов». – Прости. Тебе и так было трудно без моей… Спасибо, что зашел, я этого не заслужила. Мне правда жаль.

– Не заслужила, и я тут не поэтому.

– Ты сказал, чтоб я могла выйти отсюда?

– Я пытаюсь минимизировать урон. Надеюсь, ты выйдешь из больницы, поедешь домой и там заткнешься. Скажем, неделю не будешь снимать трубку.

Она узнала манеру Льюиса, но не нынешнюю подоплеку для нее.

– Льюис, я не понимаю.

– Помнишь полицейского у Морриса вчера вечером? Полицейские любят подавать рапорты. Какой-то напористый молодой прокурор с шилом в жопе сегодня утром созвал пресс-конференцию. Он, скажем так, эти рапорты использовал выборочно. Есть Моррис, есть я, кто-то оказался зацементирован, но он не сказал кто, просто – «один из участников». И – удивительное дело – там же присутствовала некая миссис Льюисон. Знаешь, что она сделала? Начала целовать труп. Она – мать одного из участников, но не того, кто труп. Усекла?

– Нет, не «усекла».

– Неужели не видишь, как слетевший с катушек гомик, позволявший себя распинать, может зверски убить любовника своей матери? Что в той комнате делал крокетный молоток?

– Но никому из тех, кто тебя знает, и в голову не придет…

– Но меня никто и не знает. Теперь-то уж точно. Просто езжай домой.

– Мне бы и в голову…

– Конечно б, не пришло. Никогда не приходит. Ты врываешься, а потом удивляешься, почему все делается таким удручающим. – Луиза таращилась на него. – Тебе когда-нибудь приходит в голову, что ты получаешь в точности то, на что напрашиваешься?

– Удручаешь меня ты.

– Так ты ради меня всю зиму тут ошивалась? Надо было ехать на Огненную землю.

Говорил Льюис спокойно. Он плыл через чистилище. Ему до сих пор не верилось, что Моррис умер. Если б у него спросили, чего он желает, он бы, возможно ответил: собственной смерти, – пусть его чересчур и порабощали собственные ощущения и на осознанные размышления о самоубийстве сил не хватало.

От его холодных слов в Луизе вспыхнула теплота. Когда он ушел, она подумала: быть может, он прав. Быть может, она никогда и не помогала ему. Быть может, как он и намекал, всегда думала только о себе. Не лучше ли ей оставить его в покое? Внезапной радостью ее наполнила именно эта возможность, такая очевидная и такая новая.

– Туда ему и дорога! – Эти слова она произнесла вслух.

Она не вполне имела это в виду. Тем не менее позволила себе – очень кратко – вообразить жизнь, которая была б у нее, если бы Льюис не родился: не пришлось бы каждый день – и почти каждую ночь – просыпаться в убеждении, что самую суть жизни составляет неразбавленный страх. Луиза осознала, что накануне вечером она вытеснила не только смерть Морриса: входя в квартиру, она уже знала, что в этом цементе Льюис, и пожелала, чтоб он тоже умер. Как только она признала в себе это желание, у нее снова вырвались слова:

– Бедный мой мальчик! – Это она, в конце концов, чокнутая. Она засмеялась. Ей не хотелось, чтобы он умирал, ни за что, она не желала и чтобы он никогда не рождался, ничего с ним связанного она не желала. С уколом нежности, с безмолвным благословением, которого ни за что б не смогла выговорить, она его отпустила. После чего запела: – Вряд ли любовь… – и смеялась, пока пела[94]. Она не полезет в его жизнь сколь ему угодно долго – и ни секундой дольше.

Луиза сплела пальцы и закинула руки за голову. Под окном у нее в жарком, грязном мареве мертвенно-бледно вырастал город. Вниз по Восточной реке отливом крутило мусорную баржу. Что она станет делать со своей жизнью, раз теперь сбросила этот тягостный груз?

Ей не осталось времени поразмыслить над этим вопросом, потому что приехала Фиби. Теперь уже Луиза больше не могла сомневаться, кому из немногих существ в ее заброшенной жизни она может наконец принести немедленную и бесспорную пользу.

Айрин и Уолтер

Май – август 1962

Поскольку выставки в «Галерее Креймер» прославили Уолтера Трейла, многие допускали, что его открыла Айрин Креймер. На самом же деле он к ней пришел поздно – меньше чем за год до того, как умер Моррис, когда за спиной у него уже были тридцать лет занятий живописью.

Айрин о нем слышала задолго до этого и видела его работы на групповых выставках и в частных собраниях. Ей никогда не выпадала возможность оценить его творчество в целом.

Хотя Айрин исполнилось всего тридцать четыре, когда она открыла в северном предместье свою галерею, произведениями искусства она уже торговала двенадцать лет – с тех самых пор, как окончила четыре семестра истории искусства в «Новой школе»[95]; другого формального образования у нее не было. Его она финансировала секретарской работой по совместительству. Отец ее, начавший с билетера, а к выходу на пенсию владевший шестью кинотеатрами, мог бы оплатить учебу на юридическом, медицинском или предпринимательском; торговля искусством для него означала высокие риски и неясную прибыль. Свою дочь он недооценивал: Айрин могла бы преуспеть почти во всем, чем бы ни занялась. Были у нее и способности, и честолюбие, и обыкновенно она знала, чего хочет. (Помимо этого, у нее была миниатюрная, безупречно умеренная фигурка с тонкой талией и прелестное личико, которому иногда могли придать некую тающую красоту широко раскрытые карие глаза.)

Учась в Новой школе, Айрин познакомилась с Марком Креймером – тот был на десять лет ее старше, преуспевающий общественный бухгалтер со слабостью к высокой культуре. Он убедил ее покинуть Бронкс. Из их краткого брака она узнала, что половая искренность мужчины своей подспудной целью может иметь пленение и заточение. Вскоре Марк уже хотел, чтобы она сидела дома и оставалась чудесной собой, не заботясь о том, что это ее чудесное «я» требует большего. После своего второго года обучения Айрин устроилась работать ассистенткой к Марте Джексон[96]. Это означало, что она не сможет ездить с Марком в Европу, на Багамы, в Солнечную долину[97]. В этом она видела мало смысла, а он – наоборот. Когда они разводились в 1952-м, она ему сказала:

– Не плати мне алименты, выплати единовременно. Мы оба от этого выиграем. – Его подсчеты доказали ее правоту. Он занял те деньги, которых она хотела. Он был премного благодарен за то, что пять лет платил за ее жилье.

Айрин принялась скупать живопись, которую продавала из своей квартиры. Занималась она преимущественно европейцами – американцами тогда все еще брезговали как либо чересчур знаменитыми (и слишком дорогими), либо как неизвестными. Поскольку ей нужно было возвращать капиталовложения в краткие сроки, она оставила открытие неоткрытого на потом. Заключила несколько выгодных сделок; особо следует отметить ее приобретение в первый же год за шесть тысяч долларов двадцати двух гуашей Клее[98] (через год за эту же сумму она продала две из них). Пять лет ушло у нее на то, чтобы упрочиться как надежному дельцу с доступом к тем работам, какие ей хотелось бы продать, и покупателям, на кого она бы могла опираться. После этого она открыла маленькую галерею на Шестой авеню к югу от Пятьдесят шестой улицы, профинансировав ее своей собственной коллекцией как поручительством. Галерея едва себя поддерживала в коммерческом отношении, но вывела ее саму на люди, и Айрин создала себе завидную репутацию дальновидным выбором художников. (Она заявляла, что хороший делец обязан знать, как «покупать потенциал», – должен уметь видеть в произведениях, которые на самом деле рассматривает, творение, еще не воображенное даже самим художником.) Осенью 1961-го, когда она собрала двадцать лучших своих клиентов и представила им план новой галереи покрупнее, те без колебаний поддержали ее.

Очерк Морриса об Уолтере появился в «Новых мирах» в мае следующего года. Он уже побудил Айрин подписать себе этого художника, чей талант подтвердился, но он еще не стал модным. Своего младшего брата Айрин воспринимала всерьез, но также с небольшим скепсисом: она видела, как крепнут и вянут его прежние восторги. Когда опубликовали и превознесли статью Морриса (ее избрали для «Тенденций в американской живописи» того года), Айрин решила взглянуть на творчество Уолтера пристальнее.

То, что она увидела, привело ее в восторг, и живопись его она прежде избегала профессионально по коммерческим соображениям, а не из-за искусства. Свою оригинальность Уолтер носил странно; он был мастером под личиной, пусть даже та была личиной мастера. Его нельзя было отнести к абстракционистам, хотя их-то он и напоминал больше всего остального. В его фигуративности было что-то тревожно бесцеремонное – без этой вот непреклонности Хоппера или Шилера или стилизованности Ликтенстайна[99]. Раз теперь Айрин учредила собственную галерею, эксцентричность Уолтера перестала выступать препятствием. Айрин исходно стала дельцом, чтобы поощрять новое искусство. Теперь она имела возможность это делать.

Поскольку работы Уолтера ей нравились, Айрин воображала, что уже знакома с его творчеством, забывая, что та или иная случайная работа дает скверное представление о вселенной художника. Неделю Айрин собирала в уме ретроспективу Трейла, и чем больше она видела, тем больше оно ее чаровало. Начала она с галереи Уолтера, затем посетила коллекционеров, включая и тех, у кого хранились работы анималистического периода, и завершила обход у него в мастерской. При себе Уолтер держал больше сотни полотен и по крайней мере тысячу рисунков, многие – из числа лучших у него. Айрин провела среди них долгий день. Закончив, она знала, что открыла мир, являвший больше чем просто талант, ум и воображение. Оригинальность Уолтера напоминала первородный грех. Он заново изобрел сам акт живописи.

Уолтер при посещении Айрин в мастерскую не совался, позволив Фиби разыгрывать хозяйку. Женщины разговаривали между собой мало. Айрин поглотило ее исследование; Фиби сообразила, что лучше ее не отвлекать. Уходя, Айрин сказала:

– Он лучше любых моих о нем слов. Скоро с вами свяжусь.

Уолтеру никогда не было особого дела до успеха в обществе – успех он познал еще мальчиком. Ему всегда хватало уверенности в собственных способностях. Двадцать пять лет он удовлетворялся тем, что зарабатывал столько, чтобы хватало на большую мастерскую и вечеринки, которые он любил в ней устраивать. Теперь же его отношение менялось. Статья Морриса тоже на него повлияла. На рынке искусства начинался бум. Художники вполовину меньше его ценности продавались за вдвое большую цену, чем он. Если его время должно было настать, ему хотелось, чтобы настало оно сейчас. Тут своевременно возникла Айрин. Отчет Фиби о ее визите воодушевил его.

Он стал ждать вестей. Те не поступали. Позвонил ей в галерею. Айрин была занята. Перезванивать ему не стала. Три дня спустя он позвонил снова. Айрин не было на месте.

– Уолтер как? – переспросила ее секретарша. На следующее утро Айрин все-таки перезвонила и все стало только хуже. Ее старательные похвалы его работам звучали как список однообразных комплиментов. Завершила беседу она таинственно, сказав, что сейчас не время разговаривать о деле:

– Не могу объяснить почему. Вероятно, вы сами догадываетесь.

Догадаться сам Уолтер не мог. В своем восторге Айрин сделала знакомую ошибку, допуская, что человек умен так же, как и художник. Ее замечания имели целью действенность и благоразумие; для Уолтера же после десяти дней молчания они означали безразличие. Откликнулся на это он угрюмо. Восторг ожидания в нем прокис разочарованием. И еще обидой: он чувствовал, что его благосклонностью злоупотребили.

Объяснение этой несправедливости Уолтер обнаружил, когда назавтра зашел к себе в галерею. Его дельца не было на месте – неудивительно в два часа дня. А удивительным было то, что он обедал с Айрин. Молодая ассистентка, почитательница Уолтера, проинформировала его, что встречаются они уже в третий раз.

– Это же о вас, не так ли? – Больше ничего сообщать ему она не стала. Уолтер пришел к скоропалительному заключению, основанному целиком и полностью на подозрении: два дельца против него что-то замышляют. Айрин знала, что у нее в галерее ценник на его произведения будет выше. Она не подписывает его себе, поскольку планирует скупить его картины у нынешнего галерейщика и перепродать их. Ее торговую надбавку дельцы разделят между собой. А поскольку Уолтер на этом заработает не больше прежнего, они и держат его в неведении.

Пока Уолтер бродил в тот день по сырым теплым улицам, от таких мыслей ум его озаряло пламенем все большей враждебности. Дома он позвонил своему дельцу, который лишь переспросил в ответ:

– Это ты спрашиваешь у меня, что происходит? – Уолтер ни на миг не подумал, что отрывистость его собеседника может быть объяснена. Она лишь подкрепляла его подозрения и позволяла ему честно упиваться своей ролью преднамеренной жертвы.

Он решил позволить своим неприятелям самодовольно разрабатывать их план и дальше. Тем пуще насладится он, расстроив его. Однако терпения его хватило ненадолго. Несколько дней спустя пожилой знакомый еще из его animalier[100] времен пригласил его отобедать в северном предместье. Усаживаясь, Уолтер увидел за столиком в глубине ресторана Айрин и Морриса. Всю трапезу он наблюдал, как деловито они переговариваются, настолько поглощенные друг дружкой, что его заметили, лишь когда уже уходили. Моррис вероломно ему помахал; Айрин, улыбнувшись ему, вспыхнула. Недаром: Уолтер тут же увидел, что заговор по его эксплуатации расширился. Критик, вновь открывший его творчество, теперь примется его пропагандировать и так удостоится своего куска пирога. И они даже не удосужились подойти и с ним поздороваться! От их невозмутимости Уолтеру стало особенно горестно. Удержался он от того, чтобы высказывать свое возмущение этим своему сотрапезнику, лишь молча решив вмешаться.

Возвращаясь пешком пятьдесят два квартала в мастерскую, он осознал, что больше всего огорчает его соучастие Морриса. С Айрин-то они едва знакомы; быть может, у нее характер жестче, нежели он воображал. Своего дельца он знал достаточно неплохо. В нем превыше прочего Уолтеру нравилось приятное отсутствие честолюбия; если Айрин предложила ему легкий способ зашибить деньгу, его это объяснимо может соблазнить. К Моррису Уолтер питал страстное уважение. Считал его смышленым, красноречивым, пылко преданным тому редкому представлению об искусстве, какое разделяли немногие художники и еще более редкие критики. Из-за преданности этой очерк Морриса о его творчестве убедил Уолтера, что у них с ним сильное, пусть и безличное сродство. Уолтера поняли; ему назначили то место, какого он заслуживал, на темном, четком острие изобретательности. И то, что Моррис теперь оказался способен эксплуатировать то, что так сокровенно воспринимал раньше, мучительно ранило Уолтера.

Он позвонил Моррису и предложил тому прийти к нему в мастерскую в половине одиннадцатого следующим утром. Предложение отдавало приказом. Моррис почтительно не обратил внимания на тон и принял приглашение.

Услышав их телефонный разговор, Фиби спросила Уолтера, что не так. Впервые тот поведал свою фантазию кому-либо еще. Говоря, он ей напоминал восьмилетнего Льюиса, с которым сейчас случится истерика. Спрашивая себя, сколько коктейлей Уолтер употребил до обеда, свое мнение Фиби высказать не осмелилась.

Наутро она обнаружила Уолтера все еще в кожухе мрачной решимости. Впуская Морриса, Фиби одарила его взглядом «жили-не-тужили», от которого сморщилось гладкое местечко у того между бровями. Уолтер безмолвно показал ему на стул у обеденного стола, с которого убрали все, кроме телефона. В упор глядя на Морриса через стол, Уолтер торжественно снял трубку и набрал номер.

– Гэвина Брайтбарта, пожалуйста, это Уолтер Трейл, – объявил он, добавив зловещим sotto voce[101]: – Мой адвокат. – Откашлялся. – Гэвин? – Мучительно выпрямившись, он принялся излагать в трубку долгое заявление – очевидно, отрепетированное заранее, хоть и скверно. Голос его напоминал Моррису кого-то из прошлого – сенатора Клэгхорна?[102] – …весьма серьезное нарушение профессиональной этики, по поводу которого я прошу вас начать процессуальные действия…

Уолтер воинственно пялился на Морриса, перечисляя свои обиды: двуличие Айрин, ее сговор с его дельцом, ее план включить в заговор Морриса как высоколобого рекламного агента.

Слушая его, Фиби жалела, что не уехала в Нью-Мексико. Моррис из озадаченности своей, не вполне веря своим ушам, начал веселиться. Никто б не принял Уолтера всерьез, если бы самодовольство так грубо не искажало его благодушную физиономию. Услышав, что его лично обвиняют в соучастии, Моррис дотянулся до телефона и нажал на рычаг, обрывая связь.

– Хватит. Прекратите, пока за вами санитары не приехали. Вы чего нанюхались, «Драно»?[103] – Уолтер нахмурился. Фиби не отводила взгляда от пальцев у себя на ногах. Моррис продолжал: – Послушайте, маэстро, Айрин желает вас себе в лавку. Ей не хотелось кидать вашего дельца, поэтому она ему предложила процент на следующие пару лет.

– Вот именно.

– Нет, не именно. Из собственного кармана.

– Кто сказал?

– Она и сказала. – (Зазвонил телефон: «О, Гэвин… Потом, ладно?») – А ваш делец – свинтус. Все время повышает ставки. Она даже думала, не сделать ли его партнером. Но теперь с этим все.

– Как так?

– Никакого договора не будет, полагаю. Айрин сыта этим по горло. Он сам предложил урезать вам долю. Она говорит, ну его нахер.

– Ага, и не только его.

– Уолтер, неужели до вас никак не доходит, что она от вас без ума? Послушайте, я знал, что-то тут не так, поэтому попросил ее тоже сюда заглянуть. Сами убедитесь.

– Это вы так говорите. Почему просто не признаете, что вы сговорились? Я как-то на днях вас видел. Вы что, любовники?

– Да чтоб меня разнесло! А: я гомик. Б: она моя сестра.

– Креймер? – Уолтер оперся бедром на стол.

– Ее бывший.

В дверь позвонили. Фиби впустила Айрин. Моррис сказал Уолтеру:

– Про Гэвина не забудьте. Может, он сюда уже неотложку отправил.

– Ладно… алло… – Уолтер обратился к Айрин: – Мне нужно кое-что прояснить. – Он залился румянцем. Мгновение спустя он говорил своему адвокату: – Это была ошибка. Выбросьте из головы. Не имеет значения – нет, фамилия значения не имеет. Послушайте меня. Ну… Креймер. – Понизив голос, он повернулся к остальным спиной. Они стояли, учтиво притихнув, кроме Фиби, которая неудержимо прыскала. – Послушайте, я не один… – Голос Уолтера увял. Он оглядел всех остальных – Айрин терпеливо за ним наблюдала, Моррис качал головой, Фиби сдерживалась так, что покраснела. Уолтер повесил трубку. – Кофе? Пива? – Обеими руками он взъерошил себе волосы. Айрин не сводила с него глаз в зарождающемся испуге. Уолтера прошибло потом. – Айрин, кажется, кое-что…

– Ни слова больше! – перебил его Моррис. – Мы никогда не скажем, правда же, Фиби? Ни за какие коврижки с лососиной! – Фиби кивнула, вытирая глаза.

Айрин произнесла:

– Мистер Трейл, Моррис счел, что сейчас, возможно, подходящее время мне с вами повидаться. Фиби говорила вам, до чего необычайными я считаю ваши работы? Прошу меня извинить за то, что подтверждение этого заняло так много времени. Мне бы очень хотелось показать вам… я бы хотела представить вас на двух выставках подряд. Сначала ретроспектива, потом новые работы. Поступлю я с вами чин по чину, это я обещаю. Что и говорить – вы со мной поступите так же. Вы под моей крышей – уже благословение.

Говорила она просто и искренне. Ее низкий голос успокаивал Уолтера. Он большими глотками пил ее голос, как лимонад в жару. Издавал какие-то благодарные звуки, покуда его вновь не одолело осознание собственного недомыслия и он не принялся качать головой от нахлынувшего задним числом испуга. Взглянув на Айрин вновь, он осознал, что она все еще с ним разговаривает:

– …Нет? Вы б лучше что?

– Простите…

Моррис напомнил ему:

– Уолтер, то кончилось.

Айрин заговорила вновь:

– Я предлагаю вот что: у меня были неприятности с вашим скрягой-дельцом, но если вы согласны, я, разумеется, могу договориться. Обо всем этом я позабочусь сама, если хотите.

– Здо́рово! – ответил Уолтер. Уставился на нее так, словно заново открыл для себя своего любимого слона. Снова зазвонили в дверь, и Фиби пошла открывать: там стояла Присцилла со своей работой в руке.

Уолтер ее так толком и не увидел. Он не сводил глаз с Айрин, которая слабо розовела. Ему пришло в голову, что ей, возможно, хочется присесть.

– Кофе? Пива? Не зовите меня, пожалуйста, мистер Трейл. Я от этого чувствую себя старше.

– Вы и так старше, Уолтер, – ответила Айрин, приятнейше хмыкнув. Она была довольна тем, что обеспечила себе прекрасного художника, довольна, что он оказался таким милым – славный большой младенец. – Спасибо, но я не могу задерживаться – не хочу задерживаться, потому что прямо сейчас иду в вашу галерею, чтобы все там уладить. Удостоверяюсь, что вы от меня никуда не денетесь.

– Кому вообще придет такое в голову?

Моррис и Фиби с таким же успехом могли быть и в Манитобе. Уолтера всего поглотило это внезапное убеждение, что Айрин должна полностью взять его в свои руки.

– Я пойду с вами. Мы втроем вместе все и уладим.

Моррис произнес:

– Оставьте это профессионалам. Вы только пену взобьете.

Айрин ничего не сказала. Ее улыбка – теплая, слегка снисходительная – наполняла Уолтера сладострастным почтением.

– Вы правы, – согласился он и тут же спросил Айрин: – Так я вас увижу позже?

– Я вам позвоню, как только смогу.

– Нет, я имел в виду увижу. Как насчет ужина?

Фиби покачала головой. Даже Льюис в четыре года не выказывал такой требовательности.

– Скажите «пожалуйста»! – прошептала она. Улыбка Айрин стала шире; Моррис сжал губы гузкой.

Но Уолтера было не отвлечь:

– Так что там с ужином?

– Уолтер, – укоризненно произнес Моррис, – здесь не Скенектеди.

– Что? Ну… завтра? Как насчет…

– Ладно, – произнесла Айрин. – Послезавтра. Встретимся в галерее в семь. – Моррис рассудил, что она отыскала гуманный способ освободить их всех.

Два дня спустя Уолтер явился в «Галерею Креймер» пораньше с букетиком турецких гвоздик в одной руке. Айрин ему сказала:

– Я умоталась. Можно мы сперва тут выпьем, а потом отправимся прямиком ужинать? Я забронировала в «Салоне Поло» в «Уэстбёри»[104]. Ели там когда-нибудь? Вам понравится, хотя необязательно еда, но вам там понадобится галстук. Я купила такой… – Полоска синего шелка-сырца.

У Уолтера не сложилось мнения о ресторане. Когда он не поглощал механически еду – сидел, вытянув одну руку по столу, а другую закинув на спинку банкетки, неотрывно глядя на Айрин. Сама она сидела прямо и тихо, между блюдами складывала руки, поглядывая искоса на Уолтера и то и дело улыбаясь с веселой приязнью. Поначалу – ради него – пыталась улыбаться меньше: улыбалась так, будто наблюдала за ковыляющим жеребенком. Тот не возражал.

Уолтер изо всех сил старался быть восхитительным. Поспешно выпил достаточно, чтобы сломить собственную замкнутость. Часто смеялся; слезы с готовностью накатывали ему на глаза, когда его трогала какая-то мысль; он принижал и восхвалял себя без лишней деланости. Уолтеру хотелось узнать Айрин почти так же алчно, как и хотелось, чтобы она узнала его. Ему не удалось разглядеть, что она уже его знает, что ему нипочем не удастся понравиться ей еще больше.

Она не возражала против того, что он за нею ухаживает, хотя подход его казался поразительно прямолинейным – словно щенок переворачивается, чтобы ему почесали пузико. Жеребята и щенки сделаны для умиления, не для желания. Она решила, что разочаровать его не менее прямолинейно окажется наибольшей милостью. Когда он дотянулся погладить ей плечо, она саркастически воскликнула:

– Вы же не собираетесь меня клеить!

Глаза Уолтера засияли от облегчения. Она сама коснулась жаркой, неотвратимой темы.

– Детка, я никогда никого так сильно не хотел!

Она увидела, что одними намеками обескуражить его не удастся.

– Вы это переживете, мистер Трейл! Возможно, правил у меня немного, но одним я готова поклясться: я никогда не ложусь в постель с художником. Тем паче с кем-то из моих.

– А у каждого правила есть исключения, верно?

– После семи лет – нет. Боже мой, да знай Норман Блум[105], что я вижусь с вами… – Уолтер рассмеялся. Айрин поняла, что ей придется говорить еще прямее: – Сексуально вы меня не интересуете. Совсем. И вы мне нравитесь. Если вам хватит здравого смысла это понять, мы славно проведем время.

– Может, вы еще передумаете. Я подожду. – Казалось, он едва ли готов ждать. Весь оставшийся ужин он отказывался говорить о чем-либо еще. Айрин наконец подавила глубокий раздраженный вдох (Уолтер подумал: я ее почти добился) и сказала:

– Пойдемте отсюда.

– Я попрошу счет.

– Об этом уже позаботились.

– Я же вас пригласил…

– У профессионалов моего класса приглашать положено галеристам. Куда вы хотите?

– Куда скажете.

– К вам?

– Да, – выдохнул Уолтер.

– Мне по пути. Я вас подвезу. – Турецкие гвоздики она не забыла.

От повторного свидания с Уолтером Айрин отказалась. Вскоре она выяснила, что это решение ставит под угрозу ее свободу и, быть может, ее карьеру. Уолтер заходил в галерею раз в день, иногда два. Звонил ей утром, днем, вечером и в промежутках. Неустанно заверял ее в своем томлении и делился с нею всеми мыслями и чувствами, которые новая любовь поставляла ему оптом ежедневно.

Айрин согласилась еще на один ужин, если Уолтер оставит ее в покое. Их вечер вместе оказался лучше, нежели она осмеливалась надеяться, пусть и прошел он у Уолтера в мастерской, пусть и провели они его наедине. (Другие гипотетические гости так и не объявились; Фиби удрала между напитками и джамбалайей, которую приготовила домработница.) Вышло так, что, когда Уолтер включил духовку, погас контрольный огонек. Поднося спичку к запалу, он устроил тихий взрыв, которым ему спереди опалило череп, а от бровей осталась щетина. После чего он погрузился в обиженную хандру – такую же упрямую, как его прежняя похоть, но гораздо менее несносную.

В другой вечер Айрин позволила ему проводить себя домой. Сперва она его подвергла изнурительному светскому раунду: открытие в галерее, две коктейльные вечеринки, длительный поздний ужин вместе. Лишь после этого, когда Уолтер выпил больше, чем помещается в любого жеребца, Айрин злокозненно пригласила его к себе домой. Уолтер, сияя, как студент-отличник, не знал, как ему поступить со своим дипломом, а потому выпил еще два двойных скотча, чтобы это выяснить. Проснулся он на следующее утро на диване Айрин с дружелюбной запиской, приколотой к его рубашке, где объяснялось, как пользоваться кофеваркой.

Уолтер обманом выманил у секретарши галереи сведения, что следующие выходные Айрин собирается провести в курортном городке на севере штата. Поехал туда за нею следом, но не сумел ее там выследить, а значит, не получил никакого удовольствия там, где полно старых друзей и воспоминаний; остановился он у мистера Прюэлла, одного из первых покупателей его картин; это здесь двадцатью шестью годами раньше Элизабет преобразила всю его жизнь. В понедельник, снова в большом городе, Айрин отказалась выдать ему свой секрет:

– Нам всем нужно такое место, где можно спрятаться. Кроме вас, я полагаю.

Айрин сообщила ему, что всю грядущую неделю будет занята. Это известие Уолтер воспринял спокойно. У него был план. Айрин любила классическую музыку; в «Тэнглвуде»[106] в следующую субботу должны были давать крайне превозносимое исполнение «Реквиема» Верди[107]; Уолтер попросит Айрин туда съездить. Сперва ему пришлось забронировать жилье. Выяснилось, что приятно обставленные сопредельные комнаты в сезон найти нелегко. К счастью, какая-то семья отказалась от номера на постоялом дворе в Западном Стокбридже.

Айрин приняла его приглашение.

– Какая замечательная мысль! Остановимся у Броффов в Леноксе. – Уолтер упомянул постоялый двор. – Сэкономьте. Нет, постойте – давайте я сперва проверю, есть ли там лишняя кровать. Для меня-то они всегда отыщут уголок. – У Броффов все было заполнено.

В Ленокс они приехали в полдень. У Броффов Уолтер удостоверился в наличии трех постояльцев. Обед перетек в трапезу с вином при участии еще четырех гостей, после чего вся компания отправилась в «Тэнглвуд» пораньше, а там заняли клочок поля прямо перед сараем и устроились на ковриках и одеялах, расстеленных в таком изобилии, что хватило бы и на кавказское племя. Уолтер сидел рядом с Айрин.

Пара их соседей растянулась навзничь. Уолтер последовал их примеру. День стоял прохладный, солнечный. Он вяло слушал треп вокруг. Когда разговоры прекратились, он сел и тоже поаплодировал музыкантам, после чего вновь улегся. Летнее солнышко согревало его от макушки до пят. Вскоре звуки голосов и инструментов принялись нежно окатывать его, словно валы теплого тумана. На музыку Уолтер обращал мало внимания: приехал он сюда ради Айрин. Вместе с тем он тщательно не давал бродячему своему уму заморочить себя и усыпить. Сон ему виделся таким же соблазнительным, как ванна грязи бегемоту, а он так по-детски ее не разочарует.

Мысли его гонялись за образами пейзажа, состоящего целиком и полностью из нее. Сегодня она соблазнила его еще раз. За розовато-лиловыми стеклами-блюдцами глаза ее посверкивали, как птички, исчезающие сквозь ширму листвы. Ее маленькое спелое тело под бугрящейся темно-желтой и бежевой тканью не давалось его вниманию. Его мучительно тянуло раскутать ее. Он принялся за сладостную игру: воображая ее тело, позволял тихим музыкальным пассажам намекать на снятие с него покровов, те же, что погромче, говорили о еще более тесном взаимодействии. Солнце подогревало его удовольствия.

Он плыл по теплым и зачарованным морям, словно счастливый одинокий тюлень, и потому едва ли ощутил дрожь удивления, когда поймал нечто вроде отзывчивой ласки, как будто кто-то мечтательно поигрывал острием его наслажденья.

Уолтер вспомнил, где он, и открыл глаза. На его бедрах лежала кашемировая шаль, которую Айрин носила с собой, – и лежала она, как предгорья Альп. Сама Айрин сидела и безотрывно смотрела на музыкантов, которые натиском брали «Dies irae»[108]. Пальцы ее были крепко сцеплены вместе, она решительно втянула слабо подрагивавшую нижнюю губу между зубов.

Уолтер громко застонал. Он уж точно достиг того возраста, когда способен держать ширинку застегнутой. Кратко захотелось ему, чтобы грудь его пронзил кинжал или пешня. Но коли смерти под рукою не было, он обратился в бегство. Поднимаясь, собрал шаль вокруг своей неукротимой эрекции и порысил по залитому солнцем пространству, где не пройти было от человеческих препятствий, которые он огибал спешно, однако умело, словно ас слалома или бегун по пересеченной местности. Хода не сбавлял, покуда не добрался до большого города и собственной мастерской.

Несколько утр просыпался он в корчах стыда, как будто стыд был кошкой, готовой прыгнуть ему на живот в тот же миг, как он очнется. Из мастерской он не показывал носа до четверга. Когда же в первой половине того дня появился в «Галерее Креймер», Айрин сразу же завела его к себе в кабинет. Закрыв за собой дверь, она села на кожаный диван и поманила Уолтера к ней подсесть. Наблюдая за его лицом мрачнее тучи, она поймала себя на том, что снова улыбается.

– Я подумал, что вот это лучше вам вернуть.

Айрин приняла шаль.

– Что с вами случилось?

– Ох, ничего. Просто хотелось умереть. И до сих пор хочется.

– Почему вы сбежали? Никто же не возражал. Au contraire[109], мы все сочли вас весьма внушительным.

Уолтер поднял на нее взгляд. Если и было ему мучительно от того, что над его страданиями посмеиваются, прощение Айрин предлагало ему восхитительный покой. Уолтер выдавил смешок.

– Все это из-за вас, между прочим. – Он беспомощно заглянул ей в карие глаза. Она ничего не ответила. Он расстегнул джинсы и вытянул теперь уже увядший пенис. – И до сих пор так. Он весь ваш.

Айрин вспыхнула и не перестала улыбаться.

– Ох, батюшки! – Она покачала головой. Уолтер взял ее за правую руку и положил член ей на ладонь, где тот упокоился тихо, как мышка. – Батюшки! – повторила она. – Такой маленький, такой миленький! – Нагнувшись, она провела по нему губами – с легким чмоком детского поцелуя. В дверь кто-то постучал. Уолтер уступил место делам.

В тот вечер Айрин исчезла. Четыре недели, почти до конца августа, ее нигде невозможно было найти – ни на работе, ни дома. Уолтер тщетно добивался чего-то от ее друзей; даже его друзья ничем не могли ему помочь, даже Фиби.

В начале августа он узнал, что Айрин – в каком-то тайном убежище на севере штата. Больше этого он не выяснил ничего. Айрин оставалась в безопасности с Луизой, своей старой и по-прежнему дорогой подругой, которая дала слово укрывать ее от ее сбрендившего ухажера столько, сколько это будет необходимо.

Присцилла и Уолтер

Июнь 1962 – апрель 1963

Об Уолтере Присцилла впервые услыхала, когда ей исполнилось пятнадцать. Старый мистер Прюэлл показывал ей портреты лошадей, которыми владел. Говорил о человеке, написавшем их, с такой теплотой, что Присцилле стало любопытно.

– Он был примерно твоих лет. Прирожденный талант.

– Он еще рисует лошадок?

– Еще рисует вообще. Теперь он этим зарабатывает. Славный человек.

– А лошадок он еще рисует?

– Уже нет. Стал бы миллионером. Но ему хотелось добиться успеха, ну, обычным художником. Забавно: с жеребцами или кроликами он бы справился, но дай ему тарелку с яблоками или человека, и он бы не знал, с чего начать. Элизабет все это изменила.

Конечно же, Присцилле захотелось услышать про Элизабет.

– Она была на несколько лет старше Уолтера – и очень смышленая. Привлекательная к тому же – крупная, симпатичная и изящная, как кошка. Любила лошадей. Уолтер однажды познакомился с нею на бегах и, мне кажется, решил, что она отчасти лошадь. Ко второму заезду их было уже водой не разлить. Но просто добрые друзья, они никогда не… так и не влюбились друг в дружку. В ней было ровно то, что требовалось ему, – она была человеческим животным. Следующую неделю-другую она ему позировала каждый день. Должно быть, он сделал десятки набросков – и наконец написал ее портрет маслом.

Присцилла сочла этот казус неотразимо романтичным, пусть даже Элизабет и Уолтер остались просто друзьями. В последующие годы она часто расспрашивала о них друзей семьи, и к тому времени, как ее преподавательница истории искусства в колледже сообщила ей, что Уолтера ждет неминуемая слава, Присцилла уже накопила о нем значительные познания. Преподавательница Присциллы, уже воспитавшая интерес к Уолтеру в Фиби, радикально отличалась в своих подходах от тех зажиточных семейств, в среде которых выросла Присцилла. То, что Уолтером восторгались и она, и, скажем, мистер Прюэлл, придавало весомости Присциллиной сентиментальной зачарованности им. Уолтер переехал из мира фантазии и старческих воспоминаний в мир героев из плоти и крови, попал к звездам баскетбола, актерам и кандидатам в президенты. Присцилла согласилась сделать его темой своей выпускной работы.

Чем больше Присцилла узнавала и думала об Уолтере, тем более чуть ли не убеждена становилась, что его уже знает. (Впоследствии ей нравилось заявлять, что ее работа свела их вместе.) По мере того как возрастало ее знание его творчества, она последовательно переводила это знание в такие понятия, какие могла бы счесть своими. К картинам Присцилла относилась как к дверям: ей хотелось знать, что находится за ними. В искусстве Уолтера она ощущала мощь и не умела принять того, что ее источник может оказаться обнаружен в самой краске. Его следовало находить, полагала она, в каком-то необычайном переживании, которое выражала картина. Так у нее и развилась ее теория об Уолтере и Женщине.

Присцилла рассчитывала, что работа эта предоставит ей доступ к самому Уолтеру. Ожидание ее подкрепилось, когда помощницей Уолтера стала Фиби. Пусть даже и не были они близкими подругами, но знались с детства, учились в одном колледже и как девушки, начинающие жить в большом мире, предрасположены были друг дружке помогать. С Фиби в качестве посредницы Присцилла рассчитывала познакомиться с Уолтером без промедления.

Она позвонила Фиби вскоре после выпускной церемонии. Та ответила, что с радостью передаст Уолтеру «Женскую фигуру в американском искусстве нового времени». Присцилле нужно только занести работу ей в студию в следующий четверг. Присцилла спросила, не может ли она отдать ее Уолтеру сама. Когда он обычно бывает дома? Какой он вообще? У Фиби с ним роман? Фиби ответила ей:

– Я не могу тебя туда сразу пригласить. У меня в обязанности входит не подпускать к нему людей. Подожди, пока прочтет, тогда я что-нибудь устрою.

Присцилле не хотелось ждать. Однажды утром она объявилась со своей работой в мастерской Уолтера, как раз когда тот был занят тем, что влюблялся в Айрин.

Позже в тот день Присцилла извинилась перед Фиби, сетуя на собственную уловку так откровенно, что Фиби расхохоталась. Присцилла соображала, что пробовать такое еще раз не стоит. Вскорости ей представился новый способ подступиться к Уолтеру.

Возвращаясь в родительский дом на севере штата, Присцилла узнала, что Уолтер гостит поблизости. Домой она вернулась лишь на выходные, а он уехал от мистера Прюэлла, не успела она там его застать. Однако она была вполне уверена, что, вернись он сюда, она сумела бы устроить им встречу.

В августе Уолтер вернулся на две недели. Присцилла сказала Мод и Аллану, что ей хочется с ним познакомиться, и они согласились организовать ей приглашения на любые светские события, куда мог бы заявиться Уолтер. Подобных случилось три. На первом Уолтера не было. На втором она заметила его вдалеке в толпе на лужайке; он удалился, не успела она к нему подойти. На третьем она проворно пристала к нему – их представил друг дружке общий знакомый. На Присцилле было облегающее платье из шелкового трикотажа, заштампованное жирными геометрическими фигурами, подчеркивавшими более нежные линии ее юного тела. Уолтер кратко взглянул на платье. А затем, глаза в глаза с Присциллой, вперился как бы во что-то дальнее – призрак Айрин. Разговаривал он с Присциллой рассеянно.

Она скорее осталась отрезвленной, нежели разочарованной. Присцилла знала, что мужчинам она приятна; недостаток Уолтерова отклика заставил ее усомниться не в себе, а в нем. Она никогда и вообразить не могла, что Гений может оказаться придурком. От своего интереса к нему она отмахнулась как от подростковой грезы.

Лето закончилось – последние долгие студенческие каникулы Присциллы. На него она оглядывалась без сожаления. В начале сентября съездила в большой город, пожила в родительской квартире. Заявила, что приехала искать себе работу, хотя внутренне вовсе не была уверена, какую именно работу могла бы с выгодой для себя попробовать.

Однажды вечером после целого дня апатичных поисков она зашла в «Уэстбёри» выпить. В «Салоне Поло», усевшись в приподнятой кабинке чуть вдалеке от окон, сквозь высокие стекла она разглядывала аллегретто уличного движения по Мэдисон-авеню. Было почти восемь. В медленно гаснувших сумерках мигали первые огоньки. Проходившие мимо мужчины все еще были в костюмах из бледного габардина или сирсакера, женщины – в свободных платьях из жесткого льна, землянисто-бурого или оливково-зеленого. Присцилла ежилась от жажды к городу, какую ощущала вокруг себя, – жажды собственной уместности. На какую роль могла бы вообще надеяться она для себя в этом притягательном, угрожающем мире? От столика рядом к ней неожиданно обратился мужской голос:

– Там волшебство, не правда ли?

Присцилла наслаждалась своим одиноким джин-тоником. Сжав губы, она обратила взгляд, исполненный решительного презренья, на своего соседа – тот оказался Уолтером. Ни единая черточка на лице у нее не дрогнула от того, что она его узнала. Он не узнал ее. Поморщился под ее взглядом, но продолжал улыбаться и даже говорить:

– От этого даже местные как бы неплохо смотрятся.

Она уничижительно глянула на него, прежде чем вернуть свой взгляд на улицу.

– «Местные», по мне, так выглядят здорово. А вы не из наших, полагаю?

– Ну, живу я тут целую вечность. Вообще-то я из Скенектеди.

– Из Скенектеди? Как интересно! Никогда не встречала никого из Скенектеди. Я воображала, что из Скенектеди никогда никто не уезжает – разве что в Олбэни.

– Там не так плохо. Давно, правда, это было.

– Это я вижу. Но кое из чего просто никогда не можешь вырасти.

Полтора месяца крушения надежд уже начали притуплять тягу Уолтера к Айрин. Вернувшись, она позвонила ему обсудить его предстоявшие выставки, и более ничего. Отказалась даже признавать, что уехала и спряталась из-за него. Он и извиниться-то перед нею не мог. Айрин замкнула дверь в их личное прошлое.

Сегодня вечером, вернувшись в те декорации, где он объявил ей о своей страсти, Уолтер отмечал то, что, как он знал, уже закончилось, включая и меланхолию не без нотки презрения к себе. Наблюдая за Присциллой, он остро осознал, что почти три месяца спит один.

– Не хотите освежить? – спросил он.

– «Тэнкерей» с тоником. «Швепс», пожалуйста. – Она пососала гальку льда. Улыбнуться ей только предстояло.

Он заказал им напитки – ей второй, себе четвертый. Выпили. Он предложил ей поужинать. Она согласилась – при условии, что останутся они за своими отдельными столиками:

– Так прохладнее. – Когда он начал представляться, она перебила: – Никаких имен! Вернее, фамилий. В чем смысл ради одного ужина? – Она отказалась слушать, какой работой он занимается: – Неужели мужчины не понимают? Все удовольствие от незнакомых – в том, что вся эта чепуха остается за скобками. – Фамилии и «эту чепуху» она оставила своими козырями. Она обдумывала Уолтера, пока тот вжимался в тот прохладный зазор между ними, раскручивая в себе обороты.

К кофе она позволила себе немного мягкости.

– Спасибо за угощение. Я не сплошь колючки, между прочим. Просто большинство мужчин… – После этого она и спросила у него фамилию. Вопрос привел Уолтера в восторг; им подразумевалось, что она с ним еще может увидеться. Когда он ответил, Присцилла распустила, словно блистающий веер, полную улыбку, которую сдерживала весь вечер. Потянулась к Уолтеру и вцепилась ему в левую руку своими обеими. Даже ей самой жест этот показался порывистым; она уместно вспыхнула.

Когда же в свой черед она сообщила ему свое полное имя, его отклик превзошел все ее надежды. Он прочел ее работу дважды. Теория Присциллы о Женщине и Художнике, возможно, и скверная критика, но она позволила Уолтеру узнать самого себя – «открыть себя», как он выразился.

Некоторые мужчины заявляют, что женщины им не нравятся, другие – что нравятся, но во всех них – первородный, неумирающий страх. Каждый мужчина иррационально и ошеломляюще убежден, что женщина, создав его, может и уничтожить. Мужчины – узколобые фанатики в смысле пола. Различие между «не нравится» и «нравится» лишь отделяет тех, кто сопротивляется женской власти, нападая на них, от тех, кто пытается ее изгнать обожанием и покорностью. Уолтер относился к обожающему сословию. Сама того не ведая, Присцилла уловила его чувства, описывая Женщину как Музу, которая способна его преобразить. Уже благодарный за эту гениальную догадку Присциллы, Уолтер был бы в восторге от возможности поговорить с нею, даже не страдай он от одиночества, даже без ее возбуждающего проявления холодности.

Через три минуты после того, как Присцилла назвала свою фамилию, Уолтер пригласил ее посмотреть его новую работу. Она ответила, что очень бы этого хотела. Такси отвезло их в мастерскую, где она осталась на ночь.

И вновь Присцилла оценила Уолтера точно. Зная, что со своею почти-новичковой опытностью она б едва была способна удивить его сексуально, она угадала, что Уолтеру больше всего хочется того удовлетворения, какое он может предоставить ей. И она позволила себе удовлетворяться, дала себе вновь и вновь с неприкрытым восторгом переходить от готовности к страсти, к любящей благодарности. Присцилле вовсе не нужно было притворяться. Ей не нравились мальчики ее возраста, которые вечно, казалось, стремятся что-то доказать. Даже если Уолтер и был старше каких бы то ни было ее прежних возлюбленных, ей не пришлось преодолевать никакого внутреннего сопротивления. Требовалось лишь сдерживать свои животные и личные желанья. Она хотела Уолтера и хотела, чтобы Уолтер хотел ее. Нужда эта выразилась в изобилии наслаждения. Наутро Уолтер робко пригласил ее остаться.

Присцилла согласилась – с некоторой тревогой. Уолтера она идеализировала, плела интриги, чтобы с ним познакомиться, списала со счетов как потерю. Теперь же завладела им после единственной встречи. Она едва понимала, какой приз выиграла, – и переехала к нему, мало представляя, что делать дальше. Когда она сообщила об этом родителям, Мод сделала вид изумленный и озабоченный, Аллан – изумленный и обиженный. Присцилла терпеливо их выслушала (она уже перевезла свою одежду, книги и пластинки в мастерскую Уолтера). Некие материны слова сосредоточили в себе и ее озабоченность: ясно же, что связь, слепленная так торопливо, не менее поспешно может и завершиться. Как, если б ей этого захотелось, она могла бы сделать так, чтобы ее новая жизнь оказалась долгой?

У Присциллы не было сомнений в том, что покамест крепчайшим ее активом было Уолтерово желание, подарок судьбы – его желание ее желания. В ту первую ночь с ним она обнаружила – почти случайно – могучий способ выражать свое возбуждение. Пока он ласкал ее, она заговорила вслух и почувствовала, как его пальцы и язык при этом ускорились. После, вспоминая это воздействие, она говорила уже дольше, как можно грубее:

– Моей пизде никогда еще не было так жарко, дорогой, я внутри в варенье превращаюсь, вставь мне еще один палец, да, детка, и в зад мне тоже, откуда ты знал…

Болтовня ее превратилась в нежнейшие разглагольствования, непрерывный комментарий, годный для какого-нибудь слепого подгляды с ненасытимым аппетитом к подробностям. Для Уолтера ее слова возносили их совокупленья до безличного эротического величия, и его неизменно не менее чем потрясало слышать такое из этих юных уст с дорогостоящим образованием. Эти слова делали рот и тело, через него дышащее, еще желаннее, а сам голос звучал чуть ли не угрожающе – его требовалось утишить. Это и стало восхитительной задачей для Уолтера, каковую он неизменно с успехом решал.

Первые недели Уолтера с Присциллой следовали одна за другой в таком удовлетворении, что парочка едва стояла на ногах. Он превратил ее в свой единственный наркотик. Присцилла сделалась уверенней. Много лет назад, однако, она уже заметила, насколько начинают отличаться браки от их экстатических начал годика через два, или через год, или уже через три месяца. Знала она, что хотя договорная значимость брака (подлинная, даже если не воспринимать ее всерьез) может пригасить энтузиазм, она же служит преградой для того, чтобы завершить отношения походя. Ее же никакой подобный барьер не защищал. Чтобы удержать Уолтера, ей потребуется далеко не только страсть. Присцилла решила и дальше играть ту женщину с самообладанием, с которой Уолтер познакомился в «Салоне Поло». Требовала, отказывала, не соглашалась. Она знала, что играет. Даже если роль свою делала убедительной, настаивая на ней, она ни на миг не забывала, до чего уязвимой остается. Вне постели ей было нечего предложить Уолтеру. У нее имелись мозги и энергия – в городе, где битком пробивных женщин. Связи ее семьи теперь быстро теряли свою заманчивость, раз Уолтер подходил к самому порогу славы. Она чуть ли не жалела, что у нее есть свои средства, – возможно, Уолтеру бы понравилось ее содержать. Спору нет, у нее оставались юность и привлекательность, но этого не хватало. (Как ни грустно это, однако, быть может, неизбежно, но в своей бухгалтерии Присцилла не учитывала того, что было в высшей степени значимо и для Уолтера, и для нее самой: он нравился ей больше кого бы то ни было из ее прежних знакомых.)

Тревога ее обострялась успехом первой выставки Уолтера в «Галерее Креймер» – крупной, хорошо подобранной ретроспективы. Масштаб этого успеха она замеряла по чуть ли не самодовольству гостей на открытии. Они знали, что присутствуют при редком слиянии истории и нынешних вкусов. Женщины в чесучовых брючных костюмах, мужчины в кашемировых пиджаках и мокасинах с серебряными пряжками после минуты-другой беседы с Уолтером, которую можно будет потом вспомнить, рьяно набрасывались на Айрин, которую кое-кто из них на самом деле знал. Она б могла распродать всю выставку с аукциона по заявленной цене в три раза больше. Как она и предвидела, они с Уолтером обходились друг с дружкой чин по чину; и в тот день, возможно, она заслуживала того, чтобы затмить его своим сиянием. На своих стенах она развесила картины, давно уже не доступные широко, и частная их ценность сделалась общественным достоянием. Присцилла восхищалась ею так, что почти не завидовала. Айрин достигла всего, к чему б могла стремиться и сама Присцилла. Айрин была мастером посредничества. В тот миг сила Айрин производила на Присциллу впечатление еще неотразимее, чем даже гений Уолтера.

Сила эта пугала Присциллу. Раньше Уолтер любил Айрин (а не может ли и до сих пор?), и она делала его знаменитым. К Присцилле относилась с простой учтивостью, дававшей понять, что этой девушки довольно скоро может не остаться в поле зрения. После их первой встречи Присцилла осталась убеждена, что Айрин прозревала все ее честолюбивые замыслы и сомнения. Присцилла спросила у нее, прочла ли она ее работу. Айрин ответила:

– Читала, и мне понравилось. Люблю хороший треп. Но в центре я б навязывать ее никому не стала. Там они все в Шапиро и Гринбёрге[110]. – И добавила не без любезности: – Может, вам бы стоило их почитать.

Страх Присциллы обнажил то, в чем она нуждалась. Подвел ее к тому, чтобы представить себе такой день, когда она чем-то сможет оскорбить Айрин, и та сразу же уничтожит ее в глазах Уолтера. (По правде говоря, две эти женщины неверно оценивали друг дружку. Присцилла переоценивала влияние Айрин, а та недооценивала отвагу Присциллы.) Присцилла видела, что нужно найти такого человека, кому Уолтер доверял, чтобы человек этот в трудную минуту встал на сторону Присциллы.

Таким союзником она надеялась сделать Фиби. Присцилла скрупулезнейше предугадывала малейшую неприязнь, какую могло бы вызвать ее вторжение, и систематически советовалась с Фиби о делах домашнего хозяйства, не путалась под ногами, когда та работала с Уолтером, всячески подчеркивала свое восхищение живописью Фиби. Может, Фиби и удивилась, увидев тем утром в середине сентября Присциллу в мастерской, но приняла ее сразу же, и ее готовность в этом наконец обескуражила Присциллу и отбила в ней охоту вербовать Фиби. Та не проявляла никакого неодобрения Присциллы – и никакого ее одобрения. На подкаты Присциллы отвечала дружелюбно и с безразличием. Фиби слишком озабочена была собственной жизнью и своей буйно расцветавшей болезнью. Ей было все равно, останется Присцилла или уйдет.

Моррис навестил Уолтера незадолго до открытия ретроспективы. Присцилла прочла его статью в летнем номере «Новых миров»; та ошеломила ее больше, чем просветила. Уолтер ее заверил: никто никогда не поймет его так, как его поняла она, «однако здесь речь кое о чем совершенно ином – о том, куда движется его творчество, а не откуда явилось». При встрече она опасливо держалась от Морриса подальше.

Моррис был братом Айрин – факт поначалу зловещий, но со временем он подарил ей дружбу Морриса. На открытии она увидела, что он стоит в одиночестве перед «Парой на байдарке», вдохновленной Мане[111], и пренебрежительно озирает толпу вокруг Айрин. Присцилла подошла к нему.

– Похоже, прямо-таки бомба.

– М-мм.

– Должно быть, вы довольны.

– Доволен. Но что за выпендреж!

– Думаете? А у меня такое чувство, что Уолтер счастлив держаться в тени.

– Я не Уолтера имел в виду. Ох, ну почему же у меня такая ревнивая натура? У вас же, принцесса, есть полное право ходить павой.

Присцилла изо всех сил вцепилась в это откровение. У умницы Морриса имелась слабость. Он не был «дико ревнив» – если только не к Айрин.

Неделю спустя ей довелось использовать это открытие. Моррис позвонил: можно он к ним заглянет? Приезжайте не откладывая, сказала ему Присцилла. Моррис обнаружил ее в одиночестве и непривычно угрюмой. Спросил, что случилось. Ее первые увертки подогрели его любопытство. Извиняясь, она призналась, что беспокоится о его сестре. Она блистательная галеристка, Уолтер ею очень доволен, и тут что-то не так. Она не уверена, что именно. Возможно, Айрин лишь угадала величие в Уолтере, но на самом деле не поняла его. В каком-то смысле – вовсе не преднамеренно – она его эксплуатирует.

– Знаете, она продает «Еловую лису» «Чейзу-Манхэттену»? Картина должна быть в «Уитни»[112].

Фактически архитекторы здания лишь сделали предложение на картину; продана она еще не была. Ее полуправда, однако, лишь заострила то, что она имела в виду, и это тронуло Морриса. Пусть он с нею и не согласился, мягко заверив ее, что Уолтер в надежных руках, себе он сказал, что она права. Присцилле он посоветовал свои сомнения держать при себе. Пришел Уолтер, и втроем они заговорили о другом.

Если Присцилла об Айрин при Моррисе более не заикалась, она прилежно взращивала то расположение, которое, как она знала, тот к ней питал. Он был доволен, что ему что-то поверяют, был счастлив давать советы. Она же просила большего. Звонила и спрашивала его мнения о друзьях Уолтера. Когда они встречались на светских сборищах, она умоляла его выделить ей несколько минут на то, чтобы растолковать, что пытаются делать Стелла или Джадд[113]. Она с ним советовалась о том, где ей покупать лучшую копченую лососину ниже Четырнадцатой улицы. Обращала необычайное внимание на все, что бы он ни говорил. Если не считать Айрин, с самого детства ни одна женщина вокруг него не хлопотала, а у Присциллы в активе были ум, внешность и молодость. Как он мог противиться?

За обедом Моррис сказал ей:

– Насчет Айрин, может, вы и правы. – Присцилла прикусила язык, чтобы не ухмыльнуться. Этих слов она ждала в напряженном молчании.

– Считаете, для Уолтера я хороша?

– Вы лучше чем хороши. – Моррис шутил, Присцилла видела, что ее цель уже недалека. У нее появился союзник.

Но ей все равно требовался пакт о союзничестве. Как и любовь к ней Уолтера, симпатия Морриса может закончиться от каприза. Ей требовалось партнерство актов и фактов.

Вскоре после она у него спросила, почему он не зарабатывает на своих знаниях.

– Вам правда нравится выполнять всю грязную работу и видеть, как на ней наживаются другие?

Моррис ответил, что ему нравится свобода. Так можно работать, когда захочется, и спать до полудня. Перспектива взаимодействия с багетчиками, грузоотправителями и счетоводами едва ли ему улыбалась.

– Я бы все это могла делать, – сказала Присцилла. «С чего бы ей утруждаться?» – Чтобы знать то, что вы знаете. Я же должна чему-нибудь научиться.

Она заманила его молодыми художниками, воодушевленными перспективой его покровительства, и произведениями, выглядящими как выгодная добыча. Через неделю Моррис признался, что заинтересован. Он согласился на обкат.

После этого Присцилла сделала критический шаг. Она предложила Моррису – с учетом его способностей и приверженности, – что ему следует подумать о том, чтобы самому заниматься частью портфеля Уолтера.

– На это Айрин нипочем не согласится, – возразил он, – да и Уолтер вряд ли.

Присцилла ответила:

– Давайте я попробую.

Уолтер стал небольшой знаменитостью. О нем планировали публикации три глянцевых ежемесячника. Проявляли интерес музеи. Фиби полувсерьез предложила ему нанять себе светскую секретаршу. Воодушевленный вниманием общества, Уолтер знал, как защитить свою частную жизнь. Успех его никогда не посягал на его привязанность к Присцилле, и он даже связывал его приход с ее появлением: то нежданное счастье, что она ему подарила, казалось, распространилось и на восторги славы. Что бы ни делал Уолтер, он на протяжении каждого дня неизменно сознавал, что она восторженно завершит его своими буйными вокализами.

Художники и их галеристы не могут обойтись порой без недоразумений. В Уолтере любая размолвка с Айрин вновь вскрывала тот резервуар страсти, который его роман с Присциллой не вполне осушил. В ноябре Айрин продала «Подготовленное фортепиано» – одну из его любимых картин – коллекционеру в Де-Мойне. Уолтер пришел в ужас:

– Да он засунет ее себе в силосную башню, и ее больше никто и никогда не увидит.

В тот вечер Присцилла намекнула Уолтеру, что подобных недоразумений следует избегать. Неужели необходимо вверять все свои картины одному человеку? Уолтер ответил, что поскольку так много работ он оставил себе, то чувствует себя обязанным передать остальное Айрин. И все равно с Присциллой «в теории» он согласился.

Так у Присциллы возникла отправная точка. Она еще не сообщила Уолтеру, что Моррис тоже стал торговцем. Известие это она принесла ему на следующий день. Моррис – ровно тот, кто нужен Уолтеру: друг, понимающий его творчество, он никогда не допустит безответственности, продавая его.

Возможно, ответил Уолтер; но как же быть с Айрин? Когда Присцилла вновь затронула эту тему, он сказал, что Моррис – превосходная мысль, вот только Айрин будет твердо против. Присцилла спросила: а если она согласится? Тогда, сказал Уолтер, это превосходная мысль.

Присцилла записалась на встречу с Айрин. Она знала, что ей делать. Айрин не видела никакой причины делиться с кем-либо успехом Уолтера – даже с собственным братом. Присцилле придется замаскировать природу договоренности между Уолтером и Моррисом – она будет вынуждена солгать. Если впоследствии правда выйдет на поверхность, Айрин будет знать, кто морочил ей голову. Присцилла была согласна на такой риск, поскольку покамест выигрывала. Она успешно добилась Морриса, удержала Уолтера, оба они приняли ее план. Если претворение его в жизнь требовало лжи, она солжет и будет иметь дело с последствиями, когда они случатся. Если ее поймают, она будет утверждать, что ее не так поняла Айрин, или Уолтер, или оба. Возможно, придется драться. В ее положении драться есть за что.

Присцилла заверяла себя, провозглашая свою задачу по сути семантической. Если я могу отыскать правильные понятия, Уолтер будет считать мое предложение одним, Айрин – чем-то совсем другим. Как они будут разговаривать, обсуждая его? Какими словами пользоваться? Какие вопросы задавать? Определенные слова, вроде продавать, могут разрушить ее планы. «Айрин, Моррис только что продал мою „Последнюю герцогиню“»[114]. От возможности такого заявления Присцилла невольно содрогнулась. Временами ее обуревали сильнейшие сомнения. Она составляла списки всех слов, которые могут пригодиться в обсуждениях коммерческих сделок. Столькими другими понятиями заменить собою корявость продавать и покупать: управлять, заниматься, приглядывать, обеспечивать… Не этими ли самыми словами станут пользоваться Уолтер и Айрин? Предложение возникло из напряженной ситуации; им неизбежно будет по-прежнему отчасти неловко, а потому, скорее всего, они станут употреблять эвфемизмы. Присцилла предпочла ввериться своей удаче и своим спискам. Ей неплохо удастся следить за общением Уолтера с Айрин, чтобы предвидеть опасность.

Она подготовила специально для ушей Айрин такой вариант своего предложения, какой согласовывался бы со всем, что б ни сказали Моррис и Уолтер. Прибыв к назначенному часу в «Галерею Креймер», она ощущала в себе новую уверенность: она представляла Уолтера профессионально.

Присцилла сообщила Айрин, что Уолтер глубоко сожалеет об их разногласиях насчет «Подготовленного фортепиано». У него такое чувство, что в происшедшем нельзя винить ни его, ни Айрин. Нельзя ли подобные недоразумения в будущем предотвратить, прося некое третье лицо выступить арбитром в случае тех или иных отдельных картин? Он предлагает на эту роль ее брата. Что Айрин насчет этого думает? Особые полномочия Морриса будут задействованы лишь изредка…

– Моррис будет идеален, – перебила Айрин. – Я надеялась, что он согласится делать что-то подобное и для меня.

Присцилла не поняла этого замечания.

– Уолтер будет…

– Ему не требовалось мое одобрение. Хотелось бы мне, чтоб наш дорогуша понял уже наконец, что я работаю на него. – Айрин умолкла. – Почему он не поговорил со мной сам?

– Потому, – тут же ответила Присцилла, – что его смущала ваша размолвка. Потому я и согласилась посредничать. – Чувствуя себя профессионалкой, она решила тотчас же разыграть свою ставку: – Если вы ему сейчас позвоните, он будет в восторге.

У нее на глазах Айрин набрала номер.

– …так я для вас недостаточно хороша, мистер Трейл? – произнесла Айрин. – Вам нужно, чтобы за вами приглядывал мужчина…

Вешая трубку, она улыбалась. Присцилла, выходя из галереи, – тоже.

– Я это сделала как бы двусмысленно, – двусмысленно сообщила она Моррису. – Вы станете «принимать решения» по некоторым картинам. Смысл она уловила.

– Мисс Приз, вы звезда. Могу я поинтересоваться, зачем вам это?

– Я же вам сказала – чтобы копаться в ваших утонченных мозгах.

– На здоровье. А хотя б одна маленькая гаденькая причинка меня утешить?

– Я хочу Уолтера, сами знаете. Там слишком круто для таких соплячек, как я.

– И то. И вдобавок чем-нибудь похвастаться мамуле и папуле?

– Ох, ну, может. Чтоб Мод не надоедала.

Присцилле суждено было обрести и награды ощутимее. Моррис упорствовал в том, чтобы ей за проделанную работу платили деньги; ее готовность ему помогать бесплатно лишь отражала высокомерие, свойственное ее сословию. Он предложил ей процент от тех сделок, которые она готовила. На это она согласилась. Со временем отметила, до чего зависимой это ее сделало. Она принялась зарабатывать ощутимые суммы, а у него в последнее время стали случаться какие-то кардиологические «неудобства».

– Только не вздумайте мне тут умирать, мне еще столькому нужно у вас научиться! Кроме того, вы же знаете, что я не пригодна к найму ни у кого, кроме как у вас. Без вас я никто.

Тогда он ничего ей не ответил. Несколько дней спустя упомянул, что оформляет полис страхования жизни, где она указана бенефициаром. Присцилла разрыдалась. Моррис одарил ее одним из своих редких объятий.

– Дорогая Приз, подумайте, какой экстаз мне будет ассигновать вас из пустоты!

Завоевав себе Морриса, Присцилла, быть может, совершила свой самый внушительный подвиг. Умный, циничный, не доверявший женщинам, он дал маленькой шиксе завоевать его доверие одним лишь усилием воли. Он оправдывал это удочерение шармом Присциллы, ее верностью, полезностью, едва замечая ее чуждость для него – и до чего странно сам он поддался ее причудливой решимости.

Подход Присциллы к Айрин произвел впечатление на Уолтера, укрепив его тягу к ней толикой уважения. Когда она просила предоставить Моррису работу, ему бывало трудно ей отказать. Хоть она и не просила часто (в итоге Моррис не продал ни одной его картины), сами работы порой много что значили для него – хотя бы потому, что были новыми. Присцилла в таких случаях сражалась с Уолтером упорно, и его согласие тогда становилось как инструментом, так и мерой ее силы. Разве он ей не обещал? Неужели он не способен ей доверять? Он ее не любит? От каждой такой победы она становилась чуточку уверенней в своем месте в жизни Уолтера, и как бы для того, чтобы доказать непревзойденность этого места, она бросила себе вызов – убедить его, что ему следует отдать Моррису портрет Элизабет. На это потребовалась вся ее сноровка и чуть больше недели, чтобы истощился его отказ, сопротивление, нежелание. Однажды утром она проснулась и увидела, что на стене мастерской портрета больше нет, а стоит он у передней двери, завернутый в целлофановое полотно. Впервые с самого ее приезда сюда в сентябре Присцилла почувствовала, что может назвать этот большой город, в котором живет, своим.

Уолтер, несомненно, любил Присциллу, и, возможно, ему даже нравилось ей уступать. Если его и раздражало, что приходится отказываться от определенных картин, вел он слишком уж деятельную жизнь, и подобные потери случались довольно редко, чтобы он подолгу из-за них переживал; кроме того, в конце концов, так он помогает Моррису. Портрет Элизабет вместе с тем он считал своим первобытным, самодельным тотемом; как однажды написала сама Присцилла, тот был не только его, но и им самим. Рано поутру в тот день он вспомнил о блистательно точной копии, которую написала Фиби. Для нее эта копия была трудом любви – любви к Уолтеру и к его творчеству. Она не станет возражать, что он немного попользуется им для своей защиты. Пока Присцилла спала, Уолтер, убрав оригинал подальше с глаз, оставил копию там, где она уж точно ее увидит. Она торжествующе отвезла ее Моррису, не успел догореть тот день.

Айрин и Моррис

1945–1963

Его любовник еще не умер, а Присцилла уже ранила Льюиса. Он сделался болезненно ревнив из-за того, что она убедила Морриса торговать картинами. Играя мучителя, Моррис никогда не упускал возможности описать долгие и частые визиты Присциллы к нему в квартиру, куда Льюису позволялось входить едва ли раз в месяц. Так Льюису удалось склеить из кусков историю их маловероятной дружбы. Случайно узнал он и об отношениях Морриса с Айрин, длившихся всю жизнь.

За неделю до встречи Морриса и Льюиса Айрин попросила брата стать художественным советником «Галереи Креймер». Свое предложение она обдумала тщательно. Возможность этого впервые пришла ей в голову, когда, изучив творчество Уолтера, она сумела восхититься охватом и глубиной догадок, высказанных братом. Если Айрин и сомневалась, нанимать его или нет, то лишь потому, что не доверяла своим предубеждениям в его пользу – и не только как брата, но и как самого любимого человека.

Айрин подступила с этим к Моррису тактично. Ясно дала понять, что действует отнюдь не из сестринской доброты. Подчеркнула, что получать он будет хорошее жалованье, равно как и комиссионные от продаж, и сам будет устанавливать свой рабочий распорядок. Объяснила, до чего кропотливо делала она свой выбор. Уже далеко не первый месяц ощущала она потребность нанять советника. Несколько видных кандидатов она оставила за скобками: Розенбёрг и Хесс[115] от связи с галереей чувствовали бы угрозу собственной независимости; Гринбёрг связался с бандой Рубина[116]. Она пришла к выводу, что Моррис подходит идеально, хоть он ей и брат. Если этот факт может ему, по чьему-либо мнению, повредить, она решила, что этот кто-то со своим мнением – дурак. Ей подавай только лучшее.

Такт Айрин выражал и ее пиетет, и ее приязнь. В первый, быть может, раз по отношению к Моррису она вела себя без единого следа попечительства. Признавала его своей ровней – не по уму (это она знала уже много лет), а как взрослого, способного управлять собственной жизнью. Порой Айрин сомневалась, выпадет ли ей испытать подобное счастье. Она приглядывала за Моррисом с его двенадцати лет.

Их родителям было уже под сорок, когда Моррис родился – через шесть лет после Айрин; когда она стала подростком, им уже перевалило за пятьдесят. Трудно им оказалось понимать своего мятущегося сына, а ему – их. Айрин сблизилась с братом, когда начала посредничать в семейных патовых ситуациях, которые в его подростковые годы случались все чаще и чаще. Моррис ей всегда нравился, и эта ее приязнь постепенно развилась в любовь – когда она стала распознавать в нем одаренного непредсказуемого мальчика.

Если Айрин и могла как-то примирить его с жизнью дома, то в школе ей для него мало что удавалось сделать – там, невзирая на все ее наставничество, успехи его оставались посредственны. В первый год старших классов Морриса у нее появился могучий союзник – его учитель истории по имени Арнольд Лёвенбёрг. Этот ученый австриец, чьи научные занятия прервались аншлюсом и войной, и он только заканчивал сейчас докторскую диссертацию, под равнодушием Морриса к занятиям распознал страстный и талантливый ум, который и взялся поднимать до подобающего уровня. Он подружился с мальчиком, знакомил его с наслаждениями живописи и музыки, ссужал пластинками и альбомами репродукций, рассказывал о жизни в Европе, где история вокруг тебя на каждом шагу, а произведения искусства признаны символами этой истории. Почти что мимоходом научил Морриса работать – анализировать прочитанное, организовывать написанное. К тому же мистер Лёвенбёрг требовал от своего ученика исключительных результатов: перво-наперво – чтобы тот стал лучшим в своем классе, затем – чтобы начал отвечать стандартам гимназии или лицея. Через некоторое время мистер Лёвенбёрг начал занижать Моррису оценки, если его работа недотягивала до этих стандартов, и другие учителя Морриса последовали его примеру с разнообразной и достаточной суровостью; этот благожелательный заговор к концу года превратил Морриса в лучшего ученика.

Арнольд Лёвенбёрг и Айрин подружились. Он ей давал ценные советы, когда она изучала историю искусства, и бесценно поощрял ее в начале ее карьеры; но даже с этим больше всего в долгу перед ним она чувствовала себя за то, что он усыновил Морриса.

– Вам никогда не следует забывать, – сказал он ей как-то раз, – что он интеллектуал… – это слово он произнес, причмокнув, чтобы его подчеркнуть, – и, быть может, однажды станет человеком необычайным, однако в стране алчности и спортивных матчей ему, конечно, предстоят трудности. – У него Айрин черпала уверенность, что не воспитывает талантливого изгоя и неудачника.

Моррис был странен, и ему нравилось быть странным. В отличие от Льюиса, он никогда не страдал без друзей и связанного с одиночеством отчаяния. Собратьев своих он оценивал проницательно, всякий раз зная, как заставить их восхищаться им, бояться его или с ним дружить. В глубине души он с облегчением поддерживал с ними дистанцию, считая ее привилегией, и это тревожило Айрин больше чего бы то ни было. Она предвидела, что он обречен на огорченье нелюбви.

Летом после первого года обучения Морриса у мистера Лёвенбёрга родители сняли дачу на озере Киамеша. Иногда на выходные туда приезжала Айрин. Однажды в пятницу ее неожиданно подвезли, и она приехала в деревеньку на несколько часов раньше. Перевалило за полдень. Родители куда-то ушли. Стоя в пустом доме, она услышала голос Морриса. Поискала его снаружи, затем в гараже, где поначалу его не увидела, потому что столкнулась кое с кем другим – юным другом Морриса Ирвином Холлом в одних трусах. Руки у него были связаны проволокой за спиной; стоял он на цыпочках, чтобы его не удавила петля из тонкой белой веревки, натянутой со стропила над головой. Когда Айрин, поддерживая одной рукой Ирвина, начала распускать петлю у него на шее, она услышала смех Морриса и увидела того в тени у стены.

– Не беспокойся, напарник, – сказал он, – просто моя старшая сестра.

Веревка распуталась. Айрин воскликнула:

– Вы психи какие-то. Моррис, развяжи ему руки.

Чудь задышливо Ирвин произнес:

– Мы играли. – От петли у него на шее натерся рубец. Его зеленовато-карие глаза, весело смотревшие на его друга, оттенялись коротко стриженными светлыми волосами.

Айрин сердито выпалила Моррису:

– Чертов шизик.

Обычно опасаясь ее, на сей раз он лишь ухмыльнулся.

– Ты не в курсе, Айрин, но этот человек опасен. – От возбуждения он раскачивался из стороны в сторону. Айрин расцепила проволоку.

После Моррис объяснил ей, что все его друзья играли в «изгоя и шерифа». Несколько месяцев спустя на чердаке их дома в Бронксе под кучей старых картонных коробок она обнаружила выписанный по почте набор. В него входили кожаные трусики с хромированными деталями, два хлыста и кляп с молнией. Все предметы выглядели новыми. Ими никогда не пользовались. Набор этот заказал Моррис – как и журнал, в котором тот рекламировался, дабы питать фантазии, а не деянья. Деянья его пугали. Отклик Айрин в гараже подтвердил то, что он и без того подозревал: пусть подобные наборы и журналы общедоступны, а вот желанья Морриса до сих пор аномальны. Его они шокировали так же, как могли бы потрясти его отца. После Ирвина он их держал при себе два года. Позднее же подбирал где-нибудь в центре города мальчишку и выпускал свои причуды на волю.

Однажды он неверно оценил свою жертву, и его самого избили. Скрыть урон оказалось трудно – в особенности от любящей сестры. Айрин вновь перепугалась – не столько от его сексуальной наклонности (она знала, что садомазохизм – едва ли «аномалия»), сколько из боязни, что та усилит его сущностную отчужденность. Она решила настойчиво поощрять его в той деятельности, каковой, доказавши свои заслуги, он, скорее всего, и будет соблазнен предаться; вместе с Арнольдом Лёвенбёргом, по-прежнему ее согласным соучастником, она в последний год Морриса в старших классах убедила его начать серьезно готовиться к будущему ученого. К счастью, такое будущее было для него самого по-особенному притягательным: оно вводило родителей в оцепенение. Те боялись, что оно сделает их сына навсегда чужим. Однако не могли отказать ему в высшем образовании, столь часто провозглашаемом ими же одной из целей в жизни; они успокоились, когда из всех колледжей, готовых его принять, он выбрал НЙУ[117], предпочтя его Гарварду и Чикаго. С таким выбором он останется ближе к дому, чувствовали они, по недомыслию оценивая в милях расстояние между Бронксом и площадью Вашингтона.

Два года спустя Моррис начал специализироваться по истории искусства. Айрин не сыграла никакой роли в этом решении, которое родилось от чтения «Эстетики» Гегеля[118]: искусство притягивало Морриса как исторический реестр метафизических борений общества. Айрин продолжала тем не менее влиять на развитие брата. Она уже завершила свою учебу, завершила свой брак, начала профессиональную карьеру. Морриса, напичканного старой теорией и практикой, она познакомила с искусством местным и новым – и с обществом художников все еще бедных и нераскрученных, кипящих энтузиазмом, спорами, ощущеньем безотлагательности, достойной рынка фьючерсов. Моррису пришлось поверить свои знания насущными реалиями. Он процветал.

То, что Моррис пойдет в магистратуру, казалось очевидным всем, кроме его отца, считавшего, что сын должен вернуться домой и управлять кинотеатрами, и его матери, утверждавшей, что он должен просто вернуться домой. Айрин помогла Моррису выиграть стипендию и найти работу по совместительству. Советовала ему, как обращаться с родителями. Наконец-то он завоевал их одобрение и осенью 1954-го начал свою дипломную работу в Коламбии. Через три-четыре года он бы получил докторскую степень, если бы успехам этим не помешал внезапный и серьезный сердечный приступ.

Почти все следующие два года Моррис провел в больницах. Периоды между ними стали восприниматься как каникулы: значимой для него действительности угрожали теперь медицинские распорядки и применяемые к нему процедуры выживания. Родители Морриса оплачивали все, чего стоила лучшая помощь. Айрин обеспечивала ему это лучшее, в кризисных обстоятельствах вызывала специалистов из других больниц, из других городов. Айрин была рядом с Моррисом, когда он сдавал анализы, и в те дни, когда они ждали результатов этих анализов, и в те недели, когда ему велели «ничего не делать, только отдыхать». Она заставляла его учиться дальше. Устраивала так, чтобы он сдавал экзамены и писал сочинения с месячными отсрочками. Когда его подмывало все бросить под предлогом болезни, она не давала ему забыть ту радость, какую находил он в применении своих талантов. Благодаря ей за четыре с половиной трудных года Моррис не только выжил.

За это время он научился думать за себя. Теперь, когда перед ним то и дело маячила возможность умереть, его занятия приобрели новое значение. Он, вероятно, больше никогда не увидит этот рисунок – поэтому разглядывает с бескомпромиссным вниманием. Все, что он слышал или читал, звенело беспрекословностью. От своей философской предвзятости Моррис не отказался, однако начал рассматривать произведения искусства не столько как симптомы истории культуры, сколько как индивидуальные действия. Эта перемена во взгляде не касалась их содержания или символической ценности – или даже формы в каком-то общем смысле. В том, что касалось Морриса, «индивидуальные действия», его интересовавшие, всегда выражались в понятиях наружности – касания, текстуры и оттенка. Моррис стал сверхъестественно расположен к современному искусству; как будто угроза смерти прочистила ему взор от всего, что не давало ему видеть искусство как объявленное «я» этого самого искусства: предприятие, посвященное смещению центра искусства на поверхность его среды, где ему и было самое место. Обнаружив живопись Уолтера, он уже знал, как отдать ей должное.

Перемена в Моррисе оказалась скрыта от Айрин неравномерностью его жизни. Она замечала события каких-то отдельных дней: как он спал, что он ел и чего не ел, силу его голоса, намеки на будущее в высказываниях его врачей. Как и мать с ребенком, все вопросы, не касающиеся здоровья, она откладывала на некое гипотетическое «потом». Ей хотелось, чтобы Моррис терпел меньше боли, чтоб по ночам лучше отдыхал, чтобы дела наверняка шли на поправку. После рецидивов, приносивших ей множество мгновений безнадежности, его, казалось, нескончаемое выздоровление наконец-то завершилось и он поправился. Ее преданность оказалась вознаграждена. Меж тем она утратила с ним связь. Ее блистательный младший брат превратился в того, кого нужно нянчить. Поощряя развитие его способностей, она усомнилась в их важности, благодарная за то, что он жив.

Его статья об Уолтере изумила ее. Моррис подпитал ее изумление тем, что ничего о ней не рассказывал – даже не упоминал, что изучает Уолтера, чьи работы впервые увидел, дописывая свою диссертацию о Луи Элшемьесе[119]. Как только статью напечатали, Моррис принес Айрин свой первый экземпляр «Новых миров» – от такого жеста стало ясно, кого его очерк был предназначен ублажить. Но даже сам он не мог предвидеть, в какой восторг приведет ее эта статья. Айрин так увлеклась, что ей пришлось напоминать себе, кто ее написал. Впоследствии одобрение других критиков, собратьев Морриса, укрепило в ней убеждение, что если даже одна статья и не составляет творческого наследия, Моррис подаваемые надежды оправдал. Айрин и дальше просыпалась с мыслью о нем, только теперь в этой мысли было торжество, не ужас.

Открывая галерею в северном предместье, Айрин знала, что на кон поставлена вся ее карьера. Хотя в своих способностях не сомневалась, в первые месяцы этого предприятия она часто воображала, будто у нее есть советник, который мог бы разделить с нею бремя кризисов, а в периоды поспокойнее – поддержать ее инициативы. Теперь она спросила себя, кто лучше Морриса может подойти на эту роль. Он претерпел встряски ужасающих масштабов. Он привел ее к Уолтеру и к ее успеху с ним. Она попросила Морриса стать ее сотрудником.

Месяцем раньше Моррис, возможно, и принял бы ее предложение. Айрин он любил с детства; возможно, ей он был обязан своей жизнью. Ее отклик на его очерк великолепно удовлетворил Морриса, и он распознал в ее последующем принятии Уолтера признание его проницательности. Против этих уз, однако, выстроились чувства помрачнее – и не менее цепкие. Айрин – та, кем ему всегда приходилось восхищаться. Она была больше, затем – старше, неизменно – образец для подражания дома и в школе. Даже его долги ей связывали его. Как его защитница, его наставница и, в конце концов, его попечительница, она доказала, что сильна и хороша; Моррис же был обречен на странность, извращение и болезнь. У сильных – привилегия давать. Слабые остаются зависимы и благодарны. Но действительно ли Айрин сильнее? Кто из них выжил-то?

Когда Присцилла дала понять, что Айрин эксплуатирует Уолтера, слова ее расползлись у Морриса внутри кляксой. И его Айрин тоже эксплуатирует. Уолтера обнаружил он, а она гребет прибыль. Когда Айрин через несколько недель сделала Уолтеру свое предложение, ему пришло в голову, что работа на нее восстановит его прежнюю зависимость от нее, только в новом обличье. Присцилла показала ему, что он может самостоятельно зарабатывать тем, чего от него хотела Айрин. Забыв и о своем успехе, и о тех надеждах, которые подавал, разыграв вместо всего этого обидчивого сиротку, он от ее предложения отказался.

Поначалу его отказ не удивил Айрин: она понимала, какую сдержанность может вызывать старшая сестра. Всеми силами попыталась она смягчить этот отказ. Пригласила Морриса выдвинуть его собственные условия. Привлекла в свою поддержку посторонних. Ее усилия лишь укрепили его позицию. (Роберт Розенблум[120] заявил, что пытаться заставить Морриса передумать – это как сбывать джин на съезде «Анонимных алкоголиков».) Он избегал Айрин и ее засланцев. Через полторы недели, когда Присцилла объявила, что Уолтер хочет нанять Морриса своим советником, Айрин сдалась.

Даже тогда Моррис держался от нее подальше, хотя она никогда больше не заикалась о своем предложении. Заикался иногда он сам; однажды – вероломнейше заметив, что даже Льюис осуждал этот ее замысел. Айрин начала считать Льюиса своим врагом.

Когда Моррис умер, Айрин плакала еще горше от того, что смерти брата предшествовала их отчужденность. За нее она сурово винила себя.

Однажды утром в начале июня Льюис столкнулся с Присциллой и Уолтером на Кармин-стрит, и его разочарование в художнике обернулось отвращением. В тот же день он отправился к Айрин. Надеясь от него избавиться, она встретила его в вестибюле галереи. Льюис сообщил ей, что ему известна правда о деловом соглашении Уолтера с Моррисом. Ей тоже, ответила она. Вам – нет, стоял на своем Льюис. Айрин сказала, что ей сейчас слишком некогда, не до споров; если он не согласен, это его головная боль. (Она едва была в силах смотреть на него. Возможно, он убил ее брата.) Льюис вышел из себя:

– Это ваша, блядь, головная боль.

Айрин бросила его там. Позднее она стала задаваться вопросом, что могло лежать за этим его выплеском. Когда он позвонил извиниться, она согласилась встретиться с ним на следующий день.

Теперь Льюис выказал терпение. Поведал ей о своем романе с Моррисом, а в заключение сказал:

– Никого не буду я любить сильнее, чем его, и знаю, что и вы его любили. – Она у него спросила, как Моррис умер. Льюис предоставил все мучительные подробности до единой. После чего вернулся к той теме, которой коснулся накануне: – Эту сделку устроила Присцилла…

– Не вполне. Придумал это Уолтер.

– Нет. Я думал, уж это вы знаете. Моррис в любом случае решал бы, какие картины Уолтера продавать…

– Какие – не продавать.

Льюис объяснил условия договора. Все еще ошеломленная, Айрин долго не понимала. Льюис предложил зайти в квартиру Морриса. Сама убедится.

– Она опечатана. Нужно добыть разрешение.

– Мне – нет. Давайте в воскресенье вечером?

У Льюиса оставался ключ от задней двери Морриса, которую от полиции скрывали книжные полки. Айрин и Льюис проползли в нее, у каждого по фонарику.

Пять картин Уолтера Моррис повесил у себя в спальне. Портрет Элизабет смотрел на кровать. Льюис отправился искать список продаж. Вернувшись, он застал Айрин за исследованием портрета – она подсвечивала себе фонариком. Лицо ее оставалось во тьме; судя по голосу, настроение у нее изменилось. Льюис вспомнил мать, когда он подарил ей краденый шарф. Его передернуло.

– Моррис бы ни за что не продал… – начал было он.

– Разумеется, нет.

– Даже Присцилла…

– Ох, Присцилла! – Она умолкла. – Как говорится, путь настоящей любви вымощен благими намерениями… Давайте вытаскивать их отсюда.

– Картины? Сейчас?

– Что ж еще? Когда еще?

Позднее той же ночью Айрин оправдала свою несообразную, несомненно незаконную уловку: если Уолтер продавал эти картины, она по их договору обязана ему помочь. Говорила она с решимостью несгибаемого негодования.

Во вторник Айрин принялась осмотрительно предлагать картины Уолтера надежным иногородним покупателям. В пятницу Мод купила портрет Элизабет. Три остальные картины были куплены до конца июля, одна последняя – первого августа. После чего Айрин позвонила Уолтеру и сообщила ему, что́ она сделала.

За его роль во всем этом она его не винила – и не оправдывалась сама. Думала, он, возможно, зло заявит, что уходит из ее галереи. Но голос его звучал озадаченно. Присцилла разве не сообщила ей о сделке с Моррисом? Разве Айрин не звонила ему сказать, что одобряет?

– Послушайте, – сказал он, – по сути, это было для того, чтобы Моррис мог заработать немного денег. Разве это так ужасно? Он уж точно этого заслуживал.

– Согласна. А теперь скажите мне, cher coeur[121], как этого заслуживала Присцилла? Ох нет, избавьте меня от гнусных подробностей… – Айрин наконец-то начала ухватывать правду.

– Присцилла?

– Мне бы хотелось знать одно: на что, по ее словам, я согласилась?

– Время от времени Моррис будет продавать мою картину.

– Мне она ни слова не сказала о продаже – лишь о советах вам. Конечно, мне известно, что он продавал другие работы и делился с нею выручкой. – Ее паузу наполнило молчание Уолтера. – Знаете, что они с Присциллой делились всем поровну? – Еще одна пауза. – Спросите у нее.

– Она ушла на весь день.

– Уверена, что она способна все это объяснить. Но все равно я бы слушала ее очень тщательно. У вас случайно нет магнитофона?

Уолтер спросил, кто купил портрет Элизабет. Айрин кольнула совесть. Она несправедливо повела себя с Уолтером, который лишь действовал глупо, а ее не предавал. Однако по отношению к Присцилле она не вела себя несправедливо.

Уолтер же не думал о Присцилле – покамест. Когда Айрин повесила трубку, он тут же позвонил Мод и сообщил ей, что настоящий «Портрет Элизабет» остался у него.

Полин и Мод

Лето 1938

Мод Ладлэм однажды сказала Элизабет, что у нее было двое детей: дочь Присцилла и сестра Полин.

Их мать умерла, когда Мод исполнилось одиннадцать, а Полин было пять. Потом отец нанимал для присмотра за ними лучших гувернанток. Когда же гувернантки начали утрачивать авторитет, Мод постепенно превратилась в приемную мать. К тому времени она уже вынырнула из худшей части своего полового созревания. Ей такая роль нравилась.

Полин ей тоже нравилась – та была приятной по характеру сумасбродкой, за свои причуды держалась цепко. С трех лет до первого столкновения с полицейским купалась без трусиков, в одном поразительно избыточном лифчике. В шесть стала брать уроки верховой езды; к ее первым соревнованиям ей подарили английский костюм наездницы, которым она была, в общем, довольна, если не считать сапог: если уж наряжаться, сказала она, то либо шпильки, либо ничего. Много лет она пугала судей тем, что выезжала в черном кепи, черном рединготе, белой рубашке и шейном платке, джодпурах и парадных туфлях на шпильках (обычно она брала их у Мод и набивала ватой). Когда Полин исполнилось одиннадцать, элегантный отцовский гость из Китая показал ей, как управляться с палочками для еды; с тех пор она отказывалась есть чем бы то ни было еще, везде носила с собой пару палочек из нержавеющей стали и ела ими, ошеломляя тем самым всех и каждого, когда опрятно препарировала ими толстые пироги и стейки.

Выходки Полин иногда смущали других, Мод – никогда. Она восхищалась дерзостью сестры. Сама гораздо робче, она стремилась лишь к тому, чтобы ее не замечали. Смерть матери оставила ей в наследство хроническое сомнение в ее собственной реальности.

Как тренер, натаскивающий прирожденного атлета, Мод поддерживала Полин весь срок созревания вплоть до расцвета юной женственности. Сестрам все было в удовольствие: Полин металась, Мод ощущала, что приносит пользу как ее верная надсмотрщица. Хоть и были они близки, друг дружку скорее терпели, чем понимали. Часто говорили, что вместе им нужно делать больше – съездить в Европу, например.

У их отца Пола Данлэпа была долгая карьера осмотрительного консультанта по инвестированию. Небольшой капитал, унаследованный от их деда, застройщика из Баффало, он удесятерил. Он спекулировал на вхождении Америки в Великую войну, предвидел послевоенный бум, угадал крах. На покой ушел миллионером.

После смерти супруги Пол Данлэп на несколько лет забросил семейную жизнь. Позднее, под впечатлением от школьных оценок Мод и ее серьезности, начал ей поверяться. Полин располагалась вне взрослых забот со всем очарованьем и всем нахальством избалованного домашнего кокера.

Пол Данлэп установил свое предпочтение Мод и в практике, и в письменной форме. Учил ее тому, чему как инвестор выучился сам, – ну, или пытался: Мод зарабатывала свои хорошие оценки по литературе и иностранным языкам, а не по экономике. Когда он дал ей денег, чтобы она тем самым могла учиться обращению с крупными суммами, Мод выучилась лишь тому, что от крупных сумм ей хотелось нанять профессионального советчика. Она еще не видела, что ее отец, бормоча невнятные хвалы первородству, намеревался оставить ей девять десятых своего наследия. Он делал ее главою семьи.

Полин в денежных делах не наставляли. От Мод она постепенно узнала, что управлять семейными состояниями сама будет немного, а вот Мод – в огромной степени. После смерти отца за капитал Полин стали отвечать Мод и один доверительный собственник. Полин говорила себе: лучше уж Мод, чем какой-нибудь банковский болван. Непропорциональность унаследованного ими ее не тревожила. На ее жизнь это не влияло: Мод давала ей деньги, которые она счастливо продолжала тратить, и она с готовностью согласилась на предложение Мод – дабы усилить «приемлемость» Полин, они сделают вид, будто отец оставил обеих равно богатыми.

У Мод были сомнения. Она спросила Аллана, нельзя ли ей измыслить такой способ, чтобы уравнять их состояния; Аллан ей ответил, что это явно невозможно. Покамест, знала Мод, незадача эта существовала лишь в ее совести. Тем не менее она никак не могла забыть, что между ними с сестрой воздвиглась стена почти в миллион довоенных долларов и что однажды стена эта может оказаться суровее и крепче сестринских щепетильности и доверия.

Под сенью этой стены Полин уже изменилась. Она прекратила расти. Теперь ей исполнилось двадцать два, и она вновь стала подчиняться Мод так же, как и в пятнадцать. Когда пришло лето, Мод уже чувствовала себя так, будто ее тягостно вписали в поколение постарше. Полин обращалась к ней за любыми советами. Отказывалась покупать без нее одежду, отказывалась ее носить без благословения сестры; перед всяким выходом из дому красовалась перед Мод, бодро вопрошая: «Как я выгляжу?» – что, несмотря на кажущуюся импульсивность, вскоре стало неотвратимым ритуалом. Как любая послушная девушка, Полин предоставляла Мод непрошеные подробнейшие отчеты обо всем, чем занималась, и льстила ей (Мод не могла подобрать для этого слова поучтивее) равно необязательными знаками внимания, записочками и даже дарами в виде букетика или книги по любому, даже слабо памятному случаю в жизни Мод: в день, когда умерла их мать, в день, когда она познакомилась с Алланом, в день, когда у нее должны были начаться месячные. При каждом таком подношении Мод внутренне кряхтела, никогда не осмеливаясь сказать Полин, до чего эти подарки ее печалят. Когда-то она сходным манером обихаживала их отца, покуда тот однажды твердо не остановил ее:

– Это страхование любви. Не хлопочи. Моя любовь и так твоя.

Была у Полин и любовь Мод, и Полин наверняка об этом знала. Хотела же она и опасалась потерять вот что: позволение и дальше играть так, как это было всегда. Ей не хотелось говорить или думать о тех деньгах, какими располагала Мод, а Полин не располагала, точно так же, как она отводила взгляд, всякий раз проезжая мимо супермаркета без единого дерева вокруг, где по сниженным ценам продавали экономично расфасованные товары: он теперь портил весь строй главной улицы в их городке. Ее наполняла решимость притворяться, будто ничего не изменилось.

Ее отношение укрепило в Мод ее неохоту как-то поправить ситуацию, к чему ее понуждал Аллан: Полин не захочет жить с ними дольше, она сама должна начать о себе заботиться. Мод возражала:

– Я сама – часть этой неувязки. Как же мне помочь ей разрешить ее? – Хорошая отговорка для того, чтобы ничего не делать.

В начале июля, летом того года, когда ей исполнилось двадцать три, через несколько недель после выпуска из Уэллзли[122], Полин познакомилась с Оливером Прюэллом. Он начал выгуливать ее. Десять дней спустя Полин встала утром пораньше, чтобы застать сестру за завтраком.

– Он меня очень торопит. Наверное, не шутит. Он добродетелен настолько, что зло берет.

– Это необязательно плохо.

– Два года как из колледжа, а держаться за руки – это уже risqué?[123]

– Он не из голубчиков?

– Нет. Возможно. У меня такое чувство, что он «знает», что я богата.

– Как его зовут?

– Можно это я пока оставлю от тебя в секрете? Он из хорошей семьи. К тому же работает на Уолл-стрит. Если он не клюнул на мои чары, должно быть, желает… Мод, как мне это выяснить?

Мод считала себя скверной советницей во всем, что касалось мужчин: в своей взрослой жизни близко она знала лишь одного. С Алланом она познакомилась тремя годами ранее. У них быстро завязалось дружеское сообщничество: ее сомнения в себе обрели совершенное дополнение в его самоуверенности. Они вместе «веселились» – ходили в театр, допоздна танцевали. Он сделал ей предложение так, будто оказывал услугу, которая очень ему нравилась. Друзья Мод предупреждали, что он думает о ее грядущем богатстве. Отец не согласился, а она знала Аллана, и ума ей хватило. Ее мало удивило, когда через три недели после того, как они переехали в свою хорошо обставленную квартиру на Восточной стороне, у себя на письменном столе она обнаружила счет за аренду. Аллан счел само собой разумеющимся, что за квартиру будет платить она, – и за их путешествия, и за ложу в «Мете»[124], если ей хочется, – а он брал на себя расходы за их машины и свои клубы. Мод едва ли была против, поскольку во всем остальном Аллан оказывался лучшим из мужей. После их ухаживаний Мод ожидала, что как компаньон он продержится долго; он и продержался. На страсть она не рассчитывала. Шли месяцы, и Аллан каждый вечер возвращался домой к ней, словно моряк в увольнительной. Мод поймала себя на том, что влюблена в него.

(Позднее, когда война умыкнула Аллана на Тихий океан, а ей самой исполнились ужасающие тридцать, Мод завела любовника. Вернее, он завел ее; еще вернее – он ее не заводил. Слегка обедневший балтиморец изысканного происхождения и не менее изысканных повадок, он принялся пылко ее преследовать. Наконец она уступила. Мод хотелось подтверждения ее телесной красоты; ей же воздали должное более спекулятивного свойства. Майкл, способный ее удовлетворить, объяснил, что консумацией этой он так дорожит, что взлелеять ее должным образом могут лишь брачные узы. Он знал ее истинную ценность – у него друг работал в ее банке, как она выяснила прежде, чем указала ему на дверь.)

Мод дала сестре уклончивый совет.

Месяц спустя Полин запуталась в проигрышах, куда ее заманили Оливер и мартингал. Своему возлюбленному она была должна шестьсот тридцать пять долларов и собственную девственность. Полин решила разжиться деньгами и попросила Мод помочь ей найти работу. Сказала, что ей хочется трудиться:

– Что угодно. Продавать щетки Фуллера[125]. Я и без того уже опозорена.

Мод была довольна. Она предвидела чудесные выгоды от решения Полин. Возможно, обнаружит цену деньгам (под которой Мод как-то имела в виду бесполезность этого знания). Может, заработает если и не на жизнь себе, то хотя бы на квартиру. А то и, глядишь, оставит Мод и ее деньги позади.

Мод отправила Полин к одному из своих старейших друзей – человеку зажиточному и влиятельному в тех местах, президенту «Ассоциации» (Ассоциации по улучшению породы чистопородных лошадей). Мод не удалось заметить, что это его сына Полин выбрала своим постоянным спутником. Никак она не могла догадаться, что именно из-за этого молодого человека сестре захотелось зарабатывать деньги.

Мистер Прюэлл, однако, часто замечал Оливера и Полин вместе – совсем недавно они ели картофельную стружку из одного пакетика, прогуливаясь под высокими вязами Бродвея. Он согласился встретиться с Полин (которая сказала себе, что, в конце концов, работа есть работа), но ему было неинтересно подыскивать ей занятие. Он хотел, чтобы она приглядела за его сыном. Доверил ей свою озабоченность им; показал эротические гимны Оливера, посвященные Элизабет. Полин определенно влюбилась.

Ей хотелось замуж. Оливер сказал, что это им не по карману. Полин решила впутать сестру. Перехватила ее по пути на званый ужин.

– Ты работу получила? – бодро спросила ее Мод.

– Обожаю мистера Прюэлла – я его толком никогда не знала.

– Сказочный он, да?

– Я встречаюсь с Оливером Прюэллом – я о нем рассказывала тебе месяц назад? Это всерьез? – Вопросы в голосе Полин напрашивались на одобрение Мод.

– Как это чудесно! – ответила та в смятении. Как могла она этого не сообразить?

Наутро она выяснила, что соратников по незнанию у нее нет: ее «благоразумные расспросы» об Оливере становились комичными, поскольку все ее друзья без околичностей выкладывали свои оценки и прогнозы при упоминании его имени. По мнению большинства, он симпатичен, воспитан, Прюэлл до мозга костей, нравится он больше, чем им восхищаются, не безобразник – не из тех, кто станет жениться на девушке из-за ее денег, с его-то ожиданиями. Не вполне надежен: два года назад после романа с Элизабет, длившегося целое лето, он ее бросил.

Полин вновь поговорила с Мод. Ей хотелось, чтобы Оливер на ней женился.

(«Ну конечно, я не беременна!» – «Но ты же с ним спишь?» – «Такого кот наплакал, но да».)

Хоть и «с ума по ней сходил», Оливер считал бо́льшим безумием жить на его нынешнее жалованье.

– Он велит подождать, пока мне двадцать пять не исполнится, – пока я не «вступлю в свои права», как он выражается.

– До чего ж терпеливый!

Как Мод и боялась, незадача вскоре ухудшилась. На следующий день Аллан вернулся в большой город. Никаких приглашений, могших бы ее спасти, не поступило, поэтому ужинала Мод дома с Полин, которая без промедления спросила у нее:

– Можно мне поговорить об Оливере?

– А поможет?

– Что с ним не так?

– Не глупи.

– Он говорит, дохлый номер. – Мод стало интересно, почему на сем дело разумно и не закончится; однако у них бы тогда не было этого разговора. Полин продолжала: – Чтоб он передумал, много не потребуется, я думаю. Или я имела в виду «не думаю»?

– Ты уверена, что он хочет на тебе жениться?

– О да. Клянется, что женится на мне, если только… – Полин умолкла.

– Так, значит, есть какая-то записка о подробностях?

– Ох, Мод, он сам мне обещал, а я искала ответы. Подумала, что, возможно…

– Ты не могла бы объяснить мне притягательность того, кто настаивает на большем количестве денег?

– Я б ни за что это так не сказала. Как бы там ни было, у нас же есть деньги, правда?

– Едва ли смысл в этом.

– А в чем смысл иметь деньги, если их нельзя пустить на то, что тебе хочется? Ты же всегда говорила, что я должна быть счастлива.

– Вот в чем смысл. И в конце концов, – продолжала Мод, зная, что удерживать Полин на поводке долго не получится, – что мы тут в силах поделать?

– Если я получу свою долю сейчас, оно поможет делу – даже если там окажется не так много, как он думает.

– Не бывать такому. Юридически, я имею в виду. Ты же сама это знать должна.

– Конечно. А что, если я возьму свою долю из того, что у тебя, а потом верну тебе в девять ноль пять утра того дня, когда мне исполнится двадцать пять?

– Не могу.

– Ты же сама говоришь, что совершенно не понимаешь, что со всем этим делать. И подумай только: отныне и впредь я не буду стоить тебе ни единого пенни.

– Дело здесь не во мне. Это папины деньги…

– Ой ладно тебе!

– Ему небезразлично было, что с ними станет. Мне не нравится то, что́ он решил, но я дала слово, что буду уважать это решение. А если б и не давала, тебе известно, что почти все мои деньги в доверительном управлении, и я – лишь один управляющий. Ничего не выйдет. Я не могу пойти поперек папиных желаний. Не говоря уже о его завещании.

– Дорогая моя, кто же знает, что он сейчас думает? Бросила б ты прятаться за покойника? Если Оливера ты не одобряешь, так и скажи.

– Ни за кем я не прячусь. Я ответственная – на таких условиях деньги нам и оставили. Хотелось бы мне, чтобы они были у тебя. Мое неодобрение Оливера к этому никакого отношения не имеет.

– Вот видишь? Поэтому ты несешь всю эту чепуху. Тебе хотелось бы, чтоб деньги были у меня! Думаешь, без них ты бы Аллана себе заполучила – одними ножищами своими?

Полин вышла из-за стола. Вот хлопнула передняя дверь. В гостиной Мод налила себе недопитый взболтанный мартини. Садясь, сказала себе: нельзя позволять ей такое обо мне думать. Выпивка плескалась у нее в стакане. Полин ударила ее в слабое место.

Рано поутру она спустилась дождаться сестру. Мод сказала ей, что забыла об одной вещи, которую они могут сделать. Дом в большом городе Мод оставили сразу. Теперь он сдавался. Если Полин хочет, жильцов оттуда можно выселить к весне.

С прошлого вечера, добавила она, ей пришло в голову, что она могла бы попросить, чтобы содержание Полин из доверительного фонда увеличили, даже удвоили.

Полин согласилась. Довольная, что у нее увеличится собственный доход, она прикидывала, что Оливера больше умаслит симпатичный угловой дом на площади Саттон.

За ночь ее чувства к Мод претерпели значительную перемену. Выскочив наружу, она быстро скинула с себя годы покорности; и, словно змея весной, обида тут же подняла свою угрюмую голову. Вновь и вновь сердито напоминала она себе о несправедливости этакого положения. Она так же умна, как Мод, она прелестнее – и настолько беднее сестры! Сама она б ни за что не дала своей сестре страдать от стариковского каприза.

К утру ее возмущение укрепилось тренировкой. Когда Мод сделала ей свое предложение, Полин сочла, что ей причитается больше. Уступки Мод главным образом удовлетворяли ее тем, что с ними Мод навсегда оказывалась не права.

Вскоре после, еще перед тем, как объявили о помолвке, Мод предпочла отправиться в путешествие. Сезон заканчивался, и до свадьбы у нее было время совершить давно откладывавшуюся экскурсию по Европе. Обидевшись на ее отъезд, Полин дала оскорбленности своей цвести буйным цветом. Останься Мод, даже сердитая сестра заметила б, что ей хочется лишь мира и покоя для себя. А вместо этого Мод позволила Полин превратить ее в какую-то ведьму. Счастье помолвки Полин, публичность ее свадьбы сверкали на темном фоне безразличия и предательства.

Или же, если б Мод осталась, Полин хотя бы могла высказать ей свою обиду. Мод пострадала б и пережила, а гнев Полин выдохся бы и стал принятием, если не пониманием. Но Мод уехала. Много лет Полин виделась с нею как можно реже, да и то избегая той фамильярности, что так долго ее поддерживала. Ее негодованию некуда было изливаться, кроме заболоченной ямы воспоминания и предчувствия, где лежало оно, бессильное и живое, из года в год, ожидая возможности восстать оттуда в какой-нибудь изумительный день гнева: угрюмое существованье, испускающее клейкие щупальца возмездия.

Или же, если б счастье Полин с Оливером продлилось, ее затаенная злоба попросту бы забылась. Полин никогда не интересовала Оливера – она всего лишь была трофеем. Вскоре он начал ею пренебрегать. Не давал ей работать, не давал заводить детей – узнав правду о ее наследстве, он заявил, что в такие трудные времена дети обходятся дороже, чем они с удобством могут себе позволить.

Поэтому обида Полин жила себе дальше – неповоротливая зверюга, дремлющая в мрачной лохани. Через двадцать пять лет после ее свадьбы ее друг Оуэн Льюисон однажды вечером сообщил ей, что Аллан и Мод по причинам, ему не известным, секвестровали ценную картину Уолтера Трейла, неправдоподобно утверждая, будто ее украли. Он попросил Полин выяснить, не спрятана ли эта картина в квартире у Аллана. «Шпильки» согласилась – мстительно, без всяких иллюзий касаемо этой задачи: она соблазнит мужа Мод и уличит сестру в сомнительной афере. Ее ночь с Алланом, однако, оставила ее неудовлетворенной. Он понравился ей больше, чем ей бы хотелось; и это необъяснимо пробудило ее старинную привязанность к Мод. Она смешалась. Говорила себе, что переспать с Алланом не считается местью, если об этом не знает ее сестра. Следует нанести ей визит и сделать все, чтобы она узнала о том, что произошло.

Зверь выбрался из ямы. При свете дня он походил не столько на дракона, сколько на заблудшую овечку.

Мод и Присцилла

1940–1963

Мод, отнюдь не дура, не жалела, что у нее есть деньги, за которые она нравится. Менее проницательно же она надеялась, что они могут внушить другим терпимость к ее заурядной персоне. Разговаривать о деньгах она не любила, поскольку от темы этой чувствовала себя глупой, а от недоумия своего ей бывало неловко перед отцом. Научилась она у него столь малому и столько всего забыла. Раньше Мод пыталась управлять вовсе не ничтожными суммами, которые отец ей оставил сразу. Ей даже сопутствовали заметные успехи: в 1938-м она добавила к своему портфелю нефтяные акции после того, как те ужались до половины своей стоимости и не успели еще круто взлететь. Ее предвидение, однако, неизменно основывалось на несущественных фактах. Например, она понятия не имела о грядущем буме нефтяной промышленности, а лишь наблюдала, что эти акции приносили ей больше других ее ценных бумаг. Она допускала дорогостоящие ошибки – вроде упущенной возможности заранее закупиться природным газом. После третьей такой ошибки инвестиционную политику она оставила на долю своих советников.

Этот отход от финансов печально напомнил Мод долгие попытки ее отца чему-нибудь ее научить. Учитель он был непростой – тренировал на примерах, из которых можно было вывести маловато правил, и первейшее правило гласило: в денежных вопросах не ищи никаких правил. Хоть она и доверяла всему, что он говорил, доверие ее зиждилось на вере, а не на понимании. Сопротивляясь требованиям Полин, она действовала исключительно из разумной установки: простым здравым смыслом могла ухватить отцову сентенцию о том, что состояния следует держать нетронутыми. Если заявлять это сентиментальной Полин вслух, выходило отъявленное ханжество, поэтому Мод с меньшим ханжеством укрылась в букве отцовых намерений.

Обещая эти намерения выполнить, Мод неявно подчинила свое будущее потомство правилу, которое отодвигало Полин на второе место: основу состояния Мод унаследует кто-то из ее потомства. Как выяснилось, у Мод родился лишь один ребенок.

Когда Присцилла достигла совершеннолетия, Мод сказала себе: я слишком много и слишком мало знаю о деньгах, но мне хотя бы что-то известно. Могло бы получиться и хуже. Присцилле же следует хорошенько выяснить, на что способны деньги. Сама Мод ее, конечно, научить не могла. Вместе с тем, если умелая Присцилла унаследовала дедову хватку, достаточной подготовкой окажется и простое пользование деньгами.

Мод преимущественно давала Присцилле самой решать свои задачи, ибо с самого младенчества та оказалась больше к этому приспособлена. Но все равно Мод прилежно за нею приглядывала. Хоть ее так и подмывало предоставить умную дочь самой себе, она осознавала, что даже умнейшее дитя не способно предвидеть корь или несправедливость арифметики. Присцилле она обеспечивала основные условия для здоровой жизни, находила хороших врачей, чтобы следили за ее ростом, в школе убеждала сочувствующих учителей наблюдать за ее развитием. В иных же отношениях Мод просто была где-то рядом, хотя сама едва понимала зачем. В одиннадцать у Присциллы вырезали аппендикс. Мод сидела с дочерью, пока та не поправилась, горестно замечая, что это Присцилла подбадривает ее.

Неуверенной в себе Мод нравилось иметь смышленую, спортивную, общительную дочь. У нее было то, к чему стремятся многие родители, – дитя, их превосходящее. Собственные успехи Мод всегда ей казались производными удачи, вроде своевременной покупки нефтяных акций, либо слишком тайными, чтобы считаться достижениями. К этому царству тайного принадлежали ее дом, даже сад ее. Аллан умолял ее показать их миру; Мод же настаивала на том, чтобы держать все в семье.

За домом некогда тянулись полтора акра лужайки, условно огороженные и засаженные несколькими неудивительными деревьями. В этом пространстве Мод разметила структуру комнат под открытым небом, хитро разнообразных и взаимно противопоставленных. Одна комната располагалась в тени для солнечных дней, ее соседка была настежь распахнута небесам; некоторые засаживались по цвету (белый, голубой, розовый); другие цвели согласно времени года – от испещренного примулами весеннего овала, обнесенного стеной высоких рододендронов, до осеннего прямоугольника, окаймленного множеством хризантем на фоне сурово подстриженных живых изгородей из златолистого бука. Предпочитала она растения старомодные – лилии, георгины, портлендские розы; чубушник, дейцию, чашецветник, – возможно, потому, что в сердцевине всех ее замыслов залегали простые переживания ее детства. Однажды в мае, играя в прятки со своими двоюродными из Массачусетса, она спряталась меж двух древних кустов сирени в полном цвету. Целую долгую минуту видела она мир сквозь их испятнанные солнцем грозди, чуть не задохнулась в их пьянящем смраде. В самом дальнем углу своего сада она обустроила комнатку, которая для нее оправдывала все остальное: идеальный квадрат сиреневых изгородей, выровненный по бокам, а сверху растущий привольно, что ни май переходящий по своему периметру от одного невообразимого оттенка цветков к другому, от винно-красных до бледнейше-розовато-лиловых и обратно, и переходы эти смягчались цветками белой сирени, которые усыпа́ли другие кусты. Лишь Аллан и Присцилла когда бы то ни было сопровождали сюда Мод – и, разумеется, Джон. Джон поступил на работу еще к ее отцу и остался. Не из верности семье или предрасположенности к садоводству: сила, которую Мод сообщала своим начинаниям, вдохновляла его на собственный стойкий энтузиазм. За исключением Аллана, никто не знал ее так, как Джон.

За пределами своего частного мира Мод редко переживала особое удовлетворение – увидеть то, чего хочет, и получить это. При благоприятной погоде Присцилла не занималась ничем другим. Однажды в четвертом классе учительница назвала ее бестолочью; две недели спустя девочка стала первой ученицей в классе. В одиннадцать лет она посмотрела фильм с Соней Хени[126]; к концу зимы она уже участвовала в соревнованиях по фигурному катанию. Успешно гналась за популярностью – даже в пансионе, где проявила склонность коллекционировать ухажеров. Одноклассницы прощали ее, потому что ее кавалеры были для них слишком стары.

Ею гордились бы любые родители. Аллану с его карьерой, занимавшей все время, гордости было достаточно. Мод, у кого занятий было гораздо меньше, жалела, что у нее нет живой матери, чьему примеру она б могла последовать. Успехи Присциллы убеждали, но Мод подозревала, что, каким бы ни было ее воспитание, многих своих успехов она бы добилась в любом случае. Порой, когда Мод думала о дочери, ее пронзала боль сожаленья: была ли она сама когда-либо ей поистине полезна?

Присцилла опиралась лишь на собственные силы с тех самых пор, как начала ползать. Мир она видела как рассадник вероятных удовлетворений. Препятствия вроде ее учительницы в четвертом классе направляли к бо́льшим возможностям. Лишь раз познала она полную беспомощность. В свои четырнадцать она подружилась на летних каникулах с Льюисом Льюисоном. Ее к нему притянуло тем, что он не походил на других мальчишек, и его робостью, граничившей с угрюмством, и она отказалась от своих обычных дюжих восемнадцатилетних парней, чтобы добиться его. Наконец он ее поцеловал и однажды жарким днем завел в пустой амбар за домом его родителей, а там схватился с ее крепким худосочным телом – и со своим собственным. Ее сопротивление его натиску разъярило его меньше, чем его неспособность довести этот натиск до конца, отчего он, лежа на ней сверху, обезумел и принялся тереться о ее плоть, словно ребенок, который не может выбраться из чулана и колотит в дверь. Она была в ужасе и, оказавшись в этом капкане, утратила контроль над собой.

Льюис сбежал. Ее нашла, помыла и утешила Луиза. Пообещала заняться Льюисом и настоятельно посоветовала Присцилле поговорить с матерью. Та согласилась. Мод уж точно проявила бы сострадание, а «аварию» Присциллы, пусть и детскую, вызвали взрослые дела. Она могла бы побеседовать с Мод на равных.

Присцилла сидела одна в передней комнате. Этого она никогда еще не делала. Озадаченная Мод неподвижно стояла в дверях.

– Я, наверное, чаю выпью.

– Хочешь, я тебе сделаю?

– Это было бы мило. Дарджилинг, пожалуйста.

– Я сегодня днем видела Льюиса.

– Какой везучий мальчик! А как Джин относится к тому, что ты его бросила ради пятнадцатилетки? Я вот видела Фиби. Насколько я смогла распознать, она учила своих вожатых вязать узлы.

– Уж лучше б я пошла с нею в тот поход.

Мод поставила две чайные чашки и закрыла дверцы буфета. Она пыталась нащупать слова, которые побудили бы Присциллу продолжать, и преуспела лишь в том, что их не нашла. От раздражения тем, чего она не могла сказать, голос ее вынужденно задрожал:

– Тебе, по крайней мере, нужен новый спальный мешок. – Она глупо засмеялась, чтобы скрыть дрожь в голосе.

Присцилла тоже засмеялась и сжала плечо Мод.

– Не беда. Другие парни меня примут, когда б я этого ни захотела. Покажи, что наденешь вечером?

Они пили чай. О Льюисе в амбаре Мод так ничего и не услышала.

Как правило, Присцилла поверялась Мод. Рассказывала ей все, что захотелось бы знать матери. В деликатных вопросах она часто излагала дело после факта, оставляя Мод с предрешенными исходами. Когда через несколько месяцев после выпуска из колледжа Присцилла объявила о своей связи с Уолтером, Мод не удивилась тому, что дочь уже к нему переехала. Как обычно, ей оставалось либо полюбить это, либо проглотить.

Следующую зиму Мод скучала по дочери. Ей не хватало того, чего вместе у них никогда не было. Мод казалось, что дочь выросла в одном кратком вихре вчерашних дней, пока сама она глазела из окна на закат над Адирондаком. Мод ее родила, а выросла Присцилла без нее. Едва ли Мод теперь что-то могла с этим сделать.

Но кое-что все же могла. Она вспомнила своего отца (ох, с ним-то всякое происходило, с ним они были два сапога пара, за его слова и руки она цеплялась), вспомнила его решимость ее обучать. Пусть даже больше ничему, но она б могла научить Присциллу, что деньги – та возможность, какой следует овладеть. Присцилла могла бы вынырнуть из той слепоты, что поразила Мод и Полин. Мод знала, что, подобно луне в небе или деревьям в лесу, деньги окружают их слишком уж естественно, чтоб вообще о них думать. Мод не могла винить Присциллу за то, что той деньги «на самом деле безразличны», – она же никогда не просила ее выходить ночью на улицу проверить, светит ли луна и растут ли деревья. Такое само о себе заботится. Даже Аллан, сам знавший и пекшийся о деньгах, не выказывал никакой тревоги о Присцилле:

– Достаточно того, что ей не нужно беспокоиться. Вот что означает «достаток». Выучится, когда время придет.

Мнение Аллана не поколебало Мод. Меланхолическими зимними днями она осмысляла эту задачу. Наконец у нее возник замысел. Едва ли она умела повлиять на Присциллу непосредственно. Мод должна создать собственный предрешенный исход – такую ситуацию, в которой Присцилла вынуждена будет использовать деньги и принимать решения о них.

Мод задумала свой проект в начале мая, когда весна запоздало согревала верховья Хадсона. Несколько недель спустя она отправилась в свой банк в большом городе и привела план в действие. Распорядилась каждый год следующие десять лет переводить двадцать тысяч долларов Присцилле. Доход этот та могла бы тратить; капитал же могла только вложить. Ей придется его вложить.

Делая эти распоряжения, Мод меньше и меньше думала о Присцилле, а больше и больше – о своем покойном отце. Завершив свою часть, она попросила представителей банка уведомить Присциллу. Схему эту ей можно было бы представить как результат старой договоренности. Мод убеждала себя, что ей необходимо избавить Присциллу от докуки благодарности. Она выполнила свой долг в манере незримого опекуна, как посредник безличного благожелания.

Эти слегка безумные предосторожности тут же возбудили подозрения Присциллы. Она распознала в них руку Мод. Присцилла вспомнила, как однажды, когда ей было девять, она вернулась домой из школы на два часа позже и обнаружила, что ее мать на террасе советуется с полицейским. На следующий день Мод установила в спальне у Присциллы телевизионный приемник (тогда новинку и редкость) – взятку за то, чтобы она больше никогда не опаздывала домой. Присцилла подумала: теперь я свершила богемное сожительство, и мама подкупает меня, чтобы я от него отказалась. Уж это Присцилла понять могла. Но сам масштаб этого жеста! Отдать двести тысяч долларов – это предполагало уже не такие щедрые мотивы: например, налоговую льготу. Присцилла не возражала. Ей просто хотелось знать.

Начало лета было для нее досадным. Преданная своему партнерству с Моррисом, после его смерти она ничего не продала, – все их картины до сих пор оставались на хранении в квартире покойного. Она со временем надеялась их вернуть – хотя бы Уолтеровы; в конце концов, больше никто о них не знал. С таким запасом и со страховкой Морриса в качестве рабочего капитала она готова была к ближайшему будущему. Меж тем пришлось запастись терпением и ждать, пока все не осуществится по закону. Ей мало что было делать еще. Уолтер целыми днями прилежно трудился. Большинство ее друзей разъехались. Когда банк сообщил ей о распоряжениях Мод, она решила убраться из большого города и разоблачить материн секрет. Позвонила Мод и объявила, что приедет первого августа к обеду.

Звонок Присциллы удивил Мод лишь мимоходом. Она подозревала, что предосторожности ее окажутся напрасными. Поначалу смирившись с визитом дочери, к тому времени, как Присцилла действительно приехала, у Мод визит этот вызвал только досаду. Элизабет обеспокоила ее тем, что уехала на весь день. Затем позвонил Аллан – сделать неприятное признание. Глядя, как ее дочь выбирается из такси и жизнерадостно шагает к дому, она содрогнулась. Боже мой, она как Полин.

Женщины расположились в обитых белых плетеных креслах на тенистой западной веранде. Отказавшись от выпивки, заметив, что в бокале у матери зеленый шартрез, Присцилла наклонила свое кресло вперед, задиристо выпрямилась и объявила свою благодарность: каковы бы ни были резоны Мод, Присциллу ошеломила ее доброта. Говорила она долго, подчеркивая свою благодарность.

Мод не отреагировала. Казалось, она едва слушает. Что-то, подумала Присцилла, необычайно не так. Тем не менее она продолжала свой бойкий монолог. С восторгом повествовала она о своей жизни с Уолтером.

– Понятно, понятно, – наконец прервала ее Мод и только после этого обратилась к поводу для визита дочери: – В письме они все разъяснили, правда? Они все перечислили в письме?

– Да, письмо было совершенно ясным. Они в нем все упомянули, мама, кроме тебя.

– Ох, меня… – вздохнула Мод, махнув призраку за лужайкой.

– Я приехала сюда к тебе.

– Как мило, но, знаешь, мне лишь понадобилось выполнить набор действий: едва ли они заслуживают благодарности.

– Но благодарности заслуживаешь ты. Что же до действий – мама, у тебя локоть не побаливает?

– В каком это смысле? – иронично отозвалась Мод. – Всего лишь мой семнадцатый стакан.

– Ты одно мне можешь сказать? Дело в Аллане?

– Он с тобой об этом говорил?

Аллан позвонил Мод раньше. Опасаясь, что она узнает об обреченном мерине, которого он помог застраховать, он ей описал свою роль в той сделке. Хоть Мод полностью и не поняла его, замешательство Аллана стало ей мучительно очевидным.

– Со мной он не разговаривал. Их кто-то видел, – пояснила Присцилла. – Прости меня, мама. Кто бы мог подумать о тете По?

Даже простодушной Мод хватило соображения не вздрогнуть. Она отхлебнула шартреза и воззрилась сквозь сетку, которую таранили жучки.

– Рассказывай, что знаешь.

– Ох, «знаю»! Когда это было, позавчера вечером, одной моей подруге, ехавшей через Шестьдесят третью улицу, пришлось остановиться за такси, и она увидела, как папа и тетя Полин вместе выходят из машины, рядом с тем домом, где у него квартира. Они держались так… – Мод встала и пошла по веранде. Споткнулась на половице, гладкой, как любая другая. – Ох, мама!

Мод спотыкалась от унижения. Не от того, что слышала, а от того, что слышала это от дочери. Ее возмущало присутствие Присциллы, и от потери равновесия лучше не стало. Мод промолчала.

– Мама! Ничего веселого тут нет, но это не важно. Папа тебя обожает и всегда будет обожать. – Едва ли она сделала какую-то паузу. – Вовсе не обязательно пить бренди до обеда.

– Это не бренди. Я встала в пять и пообедала в одиннадцать, – заявила Мод. Собственный гнев изумил ее.

– Ладно, мама.

Мод сжала свой хрустальный коньячный бокал так, что он треснул.

– Черт бы тебя побрал! – выпалила она, имея в виду «Черт бы все это побрал».

Присцилла пылко уставилась на нее.

– Ужасно видеть, что ты…

– Так зачем приехала тогда? Мне было настолько лучше с тех пор, как… ха! – Мод предпочла выпускать пар, а не объяснять.

– Мама, – продолжала Присцилла, понизив голос на малую терцию, – мне в радость смотреть, как ты становишься пьянчужкой.

– Ты приехала мне это сказать?

– Я приехала – а это долгая поездка – сказать тебе… я уже это сказала. Я не знала, что ты просто «выполняла набор действий»… как обычно.

– Как бы там ни было, радуйся деньгам. – Мод порезала себе мизинец.

– Мама, ты такая дурында!

– Что-то не так с тем, чтоб радоваться деньгам?

– Тьфу! Ну почему я вынуждена сидеть тут и болтать с этой растяпой? Послушай, я только что унаследовала сто тысяч долларов. Не говоря уже о том, что я заработала сама, как тебе приятно будет узнать.

– Я и довольна. Ты ни слова не говорила…

– Я продавала картины. Работала с Моррисом Ромсеном – знаешь, критиком. Уолтер Трейл предоставил нам на опцион свои лучшие полотна.

– Ну уж точно не все. Портрет Элизабет он вам не дал.

– Еще как дал.

– Забавно. Я его купила в прошлом месяце – и не у вас, мисс Канвайлер[127].

– Ты это о чем?

– О том, что купила… что пять или шесть недель назад мы с Алланом купили «Портрет Элизабет» кисти Уолтера Трейла у Айрин Креймер. Я не могу тебе его показать, потому что твой отец куда-то его забрал. Позвони ему.

Не тратя почем зря время на предположения, как Айрин раздобыла портрет (она сестра и наследница Морриса, в конце концов), Присцилла проделала безмолвные вычисления. В большой город она может вернуться к шести; в «Галерее Креймер» на конец дня назначено открытие. Отец может подождать. Ей нужно увидеть Айрин.

– Мама, ты можешь отвезти меня на станцию?

– Попроси Джона. Он где-то за домом. А я пойду прилягу.

В половине третьего Мод позвонила себе в банк в городе и отменила прежние распоряжения. Завершив давать новые и уже собравшись повесить трубку, она поймала себя на том, что охвачена непредвиденной грустью. Попросила представителя банка подождать и прикрыла трубку, пока всхлипы не утихли. А после этого сказала:

– Отмените все сказанное раньше. Ничего не меняйте, кроме одного. Измените имя получателя. Вычеркните, пожалуйста, «Присцилла Ладлэм» и впишите «Полин Прюэлл». Урожденная Данлэп. Бумаги пришлите мне на подпись, как только сможете.

Мод и Элизабет

Июль – сентябрь 1963

– Одна неделя, – кричала Мод, четко выговаривая слова, – что значит одна неделя во всей жизни?

Не менее громко, не менее подчеркнуто Элизабет ответила:

– В жизни? И вы все еще желаете этого рохлю?

– Это уж мне решать! – воскликнула Мод (быстро прошептав: – Он спускается).

– (Хорошо идем.) Либо он, либо портрет, но и то и другое не выйдет!

– Вы омерзительны!

– Но это мой портрет, разве нет?

– Портрет вас – едва ли он ваш!

– Хватит чушь нести, миссис Минивер. Мне нужно хоть что-то, чтобы неделя у меня не прошла впустую. (Где же он?)

– (Схожу гляну.)

Выйдя на цыпочках из комнаты, Мод тут же заметила, что портрет Элизабет пропал из библиотеки, где неделю до этого он стоял распакованный и не повешенный. Заглянув в музыкальный салон, комнату отдыха и столовую – везде пусто, – она вернулась к Элизабет. Вместе они посмотрели, как Аллан, нагруженный картиной, идет к «универсалу», который поставил на проезжей части.

– Я была уверена, что ворвется сюда.

– Что это был за звонок?

До сегодняшнего дня Мод не видела Элизабет с того года, когда вышла замуж, да и то забыла, что с нею встречалась. Она бы не узнала ее имя, если бы год назад не прочла работу своей дочери об Уолтере Трейле. Рассказ о его дружбе с Элизабет тронул ее, потому что познакомились они в том самом городке, где Мод проводила лето со своим семейством. Она живо припомнила вечерние приемы, на которые мужчины наряжались в белые двубортные смокинги, а женщины – в органди и органзу. Тем летом она ходила купаться в новом купальнике из эластика с белым поясом и стала помолвлена с Алланом (когда он сделал ей предложение, на ней были брючки с защипами и высокой талией, а волосы повязаны батистовой косынкой). Отец ее был еще жив, Полин – все еще ее счастливая протеже. Она вспомнила Уолтера, тогда еще мальчишку, моложе даже Полин, талант его – еще блистательней от этой его молодости, поэтому его превозносила вся эта публика с лошадьми и собаками. А вот насчет Элизабет Мод была не так уверена. К ней вернулся образ кого-то красивого и немного «необузданного», кого она не могла припомнить со всею определенностью; кого-то из поколения постарше, кто через несколько лет исчез; кого-то с яркой сомнительной юностью тех, кто не вполне юн. Чем же сейчас стала та женщина? (Как и Мод, Элизабет должно быть за пятьдесят. Чем стала она сама? Что сделала она, чтобы достичь этого, некогда отдаленного возраста?)

В месяцы, последовавшие за ее чтением рассказа Присциллы, Мод иногда не забывала расспросить знакомых об Элизабет. Их ответы возбуждали ее любопытство. Элизабет вышла замуж за бразильского – или он был ливанец? – миллионера. Вышла замуж за торговца коврами из Топики. Так и осталась одна. Ни один мужчина не мог ее завоевать. Ни один приличный мужчина ее бы не взял. Спилась – или стала наркоманкой, или нимфоманкой. Разве не заявляла она о себе, что она лесбиянка? Чистейшие слухи – запущенные, вероятно, самой Элизабет после того, как она вошла в дело. Деловые женщины зачастую почитают за лучшее не выходить замуж. А у Элизабет сложилась блистательная карьера. Но не предпринимательницы – артистки. Или, быть может, художницы. Помните этих кованых бронзовых чудищ в Бразилиа[128] – или они были портретами первой жены бразильца? Элизабет ничего подобного не делала. Она исчезла. Осталась у разбитого корыта.

В июне, навещая большой город, Мод зашла в «Галерею Креймер». Айрин, кого она знала многие годы, призналась, что своим лучшим клиентам предлагает редкие картины Уолтера Трейла. Среди них – портрет Элизабет Х.; Мод попросила взглянуть на него и присмотрелась к симптомам знаменитой страсти Уолтера. Искала она еще и Элизабет, но та лишь окуталась свежею тайной. Признав, что удача сама падает ей в руки, Мод тут же купила картину. Пышно расцветшая завороженность Элизабет оставила ей, как она чувствовала, невеликий выбор. Зачарованность продолжала расти.

Мод пришло в голову несколько дней спустя расспросить Айрин о самой Элизабет. Та ответила: спросите Баррингтона Прюэлла. Луиза Льюисон ей как-то раз говорила, что он поддерживает связь с Элизабет.

Мод сочла это вероятным. Старый мистер Прюэлл подружился с Элизабет еще в те ранние дни. Утром десятого июля Мод нанесла ему визит.

У Мод и мистера Прюэлла дружба была долгой и прочной. После материной смерти Мод обратилась к нему за поддержкой. Он хорошо знал ее отца и понимал его отход от домашней жизни, пусть и не одобрял его. Изо всех сил постарался объяснить поведение мистера Данлэпа своей юной подруге и побудил ее учиться все так же успешно – и хорошенько заботиться о Полин. Мод ему доверяла. После замужества Мод они с мистером Прюэллом виделись реже. Мод зачастила к друзьям Аллана, публике из большого города, к деловым людям, а мистер Прюэлл – по крайней мере, публично – принадлежал миру владельцев лошадей и собак. Теперь они принимали друг дружку как должное. Встречаясь на приемах, обнимались, обменивались «новостями», обещали встретиться наедине и никогда не встречались.

Когда Мод объявила причину своего визита, мистер Прюэлл сказал:

– Сегодня тебе везет. Нет смысла рассказывать тебе об Элизабет. Она будет к обеду.

– Она здесь?

– Приехала на прошлой неделе. Оставайся – сама увидишь.

Мод позвонила Аллану и сказала, что ее не будет весь день. Она умоляла мистера Прюэлла поговорить о его подруге:

– Мне бы хотелось быть готовой хоть самую малость.

Мистер Прюэлл рассмеялся.

– У нее спроси. Так тебе будет веселее.

Элизабет позвонила и сказала, что в итоге прийти не сможет.

Хотя мистер Прюэлл пообещал устроить им другую встречу, Мод пережила разочарование, граничившее с гневом. Чувствовала, что ее предали. Тогда-то она и осознала, что питает небольшую страсть – такую, какой даже имени подобрать не может. Она знала – в ней присутствует и толика зависти. Отчего это Элизабет настолько другая? Как добивается она дружбы с Уолтером Трейлом и Баррингтоном Прюэллом, а по себе оставляет соблазнительную неразбериху своих репутаций? Неявка Элизабет на обед укрепила в Мод ее одержимость ею. Она твердо решила повстречаться с нею.

Следующие дни подарили Мод лишь раздражение. Она выяснила, где Элизабет остановилась, с какими знакомыми виделась, на какие приемы звана. Если б Мод позвонила Элизабет в гостиницу, они бы встретились в тот же день; но без правдоподобного предлога ей было неловко к той подступать. Мод без колебаний, однако, набивалась на приглашения на все светские мероприятия в городке. И куда б Мод ни явилась, Элизабет там не возникала. Немного погодя Мод уже начала задаваться вопросом, не избегает ли та ее. (Она не могла даже вообразить причины для этого. Едва ли Элизабет могла догадаться, что ее упорно преследуют.) Даже мельком не повидав свою жертву, Мод употребила избыток оливок и заливной ветчины, а напитков столько, что сказалось даже на ее закаленном метаболизме.

Через четыре дня она была так обескуражена всем этим, что на самом деле оставила всякую надежду познакомиться с Элизабет. Они, все-таки чувствовала Мод, связаны судьбой, но судьба им была никогда не встретиться – «души с душою совпаденье и расхождение планид»[129]. Однажды утром – пятнадцатого июля – она сняла трубку и отменила все свои встречи на этот день. В одиннадцать часов, проехав рысью по подъездной дорожке, спешившись и привязав свою гнедую кобылу к удобной березе, к передней двери Мод подошла незнакомая рыжеволосая женщина в кепи для верховой езды и джодпурах и позвонила.

Час спустя, глядя, как уезжает Аллан, Мод объявила Элизабет:

– Если что-то случится с этой картиной, я его изжарю.

– А меж тем почему ж не удовольствоваться оригиналом? – Элизабет скользнула ладонью в руку Мод.

Мод потребовалось пять секунд, чтобы понять.

– Вы не имеете в виду, что хотите здесь остаться?

– Я бы с наслаждением. Если вы не доверяете моим дружеским чувствам, могу честно вам признаться, что я банкрот. Нища до шестого сентября. Еще и поэтому не повредит.

– Я бы обожала оказаться полезной – как вы догадались?

– Мне Аллан сказал, конечно.

– Но вы же видите…

– Мы всегда можем отточить драму. Хотя я в ней как ни верти застряла.

– Отчего это?

– Аллан был посетителем осмотрительным, но частым. Обслуга в «Аделфи» как бы леденеет. Едва ли это вас касается, я знаю…

– Полагаю, что нет. Но тогда отчего ж я действительно чувствую себя в ответе? Наверное, я бы скорее была на вашей стороне, чем на их.

– Если не в удовольствие, я исчезну. Честное слово. Тут же.

Мод удивила Элизабет, которая навестила ее в порыве, хоть и не без причины: она услышала, что Мод пытается с нею встретиться. Аллан описывал ей Мод обманчиво. Вместо преданной домохозяйки Элизабет обнаружила женщину, чья отчетливая прелесть славно смягчалась слабыми морщинками лет. Ее безутешная учтивость вдохновила Элизабет пылкой тягой рассмешить ее.

До явления Аллана через заднюю дверь женщины беседовали, как две школьные подруги, нагоняющие разлуку в полжизни. Мод вскорости обнаружила, что́ в них было общего. Заговорив об Аллане, Элизабет не могла не впасть в паузу, которую Мод, конечно же, заметила.

Она и думала, что у Аллана может быть роман на стороне. Уже неделю он вел себя по отношению к ней с рассеянным нетерпением, а также уже дважды приносил ей домой охапки ее любимых георгинов «Жанна Шарме». Что могло означать подобное поведение, она вывела из участливых телефонных звонков не слишком дорогих подруг. Когда Элизабет бодро сопроводила свою паузу болтовней о неких привлекательных мужчинах, с которыми недавно познакомилась, называя имена и перечисляя свойства, Мод перебила ее:

– Ага! Вот чего мне не сообщали мои подруги. Там другая женщина, и она – вы!

В своем голосе Мод различила нечто вроде облегчения, как будто думала: уж коли нужно ему было меня обманывать, лучше с нею, чем с кем-либо еще.

Необузданно вспыхнув, Элизабет проговорила:

– Не стану утверждать «если б я знала»… Но я рада, что мы с вами разговариваем.

– Но я гонялась за вами много дней!

Элизабет улыбнулась.

– Видите, почему вы меня так и не догнали?

– В смысле – вы намеренно убегали?

– Нет. Я встречалась с Алланом. Собиралась было пойти к Макколлумам с пяти до семи, но Аллан звонил и говорил, что может сбежать с пяти до семи…

– Поскольку, разумеется, я была у Макколлумов с пяти до семи, поскольку там должны были быть вы.

– И я звонила миссис Макколлум или не шла туда в любом случае.

– В первый раз это был обед у Баррингтона Прюэлла?

– Так это вы тот старый дорогой друг, которому так хотелось со мной встретиться? Ох, нет! Вы же понимаете, да?

– Понимаю. – Мод себя чувствовала преглупо. Элизабет ошеломляла ее.

Элизабет перегнулась через кофейный столик и взяла Мод за руки.

– Я не знала. Я узнала о том, что вы меня ищете, всего два дня назад. – Мод осторожно подняла взгляд. – Я никогда ничего не планирую. Вообще-то и сюда приехать придумала моя лошадь.

Мод вздохнула.

– Вижу, как это смешно – что я сделала это возможным…

– А гораздо смешнее – это мы с вами, прямо сейчас. – Элизабет примолкла. – Мне жаль, что вы потратили столько времени. Но и что с того? Сегодня новая игра. – Мод улыбнулась, словно бы говоря: вы очень добры. – Вы так на это посмотрите: благодаря Аллану мы теперь друзья.

Мод внимательно поглядела в глаза Элизабет, думая: что мне терять? Они слышали, как Аллан тихонько крадется по кухне. Знакомая со всеми домашними звуками, Мод сообщала о его перемещениях. Элизабет сказала, что ей нужно позвонить в конюшню – кобылу давно уже пора возвращать. Сняв трубку, она накрыла микрофон рукой и несколько минут держала трубку возле уха. Повесив трубку, сказала Мод:

– Давайте взорвем ему мозги.

– В смысле – пристрелим его?

– Нет, миленькая. Просто поразим его. – Элизабет предложила исполнить высокопарный диалог, чтобы Аллан его подслушал; его они и разыграли с оперной серьезностью и смаком.

Мод позволила Элизабет остаться в доме. Элизабет отблагодарила, обняв ее. Теперь ей нужно отогнать кобылу на место.

– Вероятно, она уже окольцевала березу.

– «Лесные дамы» растут здесь как сорняки. Не стоит их жалеть.

– Надеюсь, вам нравится ездить верхом.

Поднявши взгляд в горестном восторге, Мод ответила:

– Ох, Элизабет, об этом не может быть и речи. Лошади меня не любят. Или я их не понимаю.

– Вы просто не встречали правильных лошадей. Пойдемте со мной. Это не лошадь, а мечта.

Мод застонала и подчинилась. На лужайке Элизабет познакомила ее с кобылой – Фатимой. Приветствовали они друг дружку воспитанно, хоть и уклончиво. Элизабет легким шагом скрылась в летнем мареве.

Переехала она на следующий день. Сообщила Мод, что все нужное у нее есть.

– Хватит на неделю – хватит и на все лето. Не то чтоб я задержалась тут так надолго.

Мод и не думала, что будет против. Она по ней уже скучала.

Тем утром Аллан позвонил Мод спросить, не говорила ли Элизабет что-нибудь «о лошади». Мод резко оборвала разговор. Аллан сбежал; вот пускай и не возвращается.

Вечером Элизабет предложила отправиться в городок выпить коктейлей. Мод усомнилась:

– Может, лучше выпить на веранде? Я настоятельно это рекомендую. Сама так все время и делаю.

– Вы не выходили уже два дня.

– Но мне здесь очень нравится. – Мод очень не хотелось, чтобы ее видели с любовницей ее мужа.

– Мне тоже. Но давайте скоро? Я скучаю по нескольким многообещающим барам.

Оставшись на этот вечер в безопасности, Мод покорилась.

Накануне утром, с того мгновения, как она принялась подслушивать по телефону, Элизабет была уверена, что Аллан знает о том, что она его слышит. Крутого парня он разыгрывал ради нее, подводя их краткую историю к жалкому концу. Мод она сказала:

– Я не вполне разобралась. В нем есть какая-то коварная сторона, между прочим.

– Имеете в виду, – с негодованием произнесла Мод, – что прошлая неделя была лишь вершиной Венусберга?[130]

– Мне так не кажется. Бабников я навидалась (и в них есть свои привлекательные стороны), но Аллан не из них. У него пока успешная карьера, не правда ли?

– Очень. – Озадаченная Мод оставила эту тему.

Элизабет спросила:

– Чья спальня та, что рядом с моей?

– Моей дочери Присциллы. Ну или раньше была.

– Я вам говорила, что встречалась с ней у Уолтера Трейла? Она смышленая. Столько про меня всего выяснила, что я чуть ли не почувствовала свой возраст. Каким бы тот ни был.

Мод сообщила Элизабет о своей недавней щедрости к Присцилле, пояснив:

– Чтобы она хоть что-то знала про деньги. – И покраснела, вспомнив о «нищете» своей подруги.

– Уверена, она сделает на них себе состояние.

Мод отвезла Элизабет в конюшни на следующее утро. Согласилась ее сопровождать при условии, что будет лишь сидеть и наблюдать. Ей понравилось смотреть, как Элизабет испытывает своего скакуна: и животное, и всадница выглядели равно довольными. Спешившись, Элизабет познакомила Мод еще с несколькими лошадьми. Мод признала, что, если Элизабет будет рядом, она, возможно, когда-нибудь и попробует с кем-нибудь из них сама. Когда они уходили, с ипподрома приехал человек с гнетущей историей об уничтоженном мерине.

В тот вечер после ужина они предпочли читать. Хоть свет и слабел, они сидели на западной пьяцце, с очками для чтения на кончиках носов, не желая отставлять вечернее небо за грудами черневших холмов. Через десять минут Мод вздохнула от восторга. Элизабет в ожидании закрыла свою книгу.

– Ну… – произнесла Мод и прочла вслух:

И тут его вдруг охватила сильнейшая тоска; с легкой грустью, но не без торжества он ощутил, что миссис Дюшемен больше его не обнимает… Он услышал, как его собственный дрожащий голос цитирует поэта:

– «И вот со мною рядом ты, коснуться бы руки»…[131]

– Ах да! – отозвалась она грудным голосом. – Очень красивое стихотворение… И правдивое. Оно ведь о расставании… А мы ведь непременно расстанемся. В этом мире… – Говорить эти слова ей было и радостно, и горько; необходимость их говорить пробуждала в сознании самые разные образы. Макмастер печально добавил:

– Нужно немного подождать… – А потом горячо воскликнул: – Итак, сегодня вечером! – Он вообразил себе сумерки под тисовой изгородью. К дому, поблескивая в лучах солнца, подъехал автомобиль.

– Да! Да! – воскликнула она. – На аллею можно попасть через маленькую белую калитку. – Она представила, как они будут страстно беседовать о радости и печали в полумраке, среди смутных очертаний кустов и деревьев. Вот какие романтичные мысли она себе позволила!

А потом он заглянет в дом, якобы справиться о ее здоровье, и они в мягком свете фонарей прогуляются по лужайке у всех на виду и станут немного устало болтать о маловажных, но красивых стихотворениях, а между ними опять будут пробегать искры… И так еще много лет…[132]

– Пронзали ль когда-нибудь эдвардианцев точнее? Быть может, к тому времени они уже стали георгианцами.

– Ослепительно. Как насчет вот этого?

Я закончил одну сигарету и прикурил новую. Время тянулось медленно. Сквозь закрытую входную дверь доносились отзвуки уличного шума и автомобильные гудки. Проехал большой красный автобус междугородного сообщения. Сменялись огни светофора на перекрестке. Блондинка уселась на стуле поудобнее, подперла лоб рукой и внимательно наблюдала за мной сквозь пальцы. Дверь в деревянной стене снова открылась и высокий мужчина с тросточкой выскользнул из нее. В руке у него был свежеупакованный сверток, по форме похожий на толстую книгу. Он подошел к столику и уплатил какую-то сумму. Вышел он так же, как и вошел, ступая на цыпочках и дыша раскрытым ртом, а проходя мимо, бросил на меня короткий подозрительный взгляд.

Я вскочил, махнул блондинке шляпой и пошел за ним. Он азартно вышагивал в западном направлении, помахивая тросточкой и описывая ею маленький полукруг точно возле правого ботинка. Следить за ним было не трудно. На нем был пиджак, сшитый из материала, напоминавшего конскую попону кричащей раскраски, широкий в плечах настолько, что торчащая из него шея казалась стеблем сельдерея, к которому прикреплена покачивающаяся в такт шагам голова. Так мы прошли вместе несколько сот метров. На ближайшем перекрестке я поравнялся с ним и позволил ему заметить себя[133].

Свет на западе съежился до темно-зеленой ленточки. Мод спросила:

– Что было в свертке?

Через несколько дней Мод согласилась поехать верхом. В конюшне, заправляя брючки в позаимствованные сапоги, она заставила Элизабет поклясться:

– Вы отвечаете!

– Вы это лошади скажите.

Лицом к лицу с животным, как раздутым пони, Мод вынуждена была признаться, что некогда брала «нескончаемые» уроки верховой езды. Элизабет отчитала ее за скрытность.

– Теорией-то я владею, – пояснила Мод, – мне от практики страшновато. Особенно с прыжками, – неосторожно добавила она.

После чего Мод назначили настоящую лошадь. Полтора часа она ходила шагом, рысью и легким галопом по кругу следом за Элизабет, которая наконец вывела ее на траву внутреннего поля, где стояли три барьера из побеленного дерева. Элизабет спешилась и установила планку самого нижнего чуть ли не в футе от травы. Провела Мод над ним легким размашистым шагом. Повторила процедуру, установив планку на два фута. Ставя уже на три, заметила, что колени Мод стиснули седло, и подумала: она боится свалиться.

Элизабет решила показать Мод, что у нее нет причин для страха. Совершив прыжок сама, она невозмутимо выскользнула из стремян и съехала с лошади на почву. Намереваясь продемонстрировать, что ее падение естественно, она рассеянно зацепилась правой стопой за луку седла и приземлилась на голову без каски. Мод, ехавшую за нею следом, так расстроило это происшествие, что она забыла собственную тревогу и свой прыжок сделала гладко. Опираясь на локоть, Элизабет одобрительно ликовала.

По пути домой Элизабет пригласила Мод в бар на Бродвее. Мод никогда не ходила в бары. Она бы опять отказалась, если бы час выживания на лошади не лишил ее сил сопротивляться. Входя в «Свои дела», она нервно поинтересовалась:

– Вы знаете всю эту публику? – Она боялась столкнуться с теми, кого знала, не столкнуться с теми, кого знала, и столкнуться с теми, кого не знала. Ей это напомнило детство и визиты в отцову контору, где было полно чужих мужчин в рубашках без пиджаков. Пила она слишком быстро, и дважды за полчаса ей пришлось отлучаться пописать. Когда они уходили, ей было потно и тошно.

Элизабет не обращала внимания на неудобства Мод. В половине седьмого назавтра вечером, появившись в бледно-желтой маркизетовой блузке, вившейся над узкой белой юбкой, она предложила снова отправиться в городок. Мод с восхищением поглядела на нее и покачала головой:

– Езжайте без меня.

– Это будет не то же самое.

– Вы же видели, что вчера произошло. Я лучше надерусь дома.

– С чего бы?

– Мне не нравится, когда на меня глазеют посторонние.

– В этом же половина всего удовольствия. Особенно если дать им на что поглазеть. Как насчет той зеленой сорочки от Норелла?[134]

– Почему тогда не купальник?

– Вы удивитесь. Большинство вас так и не заметит – вас «ту», не вас Мод.

– А другая половина? Вы сказали «половина удовольствия»?

– Глазение, как вы сами заметили. Или наблюдение, во всяком случае. Приятно смотреть на других людей. Именно для этого бары и придумали – удовольствие.

Пока они ехали в «Сапоги-да-седла», Мод поклялась запомнить эти слова. Оказалось правдой: как только они сели, привлекали они мало внимания.

Мод рассуждала об Аллане:

– Говорил он так, будто ему хочется вернуться домой. Думаю, ему следует помариноваться в собственном соку. Нет у меня желания стирать это из памяти. Не прямо сразу.

– Имеете в виду меня?

– Я рада, что это оказались вы. Но мне это все равно не нравится.

– Если считаете, что ему нужно покорчиться, он и сам с этим прекрасно справится.

– Расскажите-ка мне о его коварной стороне.

– Откуда же мне знать?

– А почему вы спрашивали о его карьере?

– Я пришла к некоторому заключению насчет мужчин: обычно они чокнутые. Про эти конские дела не уверена, но он, похоже, играет в грязные игры. Не спрашивайте у меня почему. Может, доказать, что ему без надобности ваши связи. Попробуем соседний водопой, перед тем как ехать домой? Аллан вернется, когда на самом деле этого захочет.

Из второго бара они ушли почти в девять. У себя в кухне, простительно сталкиваясь с незадвинутыми ящиками и время от времени роняя вилку, Мод состряпала поесть.

– Можно я не буду класть чеснок в салатную заправку? Знаете, итальянцы кладут – по крайней мере, те, что в Италии. – С кочанчиком бостонского латука в каждой руке она остановилась посреди кухни и там душераздирающе вздохнула.

– Детка! – Элизабет хмыкнула. – Мне казалось, вам сегодня вечером понравилось. – Со стаканом в руке она опиралась на стойку из лакированного дуба, покачиваясь из стороны в сторону, как в танце.

– Да. Но после того, как вас не станет… Аллан, мои друзья – они же вообще на вас не похожи. Будущее выглядит, ну, невдохновляюще.

– У вас же есть все, что нужно, чтоб быть счастливой. Вам это известно?

– Охх-х, счастье…

Мод подошла к мойке. Элизабет двинулась следом и обняла ее сзади. Когда Мод обернулась, Элизабет поцеловала ее в рот. Кочаны латука выпали в раковину.

– Мило, что не сопротивляетесь.

Мод пустила холодную воду.

– Вам не кажется, что нам нужно что-нибудь поесть?

– Я вас люблю, Мод.

– Мне было так здорово!

– Вы великолепная женщина.

– Нет. Неправда.

– Я понимаю. Вы прожили свои сорок девять с половиной лет мелких бедствий. Не влиться ль вам в веселье? – Элизабет держала ее крепко.

Мод все еще качала головой, ощипывая латук в клочья.

– Вы добры, вы превосходный друг, но вам придется принимать меня такой, какая я есть. – Через плечо она заглянула Элизабет в лицо. – Я б полюбила вас любить. Но это пугает. Я никогда раньше не бывала с женщиной.

– Слушайте, поцеловать вас… «Я вас люблю» значит, что вы меня вдохновляете. – Последовавший смешок напомнил Мод святого Себастьяна, когда спускали тетивы. – Неужто вы не можете определить, что я счастлива быть с вами такой, «какая вы есть»?

– У меня то и дело возникает впечатление, что я пустышка.

– Да неужели? Признаю́, иногда при вас я себя чувствую здравомыслящей и умелой, а такое случается нечасто. Возможно, вам следует превратиться в настоящую пустышку, и тогда я тут стану царицей.

– Бросаюсь в дело сию же секунду.

– Только попробуйте! Да и вообще сегодня начинать уже слишком поздно.

После ужина они посмотрели телевизор. Следом за только что возведенным на престол Папой шла Мэнди Райс-Дейвис[135]. Элизабет переключила на «Метов» – лишь тридцать две игры до первого места, и идут успешно.

– Вон Герцог бежит[136].

– Очень изящный. Понимать бы еще, что он делает.

– Это не важно. Как по-вашему, он бы мог увлечься женщиной постарше?

Мод робко глянула на Элизабет и не ответила.

Постепенно ей понравилось бродить по кабакам. Мод наслаждалась, рассуждая с Элизабет о жизнях других посетителей. Иногда, чтобы уладить разногласия, женщины спрашивали о чем-нибудь у самих этих посетителей, заводя с ними дружбу на вечер. Мод обнаружила, что в таких общественных местах процветает легкое общество.

Одним таким вечером, сидя на барном табурете рядом с Мод, Элизабет ей сказала:

– Знаете, в самом начале я приехала с вами повидаться, потому что вы жена моего любовника?

– Конечно.

– Могу спорить, вы не знаете, почему вы мне сразу понравились. – Мод задиристо склонила набок голову. Элизабет показала на их отражения в зеркале за обутыленной задней стойкой. – У нас носы одинаковые.

Позднее тем вечером – десятым после их встречи – Мод завела Элизабет в музыкальный салон, усадила около фортепиано и сыграла «Warum» Шумана[137].

– Не играла с тех пор, как Присцилла школу закончила, бог знает почему. Я раньше не осмеливалась у вас спрашивать – мне всегда хотелось найти того, кто мог бы аккомпанировать или с кем поиграть в четыре руки. Вы, часом, ни на чем не играете?

– Лишь на однодырочковой флейте, дорогая.

– Это барочный инструмент?

– Вполне, если уметь на нем играть. Я музыкальная тупица.

– Это вовсе не имеет значения. Мне нравится играть одной. Только дайте мне слово, что слушать станете не менее чем в двух комнатах от меня.

«Меты» повторили рекорд по непрерывным проигрышам на выезде. Землетрясение разрушило Скопье, столицу Македонии. После автомобильной аварии арестовали Арлин Фрэнсис[138]. Позвонила Присцилла и объявила, что приедет.

Еще позже Мод спросила у Элизабет:

– Знаете, кровать у меня размерами с лужайку для гольфа – вам бы не хотелось ее со мною разделить? Именно когда засыпаю, я вспоминаю, о чем хотела поговорить.

– Я ворочаюсь, как тюлень, мне рассказывали.

– А наутро они исчезают. Меня саму бессонница мучит в темное время. Мы разве попробовать не можем?

Мод мгновенно излечилась от своей бессонницы, которую Элизабет немедленно приобрела. В четыре часа их первой ночи Мод открыла глаза и увидела, что подруга сидит, скрестив ноги, с нею рядом. После падения на площадке для верховой езды шея у Элизабет иногда мучительно затекала, если она лежала неподвижно.

Элизабет проснулась утром в объятиях Мод. Она объявила:

– Мне нужно переспать.

– Хотела б я оказаться в этом полезнее.

После завтрака Элизабет сделала два звонка. Мод она сказала, что следующие день и ночь проведет в большом городе.

Ближе к вечеру, когда Мод мотыжила свой огородик с травами (эту задачу она никому не могла доверить), из открытых окон в духоту полился голос Элизабет:

Но то вино – и странно, и пьянит.

Песня во мне звенит,

Мы с ней тебе поем.

Прости же мне, что я такой балда,

Я прежде никогда

Не был влюблен.

Ба ба дуби,

Ба ба дуби,

Ба ба дуби

Ах ба[139].

В ее чистых модуляциях звучала соблазнительная слабая хрипотца.

За ужином Мод сказала Элизабет:

– Вы вполне могли бы петь оперу. Или хотя бы оперетту.

– Театр! Музыка! Как бы мне этого хотелось! Солнышко, да я пою только в ванне.

Для Мод следующий день весь ощетинился событиями. Поднялась с зарей, с семи в саду, затем отвезла Элизабет на автостанцию, чтоб та успела на десятичасовой автобус на юг, и вернулась домой как раз к звонку Аллана. Тот признался в своей роли при страховании недавно уничтоженного мерина. Мод не сумела ухватить факты его истории даже после того, как он ее повторил, и завершила словами:

– Какое тягостное дело! Зачем мне об этом рассказывать?

(Из беседы с ней Аллан получил два мелких утешения. Она не упоминала портрет, который два вечера назад он позорно уступил Оуэну Льюисону. Подтвердив присутствие Элизабет, она облегчила ему боль от того, что его не позвали обратно.)

Вскоре после этого приехала Присцилла. Тогда Мод и узнала о ночи, проведенной Алланом с Полин. С дочерью она поссорилась. Разрываясь между злостью и раскаянием, решила отдать Полин те деньги, которые намеревалась выделить Присцилле. В три часа дня позвонил Уолтер Трейл и сообщил, что тот «Портрет Элизабет», который она купила, – копия. Произошла цепочка чокнутых недоразумений…

Мод ему поверила. Общение между людьми шло кувырком. Ну почему не когда-нибудь, а именно сегодня Элизабет ее бросила? Она было подумала, не рассказать ли Аллану о картине, потом вспомнила его шуры-муры с Полин. Поехала в «Сапоги-да-седла». Обнаружив, что в середине дня там никого нет, она выпила еще два одиноких шартреза. Дома ей передали записку от Элизабет – номер в большом городе, по которому звонить она не стала.

На следующий день Элизабет вернулась раньше ожидаемого. Как раз к следующему бесплатному обеду, сказала себе Мод. Ей оказалось трудно ответить на объятия своей жилицы. Элизабет, похоже, не заметила.

– Вполне славно, – сообщила она в ответ на учтивый вопрос Мод. – Как бы тупо себя чувствую от того, что пропустила день здесь.

– Мило с вашей стороны так говорить, – произнесла Мод, не отрывая взгляда от донышка своей кофейной чашки.

– «Мило»? Эй – это же я.

Мод сжала губы.

– Я тут подумала, что нам очень нужно кое-что обсудить. Великолепно, что вы у меня тут, и я хочу, чтобы великолепно оно было и дальше. Вам не кажется поэтому… вам не кажется, что лучше будет, если мы решим, как именно долго вы рассчитываете оставаться? Не ограниченные временем договоры так ужасно…

Не в силах продолжать, Мод зажмурилась. Подкравшись к ней, Элизабет скользнула пальцами ей под грязно-светлые кудряшки и подчеркнуто схватила ее за уши. Мод оказалась обездвижена. Элизабет сказала ей:

– Девчоночка, да вы ревнуете?

– Ох вот как? Кого ревную? Вас?

– Не повредит в этом признаться.

Мод заплакала.

– Вы сюда вселяетесь и берете все под свое начало, как будто прожили тут всю жизнь. А я про вас знаю только то, что вы целую неделю давали моему супругу…

Элизабет стиснула уши Мод, чтобы не дать ей продолжить.

– Умоляю вас меня простить. Я бесчувственная балда…

– Вам все легко. У вас нет семьи, о которой нужно беспокоиться. У вас нет хлопот с деньгами – у вас и самих денег-то нет.

– Любимая моя, послушайте, пожалуйста, – даю вам слово, что начиная вот прямо с сейчас я никогда больше ничего не стану делать без вас… – Она отпустила уши Мод.

– Если б вы только знали, что я пережила с тех пор, как вы уехали!

– Я кое-что устрою немедленно, – сказала Элизабет, отходя по веранде к передней гостиной. У двери она обернулась. – Подумайте только – наше первое двойное свидание!

Мод, еще не перестав всхлипывать, при этих словах подняла изумленный взгляд.

– Вы о чем это?

– Я найду вам кое-кого аппетитненького.

– Элизабет, прекратите! Я не это имела в виду. Мне уже за пятьдесят.

Из сумрака за дверью Элизабет ответила:

– Ни за что б не догадалась. Но сами увидите: в нашем возрасте это раз плюнуть.

За обедом Мод умоляла Элизабет отменить ее доброе деяние. Элизабет тогда смогла разыграть обиженную:

– Я на три свиданья не пошла, чтоб только вам лучшее досталось. – Обсуждение это она завершила, сказав: – Если он вам не понравится, откажетесь.

Мод согласилась и принялась перечислять, что произошло накануне.

Днем они поехали покататься верхом – от коневодческой фермы к западу от дома. Вместо того чтобы, как намеревались, забраться в холмы, держались проселков, тянувшихся меж ровными полями цветущей картошки и только что сжатой кукурузы. Элизабет расспрашивала Мод о Полин, и та рассказала ей об их детских годах, о том, как заменила девочке мать, как ожесточенно поссорились они из-за помолвки Полин с Оливером. Голос у нее дрожал, она говорила о «принципах денег и ответственности».

Элизабет заметила:

– Вы с нею превратили миллион долларов в проблему – это же курам на смех!

– А смешно вовсе не казалось. Почему вы остановились?

Элизабет пристально смотрела куда-то поверх сломанных стеблей кукурузы.

– Вы видели жаворонка? Если это был он. Очень похож, судя по тому, как упорхнул через стерню.

– Я застряла в тысяча девятьсот тридцать восьмом.

– Я однажды жила в Баварии. Романтика. Жаворонки с пеньем слетали с небес и садились в пшеницу, как и эти. То было летом.

– Я знаю эту птичку. Но не знаю, как она называется.

– В любом случае не жаворонок.

– Ну, здесь их и не едят. Вам следует понимать, это не мы с ней – только я. У меня заняло две недели, чтобы все разрушить, а она так и не поняла. Никогда. – Они проехали через купу веерных кленов. – А когда услышала о том, что она провела ночь с Алланом… Я сказала себе, что заслужила это.

– Вы очень изящно держитесь на лошади, между прочим.

– И теперь заглажу перед ней.

Подавив порывистый фырчок, Элизабет холодно ответила:

– Устроили заваруху – и заплатите за нее.

– И я счастлива за нее платить! – Мод объяснила, что деньги она выделяет Полин, не Присцилле.

– Здорово, – откликнулась Элизабет, – но отчего ж не забыть о темном Средневековье? Можно снять совершенно новое кино.

– Вы безнадежная оптимистка. Двадцать пять лет не исчезнут просто так.

Элизабет все же фыркнула – и ответила:

– Глазом моргнуть не успеете!

Мод пожала плечами.

За ужином Мод сбивчиво рассказала о звонке Аллана. Элизабет ее заставила понять (сама она поняла только теперь), что Аллан организовал страховку престарелой скаковой лошади, которую вскоре убьют.

– Но это же совсем на него не похоже, – проговорила Мод. – Жуть какая.

– Я видала и хуже. Но я вот о чем…

– Я рада, что его здесь нет. Особенно после Полин. Ее я могу понять, но как мог он? Дважды за месяц! О чем же вы?

– Шахер-махер вроде того мерина не возник бы на пустом месте. Что же касается Полин: Аллану к шестидесяти, он страдает от множественных расстройств, а Полин знакома, привлекательна и доступна.

– Боже мой… я забыла вам рассказать о картине.

Еще позже они вдвоем пели песни из мюзиклов. Элизабет щелкала пальцами и тем подбадривала эдакий Шубертов аккомпанемент Мод. Та подпевала, насколько ей это позволяло чтение с листа. Те номера, что им нравились, они повторяли, а одну песню репетировали, покуда не смогли исполнять ее дуэтом:

Пусть у него все по маслу,

Зла не держу.

Катится гладко колбаской пусть,

Ничего не скажу.

Вон бог, а вон и порог —

За рога бери и беги.

Пусть будет твой,

А мне он, увы, не с руки[140].

– Бедный Аллан!

Элизабет уговорилась об их свидании на следующий вечер. Мод продолжала насчет него сомневаться, но на исходе дня они все-таки отправились – окольным путем в большой город по сельским изгибам Таконской автострады. У первого съезда на Покипси Мод опять заговорила об Аллане:

– Мне с ним развестись?

– Нет.

– Он мало меня утешал в последнее время.

– Тогда разводитесь.

– О?

– У вас незадача.

– Раз в день и дважды по воскресеньям.

– Он вам нравится.

Мод вздохнула.

– Знаю. Мы с ним всегда так хорошо ладили.

– Каков он в постели?

– Это вы спрашиваете?

– Со мной у него бывали необычные трудности. Он не первый. Не важно почему. Мне он понравился.

– Именно поэтому вы сказали, что он не закоренелый изменник?

– Именно. Хотелось бы мне сказать, что он новичок, вот только не ждешь, чтобы кто-то двадцать пять лет…

– Я. Элизабет, почему я это делаю? В частности, поэтому трудно вам отвечать.

– Послушайте, раз в месяц – это очевидно низкий счет. Как и вечно прибегать к одним и тем же…

– Он превосходно ко мне относится. Всегда так было.

– Завтра к этому времени у вас может оказаться база пошире…

– Я вас не слушаю.

Они ехали молча вдоль полупустого водохранилища. Элизабет сказала:

– Я знаю, что вы не мот, – но все равно, у вас же сады и ваша «благотворительность установленного образца»[141]. Вы уверены, что вам не повредит то, что вы отдаете Полин?

– В общем, нет. На определенных ступенях прогрессивный подоходный налог – великий уравнитель. Теряет тут не кто-то, а Присцилла. Если б она так не разговаривала со мной на днях…

– Настолько скверно?

– Она ко мне отнеслась как к старой пьянчуге.

– Из детей получаются строгие командиры.

– Она мне рассказала об Аллане и Полин. Я ее за это возненавидела.

Они остановились у пункта сбора оплаты. Элизабет принялась инструктировать Мод насчет того, с кем у нее свидание.

К десяти на следующее утро они уже ехали по Скоростной на север. Мод говорила мало, очевидно – довольная. Элизабет вопросов не задавала. Переезжая мост Таппанзее, Мод сказала:

– Надо мне форму получше набрать. Верхом скакать бодрит, но есть особые участки…

– Я полагаю, вы пользовались большим успехом.

– Вы это о чем?

– Джордж звонил меня поблагодарить. Еще он сказал, что вы это превратили…

– Тш-ш! Мог бы и мне позволить вам рассказать. Как бы то ни было, это к его чести, нет?

– Я знаю, принять это трудно – он вас счел очень привлекательной.

– Но вообразите, сколько света нужно было тушить. Я не осмеливалась оставлять его включенным. Мне трудно было точно знать, что́ происходит. А если я не в силах сказать, отчего мне так хорошо, как же я могу просить добавки?

– Верно подмечено.

– А как вы стройность не теряете?

– Основы балета.

– Когда же вы танцуете?

– Я не танцую – это просто упражнения. И верховая езда. Если же нет лошадей, хожу по многу часов.

– Ну, на чердаке летом жарко, а в подвале сыро в любое время года – куда же мне поставить станок и зеркало? Хотя, если вдуматься, обойдусь и без зеркала.

– Не стоит. Это необходимая пытка.

Проблески Хадсона являли воду синее, нежели то небо, которое она отражала.

– Я позвонила Аллану. Сегодня утром он мне особенно был дорог.

– Изменили о нем свое мнение?

– Он не особо рвется вернуться домой. Боится, что мы вдвоем разорвем его в клочья.

– Но избавляться от него не станете?

– То было вчера.

– Из него выйдет верный жеребец и мальчик на побегушках – при условии, что вы устроите ему веселую жизнь. – Мод нахмурилась. Элизабет пихнула ее локтем: – Только подумайте, что у вас на него есть!

– Даже не шутите об этом.

– Человек он неплохой, пусть даже и пытается быть плохим. Но интересно. Немногие жены знати могут претендовать на bona fide[142] преступников у себя в мужьях.

– Если б я только была уверена, что вы это не всерьез. Когда он вернется домой, я рассчитываю, что он мне поможет с Присциллой.

– А ей нужна помощь?

– Вы не понимаете, у меня нет сожалений о том, что я забрала деньги, – я лишь подумала, не смог бы Аллан что-нибудь устроить вместо них. Что-нибудь мелкое…

– Дурында вы, деньги ей нужны в последнюю очередь. Она только что получила сто тысяч долларов по страховке…

– Про это она упоминала.

– А это целое состояние для кого угодно в ее возрасте. Вы, публика… Иногда я думаю, что налоги на наследство надо бы сделать совокупными.

– Она меня возненавидит.

– И что? Вы уже пытались от нее откупиться. Прошу вас, дорогая моя, смотрите на дорогу, не на меня. То, что вы сердитесь, означает, что она для вас важна. Скажите ей об этом.

– Она не поверит.

– Она сейчас вам не верит.

– Я просто не могу ей позвонить.

– Напишите письмо.

– Хорошо.

– Честно?

– Хорошо.

– Сегодня?

– Сегодня. – Обещание напомнило Мод детскую клятву написать благодарственную записку – впервые она вообразила, как кто-то действительно читает то, что она написала. В тот день, когда села за свое письмо Присцилле, она заснула. Ей потребовался еще один день, чтобы дописать от руки две странички, пригодные к отправке почтой.

В Курортном музыкальном театре и Зале источников открылись благотворительные экспозиции «Лошадь в современном искусстве». Умер Оливер Ла Фарж[143]. «Расследовалась» жестокость полиции во время марша КРР[144]. В Лагере Келли мистер Гриммис и мисс Кристал всеми силами старались оградить Айру и Артура от вездесущей Марши Мейсон[145]. Мод и Элизабет лежали на солнышке, Мод усовершенствовала загар, Элизабет прикрывала свою склонную к веснушкам белизну мягкой широкополой шляпой и газовой блузкой с длинными рукавами.

Мод сообщила:

– Мистер Прюэлл собирается плыть на парусной яхте от Трескового мыса до Пустынной горы. Соблазняет?

Ничто не соблазняет ее меньше, ответила Элизабет, скученного жилья посреди бескрайнего пространства. Быть может, они вдвоем могут отправиться в путешествие…

Они съездили в городок за обманчивыми путеводителями и бессодержательными картами. Порассуждали о Мексике, Швеции, Афганистане. Помечтали об океанском лайнере, следом – о поезде с панорамным видом, о вылазках с рюкзаками по экзотическим горам – Карпатам, казахским сопкам. Позвонили турагенту Мод, который предложил чартерные рейсы в Венецию или на Майорку. К вечеру их дом превратился в усладу путешественника.

Мод отправила свое письмо Присцилле. Элизабет спросила:

– Что насчет Полин?

– Покой мне не светит, да?

– Если намерены изображать Санта-Клауса…

– Но я же Скрудж, искупающий вину! Я вам говорила, она приезжает сюда через два дня? Хочет поговорить.

– О деньгах?

– Намекала на что-то мрачнее.

– Стало быть… все еще можете примириться.

– У меня настроение как-фишка-ляжет. Но я об этом подумаю. Едва ли станет хуже, наверное.

Мод отомстила Элизабет тем, что заставила ее петь первую арию Блонды из «Похищения из сераля»[146]. Элизабет изо всех сил старалась держать высокие ноты. После она описала Мод еще одну арию Моцарта, которую помнила, – темой в ней была влюбленность в саму любовь, и несло ее ветром чистого желанья. Мод нашла «Non so più» Керубино[147], и Элизабет с третьей попытки выучилась держать долгие ноты из чистого желанья. Мод иногда жалела, что не родилась мужчиной.

Присцилла не ответила на ее письмо. Элизабет отметила, что послано оно было только вчера.

– Но я же отправила его со срочной доставкой и сама ходила на почту. – Мод позвонила Уолтеру. Письмо доставили нынче утром.

– Такое облегчение. У Присциллы все хорошо?

– Насколько мне известно.

– Вы это о чем?

– Я не вижу ее в последнее время.

– Я все равно не понимаю.

Мгновение спустя Уолтер произнес:

– Она здесь больше не живет.

– Ох господи… куда ж она уехала?

– Она в студии Фиби Льюисон. Я сунул ваше письмо ей под дверь.

Мод записала номер телефона.

– Простите, Уолтер.

– Все в порядке. И не беспокойтесь о ней. Уж кто-кто, а Присцилла о себе позаботиться умеет.

Мод понимала, о чем он. Позвонила Присцилле в студию. Услышав голос матери, та повесила трубку.

– Боже мой, что я наделала?

– Перестаньте, вы этого ждали. Да и вообще сами мне рассказывали, что она благоденствует с препятствиями.

– Ей двадцать три.

– Если ей потребуется помощь, она ее попросит. Озабоченные родители сводят трудных детей с ума. На нашем следующем свидании я к ней зайду, если хотите.

– Вы сущий ангел. А о Полин заодно не хотите позаботиться? Я знаю, знаю…

– Но я не прочь с нею познакомиться.

– Завтра – при условии, что выживу. Нет, я рада, что она приезжает. Я ей все расскажу. И послушаю заодно.

После приезда Полин назавтра у Мод и Элизабет не было возможности поговорить до вечера. После обеда сестры устроились в сиреневом саду, обе обремененные несходными, неизреченными исповедями. Полин из банка еще ничего не сообщили. Узнав от Мод о распоряжении, сделанном в ее пользу, Полин вся преисполнилась ликованьем, которое вскорости сменилось стыдом.

(«Она приехала рассказать мне об Аллане, – сказала потом Мод Элизабет, – и начала тревожиться, что я отберу деньги, потом ей чуть ли не захотелось, чтоб я их забрала, раз она повела себя таким скунсом».) Сидя очень прямо, Полин наконец сообщила Мод о том, что переспала с ее мужем. Мод ей ответила:

(«Я так гордилась при этом, как будто вы на меня смотрели».)

– Как ты вообще могла так со мной поступить? – Бессердечная лживость этих слов выпустила из Полин ярость, копившуюся в ней двадцать пять лет. Мод выдержала сестрино буйство, лишь внимательно кивая, а в конце сказала ей: – Я так и не осмелилась извиниться. Ты б не была человеком, если бы так себя не чувствовала… Увидев, что я не шучу, – рассказывала Мод Элизабет, – она заплакала. Сказала мне: «Мод, какая чепуха! У тебя во всем теле даже косточки гадкой не найдется». Поэтому настал мой черед стать жалкой и расплакаться – а я так не плакала с тех пор, как мамулю похоронили. – Слезы опять струились по щекам Мод. – Почему же на это ушло столько времени? – С чем-то похожим на упрек она глянула на Элизабет, сидя на полу рядом с кроватью, где та лежала. – Почему они нас такими воспитали?

Элизабет встала и обняла подругу.

– Мне повезло. У меня была настоящая живая мать – мать что надо.

В дверь деликатно постучали. Она открылась, просунулась голова Полин.

– Простите! – воскликнула она, завидя этих двух сплетенных женщин. Заметила лицо Мод, все мокрое от слез. – Ты как?

– Ничего. Рассказываю вот. Ты не против?

– Нисколько.

Назавтра утром они втроем договорились прогуляться верхом. Шпильки вышла в настоящих сапогах. К досаде Мод, Элизабет ехать отговорилась. У нее все еще побаливает шея, никак не проходит головная боль… Мод отчитала ее за то, что ведет себя так безответственно. От падения могло оказаться больше вреда, чем она думала:

– У нас в Олбэни есть ультрасовременный Медицинский центр. Съездите туда.

Элизабет согласилась, Мод ее записала, и назавтра они туда заехали по пути в большой город. Ортопед прописал сильные спазмолитики, запретил любые нагрузки и назначил ей на следующую неделю анализы. Полин говорила о волшебнике-иглотерапевте где-то за Карнеги-холлом; туда они приехали слишком поздно и его не застали – да и к Присцилле, как обещала, Элизабет заехать не успела.

Мод очень понравился второй выезд, хоть она и пожалела, что Элизабет не дала ей снова свидеться с Джорджем. Подруга сказала ей:

– Зная вас, вы лишь привяжетесь. Как бы там ни было, вам еще каяться за всю свою моногамную жизнь.

Возвращаясь на машине домой на следующий день, Мод спросила у Элизабет:

– Как вы стали такой, как сейчас? Из-за матери, которая что надо? Случилось ли какое-то откровение, от которого чешуя отпала от глаз ваших?[148] Предполагаю, на них у вас некогда была чешуя, как у всех нас, обычных смертных?

– Моя мать! Она никогда и не давала мне вообразить, что я не «обычная смертная», особенно в те дни, когда мне хотелось стать балериной или кинозвездой. – Элизабет за рулем подбавила газу в редком потоке машин середины утра. – Я думала, она и нацеливалась на то, что я должна быть как все остальные.

– Держите карман шире.

– У меня как бы случилось откровение. Вы когда-нибудь наблюдали за божьими коровками?

– Элизабет, прошу вас – никаких историй о природе.

– Сами спросили, помните? Ладно. Скажем так, я наткнулась на некое безымянное существо неопределенного размера у себя на заднем дворе…

– Все равно верится с трудом.

– …и, понаблюдав некоторое время за тем, как оно выкидывает несусветно безумные коленца, я так расхохоталась, что моя… другое существо, покрупнее, вышло посмотреть, что там со мною не так. Не могу по всей чести сказать, какое отношение первое существо имело к тому, что случилось потом… я всего лишь описываю…

– Никаких нам post hoc ergo propter hoc![149]

– …я увидела, как второе существо стоит, тоже не волнуясь, в смысле – о том, кто она или как выглядит. Она стояла и взирала на меня скептически (в точности как вы) и в то же время настолько очевидно в меня влюбленная. Я подумала: вот так и я влюблена в нее. Я увидела, что больше всего от жизни мне хочется быть ей. И ею я была. Вот что она имела в виду, говоря о том, что все мы «обычные смертные».

– Едва ли она была обычная. Она была особенная.

– Значит, не сходится. И все равно вот тогда-то я прекратила волноваться о том, чтоб быть как кто-то еще. «На Элизабет снизошла любовь» – такое же ощущение, как пройтись босиком в первый день лета. Может, оттуда взялась и божья коровка. Произошло это сорок лет назад, ну, где-то, и тогда-то я бросила тревожиться о будущем и не жила ни одной скучной минуты. Вы же знаете, что я вас люблю, Мод?

– Надеюсь, и не прекратите!

– Вам известно, что если я люблю других людей, вас я люблю ничуть не меньше? Я люблю вас целиком и полностью, я не знаю, как можно любить кого-то больше, – и при этом я могу встретить какого-нибудь мужчину и пойти его полюбить немного или навсегда, а вы будете знать, даже если я не буду с вами разговаривать месяцами, что вас я люблю так же, как сейчас? Мод, Мод, вы б видели, до чего вы прекрасны!

– Вот что и не сходится. Я знаю, почему я вас люблю, но я – это кто?

После ужина Элизабет взяла старую толстую биографию, которую раскопала где-то на эклектичных полках Мод, и прочла из письма некоей мисс Сэвидж:

…Мне нравится и сцена поедания вишни, потому что мне она напомнила, как вы ели вишни, когда я с вами только познакомилась. Однажды, когда я шла на галерею, помню, очень жарким днем, я вас встретила на тенистой стороне Бернерз-стрит, вы ели вишню из корзинки. Как ваши итальянские друзья, вы были совершенно молчаливы от довольства и вручили мне корзинку, когда я проходила мимо, без единого слова. Я выгребла оттуда горсть и пошла себе дальше, радуясь, тоже не сказавши ни слова. Прежде я не улавливала, что вы отличаетесь от кого бы то ни было другого. Я была как Питер Белл[150] и примула с желтым ободком. Поскольку я уехала во Францию через день-другой после и не видела вас много месяцев, воспоминание о вас и о том, как вы ели вишни на Бернерз-стрит, жило во мне и весьма меня радовало, а нынче меня весьма радует то, что мне вновь припомнился тот случай. Когда-нибудь вскоре мне будет от вас весточка, n’est-ce pas?[151]

– Ну и начало романа!

– Никакого романа. Он отказал, она умерла, он жалел.

– Как мог он противиться? Я подумывала прочесть вам прелестный фрагмент из Хоторна, но после такого – нет. Даже в такую ночь, как эта. Не стоит ли нам быть где-нибудь снаружи?

– Одним глазком взглянуть бы на матч. «Карды» играют. Знаете, Мужик Стэн уходит на покой[152].

Посреди четвертого иннинга Мод вышла наружу; как будто ночь ожидала ее, а она – ночь. Непрочтенные слова пели у нее на языке: До того сладко прохладна была атмосфера после всего лихорадочного дня, что летний вечер можно было вообразить как брызги рос и жидкого лунного света – с толикою ледяной свежести в них – из серебряной вазы…[153] От травы у ее ног и до самых Плеяд читала она всю ночь целиком. Сквозь низкий редкий слой дымки на безлюдные газоны, на гейзеры листвы, вздымавшиеся вокруг стеблей, которые они собою скрывали, сияло три четверти луны. В теплом воздухе было довольно прохлады, чтобы ощущалась она как милостивый выдох. В воздухе не разносилось ни звука – по крайней мере, таких, в какие следовало вслушаться; ни ночной птицы, ни гудящего автомобиля. Пока Мод разбирала узоры, выученные при дневном свете, невозмутимый вид перед нею ширился. Каждое распознание растворяло предмет свой и призывало ее осознание присвоить то, что залегало дальше, за этой линией живой изгороди или тем изгибом дороги. Мод вернулась позвать с собой Элизабет; заметив, как та съежилась перед грубо раскрашенным экраном, она не стала ее беспокоить. Обошла вокруг дома и остановилась у дальней его стены. Подняв голову, увидела высящуюся крышу со щипцом, четкую в свете едва сокрытой луны, – ее дом, ее собственный. Поближе к лесу, где ее низкие кусты и декоративный покров вливались в путаницу дикой растительности очертаниями помягче, она села на старые качели – на них сидела она с Присциллой на коленях, а быть может, и мать качала Мод в детстве. Наверняка такие вечера бывают в России. Мод подумала о Татьяне: поздно такой вот ночью пишет это свое письмо Онегину. Мод никакого письма писать не требовалось, не было у нее никакой тоски по любви. Отцовский дом ей достался по завещанию – не столько владение, сколько то пространство, в котором избегают раздела память и греза. В нем сидит Элизабет, которая ее любит, зная ее так, как сама она, возможно, себя никогда не узнает, и в него вернутся все ее люди: и Полин, и Аллан, и Присцилла. Она примет их обратно в свою жизнь. Она не позволит им удовольствоваться меньшим.

Мод отвела им свое будущее, а эту ночь – себе. Она взглянула вверх на звезды, уколы томления, сегодня – редкие. Являя летнюю землю, свет, неравномерно подвешенный вокруг пригорков и колонн густой серебряной листвы, принадлежал луне. Мод уперлась пятками в землю, качнулась назад, затем вперед. Выпрямляя и сгибая ноги, она не знала, удастся ли ей взлететь так высоко, чтобы поймать взглядом луну. Чем сильнее она раскачивалась, тем ярче тлело зарево над коньком крыши, как будто за домом прятался громаднейший город. С ее ног соскочили сабо. Десять минут воздух слабо дул ей меж пальцев.

– Жаль, – произнесла она, вернувшись внутрь, – хотелось бы мне, чтоб лето никогда не кончалось. Хотя бы еще два месяца.

Они обсудили грядущие свидания. Элизабет спросила о местных ресурсах.

– Городок слишком маленький, – ответила Мод. – Мне храбрости не хватит.

– А как насчет соседнего захолустья? Я слышала, бары в Хузик-Фоллз так и ломятся от клиентов.

От этого замысла они отказались. Едва ли «мужчины» стоили таких хлопот.

Наутро Элизабет проснулась, воодушевленная тем, что́ ей приснилось. Она стала птицей и летела низко над старинной местностью: деревеньки из сереющего камня, клочья и лоскуты полей, купы лиственных деревьев. Летела она так милю за милей; и по-прежнему вся полнилась ликованием полета. Солнце лилось ей в спальню по краям зашторенных окон, собиралось в дальних верхних углах ее оранжевыми лужицами, которые испускали собственную яркость. Вторгаясь, лучи возводили сияющие мосты между этими тлеющими лужицами и светом снаружи, а по лучам-мостам этим уже начали струиться жаворонки. Во сне своем она была таким небесным жаворонком, и вот товарищи ее следовали за нею домой. Ее комната стала местом сбора всех жаворонков земли. Она воображала, как жаворонки эти взмывают в Баварии с желтых полей, из рощиц английского бука и ясеня, из кустарника по краям восточных пустынь, с заросших камышами берегов: полевые жаворонки, лесные, хохлатые и те безымянные существа, которых она видела вместе с Мод на стерне поблизости. Птицы не пели, но крылья их наполняли комнату приятным гулом.

Постепенно она присмотрелась к ним пристальнее. Роящиеся жаворонки начали отделяться от осознания. Меж птиц и собою она распознала существ покрупнее. На фоне безмятежных теней у себя в комнате она заметила и такие тени, что двигались: люди. Элизабет приноровилась к тому, чтобы определить их. В слабом свете это было трудно. Шторы раздвинули, воздух затопило солнечным светом, и вблизи проявилось тело, растянувшееся под окаменевшей простыней, на чьей белой почве был оттиснут чуть ли не с пьяной одержимостью, как ее это поразило, – словно бы для того, чтобы она не проморгала его смысл, – узор из синих завитушек, представлявших собой сплетенные полевые цветы: гвозди́ки, догадалась она, сосчитавши фигуры вдоль своих ног и далее, за поджатые торчавшие пальцы. Узор не отвлек ее от того, как сама она нелепо и неуклюже раскинулась посреди него.

Вокруг нее хлопотливо порхало несколько полевых жаворонков. Люди – или человек – подступили ближе.

Некоторое время спустя, которое Элизабет оценила лишь в несколько минут, она ощутила, что в людях или человеке поблизости она вызывает опаску. Затем она ясно увидела, что не поблизости, а совсем рядом с нею сидит ее любимая Мод, держит ее за одну руку и стискивает ей плечо. На лице ее читался бесспорный страх. Элизабет устремлялась к тому, чтобы успокоить Мод. Она могла понять страх того, кто видит, как кого-то другого населяет столько птиц.

Уже успокоившись, те поднялись теперь к верхним пределам комнаты, расселись по лепнине, мирно скользили вокруг латунных канделябров. Элизабет была благодарна за их благоразумие, равно как и за их присутствие, которое вернуло ее к действительности за пределами ее собственных чувств. Ослабевшее биенье крыльев позволило ей различать теперь и другие звуки. Она уловила, что Мод разговаривает с нею. Теперь она могла понять и слова – в них столько любви, столько неистовства:

– Элизабет? Элизабет, скажите мне, пожалуйста, что происходит. С вами все в порядке? Скажите мне, что у вас все в порядке?

Произносить что-то показалось Элизабет неуместным, улыбаться – и того пуще, сколь ни хотелось бы ей порадовать Мод улыбкой. Она отыскала иное решение. Если глаза ее могли видеть Мод, та могла видеть их (не только пристально глядеть сквозь них, как она это делала сейчас). Глаза Элизабет могли передавать сообщения. Они широко раскрыла их, тем самым обозначая, что, разумеется, с нею все в порядке.

Мод прижалась к щеке Элизабет своей щекой, после чего вышла из комнаты.

Прошагала по коридору в состоянии яростной апатии. Села за письменный стол и щелкала костяшками пальцев, пока плакала. Она знала, что делать, и не хотела делать ничего. Ее обуяло неистовое желание обсудить все это с Элизабет. Мод трудно было допустить, что ей очень хотелось обнять Элизабет за голову и придушить ее.

Та не смотрела на нее, как обреченный зверек. Мод нашла свой список экстренных номеров, вызвала «скорую», позвонила в Медицинский центр.

В «скорой» она сидела рядом с Элизабет. Та заснула еще у себя в постели, спала, пока ее поднимали и укладывали на носилки, пока полчаса везли по жаре в Олбэни. В Медицинском центре ее сдали ожидавшим санитарам. Около полудня, в яркой палате с кондиционированным воздухом, с капельницей в вене левого предплечья она вновь открыла глаза.

Чтобы не подпускать слезливости, Мод заговорила тут же. Вскоре она заметила, что движения глаз Элизабет следуют некоему шаблону. Она учила Мод маленькому, достаточному словарю: моргнуть означало да, посмотреть влево-вправо – нет, вниз – не знаю (сообразить это у Мод заняло дольше всего). Взгляд вверх сохранил свое первоначальное значение что они там еще придумают? Мод забыла о своем позыве удушить эту вялую, хорошенькую голову. Придерживая ее одной рукой, она расчесывала ей густые рыже-золотые волосы, пока те не заблестели.

Невролог сообщил Мод, что инсульт свидетельствует о субдуральной гематоме, вызванной, быть может, падением с лошади, вероятнее – сотрясением, произошедшим раньше. Среди доступных вариантов – диагностическая операция, чтобы установить масштабы ущерба. Лечение также может потребовать операции. В любом случае никаких результатов гарантировать нельзя. Кроме этого он мало что мог предложить.

– А если ничего не делать?

– Говоря откровенно, это мысль неплохая. – Специалист непроизвольно понизил голос. – Такие случаи обычно заканчиваются лишь гемипарезом. Довольно скоро она сможет действовать левой стороной. Операция может поспособствовать…

Когда Мод упомянула о возможности операции, глаза Элизабет взметнулись вверх. Мод сказала:

– Согласна с вами целиком и полностью. Поедете со мною домой? – Элизабет поколебалась, после чего решительно моргнула.

Теперь уже Мод видела, что сожаление и уныние лишь усугубят их трудности. Она не могла отрицать того, что произошло ужасное событие. Она не могла отрицать того, что Элизабет его пережила. Для Мод делать вид, что не пережила, – обрекать ее на безнадежную и успокаивающую изоляцию больного в терминальной стадии – означало бы, что существование Элизабет больше не берется в расчет. Это бы делало недействительным то, что так немного и так много дней наполняло жизнь самой Мод. Она дала себе слово не позволять беде, закончившей ее время со здоровой Элизабет, ставить это время под сомнение. Свое обещание она подтвердит тем, что не отречется от полноты грядущих времен. Она объявила себе, что ее жизнь с Элизабет только началась.

После двух дней собеседований Мод наняла постоянную дневную сиделку. Домоправительницу свою убедила так пересмотреть свое расписание, чтобы приходить пораньше, а уходить попозже. Купила электрическое кресло-каталку, которым Элизабет потом сможет управлять действующей рукой.

Через два дня после возвращения домой Элизабет подняли с кровати, усадили в кресло и выкатили на веранду, где следующие две недели ей было суждено проводить все свои дневные часы. Часто она спала. Когда просыпалась – неизменно рядом обнаруживала Мод. Вскоре Элизабет отчетливо дала понять, что неизменное присутствие Мод ей не нравится. Это она инвалид. Величайшее утешение, какое ей могла бы предоставить Мод, – это жить насыщенной жизнью ради них обеих.

И потому Мод ездила кататься верхом; навещала мистера Прюэлла, ходила в «их» бары. Во все эти вылазки она отправлялась, опасаясь напоминаний об Элизабет, с какими неизменно столкнулась бы по пути, и об утраченных возможностях, потому что Элизабет теперь с нею рядом не было. Вот так, держа в уме подругу, Мод все переживала сильнее и делалась наблюдательнее. Теперь имели смысл самые банальные происшествия, и Мод замечала их беспрестанно: случайные скопления облаков, дорожные пробки, дурацкие замечания, малейшие ее чувства. Когда возвращалась она, ей было с избытком чего рассказать, и она это рассказывала, чтобы глаза на поверженной голове сияли, трепетали ресницами, а иногда и плакали. Мод выучила, что слезы означали не только горе, но и смех.

Мод принялась вывозить Элизабет. Под присмотром сиделки Джон – теперь не только садовник, но и шофер – поднимал пациентку и усаживал на переднее сиденье, после чего ездил по окрестностям: на запад через Адирондак, на восток до Северного Беннингтона, на север до озера Джордж. Мод купила второе кресло, складное, чтобы помещалось в багажник. Элизабет сидела в лесистом тенечке, озирала мир с горок, ездила разглядывать витрины. Мод предложила брать ее с собой на собственные вылазки; Элизабет отказалась. Ей хотелось, чтобы ее видели только там, где ее никто не знал. Исключение она сделала лишь для конюшен, где чистокровные лошади не обращали внимания на ее немощь. Мод оставляла ее у стойл или на краю поля, где те паслись, а сама легким галопом объезжала круг, надеясь, что Элизабет видит, как она прыгает.

Мод начала понимать, что если сама станет жить полной жизнью, Элизабет ни в чем не будет знать нужды, но еще не заставила себя назначить себе еще одно свидание в городе.

В последнюю неделю августа приехал Уолтер Трейл – привез портрет Элизабет. Та сумятица, которую он устроил с копией кисти Фиби, излечила его от навязчивой привязанности к оригиналу. Он решил, что Мод его заслуживает – она за него заплатила добросовестно, и из нее выйдет достойный его смотритель, – и вот теперь он вверял этот портрет в ее руки.

Уолтер намеревался уехать, как только повесит портрет. Увидеть Элизабет он боялся – воображение преобразовало ее в уродца. На то, чтобы передумать, ему потребовалось лишь несколько минут. После того как Мод обучила его глазному коду, он побеседовал с Элизабет впервые, а вскоре по приглашению Мод согласился и задержаться.

Вечером после его приезда, когда Мод выспрашивала у него о Присцилле, он отказался обсуждать их разрыв отношений.

– С этим покончено. Угадайте, чем она сейчас занимается.

– Мне правда нужно гадать?

– Работает на Айрин.

– Мне казалось, Айрин замешана…

– Вы так правы. Это Айрин к ней пристрелялась. Присцилле нужно «Эмми» дать за хуцпу. Она отправилась к Айрин и сказала: я себя вела как маленькая мерзавка, приношу свои извинения, объясните мне, пожалуйста, как все устроено на рынке искусства.

– И та ее наняла?

– Сочинять Присцилла умеет. Айрин она рассказала о своей основной подготовке у Морриса – это ничто по сравнению с тем, чему она бы могла научиться у нее самой, ведь Айрин лучшая в своем деле и так далее. Присцилла пообещала работать за так, лизать марки, мыть полы, только дайте шанс. Насчет этого Айрин позвонила мне, я ей сказал, что мне наплевать, только пускай не оставляет ее одну в галерее. Простите, Мод. Айрин повелась. Сказала Присцилле, что станет ей платить столько, сколько та стоит, и пообещала гонять ее в хвост и в гриву.

– Уолтер, я ужасно тревожусь. Вам не кажется, что у нее могут быть задатки профессионального преступника? – Мод думала, что в венах у нее течет кровь Аллана.

На веранде Элизабет Уолтер поставил себе рабочий стол. У него началась жизнь рисования, письма и чтения, которая порой прерывалась на то, чтобы выехать на натуру сделать наброски или навестить старых знакомых. Однажды он доехал аж до Питерборо, чтобы поработать там над комплектом литографий. Ему нравилось ее общество, как вскоре осознала Элизабет. Она позволяла ему разговаривать с собой, читать себе вслух («Воспоминания карлицы»; книги Корнелла Вулрича[154]) или просто тихонько сидеть рядом. По вечерам они вместе смотрели бейсбол. Однажды, разглядывая ее, пока она спала, он задумался: несмотря на бледность, на невыразительность черт, на струйку слюны из уголка ее рта, Элизабет сохранила в себе нежданную красоту.

Уолтер перевесил портрет на стену веранды вблизи от места, где обычно сидела Элизабет. Яркий солнечный свет сообщал его краскам забытую яркость.

Мод снова повезла Элизабет в Олбэни на осмотр. Три специалиста отозвались о ее состоянии с оптимизмом.

Вернулась Полин. Мод вышла встретить ее на газон перед домом и сразу же повела здороваться с Элизабет. Но когда Полин с нею заговорила, Элизабет плотно зажмурила глаза, тем самым введя в их язык новую идиому: Никакого светского трепа! Элизабет увидела, что Полин прямо-таки разрывает от известий, и ей следует позволить все их изложить. Она похлопала глазами, изображая воодушевление. Полин поняла, рассмеялась и объявила свои вести: уже несколько месяцев у Оливера «очень серьезный роман».

– …С кем-то не первой молодости. Вчера он решился на исповедь. Можно было подумать, что мне он этим оказывает услугу. Для него это так и есть – он уже едва соображает, принимая меня как должное. Но он допустил одну крупную ошибку. В своей лучшей манере даже-не-знаю-как-ты-тут-без-меня-справишься сказал, что надеется, я не думаю о разводе. Я тут же сообщила ему, что на меньшее не соглашусь, и вышвырнула этого придурка вон. Можно я тут спрячусь, пока мой адвокат не накинет на него петлю?

Если никуда не ходила, Полин часто сидела с Уолтером и Элизабет на веранде, читала журналы или решала кроссворды. Элизабет была довольна тем, что оказалась средоточием всех домочадцев.

Полин мало внимания обращала на Уолтера, с кем была едва знакома. Элизабет замечала, как Уолтер частенько поглядывает искоса на Полин. После своего инсульта она исполнилась решимости не обращать внимания на свои немощи, но теперь они ее наполняли нетерпением. В домашнем хозяйстве заводится привлекательная пара, мужчину тянет к женщине, та не в курсе… Прежде Элизабет понадобилось бы всего несколько минут, чтобы свести их. Ей хотелось объединить их сейчас, в одну семью – ее собственную. Семья эта стала ее страстью. Простые посетители, даже старые знакомые, усылались прочь.

Она смирилась с тем, что на это уйдет столько времени, сколько необходимо. Наконец ее лукавые глаза поймали взгляд Полин и показали на Уолтера, невинно склонившегося над тем, что делал. Если б только она могла подмигнуть! Но Полин и так все поняла. От понимания она залилась румянцем. Элизабет наблюдала, как она осознает, что впервые за двадцать пять лет она не подотчетна никому, кроме самой себя. Можно брать любого мужчину, какого пожелает, на столько, на сколько захочет. И Уолтер, этот любезный опасный гений, предложил себя в ее распоряжение под крышей дома ее сестры.

Произошедшее дальше ошеломило Уолтера. Полин его не просто соблазнила, но соблазнила вдвойне: свою доступность она нечаянно сдобрила презрением к мужчинам, которому ее научил ее собственный брак. Для Уолтера эта смесь оказалась неотразимой.

В начале сентября Мод позвонила Луиза Льюисон и сообщила, что последние три недели Фиби провела в Медицинском центре и состояние у нее по-прежнему критическое. На следующий день Мод выехала в Олбэни. Уолтеру трудно было принять это известие. Он знал, до чего тяжело болела Фиби, – в июне он сам отвозил ее в больницу. Он предполагал, что с тех пор за нею смотрят как полагается.

Он поговорил о Фиби с Элизабет, забыв, что они встречались. Описал, с какой гениальностью она воссоздала портрет.

– Под конец она о нем знала больше, чем я. Вы б ей очень понравились.

Через два дня он поехал в Олбэни, сразу после полудня. Оставшись одна на веранде, Элизабет размышляла о Фиби. Прежде она слышала, как все остальные сетуют на болезнь у человека настолько молодого. Для смертельной болезни разве один возраст чем-то лучше другого? Живые умирают во всех возрастах; смертный приговор вручается нам при рождении.

В мае, когда они познакомились, Фиби была так слаба, что Элизабет рассчитывала – она сейчас вся обмякнет, как Тряпичная Энн[155]. Тем не менее прежде ей досталось все время, какое было ей нужно на то, чтоб быть «Фиби». В пугающей худобе своей она по-прежнему была прекрасна, словно одинокая водоплавающая птица – ржанка, быть может (почему нет?), чопорный рогатый жаворонок, пусть даже Элизабет таких не видела.

Ей захотелось оказаться сейчас с Фиби. Элизабет считала, что и сама она запросто может быть обречена. Как ни верти, на ручках у Мод вечно сидеть она не станет; а что же касается дома, то надо бы сперва устроить дыхательную забастовку. Почему не привезти Фиби сюда – или самой не отправиться в Олбэни? Две умирающие женщины безумно пялятся друг на дружку… «Вот вам святое причастие!»

Уж лучше она поправится. Столько всего нужно сделать снова. Ездить верхом ей не светит, это она знает. А вот еще один мужчина? Элизабет с необъяснимой приязнью вспоминает дальние силуэты. Думая о Мод и Джордже, смеется. Смеяться она не в силах. Ворчанье задавлено у нее в груди, на глазах выступают слезы, стекают ей в горло, отчего она давится, или кашляет, или ей как-то иначе становится неприятно. Она думает: у меня трахея забита обертками от мыла!

По глазам ее и вверх по макушке скользит волна. Вновь к ней в спальню заструились жаворонки. Она слышит, как они возвращаются. На сей раз, быть может, и споют ей. Птицы начинают исторгать свои долгие жидкие фиоритуры, присаживаясь на верхний ярус веранды, где ей их не видно, хотя слышит она их достаточно ясно. Поздравляет себя с тем, что вновь созвала диаспору жаворонков.

Так, а что тут с этим последним мужчиной? Вот бы жаворонки разлетелись. Они же поют как ни в чем не бывало, садясь у нее над головой. Она вновь смеется. Из живота ее доносится недвусмысленное урчание. У нее внутри происходит что-то новое. Она ощущает, как ее гложет похоть.

Господи, как же она вертела хвостом! А теперь? Она удовольствуется, если Мод того пожелает, еще одним перепихоном с Алланом. Но маловероятно. Не могла б она хотя бы потрогать себя – еще разок? Урчание вскипает уже у нее в горле, пока она отрекается от клятвы не бороться с недугом. Свои энергии сосредоточивает на рывок, который плюхнет ее правую руку ей на промежность. Она содрогается. Заткнитесь вы! – увещевает она несмолкающих птиц. Отпускает. Жаворонки стихают.

Она слышит, как взбалтывает ее кишки. Видит сквозь потолок веранды так, будто тот стал стеклянным. Накрап птиц рассеивается в безоблачном небе, раннее утро или конец дня, определить она не может; небо наконец подернуто лавандовым, цвет спокойно отплывает (что за дурацкое место, куда запереть ее жизнь!) так, что остается лишь яркость, белизна едва подсиненная, от синевы становится белее, посередине ее Мод, говорит с распознаваемого и измеримого расстояния, голос ее – приглушенный возглас ликования Элизабет.

Лицо Мод почти касалось лица Элизабет, когда она звала ее. Сиделка говорила:

– Она испачкалась.

– Знаю, – ответила Мод. – Помогите мне ее обмыть. Помогите мне обмыть мою дорогую.

Полин вышла на веранду вслед за Мод.

– Позвоню врачу.

Сиделка покачала головой. Мод произнесла:

– Лучше перенести ее к ней в комнату. Позови, пожалуйста, Джона. – Мод держала Элизабет в объятиях, щека к щеке. Глаза Элизабет пристально смотрели мимо нее.

Полин сказала:

– Мод, бедная моя Мод! Может, лучше…

– Не лучше, – заявила та. Кто-то сдержанно постучал в сетчатую дверь. – Джон? Вы не могли бы мне помочь?

Аллан все еще вглядывался сквозь сетку в смазанные фигуры за ней.

* * *

В нью-йоркском кинотеатре Оливер посмотрел «Доктора Нет»[156] со своей подругой Джолли; Полин, уйдя от него, ужалась в его соображениях. Оставив Присциллу за старшую в галерее, Айрин навещала молодого художника у него в мастерской. Фиби одна лежала на больничной кровати, а родители ее ждали в комнате для посетителей: Луиза – в кресле, Оуэн – стоя у окна.

Наутро Баррингтон Прюэлл и его компания снялись с якоря в Харуичпорте на Пустынную гору, затем в благоприятных условиях обогнули мыс Мономой. Когда поворачивали на норд, паруса им раздувал крепкий попутный ветер – жаркий, гнавший в пункт назначения с неприятной скоростью. В насупленной праздности команда горбилась на своих постах, рулевой едва касался штурвала, ни они, ни пассажиры не потели и не дрожали в теплом свежем воздухе.

Пешком до станции было все ближе. Хотя лежала та в нескольких милях от центра Саратога-Спрингз, никакого багажа у меня с собой не было, поскольку из Олбэни я здесь всего на день и свободное время у меня имелось. Мимо домов и газонов все меньших размеров, покуда город не остался за спиной, а по обоим моим флангам не оказался неухоженный лес: заросли дуба, клена и березы, обнесенные жесткой порослью виргинского сумаха. Понизу и передо мной распростерлись сенокосные угодья с густой отавой – тянулись до линии холмов потемнее, влажность земли подымалась от них постоянной дрожью. На ходу мне не давал покоя вопрос, практически единственный интересный и до сих пор оставшийся без ответа: как письмо Аллана к Элизабет попало в чужие руки? Уже с билетом, взятым на вокзале, мне захотелось присесть на скамейку из тех, что смотрели на рельсы. На дальнем перроне стоял высокий господин. В этот второй понедельник сентября больше никто на глаза не попадался.

Мужчина был одет как бы к дневному приему в саду – в костюм общепринятого совершенства. Блейзер не вполне темно-синего цвета стекал по его покатым плечам и вяло уроненной правой руке с ничем не прерываемой плавностью. Над разглаженным воротником пиджака виднелось аккуратное кольцо белесой крепдешиновой сорочки, кончики его притянуты друг к другу блеском золота под репсовым галстуком в сливово-оловянную полоску, чей мягкий выступ пресекался золотым зажимом позаметнее над расстегнутой средней пуговицей блейзера. От бережно схваченной талии опадали брюки из горлично-серой фланели с защипами – мои мысленные пальчики щупали их воображаемую мягкость, подтверждаемую той изысканностью, с какой они сламывались в дюйме над манжетами у подъемов буро-янтарных туфель с союзками. В довершение ансамбля мужчина в левой руке держал бледно-желтую панаму с высокой тульей, каковой и обмахивал – так величаво, что поневоле задумаешься, перемешивается ли воздух, – свою невспотевшую голову.

Чуть подаваясь вперед, немного склонившись набок, голова эта выглядела крепкой и гладкой, хотя в подробностях своих – менее чем пригожей: орлиный нос был слишком толст в кончике, расстояние между глазами чересчур мало, губы слишком узки. Едва ли эти недостатки имели значение. Говорят же, что идеально одеваться – такое удовлетворение, какого не способна дать ни одна религия; и от этого человека даже в наших невыразительных окрестностях такое удовлетворение излучалось, как свет от нити накаливания. То, как он нес на себе свою элегантность, подразумевало властную учтивость по отношению к миру вокруг. Казалось, он измышляет само свое присутствие здесь, воображая себя в некоем высочайшем фарсе, поставленном для развлечения знающих друзей и самого себя.

Впечатление это, как выяснилось, содержало в себе толику истины. Несколько дней спустя на обратном пути с похорон мне стало известно, что мужчина, виденный мною на станции, – профессиональный актер, не особенно известный или преуспевающий, если не считать его вторичной карьеры: он появлялся на модных вечеринках как оплаченный статист. Мог обеспечить стильное присутствие, хорошо говорил (или же не очень хорошо), взимал разумную плату. Мне повезло увидеть его за работой – быть может, он ожидал даму, приезжавшую на север поездом, а его наняли ее сопровождать на вечер.

Мне стало легче, когда призрак этот объяснился. Меня он беспокоил больше, чем хотелось это признавать. Тогда мне было двадцатью годами меньше, и, несомненно, моя собственная неуверенность преувеличила воздействие актера. В то время у меня еще имелась надежда, что жизнь естественным путем порождает жизнь, что смерть, как бы опустошительны ни были все эти утраты, живым можно превозмочь или обойти, если только сами они остаются живы. Пусть было мне известно, что Морриса никогда не удастся заменить, расчет был на то, что память о нем раньше или позже сплющится, выживет лишь как напоминание о том времени, какое безопасно можно назвать прошлым.

Думалось, иными словами, что я всегда сумею оправиться. Для меня лишь началось постижение того, что мертвые остаются вековечно присутствовать средь нас, принимая облик ощутимых пробелов, которые исчезают, лишь когда мы, как нам и полагается, принимаем их в себя. Мы принимаем в себя мертвых; заполняем их пустоты нашим собственным веществом; сами становимся ими. Живые мертвые не принадлежат фантазийной расе, из них состоят насельники нашей земли. Чем дольше мы живем, тем многочисленней те манящие дыры, какие смерть открывает в наших жизнях, и тем больше мы добавляем к смерти внутри нас, пока наконец не начнем воплощать собою нечто иное. И когда мы в свой черед умрем, те, кто нас переживет, воплотят в себе нас, нас целиком, наши индивидуальные «я» и ту толпу мертвых мужчин и женщин, которую мы в себе носили.

Умирает ваш отец: вы слышите, как в легких у вас эхом раскатывает его хохот. Умирает ваша мать: в витрине ловите свою нахохленную походку, как у нее. Умирает друг: вы принимаете его позу перед ждущей камерой. За этими внешними знаками мы подхватываем слабости, дары, неосуществленные неудачи и успехи тех, за чьею смертью мы наблюдали и наблюдали.

Конечно же, мы делаем все, что в наших силах, чтобы это отрицать. Я стану отрицать это перед вами и перед собою, пока говорю, все еще делая вид, что вы – всего лишь вы, а я – я. Так вот могу я достичь полной слепоты и дальше пробираться на ощупь по солнечному свету и тьме, и лишь мои недоуменные жалобы поименуют то, обо что я спотыкаюсь, и другие незрячие тела, с которыми сталкиваюсь. В таких обстоятельствах я порой думаю, что лишь остаточная крепость мертвых у меня внутри вообще дает мне силу выжить. Под этим я имею в виду накопленный вес поколений, сменяющихся одно за другим, а также – с первейшего из времен, когда имена крепко удерживали свои предметы и свет сиял средь нас чудесами открытия, – бессмертное присутствие того первоначального и героического актера, кто видел, что ему дарован мир, в котором можно играть без раскаяния или страха.

Нью-Йорк, 27 января 1987 г.

Примечания

1

Жорж Перек (Перец, 1936–1982) – французский писатель, кинорежиссер, участник творческой группы писателей и математиков «УЛИПО» («мастерская потенциальной литературы»), друг Мэтьюза. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Перев. А. Грызуновой.

3

Пятнадцать, нечет, черное и промежуток от 1 до 18 (фр.).

4

Прямая ставка (фр.).

5

«Белмонт Парк» (с 1905) – ипподром для проведения скачек чистокровных лошадей в Элмонте, Нью-Йорк.

6

Mrs. Miniver (1942) – американская военная романтическая драма режиссера Уильяма Уайлера, в главной роли (скромной, но крепкой духом английской домохозяйки) Гриэр Гарсон.

7

Эл Джолсон (Аса Йоэлсон, 1886–1950) – американский эстрадный певец и киноактер, выступал в черном гриме, изображая негра.

8

Клэром Куильти (в автопереводе), напомним, звали драматурга и похитителя Лолиты в романе Владимира Набокова «Лолита» (опубл. 1955). Основное действие романа происходит в 1947–1949 гг.

9

Сэмюэлом Рэчеттом звали американского предпринимателя, персонажа романа Агаты Кристи «Убийство в Восточном экспрессе» (1934).

10

The Morning Telegraph (1839–1972) – нью-йоркская крупноформатная газета, посвященная преимущественно конноспортивным и театральным новостям.

11

Луизианская покупка (1803) – крупнейшая в истории США сделка, в результате которой территория увеличилась практически вдвое: по ней США получали территорию в границах р. Миссисипи – Скалистые горы – Канада – побережье Мексиканского залива у Нового Орлеана общей площадью около 828 тыс. кв. миль. Договор о покупке Луизианы у Наполеона за 15 млн долларов (около 4 центов за акр) был ратифицирован 21 октября 1803 г. и стал триумфом политики и дипломатии США.

12

Джулиетт Гордон Лоу (1860–1927) – основательница движения «Герлскауты США» (1915).

13

Stompin’ at the Savoy (1933) – джазовый стандарт американского композитора, саксофониста и скрипача Эдгара Мелвина Сэмпсона.

14

Mainbocher (с 1929) – американская марка одежды, основанная кутюрье Мейном Руссо Бокером. Rochas (с 1925) – дом моды, красоты и парфюмерии, основанный французским дизайнером Марселем Роша.

15

Речь о Второй японо-китайской войне (7 июля 1937 г. – 9 сентября 1945 г.) между Китайской республикой и Японской империей.

16

Имеется в виду Американский комитет Друзей на службе обществу (с 1917) – организация, аффилированная с Религиозным обществом Друзей (квакеров), которая работает во благо мира и социальной справедливости в США и по всему миру.

17

Имеется в виду т. н. Нанкинская резня – битва за Нанкин во Второй японо-китайской войне, которая началась после отступления китайских войск от Шанхая 9 октября 1937 г. и закончилась захватом Нанкина японскими войсками 13 декабря 1937 г., когда несколько недель войска Японии убивали, пытали и насиловали население Нанкина (количество погибших – около 300 000).

18

Tabu by Dana – женские духи, созданные парфюмером Жаном Карлем для парфюмерного «Дома Дана», учрежденного в Барселоне в 1932 г. Lifebuoy – марка мыла, впервые введенная в Великобритании в 1895 г. братьями Левер.

19

Veedol – марка машинного масла, производившегося Tidewater Oil Company (1887–1966).

20

«Мамаша Белл» – разговорное обозначение американской телефонной компании Bell (1877–1982).

21

Строка из стихотворения английского поэта Томаса Кэмпиона (1567–1620) Cherry-ripe (1617), перев. Д. Смирнова-Садовского.

22

Имеется в виду поощрение потребителя подарком, возвратом части средств или премией в обмен на крышку упаковки или этикетку как доказательство приобретения товара.

23

См., напр.: Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., 2 изд., т. 26, ч. 1, с. 133–134, перев. Ин-та марксизма-ленинизма при ЦК КПСС.

24

Cedar Street Tavern (1866–2006) – бар и ресторан на восточной стороне Гренич-Виллидж в Нью-Йорке, место, популярное у писателей-битников и художников – абстрактных экспрессионистов.

25

Ханс Хоффманн (1880–1966) – американский художник и преподаватель немецкого происхождения. Преподавать он прекратил в 1958 г.

26

Виллем де Кунинг (1904–1997) – американский художник – абстрактный экспрессионист голландского происхождения.

27

Нечто подобное французский художник-импрессионист Пьер-Огюст Ренуар (1841–1919) мог произнести в разговоре с журналистом, о чем в биографии отца (1962) сообщил французский кинематографист Жан Ренуар (1894–1979).

28

Пьетро Перуджино (Пьетро ди Кристофоро Ваннуччи, 1446/1452—1523) – итальянский живописец эпохи Возрождения, представитель умбрийской школы, учитель Рафаэля.

29

Bonanza (1959–1972) – американский телесериал-вестерн на канале Эн-би-си, созданный сценаристом и продюсером Дейвидом Дортортом.

30

All the Things You Are – песня американского композитора Джерома Дейвида Кёрна (1885–1945) на стихи Оскара Грили Кленденнинга Хэммерстайна II из оперетты «Не по сезону теплый май» (Very Warm for May, 1939).

31

Long Ago (and Far Away) – песня Джерома Кёрна на стихи Айры Гершвина из музыкального фильма «Девушка с обложки» (Cover Girl, 1944).

32

Здесь: Стоит посмотреть, стоит внимания (фр., букв. «ради этого стоит дать крюку»).

33

Шавьер Кугат (1900–1990) – каталанско-американский руководитель джазового оркестра, аранжировщик, певец, актер, режиссер и сценарист, один из ключевых популяризаторов латиноамериканской музыки в США.

34

Дама Энжела Бриджид Лэнсбёри (р. 1925) – британско-ирландско-американская актриса кино, театра и телевидения, певица.

35

Точнее – «Манна-хата», первое историческое написание названия местности, ныне именуемой островом Манхэттен, на картах начала XVII в., первоначально – лишь южный кончик самого острова. Впоследствии «манхэттами» голландские поселенцы ошибочно называли индейское племя векансгик, чьи охотничьи угодья располагались на острове.

36

White Tower Hamburgers (1926–2004) – американская сеть ресторанов быстрого питания.

37

До отвращения (лат.).

38

Институт Эсален (с 1962) – коммуна в Биг-Суре, Калифорния, основанная Майклом Мёрфи и Диком Прайсом для развития гуманистического альтернативного образования; название институт получил от местного индейского племени эсселен (отсюда «Эссален» у автора).

39

Теодор Хафф (1905–1953) – американский кинокритик и историк кино.

40

Chicago Tribune (с 1847) – американская ежедневная утренняя газета.

41

Two Serious Ladies (1943) – роман американской писательницы Джейн Боулз. Пер. М. Немцова.

42

Miltown – торговая марка легкого транквилизатора мепробамата, впервые синтезированного в 1946 г.

43

Имеется в виду т. н. Карибский кризис 16–29 октября 1962 г. – чрезвычайно напряженное политическое, дипломатическое и военное противостояние между СССР и США, вызванное тайной переброской и размещением на Кубе военных частей и подразделений Вооруженных сил СССР, техники и вооружения, включая ядерное оружие.

44

«Радуйся, Мария» (лат.) – популярное переложение (1853) молитвы Богородице, в котором на слегка измененную «Прелюдию и фугу до мажор» И. С. Баха наложена мелодия французского композитора-романтика Шарля-Франсуа Гуно (1818–1893).

45

Имеется в виду т. н. атака Пикетта – эпизод Гражданской войны в США, фатальный штурм пехотой Конфедерации под командованием генерал-майора Джорджа Пикетта (англ. picket – частокол) позиций федерального генерал-майора Джорджа Мида на Кладбищенском хребте в последний день битвы при Геттисберге 3 июля 1863 г. Атака изменила ход всей войны и считается одной из самых знаменитых атак в мировой истории.

46

Фраза относится к маньчжурскому вторжению в Корею в декабре 1636 г. и взята из книги «Интеграция Кореи» (The Passing of Korea, 1906) американского миссионера, ориенталиста, публициста и политического активиста Хоумера Безалила Хулберта (1863–1949), выступавшего за независимость Кореи. Река Ялу (также Ялуцзян, Амноккан, в старой русской географической литературе Амнокганг) – река, определяющая юго-западную часть границы между нынешними КНР и КНДР, также была местом известных сражений в ходе Японо-китайской (1894) и Русско-японской войн (1 мая 1904 г.).

47

Morosco Theatre (1917–1982) – бродвейский театр поблизости от Таймз-сквер в Нью-Йорке, спроектированный архитектором Хербертом Дж. Крэппом для театрального импресарио, продюсера и режиссера Оливера Мороско (1875–1945).

48

Journal d’un cure de campagne (1951) – драма французского кинорежиссера Робера Брессона.

49

Лаврентий Римский (ок. 225–258) – архидиакон римской христианской общины, казненный во время гонений, воздвигнутых императором Валерианом. Был заживо изжарен на железной решетке: под нее подложили горячие угли, а слуги рогатинами прижимали к ней его тело.

50

Отсылка к Пасхальному тропарю (после VI в.) – главному торжественному песнопению праздника Пасхи в Восточной православной церкви и тех Восточных католических церквях, которые используют византийский обряд.

51

На самом деле цитируется книга Роберта Бёртона «Анатомия меланхолии» (1621–1651), часть 3, раздел 4, глава 2.

52

Томас Браун, «Гидриотафия, или Погребение в урнах» (1658), гл. 5. Сэр Томас Браун (1605–1682) – британский медик, один из крупнейших мастеров английской прозы эпохи барокко, автор литературных «опытов» на оккультно-религиозные и естественно-научные темы.

53

Джейн Боулз, «Две серьезные дамы», часть 2. Пер. М. Немцова.

54

Третий из шести квартетов (1797–1798) для струнных (№ 62 в до мажоре) австрийского композитора Франца Йозефа Гайдна (1732–1809), также называемый «Кайзер», поскольку вторая часть его – вариация на тему гимна Гайдна «Боже храни императора Франца», впоследствии ставшего государственным гимном Австро-Венгрии, а еще позднее мелодия легла в основу гимна нацистской Германии Deutschlandlied.

55

Имеется в виду Glorious Things of Thee Are Spoken (1779) – гимн английского священника, композитора и работорговца Джона Ньютона на основе Псалма 86 (3: «Славное возвещается о тебе, град божий…»). Иногда этот текст английского поэта Уильяма Купера исполняется и на мотив Гайдна.

56

Парафраз шотландской народной песни My Bonnie Lies over the Ocean.

57

Stella Dallas (1937) – драма американского кинорежиссера Кинга Видора по одноименному роману Олив Хиггинз Праути (1923); саму Стеллу Даллас (в девичестве Мартин) в нем сыграла Барбара Стэнвик. Роджер Юджин Марис (1934–1985) – американский профессиональный бейсболист. Stella maris (лат.) – морская звезда.

58

Состав преступления (искаж. лат.).

59

Головорез (искаж. исп.).

60

Имеется в виду т. н. Суэцкий кризис, или Вторая арабо-израильская война, – международный конфликт, происходивший с октября 1956-го по март 1957 г., связанный с определением статуса Администрации Суэцкого канала.

61

How to Succeed in Business Without Really Trying (1961) – оперетта американского композитора и либреттиста Фрэнка Хенри Лёссера.

62

За 30 °C.

63

К вашим услугам (исп.).

64

Американские ранчо часто именовались той или иной латинской буквой в геометрической фигуре в соответствии с тавром, каким хозяин метил свою скотину.

65

Эмилио Пуччи, маркиз ди Барсенто (1914–1992) – итальянский модельер и дизайнер, политик.

66

Имеется в виду землетрясение в Скопье 26 июля 1963 г. силой 6,1 балла, в результате которого почти весь город был разрушен.

67

Джек Херолд Паар (1918–2004) – американский теле- и радиоведущий, писатель, киноактер и комический артист. Программа «Сегодня вечером с Джеком Пааром» (Tonight Starring Jack Paar или The Jack Paar Tonight Show) транслируется сетью Эн-би-си с 1957 г. Музыкальными позывными программы была инструментальная версия песни Джули Стайна и Стивена Сондхайма «Все будет в розах» (Everything’s Coming Up Roses) из оперетты «Цыганка» (Gypsy, 1959).

68

Бернард Беренсон (Бернхард Вальвроженский, 1865–1959) – американский художественный критик и историк искусства.

69

Сэр Джозеф Дювин, 1-й барон Дювин (1869–1939) – британский торговец произведениями искусства.

70

Скаут-орел – бойскаут первой ступени, набравший по всем видам зачетов не менее 21 очка и получивший по результатам высшую степень отличия.

71

Уоллес Стивенз (1879–1955) – американский поэт-модернист. Хенри Джеймз (1843–1916) – американо-британский писатель, ключевая фигура в переходе от реализма к модернизму. Сэр Уильям Эмпсон (1906–1984) – британский литературный критик и поэт.

72

Michael’s Pub – джазовый бар и ресторан в Нью-Йорке, знаменитый среди прочего тем, что в нем на кларнете 25 лет играл Вуди Аллен – до его закрытия в 1996 г.

73

Mademoiselle (1935–2001) – американский женский журнал.

74

Daily News (с 1919) – ежедневная нью-йоркская газета, первый в истории печати таблоид.

75

New York City Center (с 1922) – театр на Манхэттене в стиле мавританского возрождения, располагается в одном квартале от Карнеги-холла.

76

Peck & Peck (с 1888) – фирма розничной торговли женской одеждой, основанная в Нью-Йорке братьями Эдгаром Уоллесом и Джорджем Пеками.

77

Stable Gallery (с 1953) – галерея на Манхэттене, основанная арт-дилером Элизабет Уорд, первоначально располагалась в здании бывшей конюшни. Считалась плацдармом для нью-йоркской школы абстрактного экспрессионизма.

78

Locus Solus (1961–1962) – «маленький» журнал экспериментальной прозы и поэзии, редактировался поэтами Джоном Эшбери, Кеннетом Кохом, Джеймзом Скайлером и самим Хэрри Мэтьюзом, который и издавал его во Франции. Назван в честь одноименного романа (1914) французского писателя Ремона Русселя.

79

20,000 Leagues Under the Sea (1954) – американский научно-фантастический фильм режиссера Ричарда Фляйшера, экранизация одноименного романа (1870) Жюля Верна. Британский актер Джейм Невилл Мейсон (1909–1984) сыграл в нем роль капитана Немо.

80

Просто-напросто (фр.).

81

Пол Джексон Поллок (1912–1956) – американский художник, основная фигура в абстрактном экспрессионизме.

82

Вечно женское (нем.).

83

Не так ли? (фр.)

84

Здесь: Ну и вот! (ит.)

85

Около 38–40 °C.

86

Исходный пункт (лат.).

87

Action Comics (с 1938) – американская серия комиксов/журналов о супергероях, издаваемая DC Comics.

88

Hermes (с 1837) – французский дом моды и изготовитель предметов роскоши, основан Тьерри Эрмесом.

89

Tootsie Roll (с 1907) – американская марка ирисочных батончиков со вкусом шоколада.

90

F. R. Tripler & Co. (с 1866) – нью-йоркский магазин мужской одежды.

91

Sears, Roebuck and Co. (с 1892) – американская сеть универсальных магазинов.

92

Brentano’s (1853–1983) – американский независимый книжный магазин, впоследствии – сеть с флагманским магазином на Пятой авеню в Рокфеллеровском центре.

93

Отсылка к Джулиусу Хенри Марксу (1890–1977), американскому комическому актеру из труппы «Братьев Маркс» (1905–1949), создателю образа Брюзги.

94

This Can’t Be Love – песня из оперетты американских композитора Ричарда Роджерза и поэта Лоренца Харта «Мальчики из Сиракуз» (The Boys from Syracuse, 1938) по мотивам «Комедии ошибок» (The Comedy of Errors, ок. 1591) Уильяма Шекспира.

95

The New School (с 1919) – частный исследовательский университет в Нью-Йорке, первоначально – «Новая школа социальных исследований».

96

Марта Келлогг Джексон (1907–1969) – американская галеристка, коллекционерша и торговка произведениями искусства, основательница собственной галереи (1953).

97

Sun Valley – лыжный курорт в Айдахо, ставший особенно популярным у «богатых и знаменитых» после того, как в конце 1930-х годов его популяризовал Эрнест Хемингуэй.

98

Пауль Клее (1879–1940) – немецкий художник-экспрессионист, кубист и сюрреалист швейцарского происхождения.

99

Эдвард Хоппер (1882–1967) – американский художник-реалист. Чарлз Шилер (1883–1965) – американский художник-модернист и коммерческий фотограф. Рой Фокс Ликтенстайн (1923–1997) – американский художник, один из зачинателей поп-арта.

100

Здесь: анималистских (фр.).

101

Вполголоса (ит.).

102

Сенатор Борегар Клэгхорн (1945–1949) – хвастливый южный политик, персонаж комедийной радиопрограммы «Шоу Фреда Аллена» (1932–1949).

103

Drano (с 1932) – американская марка средства для прочистки труб.

104

The Westbury (1927–1999) – гостиница на Мэдисон-авеню в Нью-Йорке, ныне престижный жилой дом.

105

Норман Блум (1921–1999) – американский художник, абстрактный экспрессионист и «живописец действия».

106

Tanglewood – музыкальный центр в городках Ленокс и Стокбридж на западе Массачусетса в Беркширских холмах, с 1937 г. – летняя репетиционная база Бостонского симфонического оркестра. С 1938 г. там действует концертный зал на открытом воздухе – «Музыкальный сарай Кусевицкого».

107

«Реквием ми минор» (1874) – произведение для солистов, хора и оркестра итальянского композитора Джузеппе Верди (1813–1901).

108

«День гнева» (лат.), «Судный день» – католический гимн, часть заупокойной мессы.

109

Напротив (фр.).

110

Майер Шапиро (1904–1996) – американский историк искусства. Клемент Гринбёрг (1909–1994) – американский эссеист и художественный критик, эстетик формализма.

111

Эдуард Мане (1832–1883) – французский художник-модернист, важная фигура в переходе от реализма к импрессионизму.

112

Chase Manhattan Bank (1955–2000) – американский национальный банк, подразделение многонационального финансового холдинга JPMorgan Chase. Whitney Museum of American Art (с 1930) – музей современного искусства в Нью-Йорке (преимущественно американское искусство конца XIX – начала XXI в.).

113

Фрэнк Филлип Стелла (р. 1936) – американский художник-минималист и постживописный абстракционист, скульптор. Доналд Клэренс Джадд (1928–1994) – американский художник-минималист.

114

Отсылка к драматическому монологу британского поэта Роберта Браунинга My Last Duchess (1842).

115

Херолд Розенбёрг (1906–1978) – американский писатель, философ и художественный критик, изобретатель термина «живопись действия». Томас Баэр Хесс (1920–1978) – американский куратор художественных выставок и редактор.

116

Уильям Стэнли Рубин (1927–2006) – американский организатор художественных выставок, критик и историк искусства.

117

Нью-Йоркский (городской) университет (с 1831) – частный университет в южной части Манхэттена.

118

Vorlesungen uber die Asthetik (1835) – конспекты лекций немецкого философа Георга Вильгельма Фридриха Гегеля (1770–1831), читанных им в Гейдельберге в 1818-м и в Берлине в 1820–1821 гг.

119

Луи Мишель Элшемьес (также Эйлшемиус, Элшемус, 1864–1941) – американский художник, писавший преимущественно пейзажи и обнаженную натуру.

120

Роберт Розенблум (1927–2006) – американский историк искусства и куратор художественных выставок.

121

Здесь: любезный, милейший (фр.).

122

Колледж Уэллзли (с 1870) – престижный частный гуманитарный колледж высшей ступени для женщин в пригороде Бостона, входит в ассоциацию «Семь сестер».

123

Рискованный, непристойный, сомнительный (фр.).

124

Metropolitan Opera Company – театр Метрополитен-опера, ведущая оперная труппа страны. Во время действия романа театр располагался в здании, построенном для выступлений труппы в 1883 г. (в Линкольн-центр опера переехала в 1966 г.).

125

Имеется в виду продукция Fuller Brush Company (с 1906), делавшей упор на сплошное распространение своего товара преимущественно женщинами.

126

Соня Хени (1912–1969) – норвежская фигуристка, трехкратная олимпийская чемпионка в женском одиночном катании (1928, 1932, 1936), впоследствии звезда Голливуда.

127

Даниэль-Анри Канвайлер (1884–1979) – французский галерист и торговец произведениями искусства немецко-еврейского происхождения.

128

Имеются в виду бронзовые скульптуры яр (иар, джар) – «матерей вод», русалок в бразильской мифологии – работы бразильского скульптора Алфредо Ческьятти перед официальной резиденцией президента Бразилии – дворцом Алворада, построенным в 1958 г. по проекту Оскара Нимейера.

129

Из стихотворения английского поэта Эндрю Марвелла «Определение любви» (The Definition of Love), перев. Г. Кружкова.

130

Венусберг (нем. Гора Венеры) – популярный мотив европейского фольклора: смертного человека соблазняет эльфийская королева из запредельного мира. Особую известность получил в народной балладе о Тангейзере.

131

Строка из стихотворения Данте Гейбриэла Розетти.

132

Форд Мэдокс Форд. «Конец парада». Т. 1. «Каждому свое», ч. 1, гл. 5, перев. А. Самариной.

133

Реймонд Чандлер. «Вечный сон», гл. 4, перев. А. Ливерганта.

134

Норман Норелл (Норман Дейвид Левинсон, 1900–1972) – американский модельер.

135

Папа Павел VI (Джованни Баттиста Энрико Антонио Мария Монтини, 1897–1978) был интронизирован 21 июня 1963 г. Мэнди Райс-Дейвис (Мэрилин Дейвис, 1944–2014) – валлийская манекенщица и хористка, сыгравшая ключевую роль в дискредитации консервативного правительства Херолда Макмиллана в 1963 г. (т. н. скандал Профьюмо).

136

Леон Джеймз Кармел по прозвищу Герцог (р. 1937) – американский профессиональный бейсболист, аутфилдер. Играл за бейсбольный клуб из Куинза New York Mets (с 1962).

137

Warum? (нем. Почему?) – третья часть сюиты для фортепиано Fantasiestucke, Op. 12 (1837), немецкого композитора Роберта Шумана (1810–1856), вдохновленной произведениями Э. Т. А. Гофмана.

138

Арлин Фрэнсис (Казанян, 1907–2001) – американская актриса, радио- и телеведущая. 26 мая 1963 г. попала в серьезную автомобильную аварию (от удара другой машины ее автомобиль вынужден был столкнуться с третьей машиной, в которой в результате погиб один человек).

139

Песня Фрэнка Лёссера I’ve Never Been in Love Before из оперетты «Парни и куколки» (Guys and Dolls, 1950).

140

Песня Take Him из оперетты Ричарда Роджерза и Лоренца Харта «Дружочек Джои» (Pal Joey, 1940).

141

Эдит Уортон, «В доме веселья», перев. Е. Калявиной.

142

Здесь: настоящий (лат.).

143

Оливер Хазард Перри Ла Фарж 2-й (1901–1963) – американский писатель и антрополог, умер 2 августа.

144

Имеется в виду Марш на Вашингтон за рабочие места и свободу – мирная акция протеста 28 августа 1963 г. Среди его организаторов – «Конгресс расового равенства» (The Congress of Racial Equality, CORE, с 1942), афроамериканская организация борцов за гражданские права.

145

Персонажи газетного комикса «Мисс Персик» (Miss Peach, 1957–2002) американского художника Мелвина Лазарэса.

146

Die Entfuhrung aus dem Serail (1782) – зингшпиль в трех актах Вольфганга Амадея Моцарта на либретто Готлиба Штефани.

147

«Уже не знаю» (ит.) – ария из первого действия «Свадьбы Фигаро» (Le nozze di Figaro ossia la folle giornata, 1786), оперы-буффы Моцарта на либретто Лоренцо да Понте по одноименной пьесе Бомарше.

148

Отсылка к Деян. 9:18.

149

После этого – значит, вследствие этого (лат.). Искажение латинской пословицы post et non propter или post hoc non propter hoc – «после, но не вследствие».

150

Персонаж нарративной поэмы Peter Bell: A Tale in Verse (1798, опубл. 1819) английского поэта Уильяма Уордсуорта.

151

Не так ли? (фр.) Фрагмент письма хромой ученицы лондонской школы искусств мистера Хизерли Элизы Мэри Энн Сэвидж (1836–1885) английскому писателю Сэмюэлу Батлеру (1835–1902), который тоже учился в этой школе, о его иллюстрированном путеводителе «Альпы и приюты Пьемонта и кантона Тичино» (1881), написанное через много лет после их знакомства. Приводится в двухтомной биографии Батлера пера его друга и душеприказчика Хенри Фестинга Джоунза (1851–1928) «Сэмюэл Батлер, автор „Егдин“: мемуары» (1919).

152

Стэнли Фрэнк Мьюзиэл про прозвищу Stan the Man (Станислав Францишек Мьюжел, 1920–2013) – американский профессиональный бейсболист, аутфилдер и первый бейсмен, о своем решении уйти из спорта объявил 12 августа 1963 г., когда выступал за клуб St. Louis Cardinals (с 1892).

153

Натаниэл Хоторн. «Дом о семи щипцах», гл. XIV «Прощание Фиби».

154

Memoirs of a Midget (1921) – сюрреалистический роман британского поэта, прозаика и антрополога Уолтера Джона де ла Меэра (1873–1956). Корнелл Джордж Хопли Вулрич (1903–1968) – американский писатель, знаменитый своими «романами джазового века» и «крутыми детективами».

155

Имеется в виду тряпичная кукла Raggedy Ann, деревенская девочка с косичками, у которой был брат Энди, тоже тряпичная кукла; обе игрушки были запатентованы американским художником Джонни Груэллом в 1915 г., а в 1918—1920-м вышли популярные детские книжки об этих персонажах.

156

Dr. No (1962) – британский шпионский триллер ирландского режиссера Теренса Янга по одноименному роману Иэна Флеминга (1958), первый фильм о Джеймсе Бонде, агенте 007.

Content

Хэрри Мэтьюз
Сигареты

Аллан и Элизабет Июль 1963

Оливер и Элизабет Лето 1936

Оливер и Полин Лето 1938

Оуэн и Фиби: I Лето 1961 – лето 1963

Оуэн и Фиби: II 1962–1963

Аллан и Оуэн Июнь – июль 1963

Льюис и Моррис Сентябрь 1962 – май 1963

Льюис и Уолтер Июнь 1962 – июнь 1963

Луиза и Льюис 1938–1963

Айрин и Уолтер Май – август 1962

Присцилла и Уолтер Июнь 1962 – апрель 1963

Айрин и Моррис 1945–1963

Полин и Мод Лето 1938

Мод и Присцилла 1940–1963

Мод и Элизабет Июль – сентябрь 1963

Примечания