Мишель Уэльбек

Реплики 2020: статьи, эссе, интервью

© Michel Houellebecq & Editions Flammarion, Paris, 2020

© Н. Кулиш, перевод на русский язык, 2003, 2023

© И. Стаф, перевод на русский язык, 2011, 2023

© М. Троицкая, перевод на русский язык, 2023

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2023

© ООО “Издательство Аст”, 2023

Издательство CORPUS ®

Жак Превер – мудак[1]

Жак Превер написал стихи, которые учат в школе. Из стихов явствует, что он любил цветы, птичек, уголки старого Парижа и т. д. Он полагал, будто любовь может расцвести только в условиях свободы. В более широком смысле можно сказать так: в принципе он был за свободу. Он носил кепку и курил “Голуаз”; иногда его путают с Жаном Габеном, вероятно, потому, что это он написал сценарии фильмов “Набережная туманов” и “Врата ночи”. А еще он написал сценарий фильма “Дети райка”, который считается его шедевром. Все это дает более чем веские основания ненавидеть Жака Превера, особенно если прочесть сценарии, написанные в те же годы Антоне-ном Арто, но так и оставшиеся невостребованными.

Грустно констатировать тот факт, что омерзительный поэтический реализм, отцом-основателем которого был Превер, продолжает свирепствовать и в наши дни; что люди воображают, будто делают комплимент Лео Караксу, причисляя его к этому направлению (по той же логике Эрик Ромер, очевидно, должен считаться новым Саша Гитри и т. д. и т. п.). Французское кино так и не смогло оправиться от вторжения звука; рано или поздно оно от этого окончательно загнется, но туда ему и дорога.

В послевоенные годы, примерно в то же время, что и Жан-Поль Сартр, Превер пользовался громадным успехом – поразительно, какими оптимистами были люди той эпохи. Сегодня наиболее влиятельным мыслителем был бы, наверное, Чоран. В те годы слушали песни Виана, Брассенса… На скамейках сидят, целуясь, парочки, как голубки, беби-бум, массовое строительство дешевого жилья для всей этой публики. Сплошной оптимизм и вера в будущее и чуть‐чуть мудизма. Да, с тех пор мы явно поумнели.

С интеллектуальным читателем Преверу повезло меньше. Хотя в его стихах сплошь и рядом попадается дурацкая игра слов, за которую так любят песни Боби Лапуэнта; но ведь песня – это, так сказать, малый жанр, а интеллектуалу тоже иногда надо расслабиться. Однако по отношению к написанному тексту – то есть к тому, что для самого интеллектуала составляет основной заработок, – он беспощаден. А “работа над текстом” у Превера пребывает в зачаточном состоянии: он пишет ясно, прозрачно и с полнейшей естественностью, порой даже с чувством. Его не заботят ни проблемы стиля, ни проблема творческой немоты; по‐видимому, сама жизнь является для него неиссякаемым источником вдохновения. Поэтому вряд ли кому‐то придет в голову препарировать его поэзию в диссертации. Тем не менее сегодня он причислен к сонму великих, а это все равно что вторая смерть. Его творчество перед нами, завершенное и застывшее, словно памятник. Это дает прекрасный повод задуматься: почему поэзия Жака Превера настолько посредственна, что при чтении мы порой испытываем чувство стыда? Обычное объяснение (его стилю “недостает строгости и выразительности”) тут не годится; с помощью игры слов, ритмической легкости и ясности Превер полностью раскрывает перед нами свое видение мира. Форма отвечает содержанию, а это максимум того, что можно требовать от формы.

И вообще, когда поэт до такой степени погружен в жизнь, в реальную жизнь своего времени, было бы просто оскорбительно подходить к нему с чисто стилистическими критериями. Если Жак Превер пишет, значит, ему есть что сказать; честь и хвала ему за это. К несчастью, то, что он имеет сказать, бесконечно глупо, иногда глупо до тошноты. Красивые обнаженные девушки, буржуа, которых надо резать, как свиней. Дети прелестно аморальны, бандиты мужественны и неотразимы; красивые обнаженные девушки отдаются бандитам; буржуа – старые жирные импотенты с орденом Почетного легиона, их жены фригидны; священники – омерзительные старые мокрицы, которые выдумали грех, чтобы не дать нам жить полной жизнью. Все это давно известно, лучше уж почитать Бодлера. Или даже Карла Маркса, который по крайней мере знает, в кого метит, когда пишет, что триумф буржуазии утопил священный трепет религиозного экстаза, рыцарского воодушевления и дешевой сентиментальности в ледяных водах эгоистического расчета. Интеллект не помогает человеку писать хорошие стихи, но может помешать ему написать плохие. Если Жак Превер – плохой поэт, то прежде всего потому, что его видение мира пошлое, поверхностное и лживое. Лживым оно было еще при его жизни, а сегодня никчемность Превера-поэта совершенно очевидна, так что все его творчество кажется бесконечным повторением одного и того же громадного клише. В философском и политическом плане Жак Превер – убежденный анархист, то есть, по сути дела, недоумок.

Сегодня мы барахтаемся в “ледяных водах эгоистического расчета” с самого нежного возраста. Можно приспособиться, попытаться выжить, а можно безропотно утонуть. Но совершенно невозможно представить себе, что одного раскрепощения наших желаний будет достаточно, чтобы согреть эти ледяные воды. Говорят, слово “братство” было включено в девиз Республики по настоянию Робеспьера. Сегодня мы можем оценить этот анекдот по достоинству. Превер, без сомнения, считал себя сторонником братства, но ведь и Робеспьер отнюдь не был противником добродетели.

“Мираж”

Фильм Жан-Клода Гиге[2]

Культурная буржуазная семья отдыхает на берегу Женевского озера. Классическая музыка, короткие, насыщенные диалогами эпизоды, панорама озера – все это может создать ощущение дежавю. Тот факт, что девушка занимается живописью, только усиливает наше беспокойство. Но нет, речь не об очередном клоне Эрика Ромера. Как ни странно, речь идет о чем‐то большем.

Когда в фильме постоянно соседствуют раздражающее и пленительное, редко бывает, чтобы победа осталась за пленительным; но здесь происходит именно так. Актеры не всегда убедительны, им трудно было произносить такой витиеватый, порой до смешного вычурный текст. Критики скажут, что исполнители не смогли найти верную интонацию, – возможно, это не только их вина. Попробуйте найти верную интонацию для такой вот фразы: “Хорошая погода с нами заодно”. Только мать, Луиза Марло, безупречна от начала до конца, и, вероятно, именно благодаря ее великолепному любовному монологу (в кино любовный монолог встретишь нечасто) фильм покоряет нас окончательно. Можно простить несвязность некоторых диалогов, назойливость некоторых музыкальных лейтмотивов, впрочем, в заурядном фильме все это осталось бы незамеченным.

Взяв за основу простой и трагичный сюжет (весна, чудесная погода; пятидесятилетняя женщина жаждет в последний раз изведать плотскую страсть; но природа столь же жестока, сколь и прекрасна), Жан-Клод Гиге пошел на огромный риск: стал добиваться формального совершенства. В итоге получилось нечто равно далекое и от рекламного клипа, и от ползучего реализма, и уж совсем далекое от произвольного экспериментирования; в этом фильме нет изысков, есть только поиск чистой красоты. Классически ясное, простое, но не лишенное дерзости построение эпизодов находит точное соответствие в безупречной геометрии кадрирования. Все это строго и тщательно выверено, как грани у бриллианта, – в общем, редкое произведение искусства. Редкое еще и потому, что в каждой сцене свет глубоко и тонко соответствует эмоциональному настрою. Освещение и оформление в интерьерах решены удивительно точно и с бесконечным тактом. Они держатся на заднем плане как приглушенный, лаконичный оркестровый аккомпанемент. Только в натурных съемках, на озаренных солнцем лугах у озера, свет торжествует, играет главную роль, и это опять‐таки абсолютно отвечает идее фильма. Плотское, жуткое сияние лиц. Сверкающая личина природы, под которой, мы отлично знаем, скрывается омерзительное копошение, но которую тем не менее невозможно сорвать, – никогда еще, к слову сказать, дух Томаса Манна[3] не был передан с такой глубиной. Нам не приходится ждать ничего хорошего от солнца, но, быть может, человеческим существам все же хоть в какой‐то мере удастся любить друг друга. Не помню, чтобы в кино мать настолько убедительно говорила дочери: “Я люблю тебя”; я не встречал такого ни в одном фильме.

Со страстью, с тоской, почти с болью “Мираж” стремится к тому, чтобы стать утонченным, европейским фильмом; как ни странно, он достигает этой цели, сочетая в себе подлинно германскую уязвимость с истинно французской гармоничностью и классической ясностью изложения. Да, это в самом деле редкий фильм.

На пороге растерянности[4]

Я сражаюсь против идей, в существовании которых я даже не уверен.

Антуан Вехтер[5]

Современная архитектура как вектор ускорения перемещений

Известно, что широкая публика не любит современное искусство. Однако этот очевидный факт на самом деле отражает две противоположных позиции. Случайно оказавшись там, где выставлены произведения современного художника или скульптора, среднестатистический прохожий непременно остановится перед ними – хотя бы для того, чтобы поиздеваться. Его позиция будет колебаться между иронической улыбкой и откровенным глумлением, но в любом случае у него возникнет импульс осмеять увиденное. Самая ничтожность этих произведений искусства станет для него успокоительной гарантией их безвредности. Конечно, он потеряет время, но, в сущности, без особого неудовольствия.

А вот в окружении современной архитектуры прохожему будет не до смеха. При соответствующих условиях (поздно вечером или под завывание полицейских сирен) можно наблюдать четко выраженное состояние тревоги с усилением секреторной деятельности организма. Но в любом случае функциональный аппарат реагирования – органы зрения, опорно-двигательный аппарат, – перейдет в режим повышенной активности.

Так бывает, когда туристический автобус, заблудившись в лабиринте непонятных дорожных указателей, выгружает пассажиров в банковском квартале Сеговии или в деловом центре Барселоны. Оказавшись в привычном мире стали, стекла и светофоров, туристы сразу обретают быстрый шаг, твердый и наблюдательный взгляд, которые соответствуют данной окружающей среде. Ориентируясь по картинкам и надписям, они вскоре добираются до исторического центра города, до соборной площади. Их походка тут же замедляется, взгляд делается неуверенным, почти блуждающим. На лице появляется выражение изумления и растерянности (феномен разинутого рта, характерный для американцев). Эти люди явно оказались перед необычными, сложными для их понимания визуальными объектами.

Вскоре, однако, они обнаруживают на стенах пояснительные надписи – благодаря усилиям местного комитета по туризму историко-культурные ориентиры восстановлены; теперь наши путешественники могут доставать видеокамеры, чтобы запечатлеть на память свои перемещения в размеченном культурном пространстве.

Современная архитектура ненавязчива. О своем присутствии, о присутствии самой себя как архитектуры она сообщает деликатными намеками – обычно это рекламные демонстрации технических средств, с помощью которых она создается (так, нам всегда очень хорошо видны и механизм, управляющий лифтом, и название фирмы-поставщика).

Современная архитектура функциональна – впрочем, все проблемы эстетики в данной области давно были вытеснены формулой: “То, что функционально, красиво по определению”. Это утверждение, во‐первых, поражает своей тенденциозностью, а во‐вторых, сплошь и рядом опровергается наблюдениями над природой; ведь природа учит нас, что красота – своего рода реванш, взятый у разума. Если мы любуемся созданиями природы, то нередко именно потому, что они не имеют никакого разумного назначения, не отвечают никаким мыслимым критериям полезности. Они множатся вокруг нас в необычайном изобилии и разнообразии, очевидно побуждаемые к этому внутренней силой, которую можно определить как простое желание жить, простое стремление к воспроизводству. Сила эта, в сущности, непостижима для нас (вспомним хотя бы о неистощимой изобретательности животного мира, вызывающей смех и легкое отвращение), но заявляет о себе с разительной очевидностью. Правда, некоторые неодушевленные создания природы (кристаллы, облака, гидрографические сети) как будто подчинены некоему принципу термодинамической оптимальности, однако эти явления самые многосложные, самые разветвленные из всех. Ничто в их структуре, движении и росте не напоминает о работе рационально устроенной машины, скорее это процесс с характерным для него стихийным клокотанием.

Достигнув совершенства в создании конструкций, функциональных до такой степени, что они становятся невидимыми, современная архитектура достигла прозрачности. Поскольку она призвана обеспечить быстроту передвижения людей и оборота товаров, она стремится свести пространство к чисто геометрическим параметрам. Поскольку ее должны непрерывно пронизывать различные текстовые, визуальные и воплощенные в образах сообщения, ее задача – сделать их максимально удобными для чтения (а полную доступность информации можно обеспечить только в абсолютно прозрачном помещении). Что же касается фиксированных сообщений, присутствие которых она допускает, то по неумолимому закону консенсуса им отведена роль объективной информации. Так, содержание огромных панно, установленных по обочинам автострад, стало итогом кропотливой предварительной работы. Проводились широкие социологические исследования – нельзя было допустить, чтобы какая‐то надпись задела чувства той или иной категории пользователей; привлекались для консультации психологи и специалисты по безопасности движения – и все это для того, чтобы создать тексты типа “Осер” или “Пруды”.

Вокзал Монпарнас являет нам образец прозрачной, ничего не скрывающей архитектуры. В нем соблюдено необходимое и достаточное расстояние между светящимися табло с расписанием поездов и автоматами для покупки билетов, в нем с вполне оправданной избыточностью везде имеются стрелки, указывающие путь к поездам. Таким образом, вокзал позволяет западному человеку со средним или выдающимся интеллектом добиться желаемого перемещения в пространстве, сводя к минимуму толкучку, дорожную суету, потерю времени. Если сказать шире, то вся современная архитектура – не что иное, как громадный механизм для ускорения и упорядочения перемещений людей. В этом смысле ее идеальным воплощением следует считать дорожную развязку на автостраде между Фонтенбло и Меленом.

А если попытаться вникнуть в назначение архитектурного ансамбля, известного под именем Дефанс, то его можно определить как приспособление для повышения продуктивности и у общества в целом, и у отдельного человека. Этому параноидальному видению нельзя отказать в известной точности, но все же оно не дает представления о том, с каким однообразием архитектура отвечает разнообразным запросам общества (гипермаркеты, ночные клубы, офисные здания, культурные и оздоровительные центры). Зато здесь мы сумеем понять, что у нас не просто рыночная экономика, а рыночное общество, то есть такая цивилизация, при которой вся совокупность человеческих взаимоотношений, а равным образом и вся совокупность отношений человека с миром подчинены расчету, принимающему во внимание такие категории, как внешняя привлекательность, новизна, соотношение цены и качества. Согласно этой логике, подчиняющей себе как собственно отношения купли-продажи, так и эротические, любовные, профессиональные связи, необходимо стремиться к установлению быстро обновляющихся взаимосвязей (между потребителями и товарами, между служащими и фирмами, между любовниками), а значит, добиваться простоты и легкости потребления, основанной на этике ответственности, открытости и свободе выбора.

Строить торговые стеллажи

И вот современная архитектура негласно ставит себе цель, которую можно определить так: выстроить секции и прилавки для общества-гипермаркета.

Как же она добивается этой цели? Во-первых, в эстетике она старается ни на шаг не отступать от своего идеала – этажерки, а во‐вторых, предпочитает использовать материалы со слабо шероховатой или просто гладкой поверхностью (металл, стекло, пластик). Использование отражающих или прозрачных поверхностей вдобавок позволяет нужным образом увеличить количество стендов, на которых выставляется товар. В общем, речь идет о создании разных по форме, но одинаково безликих и обязательно подвижных конструкций (та же тенденция прослеживается и в оформлении интерьеров: оборудовать квартиру в последние годы нашего века значит, прежде всего, сломать в ней стены, заменив их подвижными перегородками, которые никто не станет двигать, поскольку это никогда не понадобится, – важно то, что создана возможность перемещения, а значит, достигнут новый уровень свободы, – и избавиться от постоянных элементов оформления: стены должны быть белыми, мебель – прозрачной). Создаются нейтральные пространства, где можно будет свободно и на виду размещать информативно-рекламные сообщения, порожденные деятельностью общества и, по сути, являющиеся частью этой деятельности. Ибо что производят служащие и специалисты, сидящие в небоскребах Дефанс? Конкретно говоря – ничего. Сам процесс производства материальных ценностей для них – тайна за семью печатями. Обо всех предметах и событиях в мире они узнают через цифры. Эти цифры становятся сырьем для статистики и расчетов, на их основе вырабатываются модели, намечаются проекты, наконец, принимаются те или иные решения, и в информационное поле общества вбрасываются новые данные. Так живой, осязаемый мир подменяется его цифровым обличьем, а бытие вещей – графическим отображением его вариаций. Многоцелевые, безликие современные здания-модули приспосабливаются к бесконечному потоку наполняющих их сообщений. Они не могут позволить себе иметь какое‐либо самостоятельное значение, создавать какую‐либо особую атмосферу; соответственно, они не могут обладать ни красотой, ни поэтичностью, ни вообще каким бы то ни было своеобразием. Только так, в отсутствие характерных и неизменных свойств, они смогут принять в себя бесконечный наплыв преходящего.

Современные служащие с их готовностью меняться, приспосабливаться, отзываться на все новое подвергаются такому же процессу обезличивания. Новейшие модные курсы по переквалификации ставят себе целью создание бесконечно изменчивых личностей, лишенных какой‐либо интеллектуальной или эмоциональной стабильности. Освободившись от ограничений, которые накладывают на личность происхождение, привычки, устойчивые правила поведения, современный человек готов занять свое место во вселенской системе торговых сделок, где ему будет однозначно присвоена цена.

Упростить расчеты

Постепенный перевод микросоциологических процессов в числовое измерение, так далеко продвинувшийся в Соединенных Штатах, в Западной Европе начался с большим опозданием, о чем свидетельствуют романы Марселя Пруста. Понадобились долгие десятилетия, чтобы полностью развеять предрассудки, традиционно придававшие различным профессиям возвышенный (служение Церкви, преподавание) либо позорный (реклама, проституция) смысл. Когда этот процесс закончился, стало возможным установить точную иерархию различных социальных статусов, пользуясь двумя простыми численными параметрами: годовой доход и количество отработанных часов.

Если говорить о любви, то критерии сексуального обмена также долгое время несли на себе печать лирической, импрессионистской, ничем не подтвержденной дескриптивной системы. И первая серьезная попытка выработать твердые стандарты была сделана опять‐таки в Соединенных Штатах. Новая система оценки, основанная на простых, объективно доказуемых критериях (возраст-рост-вес плюс объем бедер-талии-груди у женщин; возраст-рост-вес плюс длина и толщина эрегированного полового члена у мужчин), впервые заявила о себе в порноиндустрии, а затем была подхвачена женскими журналами. И если упрощенная экономическая иерархия еще долго вызывала спорадические противодействия (движения в защиту “социальной справедливости”), то иерархия эротическая, как более близкая к природе, быстро завоевала общество, став предметом широкого консенсуса.

Получив наконец возможность определить самих себя с помощью несложного набора числовых показателей, освободившись от мыслей о Бытии, которые долго тормозили поток их ментальных импульсов, западные люди – во всяком случае, самые молодые из них – смогли приспособиться к технологическим сдвигам внутри своих сообществ, сдвигам, повлекшим за собой масштабные экономические, психологические и социальные перемены.

Краткая история информатизации

Под конец Второй мировой войны, в связи с отработкой траекторий полетов для ракет среднего и дальнего радиуса действия, а также с созданием моделей расщепления атомного ядра, возникла потребность в средствах расчета больших чисел и алгоритмов повышенной точности. И вот, отчасти благодаря теоретическим трудам Джона фон Неймана, на свет появились первые компьютеры.

В то время стандартизация и рационализация труда уже прочно закрепились в промышленности, но еще не успели добраться до офисов и контор. Когда же были установлены первые компьютеры для обработки документов, всякой свободе и гибкости в управленческой деятельности пришел конец; для класса служащих это обернулось внезапной и жестокой пролетаризацией.

В те же годы европейская литература со смешным опозданием столкнулась с новым орудием труда – пишущей машинкой.

Исчезла неопределенная, многообразная работа над рукописью (вставки, отсылки, пометки на полях), и возникло линейное, одномерное письмо, фактически подстраивавшееся под нормы американского детектива и газетного стиля (рождение мифа об “ундервуде” – успех Хемингуэя). Образ литературы потускнел, и многие молодые люди с “креативным” складом ума избрали для себя более благодарный вид деятельности – кино или сочинение песен (однако оба эти пути, как оказалось, вели в тупик; вскоре американская индустрия развлечений начала свою разрушительную работу в местных индустриях развлечений – работу, завершение которой мы видим сегодня).

Внезапное появление в начале 80‐х годов персонального компьютера может показаться исторической случайностью; поскольку в нем не было никакой экономической необходимости, его можно объяснить разве что успехами микроэлектроники. У клерков и управленцев среднего звена неожиданно появилось мощное и простое в обращении устройство, которое помогло им снова – пусть не формально, но на деле – взять основной объем работы под свой контроль. Несколько лет шла подспудная необъявленная война между руководителями фирм и “базовыми” пользователями, за которыми иногда стояли группы программистов – убежденных сторонников персонального компьютера. Самое удивительное, что руководство постепенно осознало слабую эффективность и дороговизну больших машин, поняло, что массовое производство персональных компьютеров наполнит офисы надежной и дешевой оргтехникой, и сделало выбор в пользу ПК.

Писателю персональный компьютер принес нежданную свободу: конечно, он не обеспечивал той податливости и приятности, как рукопись, но все‐таки позволял серьезно работать над текстом. В те же годы по некоторым признакам можно было сделать вывод, что у литературы появился шанс отчасти вернуть себе былой авторитет, но не столько благодаря собственным достоинствам, сколько из‐за угасания соперничающих видов деятельности.

Под мощным обезличивающим воздействием телевидения рок-музыка и кинематограф постепенно утратили свою магию. Прежние различия между фильмами, клипами, новостями, рекламой, актуальными интервью и репортажами стали постепенно стираться, и появился новый универсальный жанр зрелища.

В начале 90‐х появление оптоволоконной связи и новые промышленные стандарты в информатике сделали возможным создание компьютерных сетей сначала внутри фирм, потом между фирмами. Превратившись в простую рабочую единицу в системе надежной связи между клиентами и сервером, персональный компьютер утратил всякую способность автономной обработки данных. Фактически она вновь оказалась подчинена централизованной системе – более мобильной, широкоохватной и эффективной.

Хотя персональные компьютеры повсеместно утвердились на предприятиях, мало кто желал установить их дома по причинам, которые впоследствии были выявлены и изучены (высокая цена, отсутствие реальной пользы, затрудненность работы в лежачем положении). В конце 90‐х годов появились первые пассивные терминалы для выхода в интернет. Не имевшие ни процессора, ни памяти, а потому стоившие очень дешево, они были предназначены для доступа к гигантским базам данных, созданным американской индустрией развлечений. Снабженные электронной системой оплаты, на сей раз вполне надежной и безопасной (по крайней мере, официально), красивые и компактные, они быстро стали неотъемлемой частью каждого дома, заменив одновременно мобильный телефон, Минитель[6] и пульт управления телевизором.

Вопреки ожиданиям, книга стала очагом активного сопротивления. Литературные произведения пытались публиковать на интернет-серверах, но интерес вызвали только энциклопедии и справочная литература. Через несколько лет пришлось признать: публика по‐прежнему отдает предпочтение печатной книге как более практичной, более привлекательной внешне и более удобной в обращении. Но каждая купленная книга становилась опасным разрывом в цепи. Когда‐то в таинственных лабиринтах нашего мозга литература нередко брала верх над самой реальностью, так что виртуальные миры ей ничем не угрожали. Начался необычный, парадоксальный период, который длится по сей день: параллельно с глобализацией в сферах развлечений и деловых обменов – сферах, где язык занимает весьма ограниченное место, – усиливается роль местных языков и национальных культур.

Признаки усталости

В политическом плане противодействие либерально-экономической глобализации началось уже довольно давно – с референдума по поводу присоединения к Маастрихтским соглашениям, который проходил во Франции в 1992 году.

Развернулась целая кампания, чтобы побудить французов сказать “нет” не столько во имя национальной гордости или республиканского патриотизма – и то и другое исчезло в Верденской мясорубке 1916–1917 годов, – сколько из‐за всеобщей глубокой усталости, просто из чувства отторжения. Как и все радикальные течения в истории, либерализм играл на запугивании, объявляя себя неизбежным будущим человечества. Как и все радикальные течения в истории, либерализм предполагал ослабление и преодоление простого нравственного чувства во имя светлого будущего человечества, виднеющегося где‐то вдали. Как и все радикальные течения в истории, либерализм обещал современникам труды и страдания, а наступление всеобщего счастья отодвигал на два-три поколения вперед. Подобные теории уже причинили достаточно вреда на протяжении всего двадцатого века.

К несчастью, частое извращение понятия “прогресс” разного рода историцизмами не могло не способствовать появлению шутовских идей, типичных для эпохи растерянности. Часто опирающиеся на Гераклита или Ницше, удобные и понятные для людей со средними и высокими доходами, иногда эстетически привлекательные, идеи эти, как кажется, подтверждались усилением националистических и социальных рефлексов – многоликих, непредсказуемых и необузданных – в менее благополучных слоях общества. Действительно, под влиянием бурно развивающейся математической теории турбулентности историю человечества ныне все чаще представляют в виде хаотичной системы, в которой изобретательные футурологи и философы-публицисты различали один или несколько центров притяжения – так называемых странных аттракторов. Не имея никакой методологической базы, эта аналогия все же завоевала популярность в образованных или полуобразованных слоях населения и превратилась в препятствие на пути создания новой онтологии.

Мир как супермаркет и насмешка

Артур Шопенгауэр не верил в Историю. Поэтому он умер в уверенности, что его открытие – концепция мира, существующего, с одной стороны, как воля (как желание, как жизненный порыв), а с другой – воспринимаемого как представление (само по себе нейтральное, чистое, сугубо объективное, а потому поддающееся эстетическому воспроизведению), – что это его открытие переживет века. Сегодня мы можем сказать, что он не совсем прав. Введенные им категории еще можно распознать в сложной канве наших жизней, но они претерпели такие метаморфозы, что можно задаться вопросом, насколько они еще значимы.

Слово “воля” означает долговременное напряжение, постоянное, неуклонное усилие, сознательно или бессознательно направленное на достижение определенной цели. Конечно, птицы все еще вьют гнезда, олени еще сражаются за самок. В шопенгауэровском смысле можно сказать, что один и тот же олень сражается, одна и та же личинка зарывается в землю с того нелегкого дня, когда они впервые появились на Земле. Однако у людей все совсем иначе. Логика супермаркета неизбежно вызывает распыление желаний; человек супермаркета органически не может быть человеком единой воли, единого желания. Отсюда известная вялость воли у современного человека. Не то чтобы люди стали желать меньше, наоборот, они желают все больше и больше, но в их желаниях появилось нечто крикливое и визгливое: это не чистые симулякры, но они по большей части обусловлены извне – скажем так, обусловлены рекламой в широком смысле слова. Ничто в них не напоминает ту стихийную, несокрушимую силу, упорно стремящуюся к осуществлению желаемого, которую подразумевает слово “воля”. Отсюда некоторый недостаток индивидуальности, заметный у каждого.

Что до представления, то оно глубоко отравлено смыслом и полностью утратило чистоту. Можно считать чистым лишь то представление, которое полагает себя только как таковое, которое стремится быть просто отображением внешнего мира (реального или воображаемого, но внешнего), иными словами, не включает собственный критический комментарий. Массовое внедрение в представление аллюзий, насмешки, юмора, вообще второй степени, очень скоро подорвало искусство и философию, превратив их в обобщенную риторику. Любое искусство, как и любая наука, – это способ коммуникации людей. Очевидно, что эффективность и интенсивность коммуникации снижаются и могут сойти на нет, как только возникает сомнение в истинности слов, в искренности выражения (можно ли, к примеру, вообразить науку второй степени?). Тенденция к творческому оскудению в искусстве, таким образом, не что иное, как оборотная сторона характерной для нашего времени невозможности разговора. Ведь сейчас в обычном разговоре все происходит так, словно прямое выражение какого‐либо чувства, эмоции или мысли стало невозможным, ибо оно слишком банально. Все нужно пропустить через искажающий фильтр юмора – юмора, который, естественно, в конечном счете работает вхолостую, оборачиваясь трагической немотой. Отсюда и пресловутая “некоммуникабельность” (надо отметить, что широкая эксплуатация этой темы нисколько не помешала некоммуникабельности распространиться на практике и оставаться актуальной как никогда, хотя людям порядком надоело рассуждать о ней), и столь же трагическая история живописи в XX веке. Эволюция живописи в наше время стала отображением эволюции человеческой коммуникации; правда, тут можно говорить не о прямом подобии, а скорее о некоем сходстве атмосферы. В обоих случаях мы оказываемся в болезненной, насквозь фальшивой атмосфере, где все смехотворно и где самая смехотворность перерастает в трагедию. Поэтому среднестатистическому прохожему, оказавшемуся в картинной галерее, не стоит оставаться там слишком долго, если он хочет сохранить ироническую отстраненность. Через несколько минут он помимо своей воли испытает легкую растерянность или, во всяком случае, некое оцепенение, некое неудобство, тревожное замедление юмористической функции.

(Трагизм возникает ровно в тот момент, когда объект осмеяния больше не воспринимается как fun[7]. Происходит нечто вроде резкой психологической инверсии, которая означает появление у человека неодолимого стремления к вечности. Рекламе удается избежать этого нежелательного для нее эффекта только с помощью непрестанного обновления своих симулякров, но живопись по‐прежнему стремится следовать своему предназначению – создавать долговременные объекты, наделенные своеобразием. Именно эта ностальгия по бытию и придает ей горестный ореол и в итоге волей-неволей делает ее верным отражением той духовной ситуации, в какой пребывает западный человек.)

Стоит отметить, что литература в тот же период находится в относительно добром здравии. Это легко поддается объяснению. Литература по сути своей – искусство концептуальное; собственно говоря, это единственный концептуальный вид искусства. Слова – это концепты, штампы – это тоже концепты. Нельзя ни утверждать, ни отрицать, ни подвергать сомнению, ни высмеивать что бы то ни было без помощи концептов и без помощи слов. Отсюда и удивительная живучесть литературной деятельности: она может самоопровергаться, саморазрушаться, объявлять себя невозможной, не переставая при этом быть самой собой; она выдержит любые рекурсивные приемы, любую деконструкцию, любую степень, какими бы изощренными они ни были; упав, она снова встанет на лапы и отряхнется, точно собака, вылезшая из пруда.

В противоположность музыке, в противоположность живописи и кино литература способна проглотить и переварить насмешку и юмор в неограниченном количестве. Опасности, подстерегающие ее сегодня, не имеют ничего общего с теми опасностями, которые подстерегали, а порой и разрушали другие искусства. Опасности эти связаны преимущественно с ускорением ритма восприятий и ощущений, присущих логике гипермаркета. В самом деле, ведь книгу можно оценить только постепенно, она требует обдумывания (не столько в смысле интеллектуального усилия, сколько в смысле возвращения вспять). Не бывает чтения без остановки, без попятного движения, без перечитывания, – а это вещь невозможная, даже абсурдная в мире, где все изменчиво, все текуче, ничто не имеет устойчивой ценности – ни правила, ни вещи, ни живые существа. Изо всех сил (а силы у нее когда‐то были могучие) литература сопротивляется понятию непрерывной актуальности, вечно длящегося настоящего.

Книги ждут читателей, но у этих читателей должно быть свое, индивидуальное и стабильное существование: они не могут быть чистыми потребителями, чистыми фантомами; в каком‐то смысле они должны быть субъектами.

Измученные трусливой манией политкорректности, замороченные потоком псевдоинформации, создающей у них иллюзию постоянного изменения категорий бытия (якобы мы уже не можем мыслить так, как мыслили десять, сто, тысячу лет назад), современные западные люди больше не способны быть читателями, они уже не могут удовлетворить смиренную просьбу раскрытой перед ними книги: быть просто человеческими существами, мыслящими и чувствующими самостоятельно.

Тем более они не могут играть эту роль перед другим человеком. А следовало бы, ибо этот распад личности – распад трагический. Каждый, испытывая мучительную ностальгию, требует от другого того, чем сам он быть уже не может; точно бесплотный, безглазый призрак, он ищет полноту бытия, которой не находит в себе самом. Ищет прочность, долговечность, глубину. Ищет, но, разумеется, не находит, и его одиночество нестерпимо.

Смерть Бога на Западе стала прелюдией к грандиозному метафизическому сериалу, который продолжается и в наши дни. Всякий специалист по исторической психологии сможет подробно воссоздать различные этапы этого процесса. Коротко говоря, христианство мастерски умудрялось сочетать в душе человека исступленную веру – по сравнению с Посланиями апостола Павла вся культура античности кажется нам сегодня до странности благоприличной и тусклой – с упованием на вечную сопричастность Высшему, абсолютному бытию. После того как эта мечта угасла, были сделаны многочисленные попытки дать человеку надежду на какой‐то минимум бытия, примирить мечту о бытии, которая жила в его душе, с назойливым, повсеместным присутствием изменения и становления. Но до сих пор все эти попытки оказывались безуспешными, и беда продолжала распространяться.

Последняя по времени из таких попыток – реклама. Хоть она и ставит себе целью возбудить, разжечь желание, сама быть желанием, все ее методы, по сути, весьма близки к тем, которые были характерны для морали прошлого. Ибо она вырабатывает некое устрашающее, жестокое Сверх-я, куда более беспощадное, чем все когда‐либо существовавшие императивы; оно прилипает к человеку и непрестанно твердит ему: “Ты должен желать. Ты должен быть желанным. Ты должен участвовать в общей гонке, в борьбе за успех в жизни окружающего мира. Если ты остановишься – ты перестанешь существовать. Если отстанешь – ты погиб”. Начисто отрицая понятие вечности, определяя самое себя как процесс непрестанного обновления, реклама стремится к распылению субъекта, к превращению его в послушный призрак бесконечного становления. И это поверхностное, на уровне оболочки, участие в жизни мира призвано заменить в человеке жажду бытия.

Реклама не справляется со своей задачей, люди все чаще впадают в депрессию, общая растерянность чувствуется все сильнее; но реклама продолжает создавать инфраструктуры для рецепции своих сообщений. Она продолжает совершенствовать средства передвижения для людей, которым некуда податься, потому что они нигде не чувствуют себя дома; развивать средства коммуникации для тех, кому больше нечего сказать; облегчать возможности контакта между теми, кому больше не хочется общаться.

Поэзия остановленного движения

В мае шестьдесят восьмого года мне было десять лет.

Я играл в шарики и читал комикс про собачку Пифа – хорошая была жизнь. О “событиях шестьдесят восьмого года” у меня осталось единственное, но яркое воспоминание. Мой кузен Жан-Пьер учился тогда в выпускном классе лицея в Ренси. В то время мне казалось (и последующий опыт оправдал это предчувствие, добавив еще и тягостные сексуальные впечатления), что лицей – это такое огромное жуткое место, где большие мальчики изо всех сил зубрят разные трудные предметы, чтобы обеспечить себе профессиональную карьеру в будущем. Как‐то в пятницу, во второй половине дня, мы с тетей зашли за кузеном в лицей, не помню уж почему. В этот самый день в лицее Ренси началась бессрочная забастовка. Двор, который, по моим ожиданиям, должны были заполнить сотни деловитых подростков, оказался пуст. Какие‐то учителя, не зная, чем заняться, слонялись между гандбольными воротами. Помню, я несколько долгих минут гулял по этому двору, пока тетя пыталась хоть что‐нибудь выяснить. Там царил полный покой, абсолютная тишина. Это было восхитительно.

В декабре восемьдесят шестого года я стоял на вокзале в Авиньоне. Было тепло.

Из-за сложностей в личной жизни, рассказывать о которых слишком скучно, мне было совершенно необходимо – во всяком случае, я так думал – сесть на скоростной поезд в Париж. Я не знал, что на всех железных дорогах страны началась забастовка. Так что вся предопределенная последовательность событий – сексуальный контакт, приключение, усталость – вдруг разом распалась. Два часа я просидел на скамейке, глядя на пустынное полотно железной дороги. Вагоны скоростного поезда стояли на запасных путях. Казалось, что они стоят там уже много лет, что они никогда и не катились по рельсам. Просто стояли себе неподвижно – и все. Пассажиры вполголоса обменивались новостями; царила атмосфера смирения и неуверенности. Это могла бы быть война или конец западного мира.

Некоторые люди, ставшие непосредственными свидетелями “событий шестьдесят восьмого года”, впоследствии рассказывали мне, что это было замечательное время, когда незнакомцы заговаривали друг с другом на улицах, когда все казалось возможным, – и я им охотно верю. Другие вспоминают только, что не ходили поезда и нельзя было достать бензин, – я готов признать, что они правы. Я нахожу во всех этих свидетельствах нечто общее: гигантская машина подавления каким‐то чудом застопорилась на несколько дней. Появилась некая зыбкость, неясность.

Все замерло в подвешенном состоянии, и по стране разлилось умиротворение. Потом, разумеется, общественная машина завертелась опять, еще быстрее, еще беспощаднее (май шестьдесят восьмого помог лишь разрушить некоторые моральные устои, умерявшие ее прожорливость). И все же был какой‐то момент остановки, нерешительности, момент метафизической неясности.

Вероятно, по этим же причинам, когда проходит первый прилив раздражения, реакцию публики на внезапный сбой в информационных сетях нельзя расценить как однозначно негативную. Это явление можно наблюдать всякий раз, когда выходит из строя электронная система предварительной продажи билетов (дело вполне обычное). Когда люди смиряются с возникшим осложнением, а тем более когда в кассах начинают заказывать билеты по телефону, у пользователей возникает скорее даже какое‐то тайное чувство удовлетворения, словно судьба дает им возможность подспудно взять реванш у техники. Точно так же, если есть желание узнать, что в глубине души думают люди об архитектуре, среди которой им приходится жить, достаточно понаблюдать за их реакцией, когда объявляют о сносе одного из унылых, безликих жилых кварталов, построенных в шестидесятые годы на окраинах, – это искренняя, бурная радость, что‐то похожее на опьянение нежданной свободой. В таких местах обитает злой дух, враждебный человеку, дух жестокой, изматывающей машины, с каждым днем ускоряющей ход. Люди это чуют и хотят, чтобы его изгнали.

Литература уживается со всем, приспосабливается ко всему, она роется в отбросах, зализывает раны, нанесенные несчастьем. Среди гипермаркетов и офисных башен родилась парадоксальная поэзия – поэзия тоски и угнетенности. Это невеселая поэзия, да ей и не с чего быть веселой. Современная поэзия призвана созидать гипотетический “дом Бытия” не более, чем современная архитектура – созидать обитаемые пространства; это была бы задача, сильно отличающаяся от задачи создавать все новые инфраструктуры для передачи и обработки информации.

Информация, этот остаточный продукт быстротечного времени, противостоит значению, как плазма противостоит кристаллу. Общество, достигшее точки перегрева, не обязательно взрывается, но теряет способность создавать значение, вся его энергия уходит на информативное описание собственных случайных вариаций. И все же каждому человеку по силам совершить в себе самом тихую революцию, выключившись на миг из информационно-рекламного потока. Это очень легко. Сегодня даже легче, чем когда‐либо, занять эстетическую позицию по отношению к миру – достаточно лишь сделать шаг в сторону. Хотя в конечном счете не надо даже шага. Достаточно выдержать паузу, выключить радио, выключить телевизор, ничего больше не покупать, не хотеть больше ничего покупать. Больше не участвовать, больше не знать, временно приостановить всякий прием информации.

Достаточно в буквальном смысле замереть в неподвижности на несколько секунд.

Утраченный взгляд[8]

Похвала немому кино

Человеку свойственно говорить, но иногда он не говорит. Когда ему угрожают, он напружинивается, быстро обшаривает взглядом пространство; когда он в отчаянии, то съеживается, свертывается клубком вокруг своего горя. Когда он счастлив, его дыхание замедляется, ритм его существования становится более свободным. Были в мировой истории два искусства – живопись и ваяние, которые пытались синтезировать человеческий опыт с помощью застывших изображений, остановленного движения. Порой они считали нужным остановить движение в такой момент, когда оно достигало точки равновесия, наибольшей плавности (точки, где оно смыкается с вечностью), – это все изображения Богоматери с младенцем. Порой же останавливали движение в момент его величайшей напряженности, наивысшей выразительности – это, естественно, искусство барокко; но есть еще и многочисленные картины Каспара Давида Фридриха, напоминающие замерзший взрыв. Эти искусства развивались в течение тысячелетий; у них была возможность создавать законченные произведения, законченные в смысле их самой заветной цели – остановить время.

Было в мировой истории человечества и такое искусство, предметом которого было изучение движения. Это искусство могло развиваться всего три десятилетия. Между 1925 и 1930 годами это искусство создало несколько кадров в нескольких фильмах (я имею в виду прежде всего Мурнау, Эйзенштейна, Дрейера), оправдывавших его существование как искусства; затем оно исчезло, по‐видимому навсегда.

Галки подают голосовые сигналы, предупреждающие об опасности и позволяющие им узнавать друг друга. Таких сигналов ученые насчитали около шестидесяти. Но галки – это исключение; по большей части мир живет и действует в устрашающем молчании; он выражает свою сущность в форме и движении. Ветер колышет травы (Эйзенштейн); слеза стекает по лицу (Дрейер). Перед немым кино открывались необъятные перспективы: оно не было лишь исследованием человеческих чувств; не было лишь исследованием движения в мире; его глубинной целью было исследование условий восприятия. В основе наших представлений лежит различение фигуры и фона; но есть и более тайный процесс – в различии фигуры и движения, формы и процесса ее зарождения наш разум ищет свой путь в мире – отсюда то почти гипнотическое ощущение, что охватывает нас при виде неподвижной формы, рожденной непрестанным движением, как, например, застывшие волны на поверхности болота.

Что осталось от этого после 1930 года? Кое-какие следы, особенно в творчестве режиссеров, начинавших работать в эпоху немого кино (смерть Куросавы будет чем‐то большим, чем смерть отдельного человека); несколько мгновений в экспериментальных фильмах, в научной документалистике и даже в сериалах (один из примеров – фильм “Австралия”, вышедший несколько лет назад). Эти мгновения нетрудно распознать: самое присутствие слова в них невозможно, даже музыка в них производит впечатление китча, кажется тяжеловесной, почти вульгарной. Мы превращаемся в чистое восприятие; мир предстает нам в своей имманентности. И мы бесконечно счастливы каким‐то странным счастьем. Такое же состояние бывает, если влюбиться.

Беседа с Жан-Ивом Жуанне и Кристофом Дюшатле[9]

– Что превращает твои произведения – от эссе о Лавкрафте до романа “Расширение пространства борьбы”, включая “Оставаться живым” и сборник стихов “Погоня за счастьем”, – в единое целое? В чем их общность или направляющая, сквозная линия этого целого?

– Думаю, прежде всего ощущение, что мир основан на разобщенности, страдании и зле, и еще решимость описать такое положение вещей и, возможно, преодолеть его. Какими средствами – литературными или нет, – вопрос второстепенный. Первое, что нужно сделать, – это решительно отвергнуть мир как он есть, а также признать существование понятий “добро” и “зло”, захотеть вникнуть в эти понятия, определить границы их действия, в том числе и внутри собственного “я”. Вслед за этим должна последовать литература. Стиль может быть самым разным – это вопрос внутреннего ритма, самоощущения.

Я не слишком забочусь о связности и цельности;

мне кажется, это придет само собой.

– “Расширение пространства борьбы” – твой первый роман. Что побудило тебя после поэтического сборника обратиться к прозе?

– Мне бы хотелось, чтобы между тем и другим не было никакой разницы. Сборник стихов должен быть таким, чтобы его можно было прочесть залпом от начала до конца. А роман – таким, чтобы его можно было открыть на любой странице и читать вне всякого контекста. Контекста не существует. К роману лучше относиться недоверчиво, не стоит попадаться в ловушку сюжета, или интонации, или стиля. Точно так же в жизни не стоит попадаться в ловушку собственной биографии или в еще более коварную ловушку личности, которую воображаешь своей. Стоило бы добиться определенной поэтической свободы: в идеальном романе должно найтись место для стихотворных и песенных фрагментов.

– А может быть, и для научных диаграмм?

– Да, это было бы замечательно. В роман должно было бы входить вообще все. Новалис да и все немецкие романтики хотели достичь абсолютного знания. Отказ от этого стремления был ошибкой. Мы мечемся, как прихлопнутые мухи, и тем не менее в нас заложена потребность в абсолютном знании.

– Все, что ты написал, проникнуто откровенным и ужасающим пессимизмом. Можешь ли ты привести два-три довода, которые, по твоему мнению, позволяют отвергнуть самоубийство?

– В 1783 году Кант безоговорочно осудил самоубийство в «Учении о добродетели». Цитирую: “Уничтожать в своем лице субъект нравственности – это то же, что искоренять в этом мире нравственность в самом ее существовании”[10]. Такой довод кажется наивным и почти трогательным в своей невинности, как это часто бывает у Канта, и все же я думаю, что другого не существует. Ничто не может удержать нас в этой жизни, кроме чувства долга. Конкретно говоря, если хочешь обзавестись этим чувством на практике, сделай так, чтобы чье‐то счастье зависело от твоего существования: можешь взять на воспитание ребенка или, на худой конец, купить пуделя.

– Не мог бы ты разъяснить нам ту социологическую теорию, что, помимо борьбы за социальное преуспеяние, присущей капитализму, в мире происходит и другая, более коварная и жестокая борьба – борьба полов?

– Это очень просто. У животных и в человеческих сообществах есть разные системы иерархии, в основе которых может лежать происхождение (аристократическая система) или же богатство, красота, физическая сила, ум, талант…

Но все эти системы кажутся мне равно ничтожными, и я их отвергаю. Я признаю единственное превосходство – доброту. В наши дни мы живем и действуем внутри системы, имеющей два измерения: эротическую привлекательность и деньги.

Из этого проистекает все остальное – счастье и несчастье. По-моему, это даже не теория; мы живем в очень простом обществе, и нескольких фраз вполне достаточно, чтобы дать о нем полное представление.

– Одна из самых жестоких сцен твоего романа разворачивается в ночном клубе на побережье Вандеи. Тут и неудачные попытки обольщения, “обломы”, вызывающие обиду и горечь, и просто сексуальные игры. Но в твоих книгах ночной клуб приравнивается к супермаркету. Почему? Потому что и тут и там потребляют одинаково?

– Нет. Можно было бы провести параллель между промоакцией на куриное мясо и мини-юбками: и тут и там – рекламный трюк, но на этом аналогия кончается. Супермаркет – это настоящий современный рай; у его врат борьба прекращается. Бедняки, например, сюда вообще не заходят. Люди где‐то заработали денег, а теперь хотят их потратить; здесь их ждет разнообразный, постоянно обновляемый ассортимент товаров; продукты нередко оказываются и в самом деле вкусными, а их питательная ценность всегда указана на упаковке. В ночных клубах мы видим совершенно иную картину. Много закомплексованных людей без всякой надежды продолжают посещать эти заведения. То есть возникает ситуация, при которой они постоянно, каждую минуту ощущают свое унижение, – это уже не рай, а скорее ад. Есть, правда, и супермаркеты, торгующие сексом, они предлагают достаточно широкий перечень порнопродукции, но им не хватает главного. Ведь на самом деле высшая цель сексуальной охоты – не удовольствие, а нарциссическое вознаграждение: привлекательные партнеры отдают должное своим собственным эротическим достоинствам. Кстати, именно поэтому от появления СПИДа мало что изменилось. Презерватив притупляет удовольствие, но тут, в отличие от покупки продуктов, желанная цель – не удовольствие, а нарциссическое опьянение победой. Потребитель порнографической продукции не только не достигает этого опьянения, но зачастую испытывает прямо противоположное чувство. Для полноты картины можно еще добавить, что и для некоторых носителей альтернативных ценностей сексуальность по‐прежнему ассоциируется с любовью.

– Не мог бы ты рассказать об этом программисте, которого ты называешь “человек-сеть”? С чем этот тип персонажа соотносится в современной действительности?

– Надо отдавать себе отчет в том, что все рукотворные вещи – железобетон, электрические лампочки, поезда метро, носовые платки – сейчас разрабатываются и производятся немногочисленным классом инженеров и техников, способных придумать, а затем изготовить соответствующие механизмы; только они и являются реальными производителями. Они составляют, наверно, процентов пять от общей численности населения, и процент этот неуклонно снижается. Весь остальной персонал предприятия – сотрудники отдела сбыта и отдела рекламы, клерки, администрация, дизайнеры – приносят куда менее очевидную общественную пользу; если бы они вдруг исчезли, это практически не повлияло бы на производственный процесс. Их роль, по всей видимости, состоит в том, чтобы создавать и обрабатывать различные типы информации, то есть различные копии реальности, которая им недоступна.

Именно в таком контексте можно рассматривать сегодня стремительное распространение сетей по передаче информации. Горстка специалистов – максимум пять тысяч человек на всю Францию – должна разрабатывать протоколы и создавать аппаратуру, с помощью которых в ближайшие десятилетия можно будет мгновенно распространять по всему миру информацию любого типа: текстовую, звуковую, визуальную, а возможно, также тактильные и электрохимические раздражители. Некоторые из этих людей видят в своей деятельности позитивный смысл: по их мнению, человек, будучи центром производства и переработки информации, сможет полностью реализоваться лишь через взаимосвязь с возможно большим количеством аналогичных центров. Но большинство не ищет никаких смыслов, а просто делает свое дело. Таким образом, они в полной мере осуществляют технический идеал, который направлял историческое развитие западных обществ с конца Средних веков и который можно выразить одной фразой: “Если это технически осуществимо, значит, это будет технически осуществлено”.

– Твой роман читается как психологическая проза, но потом в глаза бросается его социологический характер. Быть может, эта книга преследует не столько литературные, сколько научные цели?

– Нет, это все‐таки слишком сильно сказано. Подростком я действительно был буквально заворожен наукой, особенно новыми категориями, выдвинутыми квантовой механикой, но по‐настоящему я об этом еще не писал; наверно, меня слишком занимали реальные условия выживания в этом мире. Однако я слегка удивляюсь, когда мне говорят, что у меня получаются выразительные психологические портреты людей, персонажей. Может, это и правда, но вместе с тем мне часто кажется, что все люди более или менее одинаковы, а того, что они называют своим “я”, на самом деле не существует; в известном смысле легче дать определение какому‐нибудь историческому течению, чем отдельной личности. Возможно, тут есть предпосылки нового принципа дополнительности в духе Нильса Бора: волны и частицы, положение в пространстве и скорость, личность и история. В литературном плане я остро ощущаю необходимость двух взаимодополняющих подходов: эмоционального и клинического. С одной стороны, препарирование, холодный анализ, юмор, с другой – эмоциональная, поэтическая сопричастность, непосредственное лирическое сопереживание.

– Ты – романист, но в тебе сказывается естественная склонность к поэзии.

– Поэзия для человека – самая естественная возможность выразить чисто интуитивное ощущение данного момента. Ведь в нас присутствует чисто интуитивное начало, которое может быть напрямую выражено в образах или словах. Пока мы остаемся в сфере поэзии, мы остаемся в сфере правды. Проблемы начинаются потом, когда приходится выстраивать эти фрагменты, создавать некую последовательность, осмысленную и музыкальную одновременно. Тут мне, наверно, очень пригодился опыт работы за монтажным столом.

– В самом деле, прежде чем стать писателем, ты снял несколько короткометражных фильмов. Кто из мастеров кино оказал на тебя наибольшее влияние? И как связаны кинообразы с твоим литературным творчеством?

– Я очень любил Мурнау и Дрейера; еще я любил все то, что назвали немецким экспрессионизмом, хотя эти фильмы в гораздо большей степени перекликаются с живописью романтизма, нежели экспрессионизма. Это был анализ гипнотической неподвижности, я пытался передать ее образами, а затем словами. Кроме того, у меня есть еще одно ощущение, очень глубокое, я бы назвал его океаническим чувством. Мне не удалось передать его в моих фильмах, да у меня, по сути, и не было случая это сделать. Возможно, иной раз мне удавалось выразить его словами, в некоторых стихотворениях. Но рано или поздно мне, безусловно, надо будет вернуться к зрительным образам.

– А не возникала ли у тебя идея экранизировать свой роман?

– Да, конечно. Ведь это, по сути, – сценарий, во многом напоминающий “Таксиста”, но визуальный ряд должен быть совсем другим. Ничего похожего на Нью-Йорк; всюду должно быть стекло и сталь, зеркальные поверхности. Офисные ландшафты, видеоэкраны, пространство нового города с налаженным и интенсивным уличным движением. С другой стороны, в моей книге сексуальная жизнь – это череда поражений. Главное – избегать всякого возвеличения эротики, показать истощение сил, мастурбацию, рвоту. Но все это – в прозрачном, красочном, веселом мире. Можно даже дать диаграммы и таблицы: процентное содержание половых гормонов в крови, зарплаты в тысячах франков… Не надо бояться теоретизирования, надо атаковать на всех фронтах. Передозировка теории придает неожиданную динамику.

– Ты часто пишешь, что твой пессимизм – это как бы один из этапов. А что за ним последует?

– Мне бы очень хотелось укрыться от назойливого присутствия современного мира, попасть в уютный мир в духе “Мэри Поппинс”, где все хорошо. Получится ли у меня – не знаю. Сказать, что ждет всех нас в будущем, тоже довольно трудно. Учитывая нынешнюю социально-экономическую систему, а главное, учитывая наши философские предпосылки, вполне очевидно, что человечество стремительно движется к скорой и жесточайшей катастрофе. Собственно, она уже началась. Логическое следствие индивидуализма – смертоубийство и горе. Любопытнее всего, что мы гибнем с большим энтузиазмом.

Поразительно, например, как весело и беспечно мы недавно отбросили психоанализ – который, правда, вполне того заслуживал – и заменили его упрощенной трактовкой человека, объясняющей все его проявления воздействием гормонов и нейромодуляторов. Постепенный распад на протяжении веков общественных и семейных структур, все усиливающаяся склонность людей воспринимать себя как изолированные частицы, подверженные закону атомных столкновений, как недолговечные скопления более мелких частиц… Все это, разумеется, исключает возможность какого бы то ни было политического решения, поэтому целесообразно будет вначале ликвидировать источники пустопорожнего оптимизма. Если же взглянуть на вещи более философски, станет понятно, что ситуация еще удивительнее, чем казалось раньше. Мы движемся к катастрофе, ведомые искаженным образом нашего мира, и никто об этом не знает. Похоже, и сами нейрохимики не отдают себе отчета в том, что их наука идет вперед по минному полю. Рано или поздно они доберутся до молекулярных основ сознания и тут лоб в лоб столкнутся с новым мышлением, рожденным квантовой физикой.

Нам неизбежно придется пересмотреть постулаты познания, да и самого понятия реальности; в эмоциональном плане это нужно было бы осознать уже сегодня.

Так или иначе, если мы не откажемся от механистичного и индивидуалистского видения мира, то мы погибнем. Мне не кажется разумным и дальше пребывать в страдании и зле. Идея “Я” направляет нас уже пять столетий; пора свернуть с этого пути.

Искусство как снятие кожуры[11]

Понедельник, школа искусств в городе Кане. Меня попросили объяснить, почему я ставлю доброту выше, чем ум или талант. Я, как мог, объяснил, хоть и с трудом, но знаю, что объяснил правильно. Затем я посетил мастерскую художницы Рашель Пуаньян: она использует в композициях муляжи разных частей своего тела. Я впал в ступор перед узкими полосами ткани, на которых во всю длину были наклеены муляжи одного из ее сосков (правого или левого, не помню). По резинообразной консистенции и по виду это точь‐в-точь напоминало щупальца спрута. Тем не менее спал я ночью довольно крепко.

Вторник, школа искусств в Авиньоне, “День неудач”, организованный Арно Лабель-Рожу. Я должен говорить о неудачах в сексе. Началось все почти весело, с показа короткометражек под общим названием “Фильмы без свойств”. Одни ленты были забавные, другие – странные, а иногда и то и другое (надеюсь, эту кассету крутят в разных центрах искусств – не пропустите). Затем я посмотрел видео Жака Лизена. Он одержим своим сексуальным ничтожеством. Его член выглядывал из дырочки, проделанной в листе фанеры, на него была надета скользящая веревочная петля. Время от времени он дергал за веревочку, рывками, как тормошат вялую марионетку. Мне было очень не по себе. В этой атмосфере распада и балагана, окружающей современное искусство, в конце концов начинаешь задыхаться; жаль, что нет больше Йозефа Бойса[12] с его щедростью и благородством. И тем не менее это мучительно точное свидетельство о нашей эпохе. Я думал об этом весь вечер и раз за разом приходил к одному и тому же выводу: мне претит современное искусство, но я сознаю, что оно – лучший из возможных комментариев к нынешнему положению вещей. Мне чудились мусорные мешки, из которых сыплются кофейные фильтры, какие‐то очистки, куски мяса в застывшем соусе. Я думал об искусстве как о снятии кожуры, о клочьях мякоти, приставших к очисткам.

Суббота, литературный симпозиум на севере Вандеи. Сидят несколько “региональных писателей правого направления”. (Их правое направление выражается в том, что, говоря о своих корнях, они не упускают случая упомянуть прадедушку-еврея; тем самым каждый может убедиться в широте их взглядов.) В остальном публика весьма пестрая, как и везде: общий у них только круг чтения. Все эти люди живут в краю, где существует бесконечное количество оттенков зеленого цвета, но под вечно пасмурным небом все оттенки меркнут. Так что приходится иметь дело с померкшей бесконечностью. Я подумал о круговращении планет после того, как исчезнет всякая жизнь, в остывающей Вселенной, где звезды гаснут одна за другой, и чуть не заплакал от чьих‐то слов о “человеческом тепле”.

В воскресенье я сел на скоростной поезд в Париж; отпуск кончился.

Абсурд как креативный фактор[13]

“Структура поэтического языка” удовлетворяет критериям серьезности, принятым в университетской науке, – это не обязательно критическое замечание. Жан Коэн приходит к выводу, что по сравнению с обычным, прозаическим языком, служащим для передачи информации, язык поэзии позволяет себе значительные отклонения. Этот язык постоянно использует неуместные эпитеты (“белые сумерки” у Малларме;

“черные ароматы” у Рембо). Он не пренебрегает очевидным (“Не раздирайте его двумя вашими белыми руками” у Верлена; прозаический ум усмехается: у нее что, есть еще и третья?) и не боится известной непоследовательности (“Руфь грезила, Вооз спал, трава была черна” у Гюго; “два утверждения стоят рядом, но логическая связь между ними не просматривается”, подчеркивает Коэн). Он упивается избыточностью, которая в прозе именуется повтором и сурово преследуется; предельным случаем здесь будет поэма Федерико Гарсиа Лорки “Плач по Игнасио Санчесу Мехиасу”, где в первых пятидесяти двух строках слова “пять часов пополудни” повторяются тридцать раз.

Для подтверждения своего тезиса автор проводит сравнительный статистический анализ поэтических и прозаических текстов (причем эталоном прозы – и это весьма показательно – служат для него тексты великих ученых конца XIX века: Пастера, Клода Бернара, Марселена Бертло). Тот же метод позволяет ему утверждать, что у романтиков поэтические отклонения гораздо сильнее, чем у классиков, а у символистов достигают еще большего размаха. Интуитивно мы и сами об этом подозревали, и все же приятно, когда это устанавливают с такой ясностью. Дочитав книгу, мы уверены в одном: автору действительно удалось выявить некоторые отклонения, характерные для поэзии; но к чему тяготеют эти отклонения? Какова их цель, если она у них есть?

После нескольких недель плавания Христофору Колумбу доложили, что половина провизии уже израсходована; ничто не указывало на близость земли. Именно с этого момента его приключение становится подвигом – с момента, когда он решает по‐прежнему двигаться на запад, зная, что отныне у него нет физической возможности вернуться. Жан Коэн раскрывает карты еще в предисловии – его взгляды на природу поэзии отличаются от всех существующих теорий. Поэзия, говорит он, создается не добавлением к прозе определенной музыкальности (как упорно считали в те времена, когда любая поэма непременно должна была быть в стихах) и тем более не добавлением к эксплицитному значению значения глубинного (как в марксистском, фрейдистском и прочих толкованиях). Дело даже не в умножении тайных значений, сокрытых под значением буквальным (теория полисемии).

В общем, поэзия – это не проза плюс что‐то еще; это не нечто большее, чем проза, а нечто иное. “Структура поэтического языка” завершается констатацией: поэзия отходит от повседневного языка, и чем дальше, тем больше. Напрашивается мысль, что цель поэзии – добиться максимального отклонения, разрушить, взорвать изнутри все существующие коммуникативные коды. Но Жан Коэн отвергает и эту теорию. Всякий язык, утверждает он, обладает интерсубъектной функцией, и язык поэзии – не исключение; поэзия говорит о мире по‐своему, но говорит именно о мире, каким его воспринимают люди. И вот тут он сильно рискует: ведь если стратегия отклонения для поэзии не самоцель, если поэзия действительно есть нечто большее, чем языковой эксперимент или языковая игра, если она действительно стремится найти новое, иное слово о той же реальности, тогда мы имеем дело с двумя разными и несводимыми друг к другу видениями мира.

Маркиза вышла в пять[14] семнадцать; она могла выйти в шесть тридцать две; она могла быть герцогиней и выйти в то же время. Молекула воды состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода. Объем финансовых транзакций в 1995 году значительно вырос. Чтобы преодолеть земное притяжение, ракета при взлете должна развить тягу, прямо пропорциональную своей массе. Язык прозы приводит в систему различные рассуждения, доводы, факты; по сути, главным образом факты. События, произвольно выбранные, но описанные с большой точностью, пересекаются в нейтральном пространстве и нейтральном времени. Любой оценочный или эмоциональный аспект исчезает из нашего видения мира. Это идеальное воплощение мысли Демокрита: цвет, сладкое и горькое, горячее и холодное существуют лишь в общем мнении, в действительности же существуют лишь атомы и пустота. Красота этого изречения бесспорна, но ограниченна и помимо воли вызывает в памяти пресловутый стиль “Минюи”[15], влияние которого мы ощущаем уже лет сорок – именно потому, что оно отвечает демокритовой метафизике, и по сию пору широко распространенной среди нас; распространенной настолько, что ее иногда смешивают с философией науки вообще, хотя наука заключила с ней лишь временный союз – пусть и просуществовавший много столетий – для совместной борьбы против религиозной мысли.

“Когда свинцовый свод давящим гнетом склепа на землю нагнетет…”[16] Этот стих, ужасающе перегруженный, как и многие стихи Бодлера, имеет целью отнюдь не передачу информации. Не только небесный свод, но и весь мир, все существо говорящего и вся душа слушателя проникнуты чувством тоски и подавленности. Возникает поэзия; патетическое значение обнимает собой весь мир.

Согласно Жану Коэну, поэзия стремится создать глубоко алогичный дискурс, в котором заблокирована всякая возможность отрицания. В информирующем языке то, что есть, могло бы и не быть или быть как‐то иначе, в другом месте либо в другое время. Напротив, поэтические отклонения призваны создать “эффект безграничности”, когда пространство утверждения охватывает весь мир, не оставляя места для опровержения. В этом поэзия сближается с более примитивными человеческими проявлениями, такими как стон или вопль. Правда, ее диапазон значительно шире, но слова, в сущности, имеют ту же природу, что и крик. В поэзии они начинают вибрировать, они обретают свое исконное звучание – но звучание не только музыкальное. Посредством слов обозначаемая ими реальность вновь обретает способность ужасать и очаровывать, обретает изначальный пафос. Небесная лазурь – это непосредственное переживание. Точно так же в сумерках, когда цвета и контуры предметов стираются, медленно тают в густеющей мгле, человеку кажется, что он один на свете. Так было с первых дней его жизни на земле, так было еще до того, как он стал человеком; это гораздо древнее, чем язык.

Поэзия пытается вернуть эти потрясающие ощущения; конечно, она использует язык, “означающее”, но язык для нее – лишь средство. Эту теорию Жан Коэн формулирует в одной фразе: “Поэзия – это песнь означаемого”.

Тем самым становится понятна еще одна его мысль: определенные способы восприятия мира поэтичны сами по себе. Все, что способствует стиранию граней, превращению мира в однородное, почти неразделимое целое, несет на себе печать поэзии (как, например, туман или сумерки). Некоторые предметы несут в себе поэтический импульс не в качестве предметов как таковых, но потому, что одним своим присутствием они разрушают границы пространства и времени, внушая особое психологическое состояние (надо признать, что рассуждения Коэна об океане, руинах, корабле производят впечатление). Поэзия – это не просто иной язык, это иной взгляд, это особое видение мира и всех вещей в этом мире (от автострад до змей, от паркингов до цветов). На этом этапе поэтика Жана Коэна уже выходит за пределы лингвистики и напрямую связана с философией.

Всякое восприятие строится на двух разграничениях: между объектом и субъектом, между объектом и миром. Четкость этих разграничений имеет глубокий философский смысл: все существующие философские школы можно без всяких натяжек разнести по двум соответствующим осям. Поэзия, полагает Жан Коэн, стирает вообще все точки отсчета: объект, субъект и мир сплавляются в единой патетической и лирической атмосфере. Метафизика Демокрита, наоборот, высвечивает оба разграничения с предельной яркостью (ослепительной, как солнечный свет на белых камнях в августовский полдень: “Существуют лишь атомы и пустота”).

В принципе, дело рассмотрено и приговор вынесен: поэзия объявлена эдаким симпатичным реликтом дологического сознания, сознания дикаря или ребенка. Проблема в том, что философия Демокрита неверна. Уточним: она несовместима с последними достижениями физики XX века.

Ведь квантовая механика исключает саму возможность материалистической философии и требует радикально пересмотреть разграничения между объектом, субъектом и миром.

Уже в 1927 году Нильс Бор пришел к тому, что впоследствии было названо копенгагенской интерпретацией. Выработанная в результате мучительного, а в чем‐то и трагического компромисса, копенгагенская интерпретация выдвигает на передний план измерительные приборы и протоколы измерения. В полном соответствии с принципом неопределенности Гейзенберга, она задает новые основы для акта познания: если нельзя одновременно с точностью измерить все параметры данной физической системы, то не просто потому, что они “искажаются в процессе измерения”; по сути, вне измерения они не существуют. Следовательно, говорить об их предшествующем состоянии не имеет никакого смысла. Копенгагенская интерпретация высвобождает акт научного познания, помещая на место гипотетического реального мира пару “наблюдатель – наблюдаемое”. Оно позволяет переосмыслить науку в целом как средство коммуникации между людьми, обмена “тем, что мы смогли наблюдать, тем, что мы узнали”, говоря словами Нильса Бора.

В общем и целом физики нашего столетия остались верны копенгагенской интерпретации, хотя это весьма усложняло им жизнь. Конечно, в повседневной исследовательской практике легче всего добиться успеха, придерживаясь строго позитивистского подхода, который можно сформулировать так: “Наше дело – собрать наблюдения, наблюдения, сделанные людьми, и связать их между собой определенными законами. Понятие реальности ненаучно, и оно нас не интересует”. И все же, наверное, иногда бывает неприятно сознавать, что разрабатываемую тобой теорию совершенно невозможно изложить внятным языком.

И тут намечаются странные сближения. Я уже давно с удивлением замечаю, что стоит физикам-теоретикам выйти за рамки спектральных разложений, гильбертовых пространств и эрмитовых операторов и прочих вещей, о которых они обычно пишут, как они в любом интервью начинают усиленно хвалить язык поэзии. Не детектив и не додекафонию, нет: их интересует, их волнует именно поэзия. Я никак не мог понять почему, пока не прочел Жана Коэна. Благодаря его поэтике я осознал, что с нами точно что‐то происходит и это что‐то так или иначе связано с идеями Нильса Бора.

Перед лицом концептуальной катастрофы, вызванной первыми открытиями квантовой физики, иногда звучало мнение, что пора создавать новый язык, новую логику, а может, и то и другое. Понятно, что прежний язык и прежняя логика не годились для отображения квантовой Вселенной. Бор, однако, высказывался более сдержанно. Поэзия, подчеркивал он, служит доказательством того, что искусное, а отчасти и неправильное, противоречивое использование обычного языка позволяет преодолеть его границы. Введенный Бором принцип дополнительности – это своего рода тонкая настройка противоречия: одновременно вводятся две взаимодополняющие точки зрения на мир; каждую из них в отдельности можно выразить вполне однозначно и ясным языком, но каждая из них в отдельности будет ложной. Их совместное присутствие создает новую, весьма неудобную для разума ситуацию; но лишь благодаря этому концептуальному неудобству мы можем получить корректное представление о мире. Со своей стороны, Жан Коэн утверждает, что абсурдное использование языка в поэзии для нее отнюдь не самоцель. Поэзия разрывает причинно-следственные связи, неустанно играет с взрывной силой абсурда, но сама она – не абсурд. Она – абсурд, превратившийся в креативный фактор; она творит некий новый смысл, странный, но непосредственный, безграничный, эмоциональный.

Праздник[17]

Цель праздника – заставить нас забыть, что мы одиноки, ничтожны и непременно умрем; иначе говоря, превратить нас в животных. Вот почему у первобытного человека чрезвычайно развито чувство праздника. Славный костерок из галлюциногенных трав, три барабана – и вперед: он уже тащится от любого пустяка. Среднему западному человеку, напротив, удается впасть в экстаз, и то не до конца, лишь в результате нескончаемых пьянок, после которых он чувствует себя пришибленным и одурелым: у него чувство праздника отсутствует вовсе. У него развито самосознание, он чувствует абсолютную свою чуждость другим, идея смерти наводит на него ужас: конечно, он не способен к какой‐либо экзальтации. Но он упрям, он не сдается.

Его печалит утрата животного состояния, он стыдится и досадует; ему хочется стать праздным гулякой или хотя бы сойти за такового. Малоприятная ситуация.

И на хрена я тусуюсь с этими мудаками?

“Ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них” (Мф. 18:20). Вот в этом и вся проблема: собраны во имя чего? Что, собственно, может оправдать тот факт, что мы собрались?

Cобрались, чтобы веселиться

Это худшая из всех гипотез. В обстоятельствах подобного рода (в ночном клубе, на народном балу или тусовке) явно нет ничего веселого, поэтому единственный выход – клеиться. Тогда мы переходим из праздничного регистра в регистр яростного нарциссического соперничества, с опцией совокупления или без (традиционно считается, что мужчине, чтобы достичь желанного нарциссического вознаграждения, нужно совокупление; он тогда ощущает нечто вроде щелчка в старых пинбол-автоматах, означающего получение бесплатной игры. Женщине чаще всего достаточно уверенности, что с ней хотят совокупиться). Если эти игры не про вас или вы не уверены, что будете на высоте, единственный выход – уйти как можно скорее.

Cобрались для борьбы (студенческие демонстрации, митинги экологов, дебаты о пригородных зонах)

Априори это неглупая идея: в самом деле, общая цель может стать веселящим цементирующим раствором, создать ощущение единой группы, вызвать чувство сопричастности и даже самое настоящее опьянение сплоченностью. К несчастью, психология толпы подчиняется неизменным законам: в итоге верх всегда берут самые тупые и агрессивные элементы. И вот вы уже в банде шумных, хорошо если не опасных крикунов. Так что выбор у вас тот же, что в ночном клубе, – либо уйти прежде, чем все передерутся, либо клеиться (здесь условия более благоприятные: под действием общих убеждений и эмоций, возникших по ходу протеста, нарциссическая скорлупа могла слегка потрескаться).

Cобрались для секса (клубы любителей групповухи, оргии на дому, некоторые группы нью-эйдж)

Одна из самых простых и древних формул: собрать человечество во имя того, что в нем есть действительно общего. Совокупления имеют место, пусть иногда и без всякого удовольствия. И то хлеб; но и не более.

Cобрались во славу господню (мессы, паломничества)

Религия предлагает совершенно особую формулу праздника: дерзновенно отвергая разобщенность и смерть, она утверждает, что, вопреки всякой видимости, мы купаемся в божественной любви и притом направляемся к благословенной вечности. Таким образом, религиозная церемония, все участники которой исполнены веры, будет уникальным примером удачного праздника. Больше того, некоторые агностики, участвуя в торжестве, могут ощутить себя верующими; однако потом они рискуют весьма жестко рухнуть с небес на землю (почти как в сексе, только хуже). Выход: проникнуться благодатью.

Паломничество сочетает в себе преимущества студенческой демонстрации и недорогого тура; к тому же все протекает в атмосфере обостренного усталостью духовного подъема. Возникают идеальные условия, чтобы клеиться: это происходит почти невольно, даже искренне. Возвышенный выход (гипотетический): после паломничества жениться, а затем обратиться в веру. Противоположный исход – стремительное падение с небес на землю.

Стоит запастись на этот случай путевкой Cоюза спортивных центров на свежем воздухе (бордспорт), ее всегда можно вернуть (предварительно ознакомьтесь с условиями возврата).

Праздник без слез

Подведем итоги. Если вы готовитесь развлекаться, будьте уверены: непременно подохнете со скуки. Таким образом, в идеале следовало бы вообще отказаться от праздников. К несчастью, празднующий – персонаж столь уважаемый, что подобный отказ влечет за собой значительную деградацию общественного ландшафта. Несколько советов, приведенных ниже, призваны помочь избежать худшего (по гроб жизни оставаться в одиночестве, в тоске и скуке, близкой к отчаянию, и в ошибочном убеждении, что все вокруг веселятся).

– Заранее хорошенько проникнуться мыслью, что праздник так или иначе будет испорчен. Зримо представить себе примеры предыдущих неудач. Вовсе не обязательно разжигать в себе циничное, скептическое настроение. Наоборот, смиренно, с улыбкой приняв привычную катастрофу, вы достигнете определенного успеха: провальный праздник превратится в будничный, а потому приятный момент.

– Всегда иметь в виду, что домой вы вернетесь один и на такси.

– Перед праздником: выпить. Алкоголь в умеренных дозах располагает к общительности и создает эффект эйфории, которого вы никак иначе не достигнете.

– Во время праздника: пить, но понизить дозу (сочетание алкоголь плюс эротическая атмосфера быстро вызывает потребность в насилии, в само- и смертоубийстве). Умнее всего – вовремя принять полтаблетки лексомила. Алкоголь усиливает действие транквилизаторов, и вы скоро ощутите сонливость: тут пора вызывать такси. Хороший праздник – короткий праздник.

– После праздника: позвонить и поблагодарить. Мирно ждать следующего праздника (соблюдать интервал не менее месяца; в период отпусков его можно сократить до одной недели).

И наконец, утешительная перспектива: с возрастом необходимость в праздниках снижается, а склонность к одиночеству усиливается; реальная жизнь берет верх.

На паузе[18]

Что тебе здесь нужно?

“После феноменального успеха первого опыта” в выставочном комплексе у Порт‐де-Шамперре открылся второй салон порнографического видео. Не успел я выйти на эспланаду, как молодая женщина с незапоминающейся внешностью сунула мне листовку.

Я было хотел заговорить с ней, но она уже присоединилась к группке протестующих; все они пританцовывали на месте, чтобы согреться, и у каждого была кипа листовок в руках. На листовке – огромный заголовок: “Что тебе здесь нужно?” Подхожу к входу; выставочный комплекс расположен под землей.

Среди громадного пустого пространства тихо гудят два эскалатора. На эскалаторах – мужчины, по одному или небольшими компаниями. Все это больше похоже на гипермаркет электроники, чем на подземный храм разврата. Спускаюсь на несколько ступенек, подбираю брошенный кем‐то каталог. Специализированная фирма “Карго – товары почтой” предлагает видео категории X. И впрямь, что мне здесь нужно?

На обратном пути, в метро, стоя на платформе, начинаю читать листовку. “От порнографии гниют мозги”, – утверждает она, подкрепляя это утверждение следующими аргументами. У всех сексуальных маньяков – насильников, педофилов и т. д. – при обыске находят множество кассет с порно. “Согласно последним исследованиям”, многократный просмотр порнофильмов приводит к стиранию грани между фантазмом и реальностью, облегчает переход от намерения к действию, одновременно лишая какой бы то ни было привлекательности “классические сексуальные практики”.

“И что вы об этом думаете?” – услышал я вдруг. Передо мной стоял молодой человек, коротко стриженный, с умным, слегка озабоченным лицом. Подошел поезд, и это дало мне время оправиться от удивления. Годами я ходил по улицам и думал: когда же наконец кто‐нибудь заговорит со мной не для того, чтобы попросить у меня денег. И вот долгожданный день настал. Для этого всего лишь понадобилось открыть второй салон порнографического видео.

Я было принял его за борца с порнографией, но ошибся. Он сходил на выставку.

Он туда вошел. Но то, что он увидел, ему не понравилось. “Сколько там мужчин… и глаза у всех какие‐то бешеные”. Я возражаю, что желание нередко превращает лицо в маску, напряженную и, да, бешеную. Нет, это он и сам знает, он имеет в виду не бешенство желания, а реальное бешеное бешенство.

“Я стоял среди этих мужчин… (воспоминание, похоже, его слегка тяготит), а кругом кассеты с изнасилованиями, сценами пыток… они были так возбуждены, эти взгляды, эта атмосфера… Это было…”

Я слушаю, жду. “По-моему, добром это не кончится”, – вдруг заявляет он и выходит на станции “Опера”.

Сильно позже, уже дома, я просмотрел каталог “Карго – товары почтой”. Аннотация к фильму “Содом для молодняка” обещает нам “франкфуртские сосиски в маленькой дырочке, красотку, нафаршированную равиоли, трах в томатном соусе”. А вот “Братья Эяк 6”: “Рокко пашет сзади: выбритые блондинки, влажные брюнетки, Рокко творит ректальные вулканы и извергает в них свою пылающую лаву”. Аннотация к “Изнасилованным шлюхам 2” заслуживает того, чтобы привести ее целиком: “Пять шикарных шлюх попадают в лапы к садистам, которые насилуют их спереди и сзади. Напрасно они будут отбиваться и выпускать коготки: под градом ударов им останется лишь превратиться в живой унитаз”. И так далее, шестьдесят страниц в том же духе. Признаюсь, такого я не ожидал. Первый раз в жизни во мне проснулось нечто вроде симпатии к американским феминисткам. Я уже несколько лет слышал разговоры о новой моде на треш и по глупости считал, что дело в освоении нового сегмента рынка. “Чушь твоя экономика”, – объясняет назавтра моя приятельница Анжель, автор докторской диссертации о мимикрии у пресмыкающихся. Все гораздо серьезнее и глубже. “Чтобы самоутвердиться в своей мужской силе, – вещает она воинственно-игривым тоном, – мужчине уже недостаточно простого совокупления. Ведь он постоянно ощущает, что его оценивают, сравнивают с другими самцами, определяют, чего он стоит. Чтобы избавиться от дискомфорта, чтобы получать удовольствие, ему теперь необходимо бить, унижать партнершу, глумиться над ней, чувствовать, что она целиком в его власти. Впрочем, – с улыбкой заключает она, – в последнее время это стало наблюдаться и у женщин”.

“Значит, нам хана”, – говорю я после минутного раздумья. Ну да, соглашается она, хана. Похоже, что хана.

Немец

Жизнь типичного немца протекает так. В молодости и в зрелые годы немец работает (как правило, в Германии). Иногда он остается без работы, но не так часто, как типичный француз. Так или иначе, проходит время, и немец достигает пенсионного возраста; теперь ему надо выбирать, где доживать свой век. Может, он купит себе крошечную ферму в Швабии? Или виллу в пригороде Мюнхена? Бывает и так, но все реже и реже. От пятидесяти пяти до шестидесяти лет в немце происходят глубокие перемены. Словно журавль по осени, словно хиппи былых времен, словно израильтянин – любитель Гоа-транса, шестидесятилетний немец движется на юг. Мы обнаруживаем его в Испании, чаще всего на побережье между Картахеной и Валенсией. Отдельные экземпляры – обычно из более обеспеченных и более культурных слоев общества – попадаются на Канарах и на Мадейре.

Эти глубокие, необратимые экзистенциальные перемены никого из окружающих не удивляют; они подготовлены заранее и почти неизбежны: немец часто проводил отпуск на юге и наконец купил там квартиру. И вот немец на закате дней наслаждается жизнью. Впервые я столкнулся с этим феноменом в ноябре 1992 года. Я ехал по автостраде чуть севернее Аликанте, и вдруг мне пришла шальная мысль остановиться в крошечном городке, скорее даже поселке у самого моря. Поселок был без названия; очевидно, его еще не успели как‐то назвать: я не обнаружил ни одного дома старше 1980 года. Было около пяти вечера. Шагая по безлюдным улицам, я поначалу заметил странную вещь: вывески магазинов и кафе, меню в ресторанах были на немецком языке. Я купил каких‐то продуктов, а потом увидел, что городок начал оживать. Все больше и больше народу толпилось на улицах, на площадях, на набережной; казалось, всех вдруг охватила страсть к потреблению. Домохозяйки выходили из своих домов. Усатые дядьки радостно приветствовали друг друга и, похоже, строили планы на вечер. Однородность этого люда сперва поразила меня, потом стала тревожить, а часам к семи мне пришлось смириться с очевидностью: город был населен исключительно немецкими пенсионерами.

Таким образом, по своей структуре жизнь немца напоминает жизнь рабочего-иммигранта. Предположим, существует страна А и страна Б. Страна А – это страна, где работают; там все функционально, скучно и предсказуемо. Страна Б – это место, где проводят досуг: недели отпуска и годы заслуженного отдыха. Оттуда не хочется уезжать, туда мечтают вернуться. Именно в стране Б завязываются настоящие, глубокие дружеские отношения; именно в стране Б приобретают домик, который надеются оставить детям в наследство. На карте страна Б обычно расположена южнее страны А.

Можно ли сделать из этого вывод, что Германия стала страной, где немцу жить уже не хочется и откуда он бежит при первой возможности? Думаю, можно. Следовательно, к родине он относится примерно так же, как турок-иммигрант. Принципиальной разницы тут нет, однако мелкие отличия наблюдаются.

Как правило, немец имеет семью, то есть жену и одного-двух детей. Его дети работают, как и родители в их возрасте. Таким образом, у пенсионера возникает повод для микромиграции – явления сугубо сезонного: оно приходится на праздники, то есть на период между Рождеством и Новым годом. (ВНИМАНИЕ: феномен, описанный ниже, не наблюдается у рабочего-иммигранта; сведения предоставлены официантом Бертраном из пивной “Средиземное море” в Нарбонне.)

Путь далек от Картахены до Вупперталя даже за рулем мощного автомобиля. Поэтому к вечеру немец нередко ощущает потребность отдохнуть и подкрепиться. Лучше всего этой потребности отвечает область Лангедок-Руссильон, обладающая развитой сетью современных отелей. На этом этапе самое трудное уже позади: что ни говори, а французские дороги лучше испанских. После еды (бузигские устрицы, каракатицы по‐провансальски, легкий сезонный буйабес на двоих) немец слегка расслабляется, и ему хочется излить душу. Тогда он рассказывает о дочери, которая работает в художественной галерее в Дюссельдорфе; о зяте-программисте; об их семейных проблемах и возможных решениях этих проблем. Он разговаривает.

Wer reitet so spat durch Nacht und Wind?

Es ist der Vater mit seinem Kind[19].

Что именно говорит немец в этот час и на этом этапе, уже не столь важно. В любом случае он находится в третьей стране и может свободно высказывать свои глубокие мысли; а глубокие мысли у него есть.

Потом он спит; наверно, это лучшее, что ему остается делать.

Это была наша рубрика “Паритет франка и марки, немецкая экономическая модель”. Всем спокойной ночи.

Снижение пенсионного возраста

Когда‐то давно мы работали аниматорами в курортных городках Club Med; нам платили за то, чтобы мы развлекали людей – пытались развлекать людей. Позже, уже женатыми (а чаще разведенными) людьми, мы вернулись туда, на сей раз в качестве клиентов, и молодые люди, другие молодые люди, пытались нас развлекать. Мы, со своей стороны, пытались наладить сексуальные связи с некоторыми тамошними обитателями (иногда бывшими аниматорами, иногда нет). Иногда у нас получалось, но чаще всего нас посылали. Не очень‐то мы развлеклись. Честное слово, подвел итог экс-аниматор, сегодня нам вообще нечем заполнить жизнь.

Отель “Холидей Инн Ресорт” в Сафаге, на берегу Красного моря, построен в 1995 году. В нем 327 уютных номеров и 6 просторных комфортабельных люксов. Кроме того, отель располагает салоном, кофейней, рестораном, пляжным рестораном, дискотекой и террасой для развлекательных мероприятий. В торговом центре отеля имеются различные магазины, банк, парикмахерская. Развлекательные мероприятия проводит симпатичная франко-итальянская группа аниматоров (вечера танцев, разнообразные игры). В общем, как выразился турагент, “весьма привлекательный объект”.

Если пенсионный возраст снизят до пятидесяти пяти лет, продолжал экс-аниматор, туристический бизнес будет всячески приветствовать это. Трудно обеспечить рентабельность структуры подобного масштаба в рамках короткого отпускного сезона, ограниченного преимущественно летними месяцами и, в меньшей степени, зимними каникулами. Решение проблемы очевидно: организовать чартерные рейсы для молодых пенсионеров по льготным тарифам – это позволит обеспечить постоянный приток отдыхающих. После кончины супруга или супруги пенсионер оказывается в положении ребенка: он путешествует в группе, ему надо заводить друзей. Но если мальчики играют с мальчиками, а девочки болтают с девочками, то пенсионеры охотно общаются с такими же пенсионерами обоего пола. Замечено, что они часто прибегают к намекам и аллюзиям сексуального характера; скабрезность их разговоров буквально поражает. Каким бы тягостным ни был для них в свое время сексуальный опыт, приходится признать, что впоследствии они о нем тоскуют и охотно предаются ностальгическим воспоминаниям. На этой почве двое или трое могут стать друзьями. Они вместе ходят менять валюту, планируют совместные экскурсии. Слегка расплывшиеся, коротко стриженные, пенсионеры похожи на гномов – ворчливых или добродушных, в зависимости от характера. Часто они бывают удивительно выносливыми и крепкими, сказал в заключение экс-аниматор.

– А я вот считаю, у всех своя вера и всякую веру надо уважать, – некстати вмешался инструктор по утренней зарядке.

Обиженный экс-аниматор замкнулся в угрюмом молчании. Ему было пятьдесят два, и в этот заезд, в конце января, он был одним из самых молодых гостей. К тому же он не был на пенсии, но получал предпенсионное пособие или оформлял досрочную пенсию, что‐то в этом роде. Он всем представлялся как экс-профессионал туристического бизнеса и сумел произвести впечатление на местную группу аниматоров. “Я открывал первый Club Med в Сенегале”, – любил он повторять. А потом напевал, пританцовывая: “Я прошвырнусь по Сенега-а-алу, девчонок славных там нема-а-ало”. В общем, классный был тип. Но я нисколько не удивился, когда на следующее утро его труп обнаружили в огромном бассейне-лагуне.

Город Кале, департамент Па‐де-Кале

Поскольку, как я вижу, все уже пробудились[20], я хочу воспользоваться случаем и обнародовать небольшое заявление, не получившее, на мой взгляд, должного освещения в средствах массовой информации: это призыв Робера Ю и Жан-Пьера Шевенмана провести референдум о переходе на единую европейскую валюту. Конечно, компартия уже не та, что прежде, это верно, и Жан-Пьер Шевенман представляет разве что самого себя – да и то в лучшем случае; и тем не менее они выражают мнение большинства, а Жак Ширак в свое время обещал такой референдум провести. Из чего логически следует, что на данный момент он является лжецом.

Вряд ли нужно быть исключительно тонким аналитиком, чтобы убедиться: мы живем в стране, население которой беднеет, считает, что будет беднеть и дальше, и вдобавок пребывает в уверенности, что все несчастья происходят от всемирного экономического соперничества (просто потому, что наша страна в этом “всемирном экономическом соперничестве” проигрывает). Еще несколько лет назад на объединенную Европу всем было глубоко плевать; подумать только: проект не вызвал ни малейшего противодействия и не возбудил ни малейшего энтузиазма; нынче, скажем так, возникли определенные затруднения, и он скорее вызывает все возрастающую враждебность. Уже одно это было аргументом в пользу референдума. Напомню, что референдум 1992 года по Маастрихту едва не сорвался (сомнительная историческая заслуга Валери Жискара д’Эстена, который счел проект “слишком сложным, чтобы выносить его на голосование”), и когда на нем все‐таки настояли, едва не завершился результатом “против”, хотя вся политическая элита и центральные СМИ призывали голосовать “за”.

Это упорное, прямо‐таки непостижимое стремление правительственных партий протащить проект, который никому не интересен и от которого всех уже начинает тошнить, само по себе говорит о многом. Лично я, когда мне говорят о “демократических ценностях”, отнюдь не чувствую в себе воодушевления; скорее мне хочется расхохотаться. Когда мне предлагают выбирать между Шираком и Жоспеном (!) и не желают знать мое мнение о единой европейской валюте, то единственное, в чем я уверен, это что мы живем не в демократическом обществе. Ладно, предположим, демократия – не лучший из режимов, она, как говорится, создает благоприятную почву для “опасных популистских тенденций”, но тогда пусть мне скажут прямо: основополагающие решения давно уже приняты, это решения мудрые и справедливые, они выше вашего понимания; однако вам дозволяется в соответствии с вашими взглядами в известной степени повлиять на политическую окраску будущего правительства.

В номере “Фигаро” от 25 февраля я обнаружил любопытную статистику по департаменту Па‐де-Кале. Здесь сорок процентов населения живет за чертой бедности (данные Национального института статистики и экономических исследований); шесть из десяти супружеских пар освобождены от уплаты подоходного налога. Как ни странно, за Национальный фронт в Па‐де-Кале голосуют немногие; правда, число иммигрантов там постоянно сокращается (а процент рождаемости очень высок, явно выше среднего по стране). Мэр Кале, депутат парламента, – коммунист; интересный факт: на последнем партийном съезде он единственный проголосовал против отказа от тезиса о диктатуре пролетариата.

Кале – поразительный город. Обычно в таких крупных провинциальных городах есть исторический центр со старинными домами, пешеходные улицы, по которым в субботу вечером движется оживленная толпа, и т. п. В Кале ничего подобного нет. Во время Второй мировой войны город был практически стерт с лица земли; в субботу вечером его улицы безлюдны.

Пешеход шагает вдоль заброшенных домов, громадных и пустынных автостоянок (если есть во Франции город, где решены проблемы с парковкой, то это Кале).

В субботу вечером в городе повеселее, но веселье это своеобразное: почти все поголовно пьяны. Среди забегаловок есть казино с шеренгами игральных автоматов, где жители Кале добывают у игральных автоматов свой минимальный доход. Единственное место прогулок воскресными вечерами – площадка у въезда в железнодорожный туннель под Ла-Маншем. Горожане с семьями, иногда с колясками, стоят у решетки и смотрят, как отправляется поезд “Евростар”. Они машут рукой машинисту, тот отвечает им гудком – и ныряет под дно морское.

Человеческая комедия в подземке

Женщина угрожала повеситься; на мужчине был костюм из мягкой ткани. Вообще‐то женщины редко вешаются; они по‐прежнему предпочитают снотворное. Реклама: “Высший уровень” – ну да, высший уровень. “Надо меняться” – а зачем? Соседнее сиденье между нами разодрано, вылезают потроха.

Парочка вышла на станции “Мезон-Альфор”. Рядом со мной уселся пижон лет двадцати семи. Он мне сразу не понравился (может, из‐за волос, собранных в хвост, или из‐за оригинальных усиков, а может, из‐за отдаленного сходства с Мопассаном). Он развернул длинное, на несколько страниц, письмо и стал читать; поезд подъезжал к станции “Либерте”.

Письмо было написано по‐английски и отправлено, судя по всему, какой‐то шведкой (вечером я сверился с иллюстрированным словарем Ларусса: действительно, город Уппсала находится в Швеции, в нем сто пятьдесят три тысячи жителей и очень древний университет; а больше о нем сказать нечего). Пижон читал медленно, с английским у него было туго, и я без труда восстановил сюжет во всех подробностях (у меня мелькнула было мысль, что нравственность моя хромает, но, в конце концов, метро – место общественное, разве нет?). Судя по всему, они познакомились прошлой зимой в Шанрусе (и с чего это шведке вздумалось ехать в Альпы, чтобы покататься на лыжах?). Эта встреча изменила всю ее жизнь. Теперь она ни о чем, кроме него, не может думать, да, по правде говоря, и не пытается (тут он самодовольно ухмыльнулся, развалился на сиденье и пригладил усы). По письму чувствовалось, что ей страшно. Она готова на все, чтобы снова встретиться с ним, собирается искать работу во Франции, может быть, кто‐нибудь согласится предоставить ей жилье, вроде бы есть возможность устроиться домработницей с проживанием. Мой сосед раздраженно нахмурился: и впрямь еще свалится в один прекрасный день ему на голову, от нее всего можно ждать. Она знает, что он очень занят, что сейчас у него масса работы (последнее показалось мне сомнительным: было три часа дня, а молодой человек не то чтобы сильно спешил). Тут он поднял голову с несколько одурелым видом, но мы были еще только на станции “Домениль”. Письмо заканчивалось словами: I love you and I don’t want to loose you[21]. Я нашел, что это здорово сказано; бывают дни, когда мне самому хочется так писать. Она подписалась: Your’s Ann-Katrin, а вокруг подписи нарисовала сердечки. Была пятница, 14 февраля, День святого Валентина (этот весьма полезный для коммерции праздник англосаксонского происхождения, похоже, отлично прижился в Скандинавии). Я подумал, что женщины иногда бывают очень храбрыми.

Пижон сошел на станции “Площадь Бастилии”, я тоже. На какое‐то мгновение мне захотелось пойти за ним (небось шел в пивнушку, куда ж еще?), но у меня была назначена встреча с Бертраном Леклером в La Quinzaine littéraire. Мне хотелось затеять в этом обозрении полемику с Бертраном Леклером по поводу Бальзака. Во-первых, потому что мне не вполне понятно, каким образом эпитет “бальзаковский”, которым он время от времени награждает какой‐нибудь роман, может иметь сколько‐нибудь уничижительный смысл; во‐вторых, мне осточертели дискуссии о таком раздутом авторе, как Селин. Впрочем, Бертрану в конечном счете уже не особо хочется ругать Бальзака; наоборот, его поражает невероятная свобода этого писателя; похоже, он считает, что если бы у нас сейчас были романисты “бальзаковского” толка, это бы необязательно было катастрофой. Мы сходимся на том, что романист подобного масштаба неизбежно является бездонным источником клише; состоятельны ли эти клише сегодня – другой вопрос, и его нужно как следует изучить применительно к каждому конкретному случаю. Конец полемики. Я вспоминаю бедняжку Анн-Катрин и воображаю ее в возвышенном облике Евгении Гранде (все персонажи Бальзака, и потрясающие, и отталкивающие, оставляют ощущение какой‐то ненормальной жизненной силы). Есть неубиваемые персонажи, которые кочуют из книги в книгу (жаль, что Бальзак не был знаком с Бернаром Тапи). А есть персонажи прекрасные, которые немедленно врезаются в память – именно потому, что они прекрасны и в то же время реальны. Был ли Бальзак реалистом? С тем же успехом его можно назвать романтиком. Как бы то ни было, не думаю, что наша эпоха показалась бы ему совсем чуждой. В конце концов, в жизни всегда есть место мелодраме. Впрочем, главным образом в чужой жизни.

Испытание, которое надо выдержать

Субботним вечером на Фестивале дебютного романа в Шамбери по случаю парижского Книжного салона происходит дискуссия на тему: “Превратился ли дебютный роман в коммерческий продукт?” На мероприятие отведено полтора часа, но, к несчастью, Бернар Симеон сразу же дал правильный ответ: да. И даже внятно объяснил почему: в литературе, как и во всем, публике нужны новые лица (кажется, он употребил более сильное выражение: “свежее мясо”). Правда, извинился он, его представления могут оказаться и не совсем верными, ведь половину времени он проводит в Италии, стране, которая, похоже, во многих областях находится в авангарде худшего. Затем разговор плавно перешел на менее понятную тему о роли литературной критики.

Собственно, раскрутка дебютного романа стартует в конце августа с броских заголовков типа: “Встречайте нового романиста” (и групповым фото на мосту Искусств или в каком‐нибудь гараже у метро “Мезон-Альфор”) и финиширует в ноябре, когда вручают литературные премии. Дальше идет праздник нового божоле, праздник рождественского пива – все это позволяет спокойно продержаться до Нового года. Жизнь – штука несложная, это просто испытание, которое надо выдержать. Отметим попутно, что бизнес оказывает литературе честь, приурочивая литературные торжества к самому мрачному периоду, своего рода понедельнику года, въезду в темный туннель. А вот теннисный турнир “Ролан Гаррос”, наоборот, обычно происходит в июне. Впрочем, я последний стану бросать камень в моих собратьев, которые творят невесть что, толком не понимая, чего от них хотят. Лично мне очень повезло. Была, правда, одна неувязка с журналом “Капитал”, который издает группа Ganz (а я решил, что речь идет о телепередаче с тем же названием на канале М6). У девицы, явившейся брать у меня интервью, не было с собой камеры, что уже само по себе должно было меня насторожить, и все же я удивился, когда она призналась, что не прочла ни строчки из моего романа. В чем дело, я понял позже, прочитав заметку под названием: “Днем он служащий, ночью – писатель: нелегко стать вровень с Прустом или Сулицером” (между прочим, от моих слов там ничего не осталось). На самом деле ей хотелось услышать от меня необыкновенную историю.

Надо было предупредить, я бы рассказал ей сказку – с Морисом Надо, ворчливым старым волшебником, и Валери Тайфер в роли феи Динь-Динь. “Сходи к Над-д-до, сынок. Он наш талисман, наша память, хранитель наших священных традиций”. Или, может, скорее в духе “Рокки”, версия для умных: “Днем, вооружившись программой обработки таблиц, он сражается со сроками поставок, а ночью с помощью текстового редактора атакует перифразы. Его сила – вера в себя”. Вместо этого я говорил до глупости откровенно, даже агрессивно; нечего ждать чудес от человека, не объяснив ему, в чем дело. Мне бы, конечно, купить этот журнал, но я не успел (надо сказать, что “Капитал” читают в основном безработные, что, по‐моему, вовсе не смешно).

Еще одно памятное недоразумение, позже, в одной из муниципальных библиотек Гренобля. Вопреки всем ожиданиям, пропаганда чтения среди молодежи принесла здесь определенные плоды. Много выступлений в духе: “Слышь, господин писатель, скажи чё-нить этакое, дай мне надежду!” Писатели за столом в ступоре. Нет, они вообще‐то не против; они даже смутно припоминают, что и впрямь когда‐то очень давно одной из миссий писателя считалось… но чтобы вот так, устно, за пару минут? “Им что, сказали, что будет Брюэль?” – проворчал не помню кто. В общем, по крайней мере эти, похоже, что‐то читают.

К счастью, под конец было четкое, честное и предельно ясное выступление Жака Шарме, организатора фестиваля в Шамбери (в те не столь уж давние времена, когда дебютный роман был чем‐то большим, чем повод для шумихи): “Они сюда пришли не для этого. Если хотите, требуйте от них правды в какой‐нибудь форме, хоть аллегорической, хоть реалистической. Если хотите, требуйте, чтобы они вскрывали раны и даже по мере возможности посыпали их солью”. Цитирую по памяти, но все равно: спасибо.

Зачем нужны мужчины?

– Он не существует. Понимаешь? Не существует.

– Да, я понимаю.

– Я существую. Ты существуешь. А вот он не существует.

Установив факт не-существования Брюно, сорокалетняя женщина нежно погладила по руке свою спутницу, гораздо моложе ее. Дама походила на феминистку, к тому же на ней был пуловер, какой носят феминистки. Молоденькая, похоже, была певицей в варьете, в какой‐то момент она заговорила о фонограммах (а может, о килограммах, я не расслышал). Чуть пришепетывая, она постепенно привыкала к исчезновению Брюно. К несчастью, под конец обеда она попыталась установить факт существования Сержа. Пуловер аж передернуло от ярости.

– Можно я еще расскажу? – робко спросила молоденькая.

– Можно, только покороче.

Когда они ушли, я снова углубился в кипу газетных вырезок и в двадцатый раз за последние две недели попытался прийти в ужас от перспектив клонирования человека. Надо сказать, получается плохо, особенно когда видишь фото этой славной шотландской овечки (которая, как мы могли убедиться в новостях TF1, еще и блеет ну совсем как овечка). Если уж нас хотели напугать, проще было клонировать пауков. Я пытаюсь представить себе два десятка субъектов, разгуливающих по земному шару с моим генетическим кодом. Не спорю, меня это смущает (так ведь даже Билла Клинтона это смущает, шутка сказать!), но уж никак не ужасает. Может, я дошел до того, что мне плевать на мой генетический код? Тоже нет. Решительно, смущает – очень точное слово. Одолев еще несколько статей, я вдруг осознаю, что проблема совсем в другом. Вопреки дурацкому расхожему мнению, идея, что “оба пола смогут размножаться по отдельности”, неверна. На данный момент, как настойчиво подчеркивает “Фигаро”, женщина остается “неустранимой”. Зато мужчина уже действительно мало на что годен (и что самое обидное во всей этой истории, сперматозоид заменяют “легким электрическим разрядом”; какая дешевка!). А в сущности, зачем вообще нужны мужчины? В доисторические времена, когда кругом бродили медведи, мужское начало, наверно, могло играть особую, незаменимую роль; но сегодня оно под вопросом.

Последний раз я наткнулся на упоминание о Валери Соланас в книге Мишеля Бюльто Flowers; он встречался с ней в Нью-Йорке в 1976 году. Книга написана спустя тринадцать лет; встреча его явно потрясла. Судя по его описанию, это была девушка с “зеленовато-бледной кожей, с сальными волосами, в джинсах и грязной камуфляжной майке”. Она нисколько не раскаивалась, что стреляла в Уорхола, отца-основателя клонирования в искусстве: “Еще раз встречу гада – опять не удержусь!” Еще меньше она жалела о том, что основала движение SCUM (Society for Cutting Up Men)[22], и собиралась воплотить свой манифест в жизнь. С тех пор – гробовая тишина; она что, умерла? Что еще более странно, ее манифест исчез из книжных магазинов; теперь, чтобы хоть что‐то о нем узнать, приходится до поздней ночи смотреть канал Arte и терпеть дикцию Дельфин Сейриг. Но, несмотря на все неудобства, дело того стоит: отрывки, которые мне довелось услышать, действительно впечатляют. А сейчас, благодаря Долли-Овечке-Будущего, впервые сложились реальные условия для того, чтобы мечта Валери Соланас – мир, состоящий из одних женщин, – осуществилась. (Пылкая Валери, впрочем, высказывалась на самые разнообразные темы; я по ходу дела отметил фразу: “Мы требуем немедленной отмены монетарной системы”. Право, пора переиздать этот текст.)

(А в это время хитрюга Энди спит себе в ванне с жидким азотом в ожидании весьма проблематичного воскрешения.)

Для тех дам, кого это интересует: первые опыты по клонированию человека могут начаться уже скоро, возможно, пока в ограниченном масштабе; надеюсь, мужчины сумеют уйти тихо и мирно. Но позвольте перед уходом дать добрый совет: остерегайтесь клонировать Валери Соланас.

Шкура неубитого медведя

Прошлым летом, где‐то в середине июля, Брюно Мазюр в восьмичасовых новостях сообщил, что американский космический зонд зафиксировал на Марсе окаменелости со следами некогда существовавшей жизни. Сомнений нет: обнаруженные молекулы, чей возраст исчисляется сотнями миллионов лет, были молекулами биологическими; они не встречаются нигде, кроме живых организмов. В данном случае организмы эти были бактериями, скорее всего метанообразующими архебактериями. Сообщив сей факт, он перешел к другим новостям; тема явно интересовала его гораздо меньше, чем события в Боснии. Это минимальное освещение в средствах массовой информации, по‐видимому, объясняется не самым зрелищным характером жизни бактерий. В самом деле, бактерия ведет мирное существование: находит в окружающей среде простое, однообразное пропитание, растет, затем размножается – довольно примитивно, простым делением. Ей никогда не изведать мук и услад сексуальной жизни. В благоприятных условиях она продолжает размножаться (И обрела она благодать пред очами Яхве, и было потомство ее как песок земной), а потом умирает. Необдуманные порывы не омрачают ее короткий и безупречный жизненный путь; бактерия – не героиня бальзаковского романа. Бывает, конечно, что свое мирное существование она ведет внутри другого организма (например, таксы), отчего означенный организм страдает и даже гибнет; но бактерия не имеет об этом ни малейшего понятия: болезнь, которую она вызывает, развивается, ничуть не нарушая ее безмятежного покоя. Бактерия сама по себе безукоризненна; при этом она абсолютно неинтересна.

Но событие остается событием. Оказывается, на одной из близких к Земле планет когда‐то возникли биологические макромолекулы, которые образовали непонятные самовоспроизводящиеся системы, состоящие из примитивного ядра и какой‐то неведомой науке мембраны; а потом все затормозилось, вероятно, под влиянием климатических изменений; размножение делалось все более затрудненным и наконец прекратилось вовсе. История жизни на Марсе выглядела достаточно скромно. Однако (хотя Брюно Мазюр явно не отдавал себе в этом отчета) короткий рассказ о довольно жалкой неудаче резко противоречил всем мифологическим и религиозным системам, которыми традиционно тешится человечество. Не было единого, грандиозного акта творения; не было не только избранного народа, но даже избранного биологического вида или планеты. Были лишь робкие и, как правило, малоубедительные попытки во всех уголках Вселенной. К тому же попытки удручающе однообразные. ДНК бактерий, обнаруженных на Марсе, полностью идентична ДНК земных бактерий; это обстоятельство повергло меня в смутную печаль – коренное генетическое тождество выглядело предвестьем изнурительных исторических совпадений. В судьбе бактерии уже ощущалось сходство с судьбой тутси или серба – в общем, всех тех людей, что истребляют сами себя в нескончаемо-нудных военных конфликтах.

Учитывая вышесказанное, жизни на Марсе пришла на редкость удачная мысль остановиться, не успев причинить слишком большого вреда. Вдохновившись примером Марса, я засел за петицию об истреблении медведей. Незадолго до того в район Пиренеев завезли еще одну пару медведей, что вызвало неудовольствие у овцеводов. В этом упорном стремлении извлечь косолапых из небытия действительно было что‐то нездоровое и извращенное; само собой, эту меру поддерживали экологи. Сначала выпустили самку, потом на расстоянии нескольких километров – самца. Что за нелепые люди, честное слово. Никакого достоинства.

Я открыл свой кровожадный замысел одной даме, замдиректора художественной галереи, и она привела необычный довод против, скорее культурологического свойства. По ее мнению, медведя следует охранять, ибо он – часть древнейшей культурной памяти человечества. Действительно, на двух самых древних наскальных изображениях, какие нам известны, фигурируют медведь и женский половой орган. По последним данным, медведь, похоже, появился даже чуть раньше. А мамонт, а фаллос? Нет, это позже, гораздо позже, никакого сравнения. Перед столь авторитетным мнением я признал себя побежденным. Бог с ними, с медведями, проехали. А вот в отпуск поезжайте на остров Лансароте, он очень похож на планету Марс.

Opera Bianca[23]

4”

ОН. Какова мельчайшая составляющая человеческого общества?

36”

ОНА. Волну мы связываем с женским началом,

А частицу – с началом мужским.

Мы сочиняем мелкие драмы

По злому умыслу хитрого Бога[24].

ОН. Вне всякого конфликта возникает мир, мир развивается. Сеть взаимодействий накрывает пространство, творит пространство мгновенным своим развитием. Наблюдая взаимодействия, мы познаем мир. Определяя пространство через объекты наблюдения, вне всякого противоречия, мы предлагаем мир, доступный нашему слову. Мир этот мы называем – реальность.

43”

ОН. Они плавали в ночи подле безгрешной звезды, Наблюдая рождение мира, И развитие растений, И нечистое вскипание бактерий; Они явились издалека, они никуда не спешили.

У них не было явственных

Мыслей о будущем,

Они видели, как мука,

Нужда и желание

Поселились на Земле,

Среди людей.

Они познали войну,

Они оседлали ветер.

ОНА. Они собрались вместе на берегу пруда,

Туман поднимался, и небо оживало.

Вспоминайте, друзья, сущие формы жизни,

Вспоминайте человека,

вспоминайте долго.

50”

ОН. Я хотел бы нести добрые вести, расточать слова утешения; но не могу. Могу лишь смотреть, как ширится пропасть между поступками нашими и нашей позицией. Мы бороздим пространство, ритм наших шагов режет пространство безупречно, как бритва. Мы бороздим пространство, и пространство становится все чернее. Был переломный момент. Не помню, но, должно быть, случилось это на большой высоте.

ОНА. Наверно, был прежде момент единения, когда мы не имели ничего против мира. Почему же теперь одиночество наше столь безгранично? Должно быть, случилось нечто, однако истоки взрыва и пламени нам недоступны. Наши взгляды мечутся в пространстве, но отныне все видится нам эфемерным, отныне все видится нам текучим.

56”

ОНА. Мы шагаем по городу, мы встречаем чужие

взгляды,

И это свидетельство нашего присутствия среди

людей.

В безмятежном покое воскресного дня

Мы неспешно шагаем к вокзалу.

Наши одежды слишком просторны,

Наша серая плоть почти неподвижна вечерней

порой.

Наша крошечная, вполовину проклятая душа

Шевелится в складках, и вот уже вновь

недвижима.

ОН. Мы жили когда‐то, гласит наша легенда;

И из наших желаний воздвигся этот город.

Мы сражались с враждебными силами и победили.

А потом исхудавшие наши руки не удержали

рычаги власти.

И мы уплыли вдаль, за черту всех возможностей;

Жизнь остыла, жизнь оставила нас,

Мы созерцаем размытые наши тела,

И в молчанье всплывают островки чувственных

данных.

59”

ОН. Светозарно-прозрачное небо

Вливалось в хрусталики наших глаз.

Мы не думали больше о завтрашнем дне,

Ночь была почти полна пустотой.

Мы сделались пленниками приборов,

А измерения казались совсем не важным делом.

Мы пытались когда‐то совершить нечто

полезное,

И муравьи плясали под неспокойным солнцем.

Воздух был пропитан безумием,

Разрядами тока в электроцепях,

Прохожие метали друг в друга полные

ненависти взгляды

И словно вынашивали в уме дивные мучения.

ОНА. Ты познаешь три измерения пространства

И осмыслишь природу времени,

Ты увидишь, как солнце садится над прудом,

И решишь, что в ночи твое место.

ОН. Рассвет возвращается, между телами вихрится

песок;

Дух ясновидения, правь беспристрастно свой путь на Север;

Дух непримиримости, поддержи наши

усилия и наши битвы;

Этот мир ждет от нас стимула к смерти.

1’00”

ОНА. Наступает миг, когда сказанные друг другу слова

Уже не превращаются в брызги света,

А обвивают вас, душат ваши мысли,

У слов есть вещество

(Вещество вязкое,

Когда они весят много;

Таковы слова любви,

Любовное вещество).

ОН. Жизнь длится и длится в пересеченье молний, Циркулирует информация; В недрах ночи обозначаются судьбы; Но игра идет краплеными картами.

ОНА. Мы идем через дни с неподвижным лицом,

Из наших бесплодных взглядов исчезла

любовь, —

Детство закончилось, ставок больше нет,

Мы движемся к концу партии.

ОН. Последние частицы

Плывут в тишине,

И в ночной тьме

Проступают очертания пустоты.

ОНА. Над серой почвой вихрится зыбкая пыль;

Поднявшийся ветер очищает пространство.

Мы хотели жить – и желание это оставило след;

Наши замедленные тела застыли в ожидании.

1’04”

ОН. Одиночество, тишина, свет заряжают человека умственной энергией, которую он затем растрачивает, общаясь с другим. Равнодушный, совершенный и идеально круглый мир хранит память о том, что возник сразу весь, целиком. Отдельные участки мира то появляются, то исчезают; и снова появляются.

ОНА. Где кончается белизна, начинается смерть, И тела разделяются

Среди оголенных частиц,

Я завершаю путь своих чувств.

ОН. Жизнь совершенна, жизнь кругла; Это новая история мира.

ОНА. Нет больше топологии

В субатомной Вселенной.

И дух находит себе новое жилище

В глубине квантовой расселины,

Дух скручивается в спираль и свертывается

в клубок

Во взволнованной Вселенной

В распаде симметрии,

В великолепии тождества.

ОН. Все являет себя, все блестит в нестерпимом свете; мы стали как боги.

1’06”

ОНА. В какой‐то момент

Происходит встреча,

Глаза полны ночной тьмой,

И конечно, мы ошибаемся.

ОН. Мир раздроблен; он состоит из отдельных людей. Люди состоят из отдельных органов; органы – из молекул. Время течет; оно делится на секунды. Мир раздроблен.

ОНА. Процесс обольщения

Есть процесс измерения,

Одинокой меры в ночи взаимодействия

Света и грязи.

ОН. Нейроны похожи на ночь. В звездчатой сети нейронов формируются представления; жизнь их случайна и коротка.

ОНА. Нужно было б пройти сквозь лирическую

Вселенную

Словно сквозь тело, которое очень любил,

Нужно было б разбудить стесненные силы,

Смутную и возвышенную жажду вечности.

ОН. Мозг окутан глубокой тьмой,

Она сотворила мир

И всю совокупность приборов.

Мы неуклонно спускаемся к белизне.

1’10”

ОНА. Наши утра отравлены противоречием,

Да, мы дышим, и небеса безмятежны,

Но мы больше не верим, что жизнь возможна,

Нам больше не кажется, что мы – люди.

ОН. Равнодушное движение

По холодной мрачной оси

Есть метафора отсутствия,

Начавшийся переход к пустоте.

Сигналы туманной реальности

С их полусвечением,

Уродливые, как звездное небо, —

Начавшийся переход к отсутствию.

Столкновения нейронных механизмов

На поле мнимых желаний

Задают границы свободного мира,

Где нет ничего устойчивого.

ОНА. Природа должна уподобиться человеку,

А человек должен стать завершенным и твердым.

Я всегда очень боялась упасть в пустоту,

Я была одинока в пустоте, и было больно рукам.

ОН. В смерти истлевшие до костей тела

Тех, кого мы, казалось, знали,

Держатся чуть надменно,

Словно не собираются возрождаться.

Они здесь, перед нами, простые, без ран,

Все их желания утихли.

Они теперь – просто скелеты,

И время обратит их в прах.

1’17”

ОН. Мы предполагаем наличие наблюдателя.

ОНА. Ты здесь

Или где‐то еще,

Ты сидишь по‐турецки

На кафельном полу в кухне,

И твоя жизнь рухнула,

Воззови же к Господу.

Смотри! Бывают молекулы,

У которых связи разорваны наполовину.

Бывают измены наполовину,

Бывают смешные моменты.

ОН. Мы не живем; мы производим движения и считаем их результатом нашей воли. Мы недоступны для смерти; мы уже мертвы.

ОНА. Ты думаешь о коте Шрёдингера,

Который наполовину мертв или

наполовину жив,

И о природе света,

И о двойственности белизны.

ОН. С языком дело обстоит так же, как с мытьем посуды в альпийской хижине, говорил Нильс Бор. У нас грязная вода и нечистые кухонные полотенца, и все же в итоге нам удается отмыть тарелки.

ОНА. Ты стоишь на мостике над бездной

И думаешь о средстве для мытья посуды.

ОН. Два человека сошлись вместе, мозг каждого погружен в ночь. И все же ровно в срединной точке обеих картин мира, в момент, зафиксированный в протоколе измерения, в момент определенный, не произвольный, в момент необходимый, в ночи возникает представление.

2’15”

ОН. Заряженные энергией частицы движутся в замкнутом пространстве в ограниченный промежуток времени. Назовем это пространство городом, уподобим энергию желанию; мы получаем метафору жизни.

ОНА. Ты думаешь, что задаешь границы личности,

Твой глаз каждый миг осуществляет измерение,

Бывают исключения, остаточные явления,

Но ты уверен в себе, ты знаешь природу.

ОН. Повинуясь теории столкновений, частицы вступают в реакцию, обрастают панцирями, шипами, орудиями обороны и нападения; мы получаем метафору эволюции животного мира.

ОНА. В ночной тьме ты видишь траектории

Движущихся объектов, четкие как в полдень.

Для тебя свобода есть смысл истории,

А дистанционное воздействие —

смутная греза.

ОН. Как скале нужна вода,

Которая подтачивает ее,

Так нам нужны новые метафоры.

ОНА. У тебя есть блокнот и система координат,

Люди подвижны и часто уязвимы,

Несколько лет они сталкиваются с другими

людьми,

А затем распадаются на неустойчивые

соединения.

Две частицы соединились,

Их волновая функция совместилась,

А потом они расстаются в ночи

И удаляются друг от друга.

Подвергнем частицу Б воздействию

электрического поля,

Реакция частицы А будет идентичной,

На любом расстоянии

Между ними будет воздействие, будет влияние.

ОН. Разделение мира на отдельные объекты есть ментальная проекция. Имеют место некие явления; определен механизм эксперимента. Сообщество наблюдателей может прийти к согласию относительно результата измерений. Можно определить некоторые величины, в большем или меньшем приближении. Эти величины – результат взаимодействия мира, сознания и прибора. Так, через разумную интерсубъектность мы можем свидетельствовать о том, что наблюдали, что видели, что узнали.

Письмо Лакису Прогидису[25]

Дорогой Лакис!

С самого начала нашего знакомства я замечаю, что тебя смущает периодически проявляющееся у меня странное (навязчивое? мазохистское?) пристрастие к поэзии. Ты, естественно, предвидишь всяческие осложнения: беспокойство издателей, замешательство критики; для полноты картины стоит добавить, что, прославившись как романист, я стал раздражать поэтов. Неудивительно, что такое маниакальное упорство вызывает у тебя вопросы; из этих вопросов и родилась статья в девятом номере “Мастерской романа”.

Скажу честно: эта статья поразила меня своей серьезностью и глубиной. Прочитав ее, я понял, что отмалчиваться дальше уже невозможно; что пора и мне попытаться ответить на вопросы, которые ты передо мной ставишь.

Идея, что история литературы существует сама по себе, отдельно от общей истории человечества, представляется мне малопродуктивной (стоит добавить, что демократизация знания делает ее и вовсе надуманной). Поэтому не сочти за вызов или пустую блажь, если я буду обращаться к внелитературным областям знания. Не приходится сомневаться, что XX век останется в истории как эпоха, когда в умах широкой публики утвердилась научная картина мира, которую эта публика связывает с материалистической онтологией и с принципом локального детерминизма. Так, например, с каждым днем получает все более широкое распространение теория, согласно которой поведение людей можно объяснить, исходя из небольшого перечня числовых показателей (в основном процентного содержания в крови гормонов и нейромедиаторов). В плане этих ученых материй романист, разумеется, является частью широкой публики. А значит, если он не лукавит сам с собой, создание персонажа должно показаться ему занятием вполне бесполезным и формальным; в конце концов, для этого за глаза хватило бы техпаспорта. Стыдно сказать, но мне лично кажется, что понятие “персонаж романа” предполагает наличие, может, и не души, но, во всяком случае, определенной психологической глубины. Следует как минимум признать, что исследование психологии героя долгое время считалось одной из прерогатив романиста и что столь радикальное сокращение полномочий не может не посеять в нем сомнения относительно того, насколько состоятельно его занятие.

Еще одна, быть может даже более прискорбная вещь: как убедительно показывает пример Достоевского или Томаса Манна, роман самым естественным образом становится ареной философских споров или расколов. Сказать, что торжество сциентизма ведет к опасному сужению пространства этих споров, масштаба этих расколов, значило бы еще приукрасить положение дел. Желая побольше узнать об окружающем мире, наши современники уже не обращаются к философам или мыслителям-“гуманитариям”, считая их (чаще всего вполне заслуженно) безобидными шутами; они углубляются в книги Стивена Хокинга, Жана-Дидье Венсана или Чинь Суан Тхуана. Всплеск кухонных сплетен, широчайшая популярность астрологии или ясновидения представляются мне всего лишь слегка шизофренической компенсаторной реакцией на распространение научного видения мира, которое воспринимается как неизбежность.

В этих условиях роман, не в силах вырваться из удушающих тисков бихевиоризма, в конечном счете хватается за последнюю, единственную спасительную соломинку – “письмо” (на этом этапе слово “стиль” выходит из употребления: оно не столь внушительно, в нем не хватает тайны). Короче говоря, одно дело серьезная наука, познание, реальность, а другое – литература с ее бесцельностью, изяществом, игрой форм; это лишь производство “текстов”, игрушечных вещичек, которые надо комментировать с помощью всяких приставок (“пара-”, “мета-”, “интер-”). Говорить о содержании этих текстов неразумно, неприлично, а то и опасно.

Картина довольно‐таки грустная. Лично я никогда не мог без сердечной боли наблюдать, какую безудержную оргию приемов закатывает какой‐нибудь “формалист из «Минюи»” ради столь ничтожного результата. Мне помогали выстоять слова Шопенгауэра, которые я не устаю себе повторять: “Первое и практически единственное условие хорошего стиля – это когда человеку есть что сказать”. Фраза характерно резкая, и потому выручает. Когда, например, в литературной беседе начинает звучать слово “письмо”, сразу понимаешь, что можно слегка расслабиться. Оглядеться вокруг, заказать еще пива.

При чем тут поэзия? На первый взгляд ни при чем. Наоборот, на первый взгляд кажется, что поэзия еще сильнее отравлена дурацкой идеей, что литература – это работа над языком с целью производства некоего письма. Отягчающим обстоятельством служит то, что поэзия особенно зависима от формальных условий (например, прозаик Жорж Перек сумел вырасти в большого писателя, несмотря на УЛИПО[26], но я не знаю ни одного поэта, который бы устоял перед леттризмом). Стоит, однако, заметить, что исчезновение персонажа поэзию никак не затронуло; что поэзия никогда не была ареной философских споров, как, впрочем, и любых других. Тем самым она сохраняет в целости значительную часть своих возможностей – естественно, при условии, что согласится их использовать.

Интересно, что ты, говоря обо мне, помянул Кристиана Бобена, пусть даже только затем, чтобы подчеркнуть различия между мной и этим обаятельным идолопоклонником (впрочем, меня в нем раздражает не столько восхищение “смиренными тварями в мире, созданном Господом”, сколько то, что он все время словно восхищается собственным восхищением). Ты бы мог спуститься еще на пару ступенек в ужас и кошмар и помянуть нечто по имени Коэльо. Я не собираюсь уклоняться от подобных малоприятных сравнений, они лишь необходимое следствие моего выбора: пробудить спящие силы поэтического слова. Потому что если поэзию сегодня так легко обвинить в склонности к метафизике или в мистицизме, стоит ей попытаться заговорить об окружающем мире, то лишь по одной простой причине: между механистичным редукционизмом и тем вздором, какой несут философы нью-эйдж, больше ничего нет. Вообще ничего. Разительный интеллектуальный вакуум, выжженная земля.

Двадцатый век останется в истории еще и как парадоксальная эпоха, когда физики отвергли материализм, отказались от локального детерминизма, одним словом, отбросили целиком ту онтологию объектов и свойств, которая в то же самое время получила распространение у широкой публики и считалась главным элементом научного видения мира. В том же девятом (на редкость содержательном) номере “Мастерской романа” упоминается такая притягательная фигура, как Мишель Лакруа. Я внимательно прочел и перечел его последнюю работу “Идеология нью-эйдж”. И пришел к четкому выводу: у него нет шансов выйти победителем из затеянного им спора. Философия нью-эйдж – это ответ на невыносимые страдания, порожденные распадом общества, она изначально выступала за развитие новых способов коммуникации, предлагала эффективные пути к улучшению жизни, и Лакруа прав, утверждая, что ее потенциал неизмеримо больше, чем нам кажется. Прав он и в том, что философия нью-эйдж отнюдь не сводится к перепеву каких‐то старых врак: в самом деле, она первая додумалась поставить себе на службу последние достижения научной мысли (изучение глобальных систем, несводимых к сумме их элементов, демонстрация квантовой неразделимости). Однако, вместо того чтобы вести наступление на этом поле, где идеи нью-эйдж в конечном счете уязвимы – ведь все эти открытия в не меньшей степени совместимы как с онтологией в духе Бома, так и с откровенным позитивизмом, – Мишель Лакруа ограничивается трогательными жалобами и ребяческими заверениями в своей преданности идеям инаковости, наследию греческой и иудео-христианской культур. Не из такого теста нужны аргументы, чтобы выстоять против бульдозера холистики.

Но и сам я ничуть не лучше. Это‐то меня и удручает: в интеллектуальном плане я чувствую себя неспособным продвинуться дальше. И все‐таки интуитивно я чувствую, что поэзия еще сыграет свою роль; быть может, станет чем‐то вроде химической первоосновы. Поэзия предшествует не только роману, она – прямая предшественница философии. Если Платон оставляет поэтов за стенами своего знаменитого государства, то только потому, что уже не нуждается в них (и потому, что, сделавшись бесполезными, они не преминут стать опасными). В сущности, я пишу стихи, наверно, главным образом затем, чтобы обратить внимание на чудовищный, глобальный дефицит: его можно рассматривать как дефицит эмоций, социальных связей, религии, метафизики – любой из этих подходов будет верным. А еще, наверно, потому, что поэзия – единственный способ выразить этот дефицит в чистом виде, в зародыше, и выразить одновременно каждый из дополнительных его аспектов. И еще для того, чтобы оставить по себе следующее лаконичное послание: “В середине девяностых годов XX века некто остро ощутил, как рождается чудовищный, глобальный дефицит; он был не способен ясно и четко осмыслить этот феномен, однако, в качестве свидетельства своей некомпетентности, оставил нам несколько стихотворений”.

К вопросу о педофилии[27]

В том, как вы ставите вопросы, чувствуется тонкая подначка: вы подталкиваете к политически некорректным высказываниям – наверно, из‐за того, что делаете упор на сексуальных импульсах, которыми якобы пронизано все детство; я по этому пути не пойду. На самом деле никаких сексуальных импульсов в детстве нет, это чистейшей воды выдумка. Во всех уголовных делах, которые так охотно смакуют СМИ, ребенок – всегда жертва, целиком и полностью. Тем не менее в этом назойливом внимании к педофилии и инцесту есть что‐то успокоительное; мне кажется, что педофил – это идеальный козел отпущения для общества, которое делает все, чтобы разжечь желание, но не дает никаких средств его удовлетворить. В каком‐то смысле это нормально (вся реклама, да и экономика в целом, основаны на желании, а не на его удовлетворении), и все же, по‐моему, небесполезно напомнить очевидную истину: сейчас состояние дел в сексуальном хозяйстве таково, что мужчина зрелого возраста хочет совокупляться, но уже не имеет такой возможности; по сути, у него даже нет на это права. Стоит ли удивляться, что он хватается за единственное существо, неспособное дать ему отпор, – ребенка?

Идеальный педофил – это мужчина пятидесяти двух лет, лысый и с брюшком. Он работает в отделе сбыта прогорающей фирмы и обычно живет в пригороде, в жутком спальном районе; у него нет никакого чувства ритма. Он двадцать семь лет состоит в браке со своей сверстницей; он католик, исправно посещает церковь и пользуется уважением соседей. Его сексуальная жизнь отнюдь не бьет ключом.

На первых порах педофил открывает для себя порнографию и превращается в ее усердного потребителя; тем самым он изрядно усугубляет свои муки, одновременно снижая покупательную способность семьи. Проституция приносит ему облегчение лишь в весьма ограниченных пределах; камень преткновения для него – ослабленная, короткая эрекция: он хоть и платит деньги, но побаивается презрения проститутки. В принципе, он не зря боится женщин; зато он знает, что с ребенком ему бояться нечего. Он сам хотел бы быть ребенком.

Ребенок – существо невинное, в самом деле невинное, он живет в идеальном мире, мире, еще не знающем сексуальности (и кстати, еще не знающем денег). Ему недолго там жить (всего несколько лет), но пока он этого не ведает. Его любят родители, и он действительно достоин любви. Взрослых он считает доброжелательными и мудрыми. Он ошибается.

Встреча этих двоих, педофила и ребенка (один – самый счастливый в мире, потому что еще не познал желания; другой – самый несчастный в мире, потому что познал желание, но не может его утолить), создает условия для полноценной мелодрамы. В итоге их противостояния ребенок будет раз и навсегда испачкан грязью. У него украдут те самые несколько лет невинности, мира до секса. Педофил, со своей стороны, опустится еще на много витков вниз по спирали отвращения к самому себе. Он будет радоваться аресту и тюрьме как подтверждению своих предчувствий: да, он – самое чудовищное и самое нелепое существо в мире. Он старый, грязный, у него уродская душонка – и к тому же он даже не писатель. Он первый потребует, чтобы его кастрировали. Он наконец понял то, что знали все вокруг: когда перестаешь быть желанным, теряешь право желать. Он очень дорого заплатит за свою ошибку. Долгие годы его будут опускать, избивать и унижать другие заключенные. Даже в тюрьме он будет последним изгоем (убийцу, дикого зверя, за то и уважают; но чтобы связаться с ребенком, как верно полагают его сокамерники, надо быть совсем уж ничтожным трусом).

Поскольку сам я не педофил и не жертва педофила, то, в сущности, не знаю, какое отношение ко мне имеют эти вопросы. Лично я открыл для себя сексуальное желание в нормальном возрасте (если мне не изменяет память, лет в тринадцать или около того).

Я очень рад, что инициация моя не состоялась раньше и что феномен этот, так сказать, свалился на меня как снег на голову, как природная биологическая катастрофа – то есть так, что винить в этом некого. Я бы, конечно, предпочел иметь еще несколько лет отсрочки; тем не менее, по‐моему, несколько смешно говорить о “педофилии”, когда дело идет о девушках 16–17 лет (мне несколько раз случалось слышать эту нелепицу в новостях на TF1). Впрочем, та же двусмысленность присутствует и в вашей анкете: вы поочередно используете понятия “несовершеннолетний” и “ребенок”; но между детством и взрослостью существует очень важный этап, он называется “подростковый возраст”. Подростковый возраст в нашем, современном обществе – это не какое‐то второстепенное, преходящее состояние, совсем наоборот: это состояние, в котором мы, постепенно дряхлея телом, сегодня обречены жить практически до самой смерти.

Человечество, стадия 2[28]

Признаться, я всегда считал феминисток симпатичными дурехами, в принципе безвредными, но, к несчастью, представляющими опасность из‐за полнейшего, обезоруживающего сумбура в головах. К примеру, все мы видели, как в 70‐е годы они боролись за признание контрацепции, за право на аборт, за сексуальную свободу и т. п., причем боролись так, словно “патриархальная система” была изобретением злодеев-самцов, притом что очевидная историческая цель всех мужчин состояла в том, чтобы перетрахать как можно больше телок, не повесив себе на шею семью. Бедняжки оказались настолько наивны, что вообразили, будто лесбийская любовь, излюбленная эротическая приправа почти всех активных гетеросексуалов, – это опасный подрыв мужской власти. И наконец, что самое грустное, они проявляли непостижимую тягу к получению профессии и участию в жизни предприятия; мужчины, уже давно усвоившие, чего стоят “свобода” и “расцвет личности”, которые дает работа, только тихонько хихикали.

Сегодня, спустя тридцать лет с того момента, как феминизм “пошел в массы”, мы имеем весьма плачевные результаты. Огромное большинство женщин не только стали участвовать в жизни предприятий, но и выполняют на них основную часть работы (всякий, кому действительно довелось работать, знает, что обычно говорится в таких случаях: служащие-мужчины глупы, ленивы, неуживчивы, недисциплинированны и вообще не способны трудиться в коллективе). Поскольку рынок сексуальных потребностей значительно расширил свои владения и власть, им приходится параллельно, иногда на протяжении десятков лет, всеми силами сохранять свой “капитал желанности”, растрачивая безумное количество энергии и денег ради, вообще говоря, не слишком убедительного результата (признаки старения так или иначе – штука необратимая). Ни в коей мере не отказываясь от материнства, они вынуждены в придачу ко всему прочему воспитывать ребенка или нескольких детей, которых им удалось силой вырвать у мужчин, встреченных на жизненном пути, – меж тем как означенные мужчины бросили их ради молоденькой; и им еще очень повезло, если удалось подать на алименты. Короче говоря, колоссальный труд, проделанный женщинами за предыдущие тысячелетия с целью приручить мужчину, подавить его первобытные инстинкты (тягу к насилию, сексуальную озабоченность, пьянство, страсть к азартным играм) и превратить в существо, более или менее пригодное для жизни в обществе, пошел прахом на протяжении одного поколения.

Главная цель феминисток (войти в качестве “свободных и равноправных” членов в мужское общество, хотя бы и растеряв по дороге часть исконно женских ценностей) худо-бедно достигнута, по крайней мере на Западе. Цель Валери Соланас (разрушить мужское общество и построить на его месте общество, основанное на прямо противоположных ценностях), мягко говоря, совершенно другой природы. Впрочем, уже с первых страниц “Манифеста ОПУМ” чувствуется, что мы имеем дело с текстом иного пошиба. На смену милому лепету какой‐нибудь Симоны де Бовуар (с ее знаменитой формулой “Женщиной не рождаются, женщиной становятся”, свидетельствующей лишь о непроходимом невежестве в области биологии и незнании самых элементарных вещей) приходит реалистичная, не лишенная здравого смысла позиция: различия между мужчиной и женщиной имеют в первую очередь генетический, и во вторую – культурный характер. Впрочем, этот вопрос не слишком занимает Валери Соланас: ведь для нее женщина не просто отличается от мужчины, она стоит гораздо выше. Мужчина – побочный биологический продукт, несостоявшаяся женщина, – всего лишь эмоциональный калека, неспособный испытывать к другим ни интереса, ни сострадания, ни любви. Глубочайший эгоцентрик, раз навсегда запертый в себе самом, он обретается в “той сумеречной зоне, что пролегает между обезьяной и человеком”. У этой несчастной обезьяны, сознающей, как ей не повезло, в жизни есть один-единственный интерес – исступленно демонстрировать свои половые признаки (совокупляться с максимальным количеством женщин; вступать в бесплодные и пагубные состязания с другими самцами, своими товарищами по несчастью). Короче говоря, мужчина – это обезьяна с автоматом. В полном соответствии со своей эгоистичной и грубой природой он сумел превратить мир, по выражению ехидной Валери, в “гигантскую кучу дерьма”.

У читателя неизбежно возникнет искушение послать подальше это скороспелое толкование Истории в бредовых категориях; однако же по сравнению с более солидными теориями (марксизмом и т. д.) оно куда как более жизнеспособно. Забавным тому подтверждением стал “ложный друг переводчика” в английском заглавии: читая слова cutting up, едва ли не все мужчины поголовно решают, что их хотят кастрировать, и испытывают странное облегчение, когда выясняется, что to cut up означает скорее “разгромить”, “искоренить”, – настолько глубока пафосная тревога мужчин за свое пресловутое мужское достоинство. Стоит также отметить, что личности, которые сегодня растрачивают свою энергию на дурацкие сражения (спортивные состязания, бандитские разборки, этнические конфликты, гражданские или религиозные войны), незаслуженно привлекая к себе исключительное внимание СМИ в ущерб более стоящим сюжетам, не имеют между собой ничего общего: у них разные религиозные убеждения и политические взгляды, они принадлежат к разным расам; объединяет их лишь одна черта, и как раз та, которую подчеркивает Валери Соланас: все они – мужчины. Вы не найдете ни единой женщины среди тех никому не ведомых кретинов, что играются в свои мачете, реактивные гранатометы и “калашниковы”. Точно так же, несмотря на тридцать лет беспрерывной феминистской пропаганды, женщина отнюдь не всегда выглядит уместно на деловом совещании или в Совете министров. Это несоответствие, сказала бы Валери Соланас, есть свидетельство врожденного превосходства. Женщина не изобретала ни государственной власти, ни состязаний, ни войны; оно и видно.

К сожалению, надо признать, что после первых блистательных страниц “Манифест ОПУМ” скатывается во всякую чушь в духе Штирнера и даже хуже. По правде говоря, мы с самого начала ощущаем смутное беспокойство из‐за того, что Валери Соланас так хорошо понимает мужскую психологию; мало-помалу это беспокойство обретает под собой основания: мы с грустью наблюдаем, как у дерзкой памфлетистки проявляется все больше типично мужских черт. Прежде всего, это мегаломания, бессмысленное тщеславие, абсурдно завышенная самооценка (черты, из‐за которых она в итоге выглядит почти так же смешно, как Ницше в последний период жизни). Кроме того, это нездоровая тяга к насилию, убийству, конспирации, “революционной” деятельности; на самом деле все это в зародыше присутствует уже в начале, когда она из бесспорного тезиса о естественной неполноценности мужчины делает вывод, что эта богом обиженная часть человечества должна быть уничтожена. Тем самым в финале мы получаем довольно гнусный текст, полный откровенно нацистских фантазмов (начиная с упоминания “вырождения искусства” и кончая предложением использовать газовые камеры и картиной “ночи длинных ножей”). Наконец, как типичный представитель своей эпохи и своей страны, Валери Соланас, похоже, опрометчиво увязает в почтении к “личности” и “свободе”, даже не пытаясь дать сколько‐нибудь убедительное определение этих понятий; тем самым ее малоаппетитное описание “свободной женщины”, то есть женщины – члена ОПУМ, отбрасывает нас к самым мрачным моментам 60‐х годов.

Все это тем более прискорбно, что Валери, похоже, несколько раз подходит вплотную к самому настоящему представлению о не-существовании личности; что ее мало трогает столь популярная в ее время реакционная болтовня вокруг “права на различие”, и она продолжает энергично ратовать за улучшение человечества научными методами; что, вопреки всем глупостям культурологов, рассуждающих о неоднозначности и “недостоверных идентичностях”, она пребывает в неколебимой уверенности, что единственное решение поставленных ею проблем связано с развитием генной инженерии.

Конечно, вопреки утверждениям Валери Соланас, “Манифест ОПУМ”, каков он есть, отнюдь не “лучший текст в истории”; но нельзя не поражаться тому, насколько глубокие встречаются в нем догадки в области биологии. С одной стороны, последние эмбриогенетические исследования безоговорочно подтвердили вторичную и факультативную роль мужского пола в размножении животных. С другой – прогресс в технике клонирования позволяет надеяться на наступление эпохи более надежного размножения и одновременно создает возможность для новых отношений между людьми – отношений странных, основанных одновременно и на различии, и на идентичности (сегодня они существуют, например, между однояйцевыми близнецами). Наконец, в более длительной перспективе прямое вмешательство в генетический код должно позволить преодолеть некоторые ограничения, которые сегодня считаются неотъемлемой чертой удела человеческого (наиболее наглядные из них – это, естественно, старение и смерть).

Подобные перспективы вселяют ужас в приверженцев всех известных нам религий (сотворение жизни они считают исключительно божественной прерогативой), и это понятно; куда менее понятна, напротив, уклончивая позиция разного рода мыслителей, которые априори считают себя “прогрессивными”. Может, дело в ограниченности всей западной политической мысли от Гоббса до Руссо, которая, будучи не способна представить себе общество иначе как набор отдельных личностей, достигла своего апогея в классическом представлении о “правах человека” и о “демократии”? Или в смутной, инфантильной ностальгии по трагическому этапу, по “философии абсурда” и даже по случайности как регрессивному божеству?

Или в зависти нового типа, в упреждающей зависти к возможностям, открывающимся перед будущими поколениями? Как бы то ни было, Валери Соланас (существо неполное, страждущее, раздираемое противоречиями, одновременно влекущее и отталкивающее, как и все пророки) принадлежит к лагерю прогресса. Ее презрение к природе бесконечно, безгранично, абсолютно. Вот, к примеру, абзац, где она – великолепно – формулирует жизненный идеал хиппи: “Он хотел бы вернуться к Природе, к дикой жизни, поселиться в пещере с пушными зверями, себе подобными, вдали от города, где по крайней мере заметны какие‐то зачаточные следы цивилизации, и жить на низшем видовом уровне, предаваясь простым, не требующим умственных усилий трудам: пасти свиней, трахаться, нанизывать жемчужины”.

Таким образом, несмотря на некоторые нацистские заскоки, Валери Соланас в самый разгар 70‐х годов, среди беспрецедентного идеологического бардака, практически единственной в ее поколении хватило мужества держаться прогрессивной, разумной позиции, отвечающей самым благородным чаяниям западного мира: установить абсолютный технологический контроль человека над природой, в том числе над своей биологической природой, и над ее эволюцией. И сделать это, имея в виду долгосрочную цель: выстроить новую природу на основаниях, отвечающих нравственному закону, то есть утвердить всеобщее царство любви как его высшей точки.

Пустые небеса[29]

Пазолини, задумав снимать фильм о житии апостола Павла, намеревался перенести его миссию в самое средоточие современного мира; представить себе, какую форму она могла бы принять в нашей торговой повседневности – при этом оставив текст посланий апостола без изменений. Однако Рим он собирался заменить на Нью-Йорк по одной простой причине: подобно Риму на заре христианства, Нью-Йорк сегодня – это центр мира, вместилище всех царящих в нем сил (аналогичным образом он предлагал заменить Афины на Париж, а Антиохию – на Лондон). Приехав в Нью-Йорк, я уже через несколько часов обнаружил, что, вероятно, есть и другая, менее очевидная причина, которую мог бы раскрыть только этот фильм. В Нью-Йорке, как и в Риме, несмотря на внешнюю динамику, ощущается странная атмосфера угасания, смерти, конца света. Я прекрасно знаю, что “город напоминает кипящий котел, доменную печь, здесь вращается бешеная энергия” и т. д. и т. п. Тем не менее, как ни странно, мне скорее хотелось сидеть безвылазно в гостиничном номере, смотреть, как чайки летают среди заброшенных портовых кранов на берегу Гудзона. Тихий дождик сеялся на кирпичные пакгаузы, это очень успокаивало. Я очень ясно представлял себе, как сижу запершись в огромном номере, небо за окном грязно-коричневого цвета, а на горизонте угасают красноватые сполохи последних сражений. Со временем я смогу выйти, ходить по пустынным улицам, куда уже никогда не вернется жизнь. В Нью-Йорке здания разной высоты и разного стиля стоят бок о бок в непредсказуемом беспорядке; это немножко похоже на переплетение растений разных видов в непроходимом подлеске. Иногда кажется, что идешь не по улице, а по глубокому каньону, между скалистых крепостных стен. Иногда кажется, что движешься внутри живого организма, подчиненного закону естественного роста, – почти как в Праге (но не такого древнего; нью-йоркские небоскребы все‐таки возведены не больше века назад). (И наоборот, дурацкие колонны Бюрена во дворе Пале-Рояля так и будут всегда противопоставлять себя архитектурному окружению; в них отчетливо ощущается присутствие человеческой воли, намерения, причем намерения довольно лукавого, вроде гэга.) Возможно, человеческая архитектура достигает высшей красоты лишь тогда, когда своим бурлением и наслоением начинает напоминать явление природы; точно так же, как природа достигает высшей красоты лишь тогда, когда своей игрой света и абстрактностью форм внушает неясное, летучее подозрение в ее намеренном происхождении.

Мне снится сон[30]

Скажу сразу, чтобы не было недоразумений: жизнь, как она есть, – штука неплохая. Мы воплотили в ней некоторые наши сны. Мы можем летать, можем дышать под водой, мы выдумали кухонный комбайн и компьютер. Проблемы начинаются с человеческим телом. Например, мозг – чрезвычайно богатый орган, а люди умирают, не использовав до конца его возможности. Не потому, что голова слишком большая, а потому, что жизнь слишком маленькая. Мы быстро стареем и исчезаем с лица земли. Почему? Мы не знаем, а если б и знали, все равно были бы недовольны. Все очень просто: все люди хотят жить и тем не менее должны умереть. Поэтому первое желание – быть бессмертным. Конечно, никто не знает, на что похожа вечная жизнь, но мы можем напрячь воображение.

В моем сне о вечной жизни ничего особенного не происходит. Быть может, я живу в пещере. Да, я люблю пещеры, там темно, прохладно, в их стенах я чувствую себя в безопасности. Я часто спрашиваю себя, далеко ли мы продвинулись вперед с тех пор, как жили в пещерах. Когда я сижу внутри, спокойно слушая шум моря, в окружении дружелюбных существ, я думаю о том, что бы мне хотелось убрать из этого мира: блох, хищных птиц, деньги и работу. Наверно, еще порнофильмы и веру в Бога. Время от времени я решаю бросить курить. Вместо сигарет я предпочитаю принимать пилюли, они оказывают такое же стимулирующее действие на мозг. К тому же у меня большой выбор синтетических наркотиков, и каждый из них развивает мою способность чувствовать. Благодаря им я способен слышать ультразвуки, видеть ультрафиолетовые лучи – и другие вещи, которые выше моего понимания.

Во сне я немного другой, и не только моложе: мое тело изменилось, у меня четыре лапы, и это хорошо, я гораздо устойчивее, я прочно стою на земле. Даже в сильном подпитии я не боюсь упасть. В отличие от первобытного человека, кенгуру и пингвина, меня трудно выбить из равновесия. К тому же мне теперь не нужна одежда. Одежда, какой бы она ни была, вещь непрактичная, она мешает коже дышать и потеть. Нагишом я чувствую себя свободнее. А самое важное, я не самец и не самка, я гермафродит. Прежде – поскольку я не гомосексуалист – я мог лишь воображать, что ощущаешь при пенетрации. Теперь я имею об этом некоторое представление; это очень существенный опыт, я его ждал с давних пор. Мне больше нечего желать. Кто‐то из читателей спросит себя, не прискучит ли в конце концов, по прошествии тысяч лет (и даже сотен тысяч лет, как в моем случае), жить даже в самой красивой пещере и с самыми очаровательными существами. Нет, не думаю, по крайней мере мне не прискучит. Мне не кажется скучным бесконечно повторять то, что мне нравится делать, скажу даже больше: настоящее счастье – в повторении, в постоянном возобновлении одного и того же, как в танце и в музыке, например в “Автобане” группы Kraftwerk. Так же и в сексе: когда все кончается, мы хотим начать сначала.

Счастье – это привычка, привычка, которую можно обрести в химических препаратах и в человеческих существах, когда мои пилюли и мои друзья при мне, мне нечего больше желать. Скука – это противоположность счастью, это быт, это новые продукты и новая информация, даже в привлекательной обертке. В своей пещере я нашел счастье, мне больше нечего желать, я купаюсь, когда захочу. Снаружи тепло и светло, мне смутно вспоминается Германия, где люди жили скученно на небольших пространствах, и я счастлив, что раю не грозит перенаселение. Люди вольны сами выбрать себе могилу, они катят по жизни, сколько захотят.

Я открываю глаза и убеждаюсь, что мой сон довольно легковесен. Закуриваю очередную сигарету, пожевываю фильтр; на самом деле гармонии с миром нет.

В минуты счастья, например любуясь красивым пейзажем, я моментально чувствую, что не являюсь его частью, мир видится мне чем-то странным, я не знаю ни одного уголка, где бы мог чувствовать себя дома.

Сам Бог не может разрешить эту проблему, к тому же я не верю в Бога, он не является необходимым ни здесь, ни в раю. Я верю в любовь, это единственная стоящая штука, какая у нас есть, она лучше, чем фитнес, лучше, чем спорт. Быть может, однажды мой сон о вечности сбудется, и я тогда буду существом с лапами, крыльями или щупальцами, возможно, на каком‐нибудь другом месте. В отличие от большинства людей я не боюсь смерти, старея, я возвращаюсь в давно позабытую молодость, а время от времени, когда дела плохи, удобно зарываюсь в работу. Мои книги уже гарантируют мне какую‐то форму бессмертия.

Нил Янг[31]

За свою тридцатилетнюю карьеру, почти целиком состоящую из блужданий, Нилу Янгу время от времени случайно удавалось совпадать с определенной модой. В середине 70‐х годов альбом Harvest был у всех хипповых девиц, и в 80‐е он дорого заплатил за этот успех – покуда поколение гранжа не обнаружило, что он выпускал еще и диски мучительно-яростные, со странными жалобами электрогитары; на несколько лет Нил Янг снова вошел в моду: ему поклонялись как предтече. Странно, что, несмотря на все это, он ни разу не сбился с пути; хотя, сказать по правде, чтобы сбиться, надо этот путь иметь. Смысл всякого стиля, пишет Ницше в Ессе homo, состоит в том, чтобы “поделиться состоянием, внутренней напряженностью пафоса путем знаков, включая сюда и темп этих знаков… и, ввиду того что множество внутренних состояний является моей исключительностью, у меня есть много возможностей для стиля – самое многообразное искусство стиля вообще, каким когда‐либо наделен был человек”[32]. Путь Нила Янга в музыке – бессвязный, неуправляемый, но всегда ошеломительно искренний, можно сравнить с биографией больного маниакально-депрессивным синдромом; или с путем атмосферного фронта, пересекающего область гор и долин. Право, складывается впечатление, что он хватает первый попавшийся музыкальный инструмент и попросту, напрямую, выражает эмоции, возникающие в его душе. Чаще всего ему подворачивается гитара; но великих гитаристов и без него хватает. Зато очень мало музыкантов, которые настолько непосредственно присутствуют, живут в каждой своей ноте, в каждой вибрации голоса. Soldier, неуклюже сыгранная на рояле двумя пальцами, – одна из самых загадочных и красивых его песен; в Little wing губная гармоника звучит яростной печалью, дышит извечным отчаянием; a Twilight, одна из самых пронзительных его импровизаций, возникает в абсолютно неподходящем джазовом контексте. Совершенство у Нила Янга неустойчиво и хрупко, оно рождается из хаоса. Ни один его альбом нельзя назвать абсолютной удачей; но, насколько я знаю, на каждом из них есть хотя бы одна великолепная песня.

Лучшие его диски – безусловно, те, где печаль, одиночество, мечта сменяются мирным счастьем. Там можно представить себе его идеального слушателя, его незримого двойника. Песни Нила Янга написаны для тех, кто часто чувствует себя несчастным, одиноким, кто стоит на грани отчаяния – и кто тем не менее продолжает верить, что счастье возможно.

Для тех, кто не всегда счастлив в любви, но всегда влюбляется снова. Кому знакомо искушение цинизмом, но кто не способен поддаться ему надолго. Кто может плакать от ярости из‐за смерти друга (Tonight’s the Night); кто по‐настоящему спрашивает себя, может ли Иисус Христос спасти их.

Кто продолжает всем сердцем верить, что можно жить счастливо на Земле. Нужно быть великим художником, чтобы иметь мужество быть сентиментальным, едва ли не впадая в слащавость. Но так хорошо иногда слышать, как мужчина смиренно, тихим печальным голосом, жалуется, что его бросила женщина; а потому A Man Needs a Maid, What Did You Do to My Life будут слушать всегда. А еще так хорошо с головой погрузиться в те искрящиеся, волшебные, настоящие гимны любви, какие Нил Янг создавал на протяжении многих лет в соавторстве с Джеком Ницше: Such a Woman, а главное, невероятный We Never Danced. Но Нил Янг, подобно Шуберту, потрясает, быть может, еще сильнее, когда пытается описать счастье. Sugar Mountain и I Am a Child настолько чисты и простодушны, что сжимается сердце. Такое счастье невозможно, не здесь, не у нас. Для этого мы должны были бы уметь сохранять детство. Я не знаю не только ни одной песни, но и вообще ни одного художественного произведения, где была бы, как в My Boy, сделана попытка выразить неясное, щемящее чувство, какое испытывает взрослый человек, видя, что его сын уже покидает берега детства. У тебя будет так мало времени, сынок; у нас с тобой будет так мало времени побыть вместе. Are you better take your time / My boy /I thought we had just begun.

Некоторые тексты Нила Янга заставляют вспомнить отрочество, такая в них неистовая сила любовного чувства; но это общая черта рока, и, по‐моему, самые красивые и оригинальные его песни – те, в которых ему удалось снова стать ребенком. Иногда этот взрослый мужчина видит какие‐то странные вещи в небе, в волнении воды на поверхности пруда. After the Gold Rush переносит нас прямо в сновидение; Неге We Are in the Years, такая будничная и такая волнующая, напоминает искристые вечера в романах Клиффорда Саймака.

Как становятся Нилом Янгом? Он рассказывает об этом в автобиографической Don’t Be Denied: детство в недружной семье, колотушки в школе, встреча со Стивеном Стиллсом, желание стать звездой. И через всю жизнь – одно стремление: не сдаваться. Не дай миру разрушить тебя. Oh, friend of mine! Don’t be denied. Для кого он поет? Для себя, для целого мира? Признаюсь, у меня часто было ощущение, что он поет для меня. Когда я слушаю огромные, бессвязные, невероятные импровизации, которые разбросаны по его творчеству (Last Trip to Tulsa, Twilight, Inca Queen, Cortez the Killer и т. д.), мне на ум всегда приходит одна и та же картина: человек идет вперед по неровной, каменистой дороге. Он часто падает, его колени разбиты в кровь; но он встает и продолжает идти вперед. (Почти та же картина, что в “Зимнем пути” Шуберта; только у Шуберта стоят морозы, дорога заснежена и человек чувствует ужасное искушение уютно устроиться в ласковом тепле снега и смерти.) Электрогитара пересекает странные, пугающие или величавые пейзажи; иногда все вокруг спокойно и мир пульсирует в ритме теплого, размашистого соло; иногда же мир охвачен яростью и ужасом. Но голос, упрямый и хрупкий, не умолкает. Голос ведет нас за собой. Он идет из далеких, очень далеких глубин души; он не отступится. Голос не очень мужественный; в нем есть что‐то женственное, старческое или детское. Это голос живого человека, который в придачу хочет сказать нам одну важную и наивную вещь: мир может быть каким угодно, это его дело; но это отнюдь не повод для нас отказаться от стремления сделать его лучше. Такова простая идея Lotta Love: It’s gonna take a lotta love / To change the way things are. Таков смысл Heart of Gold, его в буквальном смысле бессмертной песни: I’m still searching for a heart of gold / And I’m getting old. Сегодня прошло уже почти двадцать лет с тех пор, как я начал слушать Нила Янга; он часто сопровождал меня в страданиях и сомнениях. И сейчас я знаю, что времени нас не одолеть.

Беседа с Кристианом Отье[33]

– Как вы отнеслись к полемике вокруг ваших высказываний об исламе?

– На самом деле такого я не ожидал. Я знаю, это может показаться странным, но когда я говорил, что ислам – все‐таки самая идиотская религия, для меня это было самоочевидно. Я не думал, что кто‐то станет это критиковать и даже оспаривать. Большинство дельных авторов прошлого, от Спинозы до Леви-Стросса, пришли к тому же выводу; поэтому я думал, что можно ограничиться кратким изложением. Я не учел, какую силу набрало почтение к идентичностям. Почтение к любой культуре, в том числе самой аморальной или глупой, стало обязательным. В последние годы даже католическая церковь стала себя вести словно какое‐нибудь меньшинство, требующее уважения к себе, хотя она по‐прежнему куда менее злобная, чем ислам. Самое занятное, что никто не предвидел такой реакции. Пьер Ассулин[34] меня точно ненавидит и очень старался раздуть это дело. В общем, я воспринял все это с удивлением и некоторым ужасом.

– Нет ли у вас ощущения, что, несмотря на видимость свободы, мы живем в пуританскую эпоху?

– Есть. У меня такое впечатление, что несколько веков назад и даже еще в начале XX века люди более свободно говорили о религии. Но в какой‐то момент все отвердело и закоснело. В моем случае, по‐моему, не полемика обеспечила успех, а успех обусловил полемику. Если бы книга хуже продавалась, у меня было бы больше шансов, что все пройдет незамеченным, да и Ассулин в своей статье признает, довольно‐таки подло, что так озлился из‐за моего вполне предсказуемого успеха.

– Что вы почувствовали, когда Гийом Дюран в студии “Кампуса”[35] спросил, почему вы носите рубашку “виши”, не в честь ли Петена?

– Я очень люблю Гийома Дюрана, но мне было как‐то не смешно. Это он так пытался шутить, не самым удачным образом. Думаю, просто выпуск новостей вывел его из себя.

– Вы наверняка понимали, что “Платформа” и помимо отрывков об исламе и ваших заявлений по этому поводу может вызвать весьма бурную реакцию. Эта книга – злой шарж на западный мир. И над журналистами вы издеваетесь, рассказываете всякие истории, называете имена…

– Смеяться над прессой всегда не слишком умно, но вообще самой бурной реакции я ожидал не от журналистов, они‐то привыкли к критике. Я больше опасался брендов. В частности, Eldorador, группы Accor/Aurore…[36] От “Гида путешественника” я на самом деле ничего такого не ждал, но и не могу сказать, что сильно удивился. По сути, я не ожидал ничего особенного. Мне казалось, что эта книга менее опасна, чем “Элементарные частицы”. По-моему, с момента выхода “Частиц” все стало еще хуже. За эти три года нас окончательно обязали быть нормальными. Мы все ошиблись: и я, и издатель, и пресс-атташе… никто не предвидел, с чем будут проблемы. Честное слово, никто и не думал про ислам, это не главная тема книги, а просто один из элементов фона.

– Не прошло и нескольких дней после полемики, как этот “элемент фона” с грохотом вломился в срочные выпуски новостей…

– Данные о террористах меня удивили. Я слышал, что радикальные исламисты иногда получали довольно продвинутое образование, но мне как‐то не верилось. На самом деле террористы скорее напоминают членов какой‐нибудь секты, чем обычных террористов. И это страшно. В некоторых газетах наконец заговорили о том, что мне давно приходило в голову, то есть что исламский фундаментализм – вовсе не обязательно какое‐то отклонение от ислама Корана.

Это просто одно из толкований Корана, имеющее полное право на существование. И что мне больше всего нравится, подавляющее большинство журналистов продолжают твердить, что основная идея ислама – это идея толерантности, запрет на убийства, глубокое уважение к иноверцам… У меня вообще есть одна теория по поводу Истории: чтобы объяснить недавние исторические события, незачем ссылаться на далекие эпохи. Достаточно отойти на одно-два поколения назад, и картина в целом будет ясна. Меня всегда раздражает, когда ссылаются на сокровища средневековой Андалузии или еще не знаю чего, ведь к нынешней практике это не имеет никакого отношения.

– Один из героев “Платформы” думает, что в долгосрочной перспективе ислам обречен, что он будет поглощен глобальным либерализмом и что широкие массы мечтают только о западной модели развития…

– Да, думаю, так и будет, но кому‐то покажется, что эта долгосрочная перспектива уж чересчур долгосрочная. По-моему, массы действительно мечтают о западной модели. В данном случае мне это кажется наименьшим из зол. Происходит вполне наглядная борьба между двух зол, и одно из них хуже, чем другое.

– Говоря об упадке сексуальности на Западе, Мишель винит в нем нарциссизм, утрату вкуса к взаимному общению и к дару, а также невозможность ощутить секс как нечто естественное. Вы считаете, что проблема действительно в этой нарциссической культуре?

– Да, главное именно в ней. Мы слишком много времени тратим на самооценку и на оценку других людей. Чтобы заниматься любовью, надо все‐таки забыть о собственной ценности. Как только сексуальная привлекательность становится самоцелью, секс больше невозможен. Угасание эмоциональности также вызывает угасание секса. Популярность садомазохизма – не мода, это нечто большее. Конечно, тут есть стремление раскрутить новый имидж, но на более глубоком уровне это соответствует нашему представлению о человеческих отношениях. В садомазохизме очень мало собственно плотского, там прибегают ко всяким аксессуарам и нет контакта на уровне кожи. По-моему, в нашем обществе существует реальное отвращение к плоти, и объяснить его довольно трудно. В какой‐то момент Мишель говорит, что угасание сексуальности на Западе, быть может, имеет психологические причины, но что в первую очередь речь идет о социологическом явлении. Мне очень нравится мысль, что бессмысленно объяснять социологические факты с точки зрения психологии, это очень позитивистская точка зрения. В самом деле, если я поставлю этот вопрос с психологической точки зрения, я могу найти всякие объяснения вроде порнофильмов, после которых реальность выглядит несколько бесцветной… и что порнография вредит реальной сексуальности… и что изображение убивает реальность… Это все правдоподобно, но меня поражает главным образом именно социологический аспект. Человеческие отношения сократились везде и во всем.

– Но сексуальность Мишеля и Валери – естественная, инстинктивная.

– Для меня сексуальность невинна. В ней нет никакого нарушения, в этом я недалеко ушел от Катрин Милле; однако общая направленность порнографии в современном искусстве гораздо ближе к трешу. По-моему, воображение убивает сексуальность и само по себе не слишком интересно. С литературной точки зрения интереснее и труднее всего выразить ощущения. Язык не слишком приспособлен для передачи ощущений, хоть приятных, хоть мучительных. У Огюста Конта есть очень верное замечание о том, как трудно больному описать врачу свои симптомы. Он может показать место, где болит, определить боль как сильную или не очень, но сказать что‐то точнее очень трудно. Та же проблема и с удовольствием. Особенно трудно, если не хочется прибегать к метафоре. В “Платформе” Мишель и Валери любят друг друга, и чем больше любят, тем больше сексуальности в их отношениях. Значит, речь идет о смеси ощущений и эмоций. Я пытаюсь приблизиться к реальности. А это не самое легкое дело.

– Часто забывают, что “Платформа” – это роман, быть может, в первую очередь о любви…

– Это точно, об этом все забыли. А жаль, потому что я в первый раз создаю такой полноценный женский персонаж. К тому же шокирующий аспект этой книги – любовь в западном мире – почти нигде не затрагивался. Это слишком опасно, слишком сложно… Ну, журнал Elle все‐таки упомянул, что любовь драматична, и это чистая правда, но журнал заявил, что в это не верит.

– История любви вот-вот завершится хеппи-эндом…

– Я бы предпочел написать полноценную идиллию – от начала до конца. Здесь я хотел придумать финал с одиноким героем в Паттайе. Меня там поразил один факт: то, что на уровне проституции возможно абсолютно все, приводит к ослаблению желания. Если считать, что желание вещь дурная, а я так считаю, то это выход. Чтобы уничтожить желание, его надо удовлетворить, так проще всего. С моей стороны не такая уж максималистская позиция.

– Мишель больше не верит ни в коллективные планы, ни в политику. Для него и для Валери выход – нечто вроде бегства в индивидуализм…

– В этой истории главная – Валери. Именно она пытается отвоевать у общества деньги, необходимые для их совместной жизни. Себя она называет маленькой хищницей с ограниченными потребностями; я очень ее люблю. Я, как Достоевский, думаю, что от носителя любой благородной и всеобщей идеи надо потребовать, чтобы он составил счастье одного отдельно взятого человека. Все мои персонажи – политические нигилисты, это верно. Я вынужден признать, что общество, в котором я живу, движется к целям, которые мне совершенно чужды. Запад непригоден для жизни человека. По сути, на Западе можно по‐настоящему делать только одно – зарабатывать деньги. То есть позиция Валери довольно часто встречается среди молодежи: быстро заработать денег, а потом уехать жить в другое место. Вполне разумно.

– Мишель говорит, что у его предков была цель, что они верили в прогресс, в цивилизацию и были приверженцами идеи связи поколений. Ваши персонажи – прекрасное воплощение отказа от всего этого…

– У нас делается все, чтобы на Западе ничего не менялось. Например, Берлускони роняет одно-единственное замечание, и все тут же заявляют, что располагать цивилизации на шкале ценностей – идиотизм… Нет, не идиотизм. Нас хотят отучить от мысли, что западная цивилизация в некоторых отношениях оказалась лучшей – и цивилизация эта тут же растворяется в цинизме. Долгое время существовала идея, что благо будущих поколений – штука важная. Безусловно, в наши дни люди строят куда меньше планов. Жизнь все больше и больше сводится к бытовым ценностям. Эвтаназия – довольно характерное явление для того представления о жизни, согласно которому в ней нет ничего, кроме корысти и удовольствия.

– В “Платформе” есть совершенно дикие сцены городского насилия. Вы пишете, что, когда утрачена возможность отождествить себя с другим, остается только один способ жить – страдание и жестокость…

– Думаю, что это происходит по большей части из‐за притягательности потребления. И еще, естественно, из‐за левой культуры, которая в значительной мере старалась возвысить Зло, создать ему ауру, в частности, через образ “плохого парня”, например, Жана Жене, причисленного Сартром к лику святых. Единственным мотивом у Сартра могла быть лишь пропаганда имморализма, он, естественно, в состоянии был понять, что Жене – писатель посредственный. Все это способствовало общему обесценению понятия морали. Но в Соединенных Штатах ситуация еще хуже, а там левацкая культура все‐таки распространена куда меньше. Под этим всем есть что‐то более странное: людям хочется драться, им хочется насилия. У меня такое впечатление, что компромиссов становится все меньше, даже когда противоречия совсем незначительные. Например, я знаю, что мои враги так и останутся всегда моими врагами. Гедонистический индивидуализм в чистом виде порождает закон джунглей. Но в джунглях животные стараются свести собственный риск к минимуму. У современного же западного человека присутствует к тому же реальная тяга к насилию. Недавняя подборка “Жизнь как «Бойцовский клуб»” в журнале Technikart с этой точки зрения довольно убедительна. Возможно, насилие связано с тем, что людям трудно испытывать ощущения сексуального порядка. Они утратили вкус к обычным приятным вещам. А потом, визуальные медиа удачно поддерживают эту тенденцию.

– “Платформа” несет очень сильный комический заряд, в частности, в первой трети романа. Вы хотели захватить читателя целиком и не отпускать’?

– Да, наверное. Мне нравились персонажи Робера и Жозианы. Мне нравится Робер. Я очень люблю персонажей, которые всех достают. Такие есть в любой группе. В забавных фрагментах – кроме “Гида путешественника” – мне хотелось отплатить американским бестселлерам. И вообще мне хотелось написать книгу, которую можно прочесть в один присест, без перерывов. Я много чем пожертвовал ради гибкости повествования и его быстроты. Еще я вернулся к более классическому употреблению времен – на основе испытанных имперфекта и простого прошедшего: это делает книгу более доходчивой и придает ей более классический вид.

– Зачем на заднем плане появляются такие фигуры, как Ширак, Жоспен, Жером Жаффре или Жюльен Лenep?

– Я считаю, что, когда читаешь романы прошлых времен, одно из удовольствий состоит в том, что перед тобой оживает эпоха, даже в самых незначительных ее аспектах. Так что я позволяю себе это и в своих собственных книгах. А потом, в сущности, все мы в своей жизни так или иначе думаем о Шираке. Нельзя о нем не думать. Всякий, кто живет во Франции, знает Ширака. По той же причине я упоминаю реальные бренды. У романа должно быть свое место во времени. Это отвечает логике романа. Он нуждается в настоящем времени.

– Наверное, в “Платформе” довольно удачной характеристикой как персонажа Мишеля, так и Запада в целом может служить одна фраза: “Здесь больше нет сердца”.

– Не думаю, что Запад по‐настоящему хочет жить. Это ощущение присутствовало уже в первой сцене “Расширения пространства борьбы”. Способности людей к эмоциональной ангажированности ограниченны. Никто не начинает жизнь заново. Разве что американцы в это верят.

– “И меня забудут. Очень быстро”. Это последние слова Мишеля. Вы думаете, что вас очень быстро забудут?

– На самом деле я писал весь финал в сильнейшем приступе мазохизма. Ну, может, и не думаю. Но я был очень доволен, мне казалось, это моя последняя книга, что‐то типа завещания. Тщеславие у меня не так уж сильно развито. Меня забудут, необязательно очень быстро, но все равно забудут.

– Не говоря уж о недавней полемике, вы вообще вызываете у читателей весьма эмоциональную реакцию. Я присутствовал при нескольких таких сценах, и у меня сложилось впечатление, что у некоторых иногда возникает желание сойтись с вами врукопашную… Чем вы это объясняете?

– Не знаю… может, тем, что я внушаю беспокойство. В конечном счете всем бы хотелось, чтобы я говорил всякие утешительные слова вроде: “Это все была шутка. На самом деле все хорошо. Все хорошо, а будет еще лучше”. Думаю, что от меня требуют примерно такого: “Все будет в порядке. Нет никакого конфликта цивилизаций. Жак Ширак сидит на своем месте. Это только кажется, что все плохо, а на самом деле все замечательно…” Чего‐то не хватает в моих романах, и меня хотят заставить произнести это в реальности; а не хватает в них финального ободряющего месседжа. В этом отражается определенная форма коммуникации вообще, типа “ситуация серьезная, но уже приняты необходимые меры”, “конечно, она умерла, но я уже делаю все, что полагается при трауре”. Чисто негативный способ выражения сейчас уже неприемлем.

– В одной из передач на Canal+, примерно год назад, вы говорили, что боитесь, что в один прекрасный день вас линчуют. Сегодня вы по‐прежнему боитесь, что вам не простят ни ваших текстов, ни ваших заявлений?

– Да, во Франции проблем будет все больше и больше. Не думаю, что все может успокоиться. А значит, да, я немного боюсь. Но ведь можно писать в стол.

– Среди “побочных последствий” недавних споров было и то, что ваше имя исчезло из списков номинантов на Гонкуровскую премию, которую, no мнению многих, должны были получить вы. Вас это расстроило?

– Нет, нисколько. Важно было одно: чтобы меня до конца поддерживал Нурисье[37]. Что он и делал. На самом деле меня больше задело, что я выпал из списка кандидатов на премию Французской академии. Я рассчитывал на большую поддержку академиков. Что до Гонкура, то я прекрасно знал, что, по сути, там за меня был один Нурисье. Так что я в нее и не верил. Но что мне причиняло боль, это прежде всего реакция разных людей, индивидуальная реакция. Некоторые слегка выводили меня из себя. И наоборот, Ален Финкелькрот меня пылко защищал. Самое страшное – это до чего же никому ничего нельзя сказать… Ницше, Шопенгауэр и Спиноза сегодня были бы недопустимы. Политкорректность, вернее, то, во что она сегодня превратилась, делает неприемлемой чуть ли не всю западную философию. Становится невозможно ни о чем мыслить, и чем дальше, тем хуже. Это ужасно.

– А может, просто складывается чистое, спокойное общество, не приемлющее негативизма, о котором вы говорите, и стремящееся искоренить Зло?

– Я вполне допускаю мысль, что рождается человечество, свободное от дурных мыслей. Я могу спорить о том, насколько этот проект глобален, но проблема в том, что человечество рождается с дурными мыслями. Возьмем простой пример: я очень хочу родиться генетически модифицированным, таким, чтобы желание курить у меня исчезло начисто. Это вполне убедительный проект: чистое, гладкое человечество, не знающее дифференциации. Вот только его пытаются создать путем кастрации, принуждения, а так дело не пойдет. Не знаю, чем таким может быть человечество, но на сегодняшний день нам навязали переизбыток норм, но не дали взамен никакого реального удовлетворения. Ну буду я политкорректным, и что мне за это будет? Мне даже не обещают семидесяти двух девственниц. Мне обещают разве что доставать меня и дальше и позволить покупать рубашки поло от Ральфа Лорена… Вот потому я и думаю, что единственная суть проекта – в стремлении исчезнуть. На самом деле мне глубоко плевать на будущее Запада; но может стать трудно бороться против самоцензуры. Надо прилагать все больше и больше сил. Это просто бесит.

– Каковы ваши планы?

– Я готовлю книжку в “Либрио”: “Лансароте и другие тексты”. Еще мы с Филиппом Арелем собираемся снимать фильм по “Элементарным частицам”. Но пока еще не все улажено, нет продюсера.

Утешение технологией[38]

Я себя не люблю. Я питаю к себе не самую большую симпатию и еще меньше уважения; к тому же я не слишком себе интересен. Свои основные характеристики я знаю уже давно, и они мне в конце концов надоели. Подростком и юношей я говорил о себе, думал о себе, я был словно переполнен собственным “я”; теперь все иначе. Я исчез из своих мыслей и от одной перспективы рассказывать что‐то о себе впадаю в уныние, близкое к каталепсии. Если деваться некуда, я лгу.

И тем не менее, как ни парадоксально, я ни разу не пожалел о том, что воспроизвел себя в потомстве. Можно даже сказать, что я люблю сына, причем начинаю любить еще сильнее всякий раз, как узнаю в нем следы собственных недостатков. Я вижу, как со временем они проявляются, как действует безжалостный детерминизм, вижу и радуюсь. Я самым бесстыдным образом радуюсь тому, как повторяются и тем самым увековечиваются характеристики личности, в которых нет ничего особо почтенного; которые зачастую даже довольно‐таки презренны; и единственная заслуга которых на самом деле состоит в том, что они мои. Впрочем, даже и не то чтобы исключительно мои; я отлично понимаю, что некоторые скопированы без всяких изменений с личности моего отца, законченного мудака; но странное дело – это нисколько не умаляет мою радость. Эта радость есть нечто большее, чем просто эгоизм; она глубже, она бесспорнее. Это как объем есть нечто большее, чем его проекция на плоскости, а живое тело – чем его тень.

И наоборот, огорчает меня в моем сыне то, что в нем обнаруживаются (влияние матери? разница в возрасте? чистая индивидуальность?) черты автономной личности, в которой я себя никоим образом не узнаю и которая мне чужда. Вместо того чтобы удивляться и восхищаться, я сознаю, что оставлю по себе лишь неполный, ослабленный образ самого себя; на несколько секунд я начинаю куда отчетливее чувствовать запах смерти. Да, я могу подтвердить: смерть воняет.

Западная философия отнюдь не поощряет изъявления подобных чувств; подобные чувства не оставляют места прогрессу, свободе, индивидуальности, становлению; их цель – не что иное, как вечное дурацкое повторение одного и того же. Больше того, в них нет ничего оригинального; их разделяет едва ли не все человечество и даже большая часть животного мира; они – не что иное, как вечно живая память сокрушительного биологического инстинкта. Западная философия – это долгосрочный механизм жестокой и терпеливой дрессуры, задачей которой является убедить нас в нескольких ложных идеях. Первая – что мы должны уважать другого за то, что он отличается от нас; вторая – что мы можем что‐то выиграть у смерти.

Сегодня благодаря западным технологиям весь этот глянец условностей трескается и быстро осыпается. Само собой, я клонирую себя при первой возможности; само собой, все и каждый будут клонировать себя при первой возможности. Я отправлюсь на Багамы, в Новую Зеландию или на Каймановы острова; я заплачу сколько нужно (ни моральные, ни финансовые императивы никогда не могли перевесить императивы размножения). У меня, возможно, будет два или три клона, как бывает двое или трое детей; я буду соблюдать подходящий интервал между их рождениями (не слишком маленький и не слишком большой); сам я уже взрослый, зрелый мужчина и буду вести себя как ответственный родитель. Я обеспечу своим клонам хорошее образование; а потом я умру. Умру без удовольствия, потому что мне не хочется умирать. Тем не менее, пока не доказано обратное, мне придется это сделать. Благодаря клонам я смогу достичь определенной формы жизни после смерти – не совсем полноценной, но все же лучше той, какую я бы получил благодаря детям. На сегодняшний день это максимум, что могут мне предложить западные технологии.

Сейчас, когда я пишу эти строки, у меня нет возможности предугадать, родятся ли мои клоны из живота женщины или нет. То, что профану казалось технически простым (обмен питательными веществами через плаценту – априори не такая великая тайна, как акт оплодотворения), оказалось труднее всего воспроизвести. В случае, если в развитии технологий будет достигнут соответствующий прогресс, мои будущие дети, мои клоны начальный период своего существования проведут в колбе – мне от этого немного грустно. Я люблю женскую вульву, я счастлив находиться в женщине, в эластичной податливости вагины. Я понимаю всю необходимость безопасности, все технические императивы; я понимаю причины, по которым мы постепенно перейдем к вынашиванию in vitro; я всего лишь позволяю себе выразить по этому поводу легкую ностальгию. Сохранят ли, переймут ли они вкус к вульве, мои дорогие малыши, рожденные вдали от нее? Я надеюсь, надеюсь от всего сердца, ради них. В мире много радостей, но мало удовольствий – и так мало удовольствий, не причиняющих никакого вреда. Конец гуманистического отступления, скобки закрываются.

Если моим клонам суждено развиваться в колбе, то они родятся без пупка: это само собой разумеется. Не знаю, кто первым употребил в уничижительном смысле термин “литература, созерцающая свой пуп”; но знаю, что это пошлое клише мне никогда не нравилось. Какой интерес в литературе, если она намерена повествовать о человечестве, отметая любые личные соображения? Не подскажете? Люди куда более одинаковы, чем воображают в своем комичном самомнении; куда легче, чем они воображают, достичь всеобщего, говоря о самом себе. И вот вам второй парадокс: говорить о себе – занятие нудное и даже отвратительное, но писать о себе в литературе – единственно стоящее дело, настолько, что книги традиционно (и вполне справедливо) оценивают по способности автора вложить в них свою личность. Это, если угодно, гротеск, это безумное бесстыдство, но это так.

Я пишу эти строки, созерцая свой пуп – в буквальном смысле. Обычно я редко о нем думаю; тем лучше. Эта складка плоти несет в себе наглядный знак разреза, наспех завязанного узла; он – память о взмахе ножниц, который без лишних церемоний выбросил меня в мир и предоставил разбираться с ним самому. Вам, как и мне, никуда не деться от этого воспоминания; даже и в старости, в глубокой старости, вы сохраните посреди живота нетленный след этого разреза. Через эту плохо заткнутую дыру ваши самые скрытые от глаз органы могут в любой момент вырваться вон и сгнить в атмосфере. Вы в любой момент можете выпотрошить ваши внутренности на солнышке и сдохнуть, как рыбина, которую приканчивают ударом сапога прямо в спинной хребет. Не вы первый, не вы самый известный. Помните, что сказал поэт?

Перед нами, наг и убог,

Корчится мертвый Бог,

Как снулая рыба треска

Под сапогом рыбака.

Скоро и с вами так будет, детишки, мелкие ничтожества. Вы станете как боги – и этого все равно будет мало. У ваших клонов не будет пупка, зато у них будет литература, созерцающая свой пуп. И вы тоже будете созерцать свой пуп; вы будете смертными. Ваш пупок покроется грязью, и на том все кончится. А в лицо вам накидают земли.

Небо, земля, солнце[39]

Успешному писателю положены некоторые предметы роскоши, которые общество предоставляет только выдающимся или богатым своим членам; но для мужчины самым сладким подарком славы служит то, что именуется англосаксонским словом groupies. Речь о прелестных, чувственных девушках, которые хотят подарить вам свое тело для любви единственно потому, что вы написали несколько страниц, тронувших их сердца. Сегодня я уже не исключаю, что могу устать и от поклонниц, и от славы; это грустно, но вполне вероятно. Но даже в этом случае я не перестану писать.

Следует ли из этого, что писать стало для меня необходимостью? Высказывать эту мысль мне неприятно: по‐моему, это китч, банальность, вульгарность; но реальность еще хуже. Наверно, говорю я себе, случались порой моменты, когда мне было достаточно жизни; этой самой жизни, полной и цельной. В норме живым людям должно быть достаточно жизни. Я не знаю, что такое случилось, наверно, какое‐то разочарование, не помню, но я не считаю нормой, что у кого‐то есть потребность писать. И даже что у кого‐то есть потребность читать. И тем не менее.

Я сейчас в Ирландии, и у меня вид на море. Это подвижный, не совсем надежный и все же материальный мир. Я ненавижу сельскую местность, она вас давит и гнетет своим присутствием; я ее боюсь. Сегодня я впервые живу в таком месте, откуда могу через окно смотреть на море, и спрашиваю себя, как я мог жить до сих пор.

Описывая мир, превращая в слова куски реальности, живой и неопровержимой, я их релятивизирую. Сделавшись письменным текстом, они окрашиваются некоей радужной красотой, связанной с их опциональным характером. Сельская местность не бывает опциональной; море иногда бывает.

Тумана недостаточно, в наши дни – уже нет; он недостаточно материален – его можно сравнить с поэзией. Облаков, вероятно, было бы достаточно, если бы мы жили среди них. Тумана недостаточно; но нет ничего прекраснее в этом мире, чем туман, поднимающийся над морем.

Уйти из XX века[40]

Литература – вещь совершенно бесполезная. Если бы от нее была какая‐нибудь польза, левацкая шпана, монопольно присваивавшая себе сферу интеллектуальных дебатов на протяжении всего XX века, не могла бы даже существовать. Век этот, к величайшему счастью, кончился;

настал момент в последний раз (по крайней мере, надо надеяться) обратить внимание на зло, причиненное “левыми интеллектуалами”; для этого лучше всего, наверно, сослаться на “Бесов”, опубликованных в 1872 году: здесь их идеология уже изложена полно и верно, ее злодеяния и преступления четко и ясно предсказаны в сцене убийства Шатова. Но какое, спрашивается, влияние интуитивные прозрения Достоевского оказали на ход истории? Ровно никакого. Марксисты, экзистенциалисты, анархисты и леваки всех мастей процветали и разносили свою заразу по всему миру точно так же, как если бы Достоевский не написал ни строчки. Может, они по крайней мере привнесли какую‐нибудь идею, какую‐нибудь новую мысль по сравнению с предшественниками-романистами? Да ни единой. Ничтожный век, не придумавший совсем ничего. И при этом пафосный до невероятия. Как он любил важно задаваться самыми дурацкими вопросами, вроде: “Можно ли писать стихи после Освенцима?”[41], и до последнего издыхания утыкаться в разные “непреодолимые пределы” (сначала в марксизм, потом в рынок); а ведь еще Конт задолго до Поппера уже указывал на то, что всякие “измы” не только глупы, но и по сути своей аморальны.

Принимая во внимание невероятную, постыдную посредственность “гуманитарных наук” XX века, с одной стороны, и успехи, которых достигли за тот же период точные науки и технологии – с другой, вполне естественно ожидать, что самой блестящей, самой изобретательной литературой этой эпохи будет научная фантастика; именно это мы и наблюдаем – с одной поправкой, которая требует пояснений. Во-первых, напомним, что писать стихи после Освенцима, равно как и до него, естественно, можно, и при тех же самых условиях; а теперь поставим другой, чуть более серьезный вопрос: а можно ли писать научную фантастику после Хиросимы? Если посмотреть на даты публикаций, то ответ, по всей видимости, будет: можно, но не так, как раньше; и притом, надо сказать, откровенно лучше, чем раньше. За несколько недель из нее испарился подспудный оптимизм, наверно, несовместимый с романной литературой. Судя по всему, Хиросима стала необходимым условием для того, чтобы научная фантастика поднялась до уровня настоящей литературы.

Долг авторов, которые пишут “литературу вообще”, – указать народонаселению на своих талантливых, но не слишком удачливых собратьев, которые имеют неосторожность работать в “жанровой литературе” и тем самым обречены на полное молчание критики. Лет десять назад я занялся Лавкрафтом; не так давно Эмманюель Каррер взял на себя Филипа К. Дика. Проблема в том, что, кроме них, есть и другие, много других, даже если ограничиться классиками (то есть теми, кто начал печататься незадолго до или сразу после Второй мировой войны и чье творчество более или менее завершено). За один только “Город” Клиффорд Саймак достоин навсегда остаться в истории литературы. Напомним: книга состоит из череды коротких сказок, где действуют псы и другие животные, а также роботы, мутанты и люди. Каждая сказка предваряется противоречивой аннотацией, где приводятся точки зрения филологов и историков из различных собачьих университетов; чаще всего их споры вращаются вокруг одного вопроса: существовал ли человек в действительности или же, как полагает большинство специалистов, это всего лишь мифологическое божество, придуманное первобытными псами, чтобы объяснить тайну своего происхождения? Интеллектуальное богатство книги Саймака (оригинальное название – City) не исчерпывается захватывающими размышлениями на тему исторической значимости человеческого рода; в ней есть и рассуждения о городе, его роли в эволюции социальных отношений, попытка понять, закончена эта роль или нет. По мнению большинства псов, ни города, ни человека в реальности никогда не существовало; один из собачьих экспертов даже доказал такую теорему: существо с нервной системой, устроенной достаточно сложно, чтобы создать такую единицу, как город, было бы не способно в нем жить.

В период своего расцвета научная фантастика могла делать следующие вещи: предлагать по‐настоящему новый взгляд на человечество, на его обычаи, познания, ценности, на само его существование; она была в самом буквальном смысле слова философской литературой. Еще она была литературой глубоко поэтичной. В описаниях американских пейзажей и сельской жизни Саймак, хотя и с совершенно иными намерениями, почти сравнялся с Бакеном, который изображал шотландские ланды, чтобы придать космический размах своему противопоставлению цивилизации и варварства, Добра и Зла. Правда, в плане стиля научная фантастика, наоборот, редко достигает той степени изощренности и изящества, какой отличалась фантастическая литература (в частности, английская) начала века. Достигнув зрелости уже в конце 1950‐х годов, она лишь совсем недавно стала подавать реальные признаки истощения – примерно так же, как фантастическая литература могла подавать признаки усталости непосредственно перед появлением Лавкрафта. Наверное, именно поэтому до сих пор никто из авторов не испытывал реальной потребности раздвинуть границы жанра – весьма, впрочем, зыбкие. Быть может, единственным исключением будет один странный, очень странный писатель – Р. А. Лафферти. Иногда возникает впечатление, что Лафферти пишет не столько научную, сколько философскую фантастику, только у него одного онтологическая мысль занимает более важное место, чем социологические, психологические или моральные проблемы. В романе “Мир как воля и обои” (в английском названии, The World as Will and Wallpaper, куда сильнее эффект аллитерации) рассказчик, стремясь исследовать вселенную до самых ее пределов, через какое‐то время замечает повторы, оказывается в похожих ситуациях и в конечном счете осознает, что мир состоит из маленьких цельных единиц, каждая из которых рождена одним и тем же волевым актом и бесконечно повторяется. Тем самым мир одновременно и безграничен, и безнадежен; я знаю очень мало текстов подобной пронзительной силы. В “Автобиографии машины Ктистек” Лафферти идет еще дальше, изменяя обычные категории репрезентации; но, к сожалению, текст из‐за этого становится почти нечитабельным.

Надо еще упомянуть Балларда, Диша, Корнблата, Спинрада, Старджона, Воннегута и многих других, которые иногда в одном романе и даже в одной новелле привнесли в литературу больше, чем все “новые романисты”, вместе взятые, и подавляющее большинство авторов детективов.

В научно-техническом плане двадцатый век стоит примерно на том же уровне, что и девятнадцатый. В плане же литературы и философской мысли, наоборот, наблюдается почти невероятный упадок, особенно после 1945 года; общий итог удручает: если вспомнить полнейшее научное невежество какого‐нибудь Сартра или Бовуар, якобы вписавших свое имя в историю философии; если задуматься над тем почти невероятным фактом, что Мальро, пусть и очень недолго, могли считать “великим писателем”, то можно оценить, до какого отупения довело нас понятие политической ангажированности. Даже удивительно, что сегодня кто‐то еще может воспринимать интеллектуала всерьез; удивительно, например, что какой‐нибудь Бурдьё или Бодрийяр еще находят газеты, готовые печатать их вздор. На самом деле я готов утверждать, что в интеллектуальном плане от второй половины века не осталось бы вообще ничего, если бы не научная фантастика: если это и преувеличение, то очень небольшое. Этот факт ни в коем случае нельзя упускать из виду, когда мы соберемся писать историю литературы этого столетия, когда мы согласимся взглянуть на него как на прошлое, допустить, что наконец ушли от него. Я пишу эти строки в декабре 2001 года; надеюсь, этот момент уже близок.

Филипп Мюре в 2002 году[42]

Прогресс есть только развитие порядка.

Огюст Конт

Две тысячи второй год запомнится долгожданным событием: мысль Филиппа Мюре наконец‐то стала доступна довольно широкой аудитории. Не то чтобы эти толстые серо-голубые тома с устрашающими названиями и в самом деле притягивали к себе восторженные толпы; но все‐таки его стали цитировать, а иногда интервьюировать многие еженедельники с высокими тиражами; теперь, для того чтобы узнать мнение Филиппа Мюре по разным вопросам, необязательно всякий раз вылезать из книжного; это уже большой прогресс. Если уж непременно нужно говорить о современности (в чем я временами сильно сомневаюсь), то опираться на книги Филиппа Мюре будет куда приятнее и познавательнее, чем во времена, когда приходилось взваливать себе на плечи Бурдьё и Бодрийяра (согласен, эти примеры несколько карикатурны).

Рассмотрим Филиппа Мюре как автомат, в который закладывают факты (иногда реальные, чаще всего – почерпнутые из СМИ) и получают на выходе их интерпретацию. Интерпретация эта вытекает из единой связной теории – теории нарастания мягкого террора, террора нового типа, сущность которого он блистательно обобщил в нескольких отточенных формулах (“гиперфестивность”, “страсть судиться”, а главное, толерантность, “которая перестала быть толерантной ко всему, кроме самой себя”). Теория эта отныне стала классикой и, на мой взгляд, должна иметься в культурном багаже всякого образованного человека.

Год 2002‐й запомнится также тем, что автомат Мюре в первый раз выдал несколько сбоев. Однако причина отнюдь не в его действии; можно даже сказать, что он никогда не функционировал столь блистательно. К примеру, великолепное описание двухнедельной акции протеста против Ле Пена, потешавшей всю Францию в апреле-мае 2002 года, – безусловно, один из лучших его текстов. Здесь в полной мере раскрылись все его достоинства: широта взглядов, историческое чутье, точность в деталях, а главное, поистине необыкновенный взгляд, позволяющий из всей массы деталей выбрать самую значимую, ту, что сразу раскрывает суть вещей (в данном случае это плакат “НЕТ плохим людям” в руках маленькой девочки). На самом деле моя мысль заключается в том, что пошатнулся не Филипп Мюре, а мир вокруг него, что этот мир начинает выдавать некие странные, неправильные явления, которые не то чтобы вовсе не поддаются Мюре-интерпретации, но, по крайней мере, Мюре-амбивалентны; что в общем и целом благое единомыслие и проистекающий из него мягкий террор начинают покрываться едва заметными трещинами.

Начнем со злополучного скандала вокруг “Ярко-розового”[43]. Филипп Мюре (у которого, правда, “Фигаро-Магазин” брал интервью совсем уж “по горячим следам”) усмотрел в нем очередной повтор нудной пантомимы цензора и жертвы цензуры (которая в классическом варианте всегда кончается комическим и паническим бегством цензора). Впрочем, на сей раз факты, казалось, подтверждали его правоту; напомню, однако, что дело зависло и получило развязку лишь после вмешательства Николя Саркози, осознавшего, что ассоциации с “возрождением порядка и нравственности” могут сильно осложнить его президентскую карьеру. “Голубой ребенок” проиграл дело, но при таких обстоятельствах, которые позволяют ему предрекать скорую победу. Истина этого скандала состоит в том, что антипедофильский крестовый поход в упоении от собственных успехов перешел все и всяческие границы, даже уважение к презумпции невиновности, не говоря уж, естественно, о “свободе самовыражения писателя”. Звучали даже совсем уж бредовые аргументы, когда Жон-Горлена объявляли виновным вдвойне, поскольку он как автор романа не предоставил подлинного свидетельства о событиях, а значит, не заслуживает доверия. Я не преувеличиваю: такое говорили и писали люди, занимающие высокие посты в общественных организациях.

Но сторонники благого единомыслия оказываются здесь в весьма затруднительном положении. Ибо они, конечно, любят беспокойных и непокорных творцов, но любят и маленьких детей, причем не менее пылкой и искренней любовью. Иначе говоря, на наших глазах в стане благого единомыслия (которое я в дальнейшем буду условно называть “левым”) рождается и развивается противоречие.

Мое собственное дело на первый взгляд выглядит куда менее увлекательным, ибо я западный человек и принадлежу к мужскому полу, а стало быть, “средний француз”, обыватель, и в этом смысле мои взгляды более чем логичны. Остроумный критик Пьер Ассулин даже сделал открытие: оказывается, я изначально был одержим ненавистью к арабам; вопреки всякой видимости именно эта ненависть определяет истинный сюжет “Платформы”, а может, и всех моих книг. Честное слово, не могу понять, почему я сдержался и не подал в суд на это ничтожество; наверно, мне надо натренировать в себе страсть судиться. Если же отвлечься от моего конкретного случая, то любому непредвзятому наблюдателю станет ясно, что тут назревают большие проблемы. Левому деятелю придется, с одной стороны, травить исламофоба, а с другой – продолжать оказывать поддержку Таслиме Насрин[44] (которая, со своей стороны, не устает весело повторять, что тупость и жестокость – отнюдь не чудовищные отклонения от ислама, а проявления самой его сущности); учтем также, что подобных примеров, скорее всего, станет еще больше – не говоря уж о всяком сброде из предместий с его склонностью к антисемитизму и прочих неприятностях. Здесь приходят на ум лабораторные крысы, которых бездушные этологи постоянно подвергают противоречащим друг другу раздражителям. Не помню точно, что с этими крысами происходит, но уж точно ничего особо радостного. Одним словом, заявляю раз и навсегда: леваку придется туго.

Самый значимый эпизод открывающегося сейчас периода – это, безусловно, дело “новых реакционеров”[45], получившее достаточно широкое освещение в прессе. Книжка была воспринята, мягко говоря, без энтузиазма. Наш главный сыщик Эдви Пленель[46] почел своим долгом прикрыть подчиненного; он взялся за это с умом, хотя и без всякого восторга: быть может, уже предчувствовал, что дело пахнет жареным. В самом деле, большинство журналистов явно недоверчиво отнеслись к очередному занудному швырянию именами, name dropping; список показался им чересчур длинным, даром что в книге всего девяносто шесть страниц (опять‐таки стоит это сравнить с тем явным упоением, с каким они цитируют самомалейший отрывочек из толстенных кирпичей Филиппа Мюре).

Все это покуда не так уж огорчительно; в том, что левый деятель сочинил пошлую книжку, нет ничего ненормального, это скорее в порядке вещей; гораздо важнее, решительно гораздо важнее оказалась реакция обвиняемых. Бедняга Линденберг, видимо, воображал, что они разбегутся кто куда как тараканы, зарекаясь раз и навсегда… другие пусть сколько угодно, но чтобы они еще хоть раз… ох, как они попали… Ничего подобного. Что мы видим? Финкелькрот откровенно разозлился и обзывает книжку то “идиотской”, то “подлой”. Весельчак Тагиефф приветствовал появление “первого мягкого памфлета”, вышедшего из рядов “крайних центристов”.

Оба они, и еще несколько человек, тут же сочинили “Манифест свободной мысли”. Так что в глазах виновных нарисовался отнюдь не стыд и не ужас перед разоблачением, а скорее легкие искорки удовлетворения при известии о возобновлении военных действий.

Еще более значимый факт заключается в том, что против смешения имен в одной обойме выступили главным образом их противники, тогда как они сами выглядели скорее довольными, что в эту обойму попали (со своей стороны, заявляю, что оказаться в списке по соседству с Финкелькротом, Тагиеффом, Кристофером Лэшем, Мюре и Дантеком лично для меня большая честь; остальных я знаю меньше, но теперь склоняюсь к тому, чтобы их почитать). Дошло до того, что эти самые противники поспешно сняли с них ненавистный эпитет, задним числом испугавшись, как бы они не потребовали его назад.

Увы, дело было сделано, козел попал в огород. Бедняжка Линденберг! Иногда катализатором самых решительных и глобальных перемен становятся ничтожнейшие происшествия. Вспомним: всего несколько месяцев назад “новые реакционеры” были такими слабенькими, призрачными, а главное, плохо организованными, что не способны оказались даже грамотно поддержать кандидатуру Жан-Пьера Шевенмана[47]. И вот эта тоненькая брошюрка заставила их сомкнуть ряды, осознать, что на их стороне ум и талант, и превратила их помимо их собственной воли в главную интеллектуальную силу страны. Отличная игра, товарищ Розанваллон![48] На ближайшем форуме в Давосе будете принимать поздравления.

Теперь, когда нас официально признали лучшими, можно наконец обнародовать перед восхищенной нашим умом публикой масштабы наших расхождений. Я уже оставил место в своем ежедневнике для дебатов с Филиппом Мюре относительно благодетельной роли массового туризма; и для дебатов с Дантеком о перспективах репродуктивного клонирования человека; и для какого‐нибудь общего коллоквиума о монотеизме, и, быть может, еще для одного – о проституции (у обеих тем есть по крайней мере одна общая черта – у всех найдется что сказать по этому поводу). А еще предупреждаю сразу: в 2003 году разборки пойдут серьезные, придется отвыкать от Фонда Сен-Симона.

Остается найти спонсора, и теперь я с волнением обращаю взор к вам, любезные реакционеры-классики, благородные хранители древнего рода. Возрадуйтесь же в эти рождественские дни, ибо Всевышний наградил вас обильным потомством. Конечно, вы с некоторым беспокойством следите за его массовой высадкой на ваши еще вчера мирные берега, тем более что предыдущие нашествия нового (новый роман, новые философы) вполне способны были породить законные сомнения относительно качественного аспекта этой иммиграции. Не волнуйтесь: они умны, интеллигентны, работящи и в курсе ваших обычаев; они сумеют адаптироваться. Мы сумеем сохранить лучшие из ваших традиций, и мы выстоим. Еще мы сумеем поставить любые заплатки, в каких нуждаются ваши идеи на пороге третьего тысячелетия. Расслабьтесь, детки, мы берем дело в свои руки; вы увидите свет в конце туннеля. Мне нет нужды расхваливать перед вами наших интеллектуалов, вы с ними уже немного знакомы. Вы знаете, что в лице Финкелькрота и Тагиеффа получаете наводящих ужас воителей, способных стереть в порошок любого “нового левого”, пусть только попробует сунуться. С романистами, согласен, дело обстоит не так гладко. Быстренько рассмотрим вопрос о нравах, если вам угодно (наркотики, групповые оргии); но вы уже ассимилировали многих других, ничем не лучше. И кто сегодня сможет угадать, что через пять лет будет думать Морис Дантек?

На данный момент он явно питается приличными авторами (Ревелем, де Местром); но главной его целью остается синтез католицизма и ницшеанства. Цель эта недостижима и потому внушает беспокойство: она, конечно, может иметь любопытные побочные эффекты (создание литературных шедевров), но, по сути, ее идеологическая состоятельность ничем не гарантирована. Сознаюсь, мой случай вряд ли менее сомнителен, учитывая к тому же авторов, на которых я люблю ссылаться (Шопенгауэра, Огюста Конта, Витгенштейна, когда я в хорошем настроении). Ну что тут скажешь? Вам придется рассчитывать только на себя. Набросить покров снисхождения или лукавой насмешки на идеологические блуждания; сделать над собой усилие и сосредоточиться только на литературных достоинствах текстов. Вы это можете; вы уже это делали, и ваше славное прошлое тому порукой. Ничего не бойтесь; у вас уже получается, я чувствую.

К частичной реабилитации обывателя[49]

В недавней статье в Le Nouvel Observateur, посвященной страданиям левых, блистательный Лоран Жоффрен, на мой взгляд, допускает ошибку, заявляя, что моя фраза “все‐таки ислам – самая идиотская религия” сближает меня со взглядами типичного обывателя.

Во Франции, стране с сильной антиклерикальной традицией, типичные взгляды среднестатистического обывателя – скажем так, лямбда-обывателя – будут скорее сводиться к чему‐то вроде: “по‐моему, все религии друг друга стоят, что в лоб, что по лбу”.

Если заставить его объясниться, он уточнит что‐нибудь вроде: “это все сплошной мудизм, чтобы подавлять людей, не давать им взбунтоваться и заставлять убивать друг друга, а еще чтобы покупать себе красивые золоченые одежды, когда простой народ подыхает с голоду”. Впрочем, эта позиция, как всегда у лямбда-обывателя, не лишена некоторого сиюминутного правдоподобия.

Поскольку выследить, а значит, и расспросить лямбда-обывателя – дело нелегкое, обратимся за подтверждением к кому‐нибудь из обывателей знаменитых, вроде Ги Бедоса, Сине[50] (позволю себе напомнить его изящные высказывания в адрес Катрин Милле), а еще лучше – Кабю, который и создал этого персонажа. Для начала установим их место в иерархии обывательской стаи: они, естественно, не принадлежат к разряду лямбда-обывателей, однако термин “альфа-обыватель” предпочтительно закрепить за личностями более харизматическими, вроде Жана-Мари Ле Пена; на первый взгляд им бы вполне подошел термин “бета-обыватели”, но я бы предпочел определить их как обывателей недоразвитых. Обладая врожденными наклонностями обывателя, они не сумели их вырастить и заставить плодоносить (какая‐то детская травма или еще что‐то сбило их с пути), а значит, так и не смогли достичь чисто обывательской безмятежности; поэтому в них есть что‐то вымученное, нехорошее, и выражается это в полном отсутствии чувства юмора. Дзен-буддизм бывает иногда весьма забавным, племенной обыватель тоже, Кабю – никогда.

Каковы же взгляды Кабю на религию?

Да примерно таковы, как я сказал. Но если для Кабю все религии стоят друг друга, то потому, что он не способен отличить одну от другой; выбирать он умеет разве что костюмы.

Лишенный ума и чувства юмора, недоразвитый обыватель лишен к тому же и нравственного чувства – напомним, что большая часть рисунков Кабю посвящена насмешкам над инвалидами и завуалированным призывам их уничтожать (его поистине звериная ненависть к “Дайте им жизнь”[51], неизменно ассоциирующейся с образами больных синдромом Дауна и паралитиков, довольно плохо скрывает подспудное “Убейте их”). Неспособный разобраться в разных религиях, он тем более будет не способен дать им оценку, сказать, например: вот эта религия благородная и великолепная; а та весьма посредственная и бесполезная; а третья – откровенно неприемлемая.

Однако же рассмотреть разные религии в интеллектуальном плане и оценить их в плане моральном – задача, которую обязан решать любой живой человек.

Обыватель обычный снимает с себя эту обязанность, отстаивая нечто вроде невинности животного; напротив, обыватель недоразвитый полагает, что благодаря отречению от всех религий возвышается над своим уделом, поэтому, рассмотрев его весьма придирчиво, приходится сделать вывод, что в этом, как и во многих других отношениях, он стоит чуть ниже нормального человеческого уровня.

Консерватизм как источник прогресса[52]

Если это и парадокс, то только кажущийся: консерватизм может служить источником прогресса, как лень – быть его двигателем. Но это объясняет, почему многие превратно понимают консервативный подход.

С тех пор как в книге изобретательного Линденберга появился термин “новые реакционеры”, никто на моей памяти не сумел внятно изложить, какой в него вложен смысл. Не имея четкого определения, он остается непонятным даже в широком толковании, что тонко замечено Жаком Бронстейном в статье, опубликованной в журнале Elle. Мне представляется, что коллоквиум в Довилле был призван в первую очередь избавиться от этой недосказанности, потому что она не только дискредитирует бедолагу Линденберга, но и ставит под сомнение интеллектуальную мощь его заказчика, сыщика Пленеля, и подрывает доверие к “левой мысли”, слабый отблеск которой он одним из последних нам доносит (словно свет давно потухшей звезды).

Дабы избежать неудачи, вредящей любому будущему спору, я постараюсь здесь немного расчистить путь. В онтологическом смысле реакция предполагает предшествующее действие; следовательно, если существуют новые реакционеры, то должны быть и новые прогрессисты. Но как их определить? Воспользовавшись остроумной терминологией Тагиеффа, мы без проблем отождествим прогрессизм с движизмом[53].

В отличие от своего старшего предшественника новый прогрессист определяет прогресс, отталкиваясь не от внутренне присущих ему свойств, а от критерия новизны. Он живет в состоянии постоянного воодушевления, чрезвычайно гегельянского в своей глупости, и все, что появляется впервые, представляется ему добром уже в силу своего появления. По его мнению, реакционер – тот, кто возражает и против стрингов, и против мусульманской паранджи, и против реалити-шоу Loft Story, и против проповедей Тарика Рамадана[54]. Все новое – хорошо.

Напротив, новый реакционер, из принципа не приемлющий новизну, предстает кем‐то вроде брюзги; если бы эти термины имели смысл, его следовало бы назвать консерватором (роялистом при монархии, сталинистом при Сталине и т. д.). Оба подхода на первый взгляд кажутся одинаково глупыми в общем противостоянии здравому смыслу, согласно которому новшество заслуживает одобрения, если оно хорошее, и осуждения, если плохое. Но эта симметрия точна только на первый взгляд, и я мог бы привести тому не меньше четырнадцати обоснований, хотя за неимением места ограничусь двумя.

Во-первых, новизна утомительна. Всякая рутина, как хорошая, так и дурная, имеет важное преимущество – она привычна, а потому позволяет нам минимизировать усилия. Любой консерватизм уходит корнями в интеллектуальную лень. Но лень, побуждая нас к синтезу, к поиску общих черт за фасадом различий, становится мощным интеллектуальным инструментом. В математике из двух равно строгих доказательств мы предпочтем то, что короче, чтобы не перегружать память. Несколько таинственное понятие красоты доказательства на самом деле почти всегда сводится к его краткости (что совсем не удивительно, если вспомнить, что красота движений практически равнозначна их экономичности).

Во-вторых, научный метод как таковой (в классическом понимании представляющий собой чередование фазы выработки теории и фазы экспериментальной проверки) в первую очередь основан на консервативном способе мышления. Научная теория – ценность, добытая в нелегкой борьбе, и ни один ученый не откажется от нее, если только его не вынудят к этому результаты проведенных экспериментов. Но, отказавшись в силу серьезных причин от теории, ученый никогда не поддастся искушению к ней вернуться.

Таким образом, принципиальный консерватизм имеет неизбежным следствием возможность подлинного прогресса и даже – если обстоятельства требуют – настоящей революции (именуемой после Томаса Куна “сменой парадигмы”). Вот почему нет никакого парадокса в утверждении, что консерватизм является источником прогресса, как лень – его двигателем.

Я признаю, что до перехода этих принципов в политическую плоскость еще далеко, поэтому мы редко адекватно воспринимаем консервативный подход, с виду не особо привлекательный и не слишком яркий в идейном плане. Если прибегнуть к метафоре, я сказал бы, что консерватизм стремится идеализировать общество как некий совершенный механизм, обеспечивающий смену поколений с минимальной затратой сил и решающий задачу уменьшить количество страданий и ограничений, – так же как инженер-механик решает задачу уменьшения трения (следствием чего становится, например, радикальное снижение плотности населения). В любых обстоятельствах консерватор будет рассуждать в категориях дао, свойственных покойному сенатору Кёю (например: “Нет такой политической проблемы, которую нельзя было бы разрешить бездействием”), и не забудет сентенцию старика Гёте, убежденного, что “лучше несправедливость, чем беспорядок”; это утверждение кажется циничным только на первый взгляд, потому что любой беспорядок содержит в себе многочисленные зерна несправедливости.

Одним из последних подлинных консерваторов был упоминаемый Хаксли английский лорд, в 1940 году написавший в редакцию “Таймс” письмо с предложением положить конец войне посредством компромисса (“Таймс”, по определению Хаксли, “консервативная некогда газета”, отказался печатать письмо).

Понимая, что жизнь людей протекает в биологическом, техническом и эмоциональном контексте (иными словами, крайне редко обретает политическое измерение), понимая, что люди в основном преследуют свои личные цели, консерватор инстинктивно отторгает любые слишком ярко выраженные политические убеждения. Он будет смотреть на бунтаря, партизана, патриота, возмутителя спокойствия прежде всего как на презренное создание, движимое глупостью, тщеславием и жаждой насилия.

В отличие от реакционера консерватор не признаёт ни героев, ни мучеников; он никого не спасает, зато ни от кого не требует жертвы; в общем и целом в консерваторе нет ничего особенно героического, зато – это в нем и привлекает – он практически не опасен для окружающих.

Прелиминарии к позитивизму[55]

Исчезновение метафизики

В политической и моральной мысли Огюста Конта все будто нарочно устроено так, чтобы привести в отчаяние современного читателя; но прежде чем перейти к этому, то есть собственно к предмету книги, нужно обойти или, по крайней мере, обозначить одно затруднение: мы по‐прежнему еще не вышли из метафизического состояния, конец которого он считал неизбежным; более того, мы меньше чем когда‐либо намерены из него выходить; какой‐нибудь сатирик при виде наших журналов, регулярно пестрящих заголовками о “возвращении Бога”, мог бы даже задаться вопросом, не грозит ли нам выйти из него через задний проход; говоря же серьезно, возникает вопрос: действительно ли метафизическое состояние является промежуточным этапом в процессе распада предшествующих теологий, как считал Конт, или же, наоборот, оно искусственно поддерживает в них жизнь, поскольку для любой метафизики характерно отсутствие окончательных выводов.

Эпоха современной метафизики в собственном смысле начинается с Декарта; поразительные успехи науки и техники Возрождения были достигнуты в состоянии, так сказать, философской невинности, в отсутствие мысли, способной свести их в единую систему; наверное, именно поэтому католическая церковь не сразу заметила опасность и среагировала слишком поздно, когда основы ее духовного авторитета были уже расшатаны. Оставшись в гордом одиночестве среди развалин, Декарт совершил нечто абсолютно новое: впервые ясно и четко отделил физику от метафизики. Противопоставив друг другу две бесполезные категории, материю и дух, он разом создал предпосылки для большинства позднейших философских заблуждений.

Категории духа, придуманной специально для того, чтобы вобрать в себя все бессодержательные проблемы (Бог, человеческая душа и т. п.), суждено было пережить бурный и шумный закат, ознаменованный разнообразными попытками вновь придать ей видимость реального существования; некоторые из них были грандиозными – например, кантианство; некоторые же убогими – например, психология.

Напротив, на долю материи, казалось, выпадал успех за успехом. Демагогическая и упрощенческая декартовская мысль (с одной стороны, мир-машина, состоящий из материальных шестерней и зубчатых колес, а с другой – дух, помещенный туда словно из предосторожности, на потребу чувствительным душам или для решения сложных проблем) господствует в умах и в наши дни. Ее даже иногда путают с научным методом или с позитивизмом: жестокая ошибка, поскольку она лишь создавала помехи для их прогресса. Она тут же попыталась противопоставить себя ньютоновой физике, упирая на то, что с точки зрения материалиста движение, распространяющееся в пустоте, помыслить нельзя; в конце концов вразумить ее сумели только наглядные экспериментальные данные. Спустя много лет споры вокруг толкования квантовой механики, не утихавшие на протяжении всего XX века, нельзя объяснить иначе как только попыткой спасти любой ценой материальную и каузальную онтологию. Действительно, с позитивистской точки зрения ни ньютонова, ни квантовая механика не представляют особой проблемы: законы установлены, они позволяют моделировать явления и предсказывать результаты опытов; категорий ровно столько, сколько необходимо, – чего же больше?

Паскаль (который был весьма сведущ в науках, пока не погряз в ночи мистицизма) уже предупреждал: “Можно сказать в общем: это происходит с помощью числа и движения. И это верно; но говорить, какие именно, и создавать машину – это смешно. Это и бесполезно, и сомнительно, и трудно”[56]. Во фразе этой, характерно дерзкой и острой, как бритва Оккама, уже заключен позитивистский дух. Действительно, материя в глазах позитивной мысли заслуживает пощады не более чем Бог. Онтологическая скромность, полная покорность опыту, стремление прежде всего предсказать и объяснить, если можно, – вот ее стиль, и хотя он позволил совершить на протяжении последних пяти сотен лет множество научных открытий, более широкую публику он не привлекает до сих пор.

Уж если сообществу физиков не удалось до конца изгнать призраки метафизики, то что говорить об остальных? Напомним, что Конт даже не счел нужным выделить в отдельную науку “психологию” (с его точки зрения, речь идет об одном из ответвлений животной физиологии) и что после его смерти пышным цветом расцвели теории, попросту считающие доказанным существование “субъекта”, неуловимого ноумена, феноменом которого следует считать, по‐видимому, нечто вроде “я”. В плане политики достаточно сослаться на одну черту, которую Конт считает одним из смертных грехов метафизического состояния: склонность рассуждать, вместо того чтобы наблюдать – и тем самым видеть, на каком мы свете. Точно так же достаточно напомнить о непреходящей популярности теорий “общественного договора”, основанных на фикции свободных индивидуумов, якобы существующих прежде коллектива, и на понятии “прав человека”, независимых от всякого вытекающего из них долга.

Считая, что науки о материи и о жизни уже совершили переход к позитивизму, Конт предполагал перенести его и на науки об обществе; в общем и целом вся его философия стала возможной лишь благодаря гигантской ошибке в исторической оценке ситуации. Поскольку ее предпосылки не только не были реализованы, но даже и сейчас далеки от реализации, вероятность ее воздействия можно отнести лишь в неопределенно далекое будущее.

Его курьезный исторический оптимизм характерен для эпохи; сегодня трудно представить себе тот неслыханный подъем, какой охватил Европу после Великой французской революции и слегка приутих лишь на время эпизода с Наполеоном. Это целиком и полностью относится к литературе: если учесть, что в 1830 году (ограничимся только Францией и даже одним Парижем) такие писатели, как Бальзак, Шатобриан, Гюго, были на пике активности – притом что мы берем лишь самые существенные примеры, – то поневоле представляется мощное, бесформенное творческое бурление, которое распространялось во всех направлениях. Эта кипучая деятельность затронула и сферу философии: все знают о философии немецкой и гораздо меньше – о французской. Может показаться странным сопоставлять Конта и Фурье, настолько противоположны их системы. Тем не менее у них есть общие черты – и не только широта взгляда, граничащая с мегаломанией и едва ли не с безумием (у Фурье это скорее бред, у Конта – мания), но и убежденность, что общество можно перестроить на совершенно новых началах на протяжении нескольких поколений, если не нескольких лет, в зависимости от исходной общественной формации.

Главная тема Фурье – это то, что можно назвать мотивацией производителей; здесь ему нет равных, и он обещает головокружительные улучшения на протяжении одной человеческой жизни. Конту по этому поводу сказать особо нечего (так же, впрочем, как и Прудону, и Марксу, и, собственно говоря, всем социальным реформаторам, кроме Фурье). Второе его новшество, на внедрение которого он отводил более длительное время, касается семьи, супружества и сексуальных нравов в целом; здесь Конт также лишь повторяет уже существующие схемы – за исключением странного образа грядущей Девы-Матери в конце.

При всем при том умолчания Шарля Фурье не менее значимы, но в ином плане.

Он не говорит ни о собственности, ни о наследовании, ни, по‐настоящему, о политической системе; а главное, он почти ничего не говорит о религии – в эпоху, когда религиозные основания французского общества начали рушиться, он довольствуется расплывчатыми антиатеистическими заявлениями. Сближает обоих авторов и то, что они писали много и чересчур поспешно, что обоим пришлось тяжелым трудом зарабатывать себе на хлеб и что оба высокомерно пренебрегают самыми обычными стилистическими условностями. Обоих сегодня относят к разряду абсолютно нечитабельных и годных разве что для нескольких извращенцев, которые обожают их странности – бурлескную бессвязность у Фурье, назойливые повторы у Конта – и видят в них признак гениальности.

До сих пор у Фурье комментаторов и толкователей было больше: наверно, потому, что на протяжении всего XX века секс все больше превращался в навязчивую идею. Говорят, широкая публика вновь проявляет признаки духовной жажды. Это утверждение мне представляется несколько преждевременным; мне представляется, что сегодня сексуальные потребности гораздо более насущны, чем потребности духовные; но если предположить, что когда‐нибудь они получат удовлетворение, а следственно, настанет черед проявиться потребностям духовным, тогда интересно будет вновь обратиться к Конту. Ибо его истинная, центральная тема – это религия; и сказать, что он выступает здесь новатором, значит не сказать ничего.

Обоснование религии

Человек – животное общественное; этот факт лежит в основании всей системы Конта, и его всегда следует иметь в виду, если мы хотим попытать счастья и разобраться в его рассуждениях. Конт с почти исчерпывающей полнотой рассматривает социальные институты рода человеческого, их становление и различные способы устройства: собственность, семья, система производства, образование, наука, искусство – ничто не ускользает от его изящной систематизации. Однако из всех структур, порожденных обществом и, в свою очередь, становящихся его основанием, наиболее важной, наиболее характерной и наиболее подверженной опасности ему представляется религия. По мнению Конта, человека можно довольно точно определить как общественное животное религиозного типа.

До него в религии видели главным образом систему объяснения мира; все остальное более или менее вытекало из этого. Конт одним из первых почувствовал, что эта система непоправимо изношена, и также одним из первых понял, что основания общественного миропорядка, лишившись главной своей опоры, в свою очередь, рухнут. Он одним из первых понял, что рациональное объяснение мира должно несколько обуздать свои притязания, и, безусловно, стал первым, кто попытался дать социальному миру новое религиозное основание.

Сказать, что он потерпел неудачу, значило бы не сказать ничего; у позитивистской религии было несколько адептов, очень маленькая группка, а затем она угасла. Подобный провал у философа, не намеренного ограничиваться одной лишь сферой умозрительных построений, но собиравшегося создать нечто практическое и действенное, причем в самое короткое время, не может не вызывать вопросов.

Конт прекрасно понял, что религия, с одной стороны, вписывается в систему мира, приемлемую для разума, но с другой – призвана объединять людей и регулировать их поступки (на этом этапе нет ничего лучше, чем обратиться к его тексту и его собственным словам); он предусмотрел и таинства, и церковный календарь. Быть может, он не уловил, насколько глубоко желание бессмертия, заложенное в человеке: пассажи, в которых он, сам подняв этот вопрос, сворачивает разговор на молитвы, весьма увлекательны; не имея, возможно, времени перечитать сам себя, он оставил в своей философии нечто вроде зародыша сомнения. Абстрактное бессмертие, заложенное в человеческой памяти, как бы то ни было, перестало быть убедительным для людей его времени – не говоря уж о нашем: они жаждали более материального обетования вечной жизни. Предположим, в самом деле, что предпосылки контовской системы реализованы – на что понадобится, быть может, несколько веков. Предположим, что теизм во всех его видах угаснет, материализм обесценится, а позитивизм утвердится как единственно пригодный для научной эпохи образ мысли.

Предположим, кроме того, что “незаменимость и уникальность” человека будет признана пошлым вымыслом, а его общественный характер оценен во всей полноте и принят во внимание. Предположим, что все это перестанет быть предметом споров, столкновений и неприятия, но будет объективной оценкой, таким же предметом консенсуса, как в наши дни – результаты генетики. В чем мы хотя бы на шаг продвинемся вперед в утверждении общей для всех религии? Чем, собственно, мысль о человечестве или Верховном Существе станет более привлекательной для людей? И что может побудить их, сознающих, что каждый из них исчезнет, довольствоваться своей причастностью к этому чисто теоретическому фетишу? Кто, наконец, может проявлять интерес к религии, не гарантирующей от смерти? На все эти вопросы Конт не дает ответа; вполне вероятно, что ответа и не существует. Утверждение физического бессмертия средствами новых технологий есть, безусловно, необходимый переходный этап, после которого религия вновь станет возможной; но Конт дает нам почувствовать, что эта религия, религия для бессмертных, останется почти столь же необходимой.

Я нормальный

Нормальный писатель[57]

Если я ничего не путаю, это произошло весной 1992 года. Только что вышел мой первый сборник стихов “Погоня за счастьем”. Мы с Жаном Риста обедали в пиццерии в Иври-сюр-Сен. Он подлил мне вина, а потом с робкой улыбкой сообщил, что входит в состав жюри премии. Литературной премии, ну да, конечно. Премии Тристана Тцара, если быть точным. Так вот, соглашусь ли я ее принять, если вдруг?.. Разумеется, ничего еще не решено; что касается лично его – к чему скрывать? – “ну, ты же знаешь, что я думаю о твоей работе…”. Церемония награждения очень симпатичная, это в Обиньи-сюр-Нер, в департаменте Шер; будут виноделы, члены департаментального совета, мэр, близкий к правым… короче, жизнь как она есть. Будет даже один сенатор – если сумеет вырваться. Но если я откажусь, это будет страшно неудобно, очень нехорошо, ладно, не будем об этом. В любом случае это никак не повлияет на наши отношения, ни в каком смысле.

Ну, конечно, Жан, не вопрос. Литературная премия? В добрый путь. А там, глядишь, будет приятный сюрприз.

Минуло четыре года. Мой второй сборник стихов “Смысл борьбы” вышел не то в апреле, не то в марте. Эпизод вроде бы имел место в октябре, хотя я не уверен (может, меня настигает старческое слабоумие?). Зато точно помню: это был телефонный разговор, а в роли Жана Риста на сей раз выступал Фредерик Бегбедер. Он хотел проголосовать за меня, я это почувствовал, но его одолевало беспокойство. Что, если, получив премию, я не выдержу и свихнусь? Брошу литературу, сожгу свои рукописи и удалюсь в ашрам в Чили?

Да нет же, Фредерик, конечно нет. У меня все под контролем; кроме того, меня консультирует Лидия Сальвер, которая написала роман “Власть мух”, – по профессии она психиатр. Я пребываю в ясном сознании, мои мыслительные процессы протекают как положено, с чувством ответственности все обстоит скорее неплохо. Лидия может это засвидетельствовать, если надо – под присягой.

К премии Тристана Тцара прилагался чек на пять тысяч франков (от издательства “Белен”), 50 бутылок сансерра (белого и красного) и трехлитровая именная бутыль белого сансерра. К премии “Флор” прилагался чек на 40 тысяч франков (от кого?) и 365 бокалов пуйи-фюме по 250 миллилитров (на этот раз именным был бокал). Как видим, даже не принимая в расчет нематериальные выгоды (модное жюри, сонм фотографов из Gala), премия “Флор” гораздо лучше. В промежутке между двумя этими событиями я выпустил роман “Расширение пространства борьбы”, который стал культовым (никто его не покупает, и все читают; к счастью, Морис Надо[58] придерживается политики твердых обложек). Уже добившись признания как писатель, я продолжаю вызывать беспокойство. Как‐то меня пригласили на коллоквиум в Гренобль (на тему существования или проявления “нового творческого поколения”, ну, в общем, на коллоквиум), и я болтал с одним из организаторов, утром в воскресенье, за завтраком, прямо перед отъездом. Все прошло хорошо, и он признался мне, что испытал облегчение. “Уэльбек? – говорили ему. – Неплохая идея, но… не теряйте бдительности. Следите за ним, как бы не начал публично раздеваться. Он может”. Я не знал. Не знал, что ему ответить. Должно быть, какие‐то глупые слухи.

Итак, в четверг 7 ноября я позвонил в издательство “Фламмарион” и попал на Валери Тайфер. Я только что получил премию “Флор”. Она обрадовалась. Честное слово (уточняю это для будущих поколений, чтобы знали, что я не совсем пропащий тип), самое большое удовольствие мне доставило понять по ее голосу, что она обрадовалась. Расслабилась. Но под конец все же немного встревожилась: “Вы ведь придете, Мишель? Вы нас не подведете?”

Вернемся назад. Внесем ясность. С конца 1990‐х мои книги выходят с завидной регулярностью. Меня приглашали на телевидение, где я встречался и добросовестно беседовал с разными ведущими. Я ходил на книжные ярмарки и с готовностью раздавал автографы и подписывал книги. Я ни разу не оскорбил ни одного фотографа – напротив, со многими из них поддерживаю теплые отношения. Я не понимаю. Что со мной не так? В чем меня подозревают? Я принимаю награды, знаки отличия, премии. Я соблюдаю правила игры. Я нормальный. Нормальный писатель.

Иногда я встаю среди ночи и смотрюсь в зеркало, изучаю свое лицо и пытаюсь увидеть в нем то, что видят другие, то, что вызывает у них беспокойство. Я не красавец, это очевидно, но я же не один такой. Значит, должно быть что‐то еще. Взгляд? Возможно. Единственное, чего тебе никогда не покажет зеркало, это твой собственный взгляд.

В такси по дороге в квартал Сен-Жермен‐де-Пре мы болтали с Марком Вейцманом (мы вместе участвовали в коллоквиуме в Кретее). Я старался придерживаться шутливого тона, но мы оба не могли не думать о премии “Флор”. Он был рад, что я ее получил, но в то же время немного удивлен и пытался выяснить подоплеку случившегося. Он все не мог поверить, что такие события происходят сами по себе, и искал в них скрытые пружины. С большими престижными литературными премиями все понятно – там царит коррупция; каждый с легкостью находит ясное и убедительное объяснение типа “ты мне, я тебе”. С премией “Флор” все сложнее. Все знают, что жюри состоит из странных людей – наполовину из светских персонажей, наполовину из малоизвестных личностей. Подкупить их всех скопом затруднительно – слишком ненадежная публика. Тогда каким образом мне удалось обойти Мари Дарьесек с ее романом “Хрюизмы”, который стал главным событием литературной осени? Тем более с моим поэтическим сборником?

В ответ на этот интеллектуальный вызов – и в преддверии вероятного выступления – я быстро сочинил символический рассказ. Поэзия, подобно древнему могущественному божеству, погребенному под вековыми песками, пробуждается от своего дурацкого сна. “Йа, йа, Ктулху фхтагн!”[59] После десятилетий отсутствия она решила, что пора “подать громкий сигнал” второму тысячелетию, протухшему от либерализма (что‐то вроде языка пламени, вырвавшегося из указующего перста, на манер Моисея). Я оказался на пути этого огненного языка (в этой истории я – нить накаливания в лампе, которая дрожит и мигает, перед тем как лопнуть). Несколько ночных мотыльков со сверхчувствительными усиками (Фредерик Бегбедер, Ариэль Визман) уловили этот слабый свет. Вдохновленные новой миссией, они устремили свой полет в сумерки Сен-Жермен‐де-Пре, дабы предупредить тамошнее население. Вышло недурно; пожалуй, с некоторым перехлестом – публика обеспокоится. Может, мне стоило притвориться “скромным тружеником пера”? Нет, не пойдет, я же всегда утверждал обратное.

Я выбираю промежуточную стратегию, и мы входим в зал. Народу много, но меньше, чем в рассказе Равалека (Б.‐А. Л.[60] отсутствует, его жена тоже; нет и Франсуазы Саган, но она, возможно, уже умерла, что было бы уважительной причиной). Но есть и маленький плюсик, затмевающий все остальное, – Шарль-Анри Фламмарион. Какая все же прелесть эти династии французских издателей! Они сулят перспективу полных собраний, с черновиками и научным аппаратом. “Под чутким руководством Шарля-Анри Фламмариона Четвертого издательство удерживало свои территории, мудро избегая пограничных стычек с книготорговцем Галлимаром. Долгое царствование Шарля-Анри, прозванного Добрым, в конце, как и у его предшественников, было омрачено проблемой наследования”.

У меня остались самые лучшие воспоминания о вручении премии Тристана Тцара в Обиньи-сюр-Нер.

На нее явилась вся деревня; люди толпились в зале для торжественных мероприятий, и нынешнее явно было культурным событием года. Они выглядели довольными – и потому, что увидели меня, но главным образом потому, что собрались здесь вместе, и повод ничуть не хуже любого другого, например 14 июля или 11 ноября[61]. Поскольку именно я послужил причиной местного празднества, то у меня было чувство, что мое присутствие на нем вполне оправданно. Так вот, в тот вечер в зале кафе “Флор” происходило нечто похожее: притащилась вся деревня.

Все окончательно пошло наперекосяк часов около восьми вечера. Я очень хорошо запомнил этот момент. Мы непринужденно, чтобы не сказать томно, болтали с Рафаэлем Сореном. Мы стояли на втором этаже, опершись на балюстраду. К нам подошел фотограф. Не прерывая беседы, я слегка повернулся к нему и изобразил улыбку: он ни в малейшей степени мне не помешал. Я уже давно искал подходящий мне образ жизни и вот наконец‐то его нашел. Я стану звездой.

Все пока шло нормально. Прибыл Филипп Ван-дель[62]; мне вручили премию. Филипп – мой друг и настоящий профессионал, и я отношусь к нему с большим уважением.

Позже, в ресторане “Кастель”, я попробовал испытать свой новый статус. Посетители болтали или танцевали. Я сидел на банкетке, спокойно положив руки на колени. Кто угодно мог подойти ко мне, коснуться меня, заговорить со мной – никаких проблем. Я для каждого нашел бы ласковое слово в соответствии с его положением. Все решили бы, что я очень прост в общении, в то же время понимая, что слишком далеко заходить не следует. В сущности, для меня все было бы почти как раньше, разве что спокойнее.

Вскоре я незаметно ушел – без меня здесь будет только веселее. На улице было безветренно, чуть холодновато. Я чувствовал себя нормально. Хорошо. Все хорошо. Теперь все хорошо.

Я читал всю жизнь[63]

Первый мой опыт – почти даже не воспоминание, я не могу подобрать подходящие слова. Была тенистая веранда и залитый солнцем двор (в моих детских воспоминаниях всегда светит солнце). Кресло посреди веранды и ощущение бесконечно повторяющегося, чудесного погружения. И еще ощущение чего‐то такого, что останется со мной на всю жизнь. Впечатление полноты, потому что “вся жизнь” в то время (быть может, позже я сумею этому улыбнуться, но сегодня говорю с некоторой горечью), “вся жизнь” казалась мне чем‐то очень долгим.

Я думал, что моя жизнь будет счастливой, и даже не совсем точно представлял себе, что такое несчастье, жизнь виделась мне восхитительным даром, а чтение было одной из радостей этой бесконечно чудесной жизни.

Я был ребенком. Я был счастлив, а счастье почти не оставляет следов.

Мало-помалу я узнал, что такое на самом деле жизнь взрослых людей; и узнал, помимо прочего, из написанных ими книг. По-видимому, мои дедушка с бабушкой никогда не обращали внимания на то, что книжки “Розовой библиотеки” и “Зеленой библиотеки” предназначены в принципе для разного возраста; иначе как объяснить, что десяти лет от роду я умудрился прочесть “Грациеллу”?[64]

В ней был весь романтизм периода его юности, его молодой силы, а “Первое сожаление”, которым завершается книга, – это стихи невероятной чистоты. Ни до Ламартина, ни после (даже Расин, даже Виктор Гюго) никто никогда не писал и не будет писать александрийским стихом с такой естественностью, стихийностью, с таким душевным подъемом.

Как же Ламартин, узнав в восемнадцать лет Грациеллу, которой тогда было шестнадцать, мог забыть ее? Как он мог после всего жить дальше? И как человек, читавший Ламартина, может посвятить свою жизнь не поискам шестнадцатилетней Грациеллы, а чему‐то другому? И какая все‐таки увлекательная хрень эта литература… Такая пагубная, сильная, несравненно более сильная, чем кино, и даже более пагубная, чем музыка.

Были еще и другие вещи. Тошнотворный Джек Лондон, которого так любил Ленин (видимо, именно это подчеркнутое восхищение Ленина Джеком Лондоном, его циничное приятие борьбы за выживание, несовместимой с тем пресловутым великодушием, какое связывается со словом “коммунизм”, открыло мне глаза и заранее, раз и навсегда, отбило желание близко познакомиться с марксизмом). Чудесный Диккенс (никогда я не буду хохотать так сильно и искренне, никогда я не буду смеяться до слез, хохотать до упаду так, как в девять лет, когда первый раз прочел “Записки Пиквикского клуба”). Был Жюль Верн, были сказки Андерсена – “Девочка со спичками” разбила мне сердце, и каждый раз, когда я ее перечитываю, с беспощадной неумолимостью разбивает его снова и снова.

Еще мне вспоминается серия “Красное и Золотое” (Rouge et Or) с ее наивными иллюстрациями (наверно, она стоила немного дороже, скорее это был подарок на день рождения или на Рождество); в общем, из этого времени мне вспоминается только хорошее. И все‐таки не надо было позволять мне читать “Грациеллу” в десять лет. В то время девочки со мной заигрывали, и, как я сейчас понимаю, некоторые уже не без задних мыслей, в общем и целом начало было весьма многообещающим, но тут сразу начался пубертатный возраст, и он пришелся на то время, когда в моду вошли мини-шорты, мне было трудно примирить все это с чтением “Грациеллы”, я начал отворачиваться от тех, кто протягивал мне руку – и к кому, однако, меня ужасно влекло, – и искать в жизни вещи, которых в ней не найти, короче, я стал здорово лажать и до сих пор думаю, что в этом немного виноват Ламартин. И как раз примерно в это время я забросил детские серии и пристрастился к карманным книжкам.

Для меня существовали две стоящие серии: “Ливр де пош” (Le Livre de Poche, “Карманная книжка”) и “Я читал” (J’ai lu). Я ненавидел “Фолио” (Folio) и “Присутствие Будущего” (Présence du Futur): слишком дорогие, обложка мерзкая – типа “скромный рисунок на белом фоне”, – а главное, качество самой книги не лезло ни в какие ворота: стоило открыть ее с десяток раз, как плохо склеенные страницы выпадали, и книжка разлеталась в клочья. А вот “Ливр де пош” и особенно “Я читал” были несокрушимы, а им и нужно было быть несокрушимыми, потому что открывал я эти книги куда больше десятка раз, я таскал их с собой всюду, в кафе, в лицейской столовке, в поезде – а скоро я стал ездить уже не в пригородных поездах, а в поездах, шедших через всю Европу, то было время европейских месячных проездных билетов, и я спал в пыльных кемпингах и сырых подвалах, а мои “Я читал” все еще со мной, лежат рядом, когда я пишу эти строки, а я теперь богатый и путешествую бизнес-классом, им нечего бояться, и это хорошо.

Позже, после того как распался мой брак и моя профессиональная карьера, я начал писать. Точнее, я стал писать романы, они печатались и принесли мне относительную известность и состояние. Я вдруг начал читать современников, я открыл для себя нормальные издания. Но все равно продолжал читать и перечитывать книжки карманного формата, и для меня было большой радостью напечататься в “Я читал”: конечно, я бы не отказался и от “Фолио” или “Пресс-Покет”, если бы на то была воля моего издателя, и все‐таки минута, когда я впервые увидел себя под обложкой “Я читал”, остается одним из самых прекрасных моментов моей жизни.

Сейчас я немного реже читаю современников, больше перечитываю – это нормально, старею. Теперь я знаю, что буду читать до конца своих дней: быть может, брошу курить, естественно, не буду заниматься любовью, и разговоры с людьми постепенно утратят для меня интерес, но представить себя без книги я не могу.

Я никогда не испытывал особых фетишистских чувств к оригинальным изданиям, к книге как вещи – меня прежде всего интересует содержание. И я понемногу заменяю свои нормальные или карманные издания некоторыми из тех восхитительных и таких удобных в путешествии предметов, как издания “Плеяды”, “Букен” или “Омнибус”. И все‐таки остаются исключения, из сентиментальных соображений, и мне кажется маловероятным – даже в том случае, если все опять обернется скверно, даже в том случае, если я опять окажусь в меблированной комнате с парой чемоданов, в конце концов, это всегда возможно, – что я расстанусь с некоторыми моими книжками, в частности, издательства “Я читал”.

Срезы почвы[65]

Хотя сочинения Алена Роб-Грийе сразу навеяли на меня глубокую и неистребимую скуку, я потратил целые часы, а может даже дни, пытаясь их прочесть. Я испробовал все, что обычно проделывают в таких случаях: перескакивал страниц пятьдесят, чтобы посмотреть, не лучше ли будет дальше, брал другую книжку, говорил себе, что попытаю счастья попозже, в другое время дня, при более благоприятных обстоятельствах. Однако ничто не нарушало мою скуку, ничто не нарушало моей уверенности, что во всем этом нет ни интереса, ни смысла. Не помню, чтобы я проявлял подобную снисходительность в отношении хоть кого‐нибудь еще из писателей.

Думаю, что объясняется это, прежде всего, причинами внелитературного порядка: мы учились в одном и том же заведении. Оба мы, с разницей лет в тридцать, окончили училище инженеров-агрономов. В рамках системы французского образования быть выпускниками одного высшего училища – значит быть союзниками, пусть и не признаваясь в этом; тем более это относится к Агро, с его совсем особым образованием, отдельным от изучения всех прочих наук уже с подготовительных классов. Так что если бы мы когда‐нибудь встретились – чего, слава богу, ни разу не произошло, – нам пришлось бы обращаться друг к другу “дорогой товарищ”; более того, думаю, мы бы это делали (естественно, уснащая это обращение целым арсеналом иронических улыбок, – но делали бы). Ален Роб-Грийе, всю жизнь демонстрировавший величайшее пренебрежение ко всяким институтам (которое в случае с Французской академией доходило до самого настоящего хамства), всегда и везде выказывал безупречную покорность и признательность в отношении первого института в своей жизни – Национального института агрономии (Париж-Гриньон). Со мной дело обстоит ровно так же: мы, ни тот ни другой, никогда не отрекались от Агро.

Думаю, он на меня злился, потому что до моего появления гордился тем, что он – “инженер-агроном французской литературы”, и необходимость с кем‐то делить это звание привела его в бешенство. Правда, у него были и другие причины для бешенства, были некоторые статьи, которые подлили масла в огонь, особенно за границей, где говорилось, что я – “единственное, что появилось во Франции стоящего со времен Нового романа”. Ему‐то вовсе не хотелось, чтобы после Нового романа во Франции появлялось что бы то ни было.

Так что в течение нескольких лет между нами шла подспудная, зашифрованная борьба. Он твердил, вопреки всякой очевидности, что романы Бальзака соответствовали эпохе бесплодия, ледниковому периоду в истории французской литературы? Я тут же превозносил Бальзака до небес, утверждая, что он – второй отец любого романиста и что никто не может считать, будто постиг азы романного искусства, если не признается в любви и верности Бальзаку. Я утверждал, что в моих собственных текстах социология преобладает над психологией? Он немедленно начинал плакаться на то, что современные писатели отказались от формальных притязаний чистой литературы, свели все к разработке социологического измерения. И все это имплицитно, от начала до конца: мы всегда воздерживались от публичных намеков друг на друга.

Думаю, мы оба были абсолютно искренни: он в своей ненависти к Бальзаку, я в своей любви к нему; он в своем презрении к моей литературе, я в своем презрении к его.

Теперь, когда Ален Роб-Грийе, так сказать, механически опередил меня и сошел в могилу, я могу немного свободнее поговорить о своем “дорогом товарище”, не рискуя никого обидеть. Потому что я в конечном итоге понял, что в упорстве, с которым я пытался вникнуть в его неудобоваримую литературу, было не только товарищество бывших однокорытников, но и что‐то другое. Да, Ален Роб-Грийе напоминал мне Агро, и даже напоминал нечто куда более конкретное, знакомое только бывшим студентам Агро: Ален Роб-Грийе напоминал мне срезы почвы.

Очевидно, что почвоведение – это основополагающая наука для агронома, но она была бы еще важнее, если бы могла похвастаться возможностью повторять свои результаты, делать точные прогнозы, позволять агроному, то есть практику, давать обоснованные заключения. К несчастью, дело обстоит совсем иначе.

В то время, когда я учился (не говоря уж о времени, когда учился Роб-Грийе), почвоведение пребывало в зачаточном состоянии. Даже назвать его наукой значило бы сделать ему слишком много чести; оно было, самое большее, наблюдательной дисциплиной.

Изначально главнейшим методом почвоведения было взятие среза почвы. Он состоит в том, чтобы вырыть в земле канаву с отвесными краями той или иной высоты, в зависимости от изучаемой почвы (как правило, роют, пока не докопаются до скального грунта). И что дальше, после того как выроют канаву? А ничего, просто наблюдают. Иначе говоря, зарисовывают со всей возможной точностью то, что видят (расположение корней растений, наличие камней, воздушных карманов, животных и т. п.), – как правило, по мере удаления от поверхности все это очень быстро меняется. Естественно, свой рисунок можно дополнить заметками. Любопытно, что фотографируют при этом очень редко (фотографии служат лишь для того, чтобы сделать рисунок позже, в более комфортных условиях и, по возможности, достаточно быстро; умный взор наблюдателя почв всегда котировался несравненно выше фотографического изображения). Химические анализы in situ[66] остаются рудиментарными (в мое время они сводились к нескольким замерам показателя кислотности на разной глубине). Конечно, можно взять образцы почвы для последующего изучения, но тут мы уже оказываемся в сфере анализа почвы, а это совсем другая история.

Даже если будущий агроном движим надеждой обнаружить в результате своего наблюдения некий уже известный тип почвы (а, как правило, почва, которую он наблюдает, оказывается именно такой, как и ожидалось, с учетом геологического субстрата и климата), это не должно иметь никакого значения в ходе его наблюдений: так ему строго-настрого велят преподаватели. Он может ожидать, что обнаружит подзол в Сибири или латерит на Мадагаскаре, это свойственно человеку, но это ни в коей мере не должно влиять на его беспристрастность, объективность его эскизов и комментариев.

Тем самым благодаря срезу почвы студент-агроном приобщается к суровой дисциплине, состоящей в том, чтобы смотреть на мир нейтральным, чисто объективным взглядом: и разве не это Ален Роб-Грийе позднее попытался проделать в литературе?

Эта стойкая приверженность к внетеоретическому нейтралитету, безраздельно царящая в сфере срезов почвы, отнюдь не является предметом единодушного согласия в философии науки. “Теория и только теория решает, что именно следует наблюдать”, – твердо заявляет Эйнштейн.

Огюст Конт, приведя более развернутые аргументы, приходит к заключению, что без предварительной теории, пусть и весьма приблизительной, наблюдение обречено на бесцельный эмпиризм и сводится к скучной и бессмысленной компиляции опытных данных.

“Скучная и бессмысленная компиляция опытных данных”: разве не так можно совершенно точно описать творчество Алена Роб-Грийе?

Четко определив, в чем состоит его ограниченность, не могу не добавить, что именно в этом одновременно состоит и его сила – правда, сила сугубо негативная. Отвергая любую теорию, предшествующую наблюдению, Ален Роб-Грийе тем самым ограждает себя от любых клише (ибо любое клише несет в себе в сжатом виде какую‐нибудь теорию и признается таковым лишь тогда, когда саму теорию сочтут устаревшей и отсталой). И наоборот, открыв свои тексты для теоретических концепций, которые можно выработать об окружающем мире, я постоянно подвергаю себя опасности клише – и, по правде говоря, даже обрекаю себя на них; мой единственный шанс быть оригинальным состоит в том, чтобы (говоря словами Бодлера) вырабатывать новые клише.

Утраченный текст[67]

В электронной переписке с его братом Амаром Амиру, любезно согласившимся собрать воедино все разрозненные тексты, я не раз ссылался на статью Рашида, из полузабытого содержания которой помнил лишь неожиданно дерзкую параллель, проводимую им между предложенным некоторыми именитыми экологами понятием “предельной нагрузки” пейзажа (тот или иной природный ландшафт способен принимать, скажем ежемесячно, определенное число посетителей, то есть людей; если их становится слишком много, желательно ради сохранения его целостности закрыть к нему доступ) и гораздо шире распространенным понятием “порога толерантности” (применяемого по отношению к иммигрантам, получившим разрешение проживать на той или иной территории).

Нетрудно представить себе, что если избыток людей (люди в данном контексте воспринимаются как нечто вредное) способен испортить пейзаж и снизить для посетителей его ценность, то избыток иммигрантов, плохо соответствующих этнографическим ожиданиям путешественников-иностранцев, может показаться контрпродуктивным с точки зрения туристического бизнеса. Однако статья Рашида написана в тональности мягкой иронии, ни в коем случае не воинственной, пусть и нахальной. Он ставил своей целью описать людей и то, как они себя ведут, а не журить или реформировать человечество; в конце концов, он же был писатель.

Но он также, и даже в первую очередь, был социолог, и, бесспорно, нетривиальный, начиная хотя бы с области его научных интересов, чрезвычайно богатой, но поразительно мало исследованной (до сих пор помню, как я удивился, впервые прочитав “Образный мир туризма и коммуникация путешественников” и обнаружив, что в рамках общих размышлений о туризме можно рассуждать о таком его варианте, как паломничество). В ходе нашей электронной переписки (оригинальный текст мы в итоге так и не нашли) его брат просил меня уточнить, какую именно статью я ищу: о тематических парках (наподобие “Мастерских по изготовлению сабо в Маркантере”), о парках развлечений типа Европарка смурфиков или просто о природных парках. Тогда я осознал, какого невероятного, на грани гротеска, размаха достигло в последние годы разнообразие туристического предложения у нас в стране (во Франции). И я сказал себе: нам решительно будет не хватать хорошего социолога в области туризма. Что до хороших писателей, то их всегда не хватает – по крайней мере, таково мое мнение.

Он, чистая правда, так и не написал роман и в отличие от Филиппа Мюре (которым восхищался) даже не попытался. Порой я об этом жалел, хотя понимал, что то, чем он занимался, было по‐своему не менее важно. Если бы он рискнул пуститься в сочинительство, то наверняка не стал бы писать в традиции, заложенной Прустом, Селином и другими великими стилистами. Он скорее присоединился бы к немногочисленному – изысканному и престижному – братству умов ироничных и благодушных, светлых и странных, но главное – наделенных блестящим интеллектом; это братство могло бы числить в своих рядах, например, Борхеса или Перека.

В сборнике “Cantatrix sopranica[68] L. и другие научные опусы” Жорж Перек пародирует, подчас уморительно смешно, научные дискуссии. У меня часто возникало ощущение, что в “Образном мире туризма” – его единственной опубликованной книге – Рашид Амиру иногда делает нечто похожее, уснащая текст сносками и примечаниями внизу страницы (в точно выверенных местах, играя то на созвучиях, то на смысловых контрастах) с целью вызвать у нас легкую улыбку, но, разумеется, намного деликатнее, чем Перек, чьи примечания невозможно читать без громкого хохота. Ну, и с той еще разницей, что у Амиру это изначально была диссертация, официально защищенная, и ссылки в ней, соответственно, были подлинные и проверяемые. В общем, ему приходилось маскироваться, потому что малейший намек на литературность мог посеять сомнение в научном характере его работы. Таким образом, он предложил нам одновременно и научный дискурс – интересный сам по себе, а местами раздражающий в силу своей новизны, – и ироничное отношение к этому дискурсу (не к его содержанию, а к позиции социолога, продуцирующего “научные” тезисы в рассуждениях о состоянии общества); в соответствии с законом жанра, который он избрал, этой иронии было суждено до конца оставаться неявной.

Широкой публике Рашид Амиру – университетский ученый – неизвестен, но его часто недооценивали и коллеги, что неудивительно, учитывая его демонстративное стремление держаться в стороне от остальных и, скажем прямо, кричащее превосходство его работ над их публикациями, как правило пребывающими в диапазоне между остаточным левачеством (в размышлениях о туристическом “неоколониализме”) и лицемерным экологизмом, оплакивающим утраченную аутентичность туземных народов (от Сегалена[69] до “Гида путешественника” – вот примерный уровень). В отличие от своих унылых коллег он знал, что испорченные цивилизацией туземные народы нередко спят и видят, как бы приобщиться к западному образу жизни, к которому они и без того стремились, и совсем не обязательно горят желанием сидеть, как он пишет, “под домашним этноарестом”. Иногда он со мной откровенничал, но в его признаниях не было горечи; свой относительный остракизм он воспринимал не без юмора. Он знал, что престиж, сопровождающий яркую академическую или медийную карьеру его коллег, скорее всего, лопнет, тогда как его – университетского профессора – практически нельзя “уволить”. Верно, молча соглашался с ним я, потому что это статус. Во Франции еще существует понятие статуса, позволяющее свободно мыслящему человеку самовыражаться. Это поразительно, но это хорошо.

Мне не хватает наших разговоров. Кто еще расскажет мне о всяких курьезах, например поделится удивительной историей об одной деревушке в департаменте Вар, жителям которой (по большей части пенсионерам) муниципальные власти платят небольшую мзду за то, чтобы они выходили гулять, пить в кафе пастис и играть в петанк ровно в те часы, когда подъезжают автобусы с туристами? Иными словами, им платят за то, чтобы они вели привычный образ жизни.

Тексты, завершающие сборник, с особенной ясностью показывают – по крайней мере, необычным выбором цитируемых авторов (Винникотт, Мюре) – невозможность осмыслить в существующих социологических категориях новые, “постмодернистские” формы туристической индустрии. Эти тексты с очевидностью предполагают написание более масштабного сочинения. Он о нем думал, и думал даже слишком много, – лучше бы, мысленно возмущаюсь я, уделил чуть больше внимания своему раку (все‐таки трудно удержаться от злости при мысли, что, спохватись он пораньше, его наверняка вылечили бы). Эти тексты дают нам лишь самое общее представление, и все, что мы можем, – это осознать масштаб поставленной задачи. После публикации “Образного мира туризма” туристическая индустрия пережила удивительные превращения и больше, чем какая‐либо другая, способствовала изменению облика многих стран, в том числе Франции. Теперь, когда он умер, кто сумеет так же хорошо рассказать нам об этом?

Беседа с Фредериком Бегбедером[70]

Фредерик Бегбедер. Значит, это официальное заявление? Ты напечатаешь новый роман в следующем году?

Мишель Уэльбек. Э-э-э… Да. Но название я тебе не скажу. Тереза настаивает на эксклюзивности.

Ф.Б. В добрый час! Делаю вывод, что ты остаешься во “Фламмарионе”. (Ведь Тереза Кремизи возглавляет это издательство.)

М.У. Фредерик, для начала мне хотелось бы поговорить о тебе. Ты написал несколько книг, некоторые из них – хорошие, другие – нет. Но ты на протяжении довольно длительного времени, несомненно, лучший литературный критик. Поэтому я тебя боюсь!

Ф.Б. Ха-ха! Ты согласился на этот ужин, чтобы меня умаслить?

М.У. Ну… Я серьезно. Ты – критик, которого я боюсь больше всего.

Ф.Б. Нет, Мишель, ты согласился прийти на ужин ко мне домой потому, что в ресторане нельзя курить. (Смеется.)

М.У. Доминик Вуане[71] утверждает, что наибольшую опасность для детей представляет курение в квартире. Вот увидишь, скоро нам запретят курить даже у себя дома! Когда я пишу, мое потребление сигарет значительно возрастает. На настоящий момент я выкуриваю по четыре пачки в день. Не думаю, что я смог бы писать без никотина. Вот почему сейчас я не в состоянии курить меньше.

Ф.Б. Мы можем поговорить о твоих проблемах с зубами? Твоя внешность из‐за этого немного изменилась. В прошлый раз, когда ты ужинал у меня… Прости, что делюсь подробностями твоей частной жизни, но… Короче, ты забыл здесь, на этом столе, свой протез и поехал на Берлинский фестиваль без зубов! На фото тебя не узнать. Скажешь, тебе на это плевать?

М.У. Ну… Ну да, если честно, в общем и целом плевать. (Смеется.)

Ф.Б. Но со здоровьем у тебя все в порядке?

М.У. Э-э… Нет. Но я думаю, что, когда я закончу этот роман, я все же постараюсь курить меньше. Зато с алкоголем никаких проблем. Разве что таксисты… Каждый второй мне говорит: “Нет, вас не повезу! Вы мне всю машину заблюете!”

Ф.Б. А может, твоя физическая эволюция – это расчетливая попытка вырядиться во что‐то вроде Поля Леото?[72]

М.У. Ничего подобного. Вообще не вижу никакого сходства. Меня иногда сравнивают с Генсбуром, но я вижу в этом что‐то обидное, потому что предпочитаю Польнареффа или Джо Дассена.

Ф.Б. Jusqu’en haut des cuisses Еlle est bottée Еt c’est un calice À sa beauté[73]. Неужели тебе не нравится?

М.У. Пф! Я лучше писал. Должен уточнить: я очень люблю песни. Хит-парады я начал слушать лет в одиннадцать-двенадцать. Но главным эстетическим шоком моей жизни все же стало открытие рока.

Ф.Б. Ты по‐прежнему молишься на Пола Маккартни?

М.У. Да. Но не меньше меня волнует и Шуберт.

Ф.Б. Могу засвидетельствовать: в Гетари я видел, как ты плакал, слушая Let It Be. Когда ты слушаешь какую‐нибудь песню Шуберта, ты тоже плачешь.

М.У. О да! “Пастух на скале”! Это был единственный в моей жизни случай, когда я разрыдался прямо на концерте. Певица страшно смутилась, потому что рыдаю я громко. Не исключено, конечно, что она осталась довольна произведенным эффектом, но все равно возникла некоторая неловкость. Кларнет – одно из самых прекрасных изобретений в мире. Когда я пытаюсь вообразить себе гения, то думаю не о Шекспире, а скорее о Бетховене. Из более близких нам по времени – да, это Маккартни, к которому с возрастом я добавил Хендрикса. Одним из самых радостных событий в моей жизни стала встреча с Игги Попом. Первым диском, который я купил в 1969 году, был The Stooges.

Ф.Б. Меня удивляет, что песни на твои стихи поют такие разные по стилю исполнители, как Игги Поп, Карла Бруни и Жан-Луи Обер.

М.У. Ну… Большие таланты находят друг друга. Это так естественно…

Ф.Б. Ты скоро должен ехать в Испанию, в Мурсию, в город, где состоится торжественное открытие улицы Мишеля Уэльбека. Каково это, знать, что твоим именем названа улица?

М.У. Ну… Скорее странно. Мне кажется, это произвело впечатление на твою дочь.

Ф.Б. Еще какое! Она была потрясена. Я полагаю, ты должен там поселиться. Тогда на конвертах с письмами тебе можно будет писать: “Мишелю Уэльбеку с одноименной улицы”.

М.У. Пожалуй… Это было бы практично. В этом есть доля аристократизма.

Ф.Б. Тебе понравилось играть самого себя в фильме Гийома Никлу “Похищение Мишеля Уэльбека”?

М.У. Это было забавно, потому что похитителей с души воротило от заложника. Что‐то вроде стокгольмского синдрома наоборот. К тому же я в очередной раз подтвердил свою репутацию всеядного типа. Но должен отметить, что для диска Жана-Луи Обера я не сделал ровным счетом ничего. Меня привлекли к проекту, но я ничем не помог.

Ф.Б. Одновременно в престижной поэтической серии “Галлимара” выходит сборник твоих стихов. Автор предисловия, Агата Новак-Лешевалье, говорит, что ты развиваешь искусство “столкновения”. Сам ты формулируешь это так: “Делать нечто религиозное, принимая существование подземных парковок”.

М.У. Да ей лишь бы поспорить! Для меня самым трудным было определить порядок расположения стихотворений в этой антологии. Стоило мне обнаружить отличные стихи, и – хоп! – я менял стихи местами. Короче, занимался своего рода монтажом. Этот сборник, “Непримиримый”, – бесспорно, лучшее, что я написал.

Ф.Б. Я вроде слышал, что ты писал роман на Кубе и в Таиланде. Ты делал это специально? Писал в странах, где не говорят по‐французски?

М.У. Мне необходима языковая изоляция. Днем я вообще не разговариваю на родном языке. Французский остается у меня только для работы над рукописью. Это позволяет не распылять внимание.

Ф.Б. Как ты начинаешь новый роман? Придумываешь сюжет или ждешь вдохновения?

М.У. Э-э-э… Тебя неотступно преследует какая‐то идея, ты садишься и пишешь первые страницы, а потом просто продолжаешь писать. И – хоп!

Ф.Б. Ты неоднократно говорил мне, что тебе нравится писать толстые романы, потому что в них можно расположиться со всеми удобствами, почувствовать себя комфортно, неспешно развивать сюжет и следовать за персонажами…

М.У. Может, я заблуждаюсь, но на этот раз я еще больше, чем раньше, стараюсь достичь идеала, поэтому без конца правлю, но – вот сюрприз! – мой следующий роман будет короче остальных.

Ф.Б. Да? Хорошо.

М.У. Почему это “хорошо”?

Ф.Б. Ну… Видишь ли, я немного ленив.

М.У. Да ты просто кощунник! Лучше скажи сразу, что тебя с души воротит от моих толстых книг!

Ф.Б. (Смеется.) Гонкуровская премия изменила твою жизнь?

М.У. Нет, ни в малейшей степени. Следующий роман не выйдет в сентябре, вот и все перемены.

Ф.Б. А у меня как раз в сентябре выйдет новый.

М.У. Так ты еще можешь успеть получить Гонкура.

Ф.Б. Не могу. Я вхожу в жюри премии Ренодо.

М.У. Ну и дурак! Зачем тебе эти развлечения? (Смеется.)

Ф.Б. Это лучшая отмазка, чтобы объяснить, почему мне ее никогда не дадут! Ты несколько лет провел в Ирландии, а год назад вернулся во Францию и поселился в башне, похожей на нью-йоркский небоскреб, с видом на китайские иероглифы. Ты живешь в Тринадцатом округе Парижа, как в “Бегущем по лезвию”!

М.У. Причин сразу две. Во-первых, мне хотелось вернуться во Францию, но сохранить ощущение, что я не во Франции. Во-вторых, близость к кольцевой дороге позволит мне максимально быстро покинуть страну.

Ф.Б. Разве ты не чувствуешь себя счастливым во Франции?

М.У. Во Франции я чувствую себя чрезвычайно плохо. С тех пор как я уехал, здесь основательно подза-крутили гайки. Невероятно, до чего правительству не терпится сделать людей несчастными – пожалуй, как никогда раньше. Состояние моей страны меня огорчает. Хочешь, чтобы я произнес это вслух? Я боюсь гражданской войны. Ситуация жутко напряженная. В любую минуту все может взорваться.

Ф.Б. Мы привыкли слышать о “социальном неравенстве”. Считается, что ты в своих романах пишешь о “сексуальном неравенстве”. Что ты думаешь о законе, преследующем клиентов проституток?

М.У. Мерзость. Я знаком с некоторыми проститутками – как друг и даже не как клиент. Они в какой‐то степени все еще подвержены чувству вины; они рассказывали мне, что покупают всякую фигню типа дизайнерских шмоток, чтобы поскорее избавиться от денег – вроде как сами себя наказывают. При этом они обожают свою работу. Мешать им заниматься своим делом – это первая большая мерзость, а тот факт, что никто не удосужился расспросить самих проституток, свидетельствует о трагической инфантилизации общества. Что касается штрафов для клиентов, то это свинство с человеческой точки зрения. Как я могу терпимо относиться к такому правительству? Это невозможно.

Ф.Б. Но как помешать гражданской войне, которую ты предсказываешь?

М.У. (деголлевским тоном) Я работаю над проектом новой демократической Конституции. Я говорил о нем с Саркози, к которому отношусь с искренней теплотой. Несколько необычно вести политическую кампанию через журнал Lui, но в моем распоряжении не так много серьезных рупоров, выражающих общественное мнение. Кроме того, старые привычки полезно менять.

Ф.Б. Мы тебя слушаем.

М.У. Ладно. Прежде всего, я хочу добиться установления прямой демократии, для чего следует ликвидировать парламент. На мой взгляд, президента Республики надо избирать пожизненно, но с возможностью в любой момент сместить с должности по результатам простого референдума, инициированного народом. Третья важная мера: должность судьи должна стать выборной (разумеется, участвовать в выборах могут только дипломированные юристы – нельзя выбирать кого попало, например, тебя!).

Ф.Б. Довожу до твоего сведения, что у меня диплом юриста Ассас![74]

М. У. (С улыбкой.) Четвертая мера: государственный бюджет утверждают граждане, которые каждый год заполняют особую форму, отмечая галочками нужные статьи. Таким образом народ будет решать, какие расходы следует считать приоритетными. Затем данные сводятся воедино, и на их основе каждое министерство получает свой бюджет. Если мы хотим преодолеть нынешний кризис политического представительства, нам необходимо больше прямой демократии. А если не принять предложенных мной мер, дело кончится катастрофой.

Ф.Б. Ты хочешь стать новым Мишелем Дебре?[75]

М.У. Руссо разработал проект Конституции для Польши. Я предлагаю свой “проект для Франции”.

Ф.Б. Знаешь, что в тебе самое забавное? Ты – романтик и почти христианский моралист, хотя все принимают тебя за нигилиста, декадента и безбожника.

М.У. И правда, странно. Вот ведь загадка… Если ты закуришь сигарету на платформе, пока ждешь поезда, тебя сразу запишут в нигилисты, без вопросов. Слово “нигилист” имеет очень точный исторический смысл и относится к России XIX века. Нигилистами были революционеры, которые говорили примерно следующее: “Мы не знаем, что делать потом, но надо все разрушить, потому что в любом случае будет лучше, чем сейчас”. Я никакой не нигилист, напротив. Я консерватор наподобие Бенуа Дютёртра[76].

Ф.Б. Мы ведь благодаря ему и познакомились, как тебе известно. Он пригласил меня на вечер журнала “Мастерская романа” в “Люсернере”. По-моему, это был 1994 год. Там были Филипп Мюре, Лакис Прогидис, Милан Кундера и ты.

М.У. Да, всех этих писателей объединяло стремление к борьбе с “политкорректностью”. Сегодня никто не желает даже произносить это выражение, настолько нелепо оно звучит, но тогда оно имело смысл, да и сейчас имеет, если понимать под этим борьбу за свободу самовыражения. В последние двадцать лет “политкорректность” захватывала себе все больше пространства. Нам надоело злословить по поводу этой хрени, но хрени не надоело существовать. Я был знаком с Филиппом Мюре. При его жизни я с ним спорил, но сегодня замечаю, что на самом деле он был прав. Прав во всем. То, что с нами происходит, это ужас.

Ф.Б. Молодежь, которая делает “кнель”[77], – это одно из следствий расползшейся повсюду “политкорректности”.

М.У. Ну конечно! Думаешь, мне доставляет удовольствие таскаться в суд, хотя я сроду не интересовался исламом? Мы должны иметь возможность работать без оглядки на цензуру. Запрет – это такой механизм, который, будучи заведенным, никогда не останавливается. Сейчас есть один совершенно свободный человек, это Гаспар Пруст[78]. Он мне очень нравится. Пять минут Гаспара Пруста – единственное, что я смотрю по телевизору.

Ф.Б. Если хочешь, я тебя с ним познакомлю. О, чуть не упустил! Настало время нашей новой рубрики – “Вопрос от Альбера Камю”[79].

М.У. Да? Ну давай.

Ф.Б. Можно ли вообразить себе счастливого Уэльбека?

М.У. Ну… Э-э-э… Брр… Веселого, пожалуй. Но счастливого? Наверное, нет. В жизни мне выпадали только обрывки счастья. Мгновения радости.

Ф.Б. Напомню первую фразу твоей первой книги: “Мир – это страдание в действии”[80].

М.У. Очевидно, что это сказано не оптимистом. Счастье… Да ладно. Придется вообразить себе Уэльбека, бросившего писать. Надеюсь, подобная перспектива будет невыносимой.

Ф.Б. Ты, в принципе, скорее сторонник технологического прогресса (взять, например, клонирование людей в “Элементарных частицах” и “Возможности острова”). Что ты думаешь о трансгумани-стических утопиях гугла?

М.У. Я недавно за относительно короткое время потерял обоих родителей и свою собаку; не скажу, чтобы эти смерти принесли мне удовлетворение. Если можно будет жить до трехсот пятидесяти лет, я только за: осталось столько непрочитанных книг! Недавно я открыл для себя Теодора Фонтане[81] – это гениально. А вот идея с “умными очками” мне не нравится; по‐моему, это ужасно, все эти камеры с функцией распознавания лиц. На днях я ехал в метро и увидел рекламу сайта знакомств, которая ввергла меня в ужас: “Любовь не приходит случайно”. Мне захотелось сказать: “Именно что случайно! Оставьте уже нам хотя бы случай!”

Ф.Б. Я так и не понял, к какому лагерю ты принадлежишь. Ты за то, чтобы защитить человечество, или за “улучшение” человечества?

М.У. Скажем так: я не в восторге от занудства гуманистов. Если можно улучшить человечество, почему бы это не сделать? Вспоминаю одну конференцию, когда меня смешивали с грязью и называли нацистом потому, что я якобы выступал в защиту евгеники, генетики и так далее. И тут встает один инвалид и, с трудом шевеля губами, говорит в микрофон: “Лично… я… скорее… за”. Выглядело это ужасно, но всех успокоило. Естественно: мало приятного в том, чтобы страдать генетическим орфанным заболеванием. Вместе с тем всему есть границы. Вряд ли стоит подгонять человека под какие‐то стандарты. Если бы существовала норма правильного человека, ни ты, ни я не имели бы права на жизнь! (Смеется.)

После публикации этого интересного интервью меня в пух и прах разнесли в нескольких самых разных изданиях; в виде исключения две статьи я запомнил – скорее всего, по причине их полной несообразности.

В первой из них меня нарекли “младоморрасианцем”. Каких только эпитетов не изобретали, чтобы меня заклеймить (депрессушник, мракодел и т. д.), но этот, бесспорно, один из самых странных. Какую связь автор статьи усмотрел между Шарлем Моррасом[82] и прямой демократией? Прошло уже несколько лет, а я до сих продолжаю задавать себе этот вопрос.

Вторая написана в более сдержанных тонах, но на самом деле производит еще более ошеломляющее впечатление. Референдум, инициированный народом, подчеркивает автор, на самом деле наносит серьезный ущерб швейцарской экономике; руководители предприятий постоянно жалуются на вызванные этим риски непредсказуемости. Насколько мне известно, швейцарская экономика чувствует себя совсем не плохо, хотя проблема не в этом. Проблема в том, что я никогда ни у кого не наблюдал такой очевидной неспособности рассматривать вопрос под каким‐нибудь другим углом, кроме экономического; неспособности вообразить себе, что какой‐нибудь другой угол вообще существует.

К несчастью, я не помню ни имен авторов этих двух статей, ни даже названий изданий, в которых они были опубликованы. Что печально: в каком‐то смысле они заслуживают того, чтобы остаться в памяти.

Лекарство от экзистенциального выгорания[83]

Иногда случается – редко, но случается, – что современные социологи делятся с нами разумными соображениями о состоянии современного общества. В числе абсолютно новых явлений, получивших развитие в ХХ веке и не имеющих реальных аналогов в веках предыдущих, одним из самых неоднозначных и наименее изученных является, бесспорно, туризм.

Мне повезло – я знал Рашида Амиру, безвременно ушедшего несколько лет назад. Он как раз занимался социологией туризма, и я смог ознакомиться с некоторыми из его размышлений и замечаний, которые он не успел изложить в оформленной по всем правилам научной работе. Особенно потрясла меня история одной провансальской деревушки, жителям которой – пенсионерам – муниципальные власти выплачивали небольшие суммы, побуждая их вести максимально привычный образ жизни, известный нам в том числе благодаря фильмам Паньоля: играть в петанк, пить в тени платанов на террасе кафе пастис… Их единственной более или менее тягостной обязанностью была необходимость подстраивать свой распорядок дня под прибытие туристических автобусов с иностранцами и не возражать, если туристам хотелось их сфотографировать.

Скажем прямо: наша первая реакция на эту историю – отчетливый дискомфорт. У нас складывается впечатление, что к этим провансальским дедушкам относятся так же, как на севере Таиланда к женщинам-жирафам[84] или в Нью-Мексико к индейцам навахо, заставляя их на потеху придуркам, приехавшим на автобусе “Грейхаунд”, исполнять танец дождя; да, у нас складывается впечатление, что перед нами пример ущемления человеческого достоинства.

Фотографии Марка Латюйера передают этот дискомфорт с отчаянной выразительностью – нам кажется даже, что для каждой специально выбрано особенно тревожное освещение (хотя на самом деле освещение каждый раз разное). Если на фотографии присутствует человеческое лицо, то оно настолько подчеркнуто занимает центральное место и служит средоточием мысли автора, что даже попытка прикрыть это лицо маской (не пугающей и не гротескной – речь идет о легкой, реалистичной маске, призванной стереть с него выразительные черты) перекидывается на остальные элементы композиции, вызывая сомнение в их аутентичности. Следует отметить, что дискомфорт усиливается, если профессия персонажа связана с разведением скота или с производством еды (неужели мы до такой степени помешаны на том, что находим в своей тарелке?). И тогда несчастный “фермерский гусь”, несмотря на неизменно запачканные пометом перья на брюхе, выглядит подозрительно игрушечным, сосиски в шукруте кажутся бутафорскими, а “дары моря” – кадром из телесериала наподобие “Жизнь прекрасна”.

Однако дискомфорт, вызванный фотографиями Марка Латюйера, кажется мне еще более коварным и стойким, когда их сюжет касается не профессиональной жизни, а более личных вещей. Чувство особенной неуютноси вызывает у меня “Причастие” (и даже закрадывается вопрос, а правда ли священник добровольно согласился фотографироваться). Да и семейная жизнь явно не относится к тем пластам реальности, которые поддаются безопасной переплавке в ролевую игру. Конечно, есть нюансы. Фотография “В салоне Лафайет” почти не раздражает, поскольку очевидно, что представители аристократии начиная примерно с Людовика XIV исполняли одну-единственную социальную функцию – играть роль аристократов. Но на “Час заката” реально больно смотреть: запечатленное семейство (мы догадываемся, что они принадлежат к средней буржуазии, исповедуют католицизм, придерживаются левоцентристских взглядов, читают газету Ouest-France и участвуют в гуманитарных акциях в пользу Гаити) явно испытывает затруднения, когда его вынуждают играть роль семьи.

Таким образом, перед нами собрание фотографий, являющееся на первый взгляд прямым разоблачением:

Франция отказалась эволюционировать, решила застыть в неподвижности и прекратить участие в развитии мира; отныне мы не только туристы в собственной стране, мы – актеры, изображающие туристов;

французы единодушно согласились играть роль французов – к величайшей радости иностранных туристов.

Возможно, это в самом деле так, но разве это такая уж катастрофа? Из разговора с Марком Латюйером я узнал, что большинство его моделей с легкостью, а то и с удовольствием приняли предложение позировать для съемки, играя роль себя самих в профессиональном (или даже семейном) контексте и предварительно нацепив маски, тогда как хорошо известно, что люди в массе своей ненавидят фотографироваться и позировать фотографу – для них сущая пытка. Я сам терпеть не могу фотографироваться; я – наихудшая в мире модель; я не понимаю, чего от меня хочет фотограф, и не желаю этого понимать, и через пять минут у меня уже ощущение, что фотосессия длится несколько часов. При этом я отдаю себе отчет в том, что достаточно легко согласился бы надеть маску и сыграть роль самого себя. Полагаю, что в проекте Марка Латюйера я был бы представлен как “Большой Писатель”, сидящий в “Кафе де Флор” над чашкой кофе с сигаретой “Житан” в руке. Я действительно сделал бы это, и даже не без удовольствия (правда, здесь присутствует некоторый анахронизм: теперь нельзя курить ни во “Флоре”, ни где бы то ни было еще, и я не уверен даже, что сигареты “Житан” имеются в свободной продаже, так что фотографироваться надо было раньше).

Обычный фотограф просит вас быть собой, что невыносимо трудно (дело осложняется тем, что фотограф пытается ухватить вашу сущность – как будто объектив на это способен), тогда как Марк Латюйер просит вас сыграть роль самого себя; иногда это забавно, иногда – мучительно, в общем, все зависит от ситуации. Разумеется, выбирая роль, надо быть осторожным (потому что, входя в роль, в конце концов становишься изображаемым персонажем), но в жизни так или иначе приходится делать этот выбор; что касается фотографии, то она упорно, бесстыдно подталкивает вас к необходимости быть собой, выставить на всеобщее обозрение свою сущность. И все это в конечном итоге ради получения дурацкой картинки.

Я никогда не понимал, как можно вообразить себе “счастливого Сизифа”. Сизиф представляется мне очевидно несчастным, потому что он производит бессмысленные, повторяющиеся и мучительные действия; с другой стороны, тот, кто производит бессмысленные, повторяющиеся и приятные действия, с той же очевидностью представляется мне счастливым. Чтобы понять, что я имею в виду, достаточно сравнить Сизифа, катящего свой камень, с болонкой, играющей на лестнице с мячиком. Похоже, что у Камю были туманные и довольно причудливые понятия о человеческом достоинстве.

Нет, когда я думаю о фотографиях Марка Латюйера, мне на ум приходит не “литература абсурда”, а скорее те странные научно-фантастические рассказы, герои которых, попав во временную петлю, вынуждены без конца повторять одни и те же действия (точных примеров привести не могу: я так отчетливо помню эти рассказы, что наверняка сам их только что выдумал). В любом случае действие в них разворачивается в хорошую погоду, под неподвижным и всегда голубым небом. Гроза, тучи – это драма, тогда как трагедия, как и абсолютное счастье, требует неизменно стойкой лазури.

Беседа с Мареном де Вири и Валери Тораньян[85]

– Когда мы договаривались об этом интервью, вы выразили желание затронуть тему разрушения картезианского cogito (“Я мыслю, следовательно, существую”) в вашем романе “Покорность”. Почему?

– В общем и целом я доволен тем, как французские медиа встретили эту книгу. Из всего, что о ней писали, я выделил бы две статьи. Первая принадлежит перу Нелли Каприэлян, называется “Я приду плюнуть на ваш мир” (напечатана в журнале Les Inrockuptibles) и верно передает основной мотив “Покорности”. Автор справедливо замечает, что речь в романе идет не столько об исламе, сколько, как и в других моих книгах, о бешеной атаке против современного Запада. Вторая, озаглавленная “«Покорность»: литература как сопротивление”, написана Агатой Новак-Лешевалье и опубликована в Libération; она как раз и поднимает тему картезианского cogito. Автор высказывает интересную идею: герой романа (Франсуа) в определенный момент начинает рассуждать: “Меня не существует. С какой стати я должен мыслить?” Проблема формулы Декарта заключается в этом “я существую”. Действительно, противоположностью концепта “Я мыслю, следовательно, существую” является концепт “Я не существую, следовательно, не мыслю”.

На композицию “Покорности”, при всей ее простоте, обратили мало внимания. Я постепенно отбираю у своего героя всё, оставляя его голым и босым: его подругу Мириам, его родителей, работу, которая, несмотря ни на что, приносила ему некоторое удовлетворение и давала какое-никакое подобие социальной жизни, отрезаю путь к вере – с неудачей в Рокамадуре, и, наконец, я отнимаю у него Гюисманса (я давно заметил, что если слишком много писать о каком‐нибудь авторе, как мой герой о Гюисмансе, то рано или поздно теряешь способность его читать). Если лишить человека всего, продолжает ли он существовать? Декарт со своим странным оптимизмом наверняка ответил бы утвердительно. Я не совсем согласен с этим: быть значит быть в отношениях с кем‐то. Я не верю в одинокого свободного индивидуума. Таким образом я минимизирую своего героя, свожу его бытие к небытию. В результате с чего бы ему обладать свободой мышления? Почему бы ему просто не принять то, что ему предлагают?

– Следует ли понимать, что единственным объяснением его обращения в ислам стали подавленность и одиночество?

– С исчезновением всех резонов продолжать жить остаются практические трудности и кожное заболевание. К тому же Редигеру удается убедить его, что Бог есть, что Бог его покарает, отняв последнее здоровье. В этих обстоятельствах для сопротивления требуется подлинный героизм. Во многих моих книгах звучит мотив отсутствия реального существования, но только в “Покорности” я подробно описываю постепенный переход к этому несуществованию.

– Что это означает – “не существовать”? Не иметь претензий к окружающим, не иметь дома, жилья, внутренней жизни и даже жизни как таковой, не иметь представления о том, что делать, что строить, не быть в состоянии перехода от чего‐то к чему‐то, не иметь никакого влияния на мир?

– “Не иметь влияния на мир” – хорошо сказано. Мир ничего не может вам дать, а вы ничего не можете дать миру.

– Герой романа – профессор Сорбонны. Связано ли его “несуществование” с профессиональной средой?

– Это в принципе типичное явление, но в случае человека, принадлежащего к элите, оно выглядит особенно шокирующе. Кстати, то же можно сказать о самом Гюисмансе. Перечитайте те пассажи из “Бездны”, где герой ужинает с Каре в башне Сен-Сюльпис, – на мой взгляд, это самые глубокие страницы у Гюисманса. В сущности, его требования далеко не чрезмерны. Да, он испытывает некоторое восхищение перед святыми, которые жадно облизывают язвы прокаженных, и прочим в том же духе. Но в глубине его души живет стремление к идеалу мелкого буржуа: он хотел бы жить обычной семейной жизнью, поддерживать теплые отношения с парой-тройкой – не больше – друзей и наслаждаться хорошей пищей. Он довольно высоко поднялся по социальной лестнице – все‐таки его избрали первым президентом Гонкуровской академии, а это дорогого стоит, – но так и не сумел достичь этого простенького идеала. Право, жаль.

– Вы имеете в виду идеал в образе бокала белого вина в обвитой зеленью беседке?

– Скорее в образе домашнего супа. Во французской литературе есть два прекрасных описания традиционного пот-о-фё – у Гюисманса и у Пруста. Ни одно другое блюдо не может похвастать таким литературным багажом; мы не найдем в ней ничего равноценного ни для говядины по‐бургундски, ни для бланкета.

– Но разве это стремление к обывательскому счастью достойно насмешки?

– Я нахожу его скорее трогательным. Но я на стороне Гюисманса против Леона Блуа[86]; я уже говорил это и могу повторить. Я за спокойный католицизм.

– В каком из ваших романов отчетливее всего звучит тема массового разрушения картезианского cogito?

– Первым следствием этого разрушения становится нечто вроде угасания желания. Если меня нет, значит, я меньше желаю. Часто цитируют мои эссе “Оставаться живым” и “На пороге растерянности”, в которых я рассуждаю об утрате у наших современников желаний, о чем‐то вроде их рассеяния. Человек больше не в состоянии испытывать четко выраженное, стойкое желание; не способен стремиться к какой‐либо цели. Он живет, поддаваясь обстоятельствам; именно поэтому мои персонажи обычно мало действуют. Меня упрекают в том, что Франсуа не пытается удержать Мириам, но им владеет ощущение, что от него, в сущности, ничего не зависит.

– В “Покорности” герой, от лица которого ведется повествование, перестал размышлять о творчестве Гюисманса давным-давно. Он знает его наизусть, но он о нем больше не вспоминает…

– Все же вспоминает, когда пишет предисловие; это не так однозначно. Как ни крути, а литература – это способ бегства от жизни, пусть и не единственный. В “Элементарных частицах” Мишель много думает о своей работе и совсем не думает о своей жизни. Он не видит себя сгустком воли, человеком, преследующим свои цели, принимающим решения, управляющим своей жизнью. Если бы меня попросили разделить моих героев на две группы, то в одну попали бы те, у кого в жизни есть интересы помимо самой жизни – например, интеллектуальные интересы, как у Мишеля или у Джеда из “Карты и территории”, – что позволяет им не слишком заморачиваться со своей жизнью, иначе это создает кучу проблем. В другой группе окажутся те, у кого в жизни нет никаких интересов, кроме самой жизни, в силу чего они ведут себя более непоследовательно, как Брюно или рассказчик “Платформы”. Я бы сказал, что Франсуа занимает между теми и другими промежуточную позицию.

– Разъединение “я мыслю” и “я существую” в каждом отдельном человеке – насколько это опасно? И насколько ново?

– Здесь хорошо подойдет слово “аномия”. Это серьезно постольку, поскольку делает всех вокруг несчастными. И это не вопрос среды, а вопрос возраста… До определенного возраста нас способны развлечь разнообразие и изменчивость жизни. Потом приходит усталость, но и снижение возможностей в жизни.

– Но мы живем в мире, который отныне управляется не только развлечением – в том смысле, какой вкладывал в это понятие Паскаль, – то есть постоянным желанием убежать от себя…

– Должен подчеркнуть, что я в этом отношении – скорее исключение из правила, потому что меня ничуть не огорчает перспектива меньше покидать свою комнату и сидеть взаперти.

– Вас огорчает факт вашего присутствия во внешнем мире?

– Да. Но, как говорил Шопенгауэр, необходимо сохранять хотя бы минимум социальных контактов – как с приходом зимы к ней надо заново привыкать. Своего рода социальная гигиена.

– А как насчет искушения обрубить все связи с миром и запереться у себя в комнате наедине с литературой?

– Да, такое искушение есть. Благодаря ему я впервые в жизни прочитал Жозефа де Местра. Мне очень понравились его критические рассуждения о протестантизме. Но больше всего меня поразило то, насколько он принадлежит XVIII веку – в пристрастиях, даже в манере письма. Наверное, он был очень несчастным человеком. Если бы он принял романтическую революцию, то оказался бы с ней на одной волне. Романтизм был, по сути, контрреволюционным течением. Почему де Местр так держался классицизма? Думаю, он сам от этого страдал. Ему, например, не удается почувствовать того же искреннего презрения к Вольтеру, какое испытывал Мюссе: “Вольтер! спокойно ли ты спишь в своей могиле? / Ты улыбаешься ль, смотря на подвиг свой?”[87] В интеллектуальном плане XVIII век был для де Местра вершиной всех зол, но, несмотря на это, он так и не смог от него оторваться. Что печально, потому что в отсутствие ясной духовной цели, предложенной справа, романтики, которые были не столько мыслителями, сколько художниками, в конце концов эволюционировали влево.

– Если массовая аномия приносит несчастье, может ли за ним последовать насилие?

– Действительно, иногда насильственные действия могут показаться выходом из отчаяния аномии. Террористы и боевики ищут для себя способы социализации. Это должно быть очень приятно – чувство локтя, воодушевление от противостояния полицейским… Ощущение, что вы вместе и весь мир против вас. Люди склонны к сплочению в окружении врагов. Между ними устанавливаются по‐настоящему теплые отношения, возникает крепкая дружба и даже – в случае жен джихадистов – любовь.

– Обаяние героизма?

– Возможно, хотя, если я с вами соглашусь, меня могут принять за сексиста. “Женщина приходит к Богу через мужчину”. Не помню, кто это сказал.

– В мире аномии больше нет творческого труда?

– Ну, творческий труд и так касается меньшинства…

– А ремесленники, музыканты – все, кто воздействует на мир плодами своего труда?

– Ремесленников осталось очень мало…

– Мир аномии – это что‐то новое или он возник давно?

– Скорее новое. В середине ХХ века Франция по преимуществу была страной сельского хозяйства и ручного труда. После 1945 года включился акселератор. Пожалуй, появление этого нового мира совпадает по времени со Славным тридцатилетием[88]. За его трансформацией наблюдали такие авторы, как недавно ушедший из жизни Жан-Луи Кюртис, которого я очень люблю. До Второй мировой войны – хотя еще Маркс заметил первые ростки формирования новой тенденции – Франция в основном оставалась сельской страной.

– Вы можете датировать начало этой покорности, этой фрустрации?

– Энтузиазм по поводу расцвета мира индустрии начал стихать после первого серьезного кризиса, если быть точным – в 1973 году. С тех пор прошло ни много ни мало сорок лет. Так что это старый феномен, хотя не такой уж и старый. Так что такой старик, как я, почти помнит, как это было до того. Почти – потому, что я не помню, какой была жизнь в мире без кризисов. Но, будь я чуть постарше, я бы помнил.

– Но разве аномия не связана с состоянием постоянного выгорания, характерного для существования в кризисном мире? Зачем размышлять, если в результате размышлений приходишь к выводу, что вещи, над которыми ты размышлял, устаревают на глазах?

– Не знаю, может, я консерватор, но я не верю, что человеческое существо – как и любое живое существо – создано для жизни в постоянно меняющемся мире. Поэтому отсутствие равновесия, проекта равновесия, нежизнеспособно само по себе. Идея постоянного изменения делает жизнь невозможной.

– Судя по всему, вы придерживаетесь мнения, согласно которому после сексуальной революции союз мужчины и женщины утратил жизнеспособность: слишком многое меняется, слишком нестабильно положение и одной и другой стороны. Это так?

– Скажем так: мы вынуждены признать, что дела идут неважно. Если я говорю, что отношения внутри пары не складываются потому, что оба изначально не верят в их прочность – а это часто бывает между мужчиной и женщиной, – то на этой основе можно написать интересную книгу; то же справедливо и для отношений между коллегами по работе, хотя книги на эту тему получаются скучными.

– Как по‐вашему, является ли менеджерский дискурс, прославляющий бесконечные преобразования и меняющийся мир, грехом против человеческого удела?

– Да, подобные вещи часто опираются на даосизм, впрочем, с полным основанием. Это грех не против человеческого удела, а против нашей цивилизации, нацеленной на создание постоянных сущностей, ценность которых как раз и состоит в их постоянстве.

– Вот почему среди сотрудников компаний такая мода на буддизм. Люди преуменьшают значимость перспективы чего‐то лишиться: закончилось, ну и ладно. Надо уметь меняться, овладеть тремя-четырьмя профессиями вместо одной…

– Да, но это довольно‐таки извращенное понимание буддизма. Думаю, что на самом деле для сотрудников компаний больше подходит даосизм. Надо быть гибким, не иметь жесткой идентичности, уметь приспосабливаться, быть полиморфным: предложат другую должность – соглашаться…

– Вы недавно вернулись из Азии. Ваши интерпретации работают и в этой части мира? Или Азия гораздо сильнее повернута к будущему?

– Я недолго был в Азии, но думаю, что ситуация повсюду примерно одинаковая.

– Но массовый национализм, проявления которого мы видим, например в Китае или в России, служит отражением менталитета, совершенно отличного от западной аномии. Отношения между индивидуумом и коллективом не предполагают личной независимости, равнодушия к общественной жизни, неучастия…

– Если честно, я мало что об этом знаю. В России почти ничего не производят. Они там все патриоты и очень любят своего президента, что немного странно. В принципе, человек перестает быть патриотом, когда его страна переходит рамки. Во Франции, чтобы люди перестали быть патриотами, понадобилась война. В Германии – две. В России пока была только одна война. Стоившая стране много крови. Возможно, нужна еще одна, чтобы они забыли о патриотизме.

– Владимир Путин собирает земли, пытается восстановить национальный дух и приписать себе эту заслугу…

– С нынешним политическим режимом это представляется возможным, но удержится ли политический режим, если будут горы трупов? Пока что он удерживается от слишком смертоносных операций.

– Во Франции свобода – не пустой звук. Во всяком случае, свобода слова – если судить по размаху демонстрации 11 января…

– Это была впечатляющая и искренняя демонстрация. Я скорее за свободу слова.

– Что вы думаете о лозунге “Я – Шарли”?

– Может, это не самый удачный в истории лозунг, но он соответствует реальности: люди дорожат определенной формой свободы. Они хотят быть уверенными, что смогут купить в киоске сатирический журнал. Это элементарная свобода, которая еще никогда не подвергалась таким жестоким и таким откровенным атакам. Но массовая реакция на это событие тем не менее доставила мне удовольствие.

– Это была демонстрация желания сохранить свободу или демонстрация своей идентичности?

– Точно не демонстрация идентичности. Просто Кабю и Волински[89] были широко известны, и все более или менее хорошо знали, кто они такие, и знали, что порой они допускали провокативные высказывания. Все где‐то видели их рисунки – именно это и тронуло людей.

– Где грань между свободой слова и провокацией? Журналистов “Шарли Эбдо” обвинили в том, что они зашли слишком далеко. Должен ли быть предел у свободы слова?

– Есть вещи, которые заходят слишком далеко. Я выступаю за некоторую цензуру в некоторых областях, но в данном конкретном случае – нет, они не зашли слишком далеко. Как бы то ни было, они привыкли к этой свободной тональности; это были люди, заставшие 60–70‐е годы. И французы тоже к ней привыкли. Вот почему их так шокировали эти события. Как и меня.

– Что стал бы делать герой “Покорности” 11 января?

– Скорее всего, ничего. Остался бы дома у телевизора. Демонстрации лучше всего смотрятся по телевизору.

– Вы говорите, что демонстрации вас тронули. Но разве вы не сказали себе при этом: “Похоже, что‐то происходит, что‐то меняется”? Или, по‐вашему, эта массовая манифестация – просто единичный эпизод и ничего более?

– А что, по‐вашему, должно произойти? Объективно говоря, ничего. Демонстрация скорее обрадовала заказчиков покушений. Они потирают руки – о них взахлеб рассказывают во всех СМИ! А что там думает большинство французов, их вообще не волнует.

– Тем не менее это событие создало политические предпосылки для увеличения бюджетных расходов на армию, полицию и жандармерию.

– Да, это правда. И это интересное практическое последствие.

– А вам не показалось, что это время стало периодом постепенного перехода к военному положению?

– На самом деле все началось в 2001 году. Сегодняшние события – продолжение предыдущих, хотя на этот раз случилось кое‐что интересное. С 2001 года ходили разговоры о том, что “не надо все мешать в одну кучу”, что “ислам – это мирная религия, религия терпимости и любви”, что “эти люди – не мусульмане, а какие‐то психи, скорее всего выросшие в неполных семьях, испытывавших большие экономические трудности”, и т. д. и т. п. В январе эти речи зазвучали вновь, но впервые они не вызвали ничего, кроме зевоты и насмешек. Раньше такого не было. Отдельные интеллектуалы поддались соблазну выступить в роли своеобразных защитников свободы, и их тут же призвали к порядку, правда, безуспешно. Так, Мишель Онфре назвал Мануэля Вальса[90] кретином. “Кретин” – в данном случае точное слово, а я очень высоко ценю тех, кто умеет подбирать точные слова. В принципе, некоторые интеллектуалы сделали слабую попытку защитить свободу.

– И назвать вещи своими именами?

– Да. И не пытаться отрицать очевидное.

– Произошел какой‐то толчок? Вспыхнула искра? Что‐то сдвинулось? Для вас это было неожиданным?

– Это было интересно, и да, это меня приятно удивило. В среде интеллектуалов тотальное доминирование левых длится с 1945 года. То есть все‐таки семьдесят лет. И так могло тянуться до бесконечности, но тут вдруг что‐то переломилось.

– Вы согласны, что 11 января сложился некий блок, своеобразный фронт, нацеленный на сохранение всего, из чего состоит политический фон во Франции?

– Да, такой блок должен появиться. Но дальнейший успех будет зависеть не от него.

– Когда читаешь в “Покорности” об интригах, предшествовавших президентским выборам, создается впечатление, что наши политики ведут себя совершенно безответственно. Франсуа Байру…[91]

– …Франсуа Байру убежден, что его судьба – быть государственным лидером, и он готов на все, чтобы добиться своего, даже если это приведет к поражению правых; он на самом деле – безответственный тип.

– Как Ламартин – в каком‐то смысле…

– Да. Но Ламартин хотя бы писал красивые фразы. В сущности, Ламартином двигали не столько личные амбиции, сколько стремление к театральным красивостям. Он в первую очередь – актер, и в нем нет ни грана жестокости.

– Но поскольку враги западной цивилизации объявили ей войну, возможен ли у нас подъем? На Западе и даже во Франции? Или вы в этом отношении пессимист?

– Главное, чтобы этот подъем принес пользу, что не очевидно. Бороться против религиозной секты не так легко. Сегодня полиция предотвращает немало покушений, но нет никаких гарантий, что чисто полицейский ответ на деятельность религиозной секты способен обернуться победой. Обычно одни религии одерживают победу над другими религиями.

– Можно ли поставить знак равенства между атакой на религиозную секту и на ту или иную религию?

– Это примерно одно и то же.

– Полицейский ответ представляется вам бессмысленным или недостаточным?

– Нет, его нельзя назвать бессмысленным, но я не думаю, что его одного может быть достаточно. Если ты не боишься смерти, то тебе, в общем‐то, плевать на полицию. Даже если вся Франция мобилизуется, а полицейское ведомство завалят бюджетными деньгами…

– Вы не думаете, что, в сущности, это не проблема ислама, а проблема католицизма? Что не существует достаточно мощной религии, способной на равных конкурировать с исламом?

– Это и проблема ислама тоже. Есть много тем, на которые пророк Мухаммед не высказывался, например, как вести себя, если живешь в светской стране, – он же не мог предвидеть, что на свете появятся светские страны. Зато он много и подробно рассуждает о том, как следует вести себя с христианами и евреями. ИГИЛ[92] – откровенные еретики.

Все‐таки удивительно, что никто не борется с этой ересью, что никто не вынес против ИГИЛ фетву.

– В мусульманском мире сегодня доминируют ваххабитская и салафитская интерпретации ислама…

– Но даже с салафитской точки зрения, ИГИЛ – это еретики. Впрочем, реальной конкуренции исламу сегодня действительно не существует – католицизм представляет собой жалкое зрелище.

– Вы об этом сожалеете?

– Да, хотя массовое поведение выглядит многообещающе. Проходят потрясающие демонстрации. Но верхушка бездействует.

– Вас удивило появление движения “Протест для всех”?[93]

– Очень удивило. Я понятия не имел о существовании такого количества молодых католиков, которых нам показали по телевидению, например “охранителей”. Это поразительно.

– И какими они вам показались?

– Симпатичными. Но, знаете, сам я слишком стар для обращения в католичество. Пока обхожусь ностальгией.

– Складывается впечатление, что вы уже недалеки от этого…

– Нет, этого никогда не будет. Бог меня не хочет, видите ли. Он меня оттолкнул.

– Это уже гордыня!

– Ничего подобного.

– В Гюисмансе вас привлекает его обращение в веру?

– Выбор Гюисманса в качестве направляющей линии героя “Покорности” был для меня ключевым. Но я не равнозначен своему персонажу. Гюисманс не был моей настоящей юношеской любовью. Он очень мне нравится, но я открыл его для себя поздно – слишком поздно, чтобы не мыслить себе жизни без него, как было бы, прочитай я его лет в шестнадцать. Все оценки чужого творчества, встречающиеся в моих книгах, исходят от меня. Я пользуюсь своими романами как средством под шумок примерить на себя роль литературного критика. “Наоборот” – это своего рода монолит, но мне гораздо больше нравится “У семейного очага” и “По течению”. Очень хороши и его дебютные натуралистические вещи. “Бездна” – бесспорный литературный успех, но следующие три романа, в которых он продолжает тему религиозного обращения, несут отпечаток немного унылой монотонности и в целом кажутся тяжеловесными. Хотя у него есть эссе “Толпы в Лурде”, и это прекрасная католическая книга.

– Вам нравятся католические мистики? Например, Тереза Авильская?

– Я ее толком не читал.

– Складывается впечатление, что ваш герой не способен любить. Он не может удержать Мириам; она отправляет ему эсэмэски, на которые он не отвечает, потому что слишком растерян, и в конце концов она уезжает в Израиль.

– Оба виноваты. Это ужасно – мы считаем, что живем в феминистском обществе, но обвиняем мужчину, который не смог удержать женщину, хотя уехала именно она. Ну не уезжала бы, в конце концов. На протяжении значительной части книги он продолжает заниматься сексом, но это не доставляет ему никакого удовольствия. Что‐то в нем сломалось. Любовь, любовь к Мириам – вот причина того, что после нее он не способен получать удовольствие.

– Ваши женские персонажи обладают той решимостью, которой не хватает мужчинам, не так ли?

– О да, они гораздо решительнее мужчин.

– Вы делаете этот вывод на основе наблюдений или чего‐то, что выходит за рамки нашей эпохи и не связано с кардинальным изменением положения женщин?

– Это недавнее и удивительное явление: сегодня женщины решают все. Они решают, когда вступать в отношения и когда из них выходить; они решают, иметь ребенка или нет. Мужчина поразительно инертен. Мужская точка зрения вообще исчезает, и меня это беспокоит. У мужчин практически не остается возможности высказаться, и мы понятия не имеем, что они думают на самом деле. Тайна, покрытая мраком. Книга действительно отчасти сводится к вопросу: что мужчина в глубине души думает обо всем этом? Моя гипотеза состоит в том, что он‐то ни на йоту не изменился. Попытка изменить мужчину обернулась полным провалом, но это провал скрытый, потому что мужчины поняли: им лучше помалкивать.

– А если бы, когда он сидел перед статуей Мадонны в Рокамадуре, ему удалось обрести веру, он вновь стал бы мужчиной? Преисполнился бы волей и сумел наладить отношения с женщинами?

– Наверное, я не стал писать об этом потому, что при мысли о создании образа христианина я теряюсь. Это трудно.

– Бесхарактерность… Разве не в этом в том числе женщины упрекают мужчин?

– Да. К тому же женщины сами начинают жалеть о том, к чему привели процессы, запущенные феминистками. Но я уже наговорил достаточно гадостей в адрес феминисток, так что не будем об этом.

– Почему‐то никто никогда не говорит о мужском наслаждении, зато все говорят о женском…

– Это слишком загадочная тема – гораздо более загадочная, чем тема женского наслаждения.

– Может быть, наслаждение мужчины связано с тем, что он выдумывает себе женщину, с которой спит?

– Если бы я знал, обязательно вам ответил бы. Серьезно.

– Ваш герой теряет способность получать удовольствие после отъезда Мириам. Эти два события связаны?

– Иногда приходится признавать, что на свете есть необъяснимые вещи. Он воспринимает случившееся как загадку. Краткое возвращение способности получать удовольствие он тоже воспринимает как загадку. Похоже, что это каким‐то образом связано с чувствами. Но влечение не связано с чувствами; влечение, во всяком случае у мужчин, гораздо более примитивно. Удовольствие вообще странная штука. Возможно, есть смысл попытаться понять, что это такое, наблюдая за более конкретными вещами, например за тем, как люди дарят подарки, и за прочим в том же духе. Ты видишь, как радуется человек, получивший подарок, и это доставляет тебе удовольствие. Думаю, ответ надо искать в явлениях подобного порядка, а не в каких‐то воображаемых построениях, не имеющих отношения к реальности.

– В любви тоже не обходится без покорности?

– Да. Любовь – такая штука, против нее не попрешь.

– Сен-Жюст сказал: “Счастье – новая идея для Европы”. Эти слова никогда не служили вам культурными координатами; вы никогда не смотрели на Запад как на мир, стремящийся к достижению личного и всеобщего счастья…

– Это правда, я не революционер. Само выражение “всеобщее счастье” вызывает у меня нечто вроде ужаса. Меня не вдохновляет мысль, что общество озаботится моим личным счастьем. Поэтому я никогда не был революционером и никогда ни для кого не представлял опасности.

– Цивилизация защищает нашу анонимность?

– Цивилизация защищает нас друг от друга.

– Это антикоммунитаризм?

– Я живу в китайском квартале Парижа, и меня поражает, что среди иммигрантов больше всего ценятся те, кто меньше других интегрирован в наше общество. Это противоречит тому, что обычно говорят, тем не менее это правда. Сейчас ситуация меняется, но, например, в моем доме ни один китаец старше пятидесяти лет не говорит по‐французски. Они выстроили свое закрытое сообщество; у них есть несколько человек, которые служат посредниками в их контактах с внешним миром, а остальные варятся в собственном соку. При этом все обожают иммигрантов из Азии.

– Может, потому, что они не вступают в конфликт с нашим образом жизни?

– Их не интересует наш образ жизни, но они не проявляют никакой агрессии. В сущности, проблема сводится к преступности. Не надо верить тому, что вокруг рассказывают: якобы раньше были иммигранты-католики – итальянцы, поляки и т. д., – с легкостью интегрировавшиеся в наше общество, а теперь к нам повалили мусульмане, которых интегрировать невозможно потому, что они мусульмане. Это все вранье. А правда заключается в том, что все дело в преступности, и только в преступности.

– Это означает, что проблема носит чисто социальный характер?

– Судя по всему, среди иммигрантов последней волны действительно выше уровень преступности, и за это их не любят. Ну и еще из‐за безработицы.

– Иначе говоря, тот факт, что часть иммигрантов прибывает из бывших французских колоний, не имеет значения?

– Никакого. Вьетнам – тоже бывшая французская колония. Существование диаспор – не обязательно проблема, но это и не решение проблемы. Сколько чуши наговорено о различиях в подходах – английском, французском, немецком, – но если присмотреться, то результат везде один. Провалились все, по какому бы пути ни шли.

– Вы сейчас занимаетесь продвижением своей книги за границей. Вопросы журналистов, их восприятие романа – все это везде одинаково?

– Скажем так: за границей книга вызывает меньше напряжения. Вместе с тем я каждый раз убеждаюсь, что людей интересуют одни и те же вещи. Я написал европейский роман. Различий не так много; если задуматься, меня больше поражает обилие схожих черт.

– Ваши зарубежные читатели могут вообразить похожий сценарий в своей стране?

– Вообразить сценарий окончательного господства мусульман может каждый. Однако детали будут заметно разниться, потому что есть страны, например Германия, где не существует политического образования наподобие Национального фронта: это их слишком напугало бы. В Испании Франко оставил по себе плохую память. В Англии не возникнет никаких проблем, а Италия успела подзабыть, что такое фашизм, на который теперь смотрят как на красочный эпизод в истории страны. Не исключено также, что итальянцы лишены дара культивировать свою вину, тогда как немцы в этом отношении сверхталантливы.

– Но французы тоже наделены даром самобичевания…

– Нет, их таланта хватило ровно на то, чтобы обо всем забыть. А сейчас они только делают вид, будто испытывают чувство вины. Я согласен с Брюкнером: все это фальшивка.

– “Плач белого человека”[94] – фальшивка?

– Нет, но у сегодняшних левых это превратилось в общее место, в доксу. На самом деле никто не чувствует себя виноватым ни в чем – кстати, справедливо. Вершин нелепости это достигает в вопросе о рабовладении. У меня нет предков, которые в XVIII веке выступали бы за рабство…

– Но даже если бы они у вас были, вы же не обязаны нести вину за чужие прегрешения…

– Даже в самых жестких пассажах Библии проклятие ограничивается семью поколениями.

– Следовательно, европейцы, с которыми вы встречаетесь, готовы с легкостью вообразить себя в мире, где господствует ислам?

– Дело в том, что во всех европейских странах одинаково дурное мнение об исламе. Пожалуй, это единственное, что их объединяет.

– Но разве не странно жить под постоянным присмотром стражей порядка? Ничего себе “райская жизнь”!

– Проблема с жизнью под охраной в том, что к ней надо привыкать с детства, иначе это довольно сильно давит. Я, например, не стану вызывать элитное подразделение полиции, чтобы сходить в ресторан. Я просто останусь дома.

– Тем более что вам нравится сидеть взаперти…

– Да, я постепенно нахожу в этом все больше плюсов.

– Может быть, ваша книга пользуется таким успехом в стольких странах потому, что Европа нерелигиозна? Как вы думаете, если бы у нас была мощная католическая церковь, ваша книга встретила бы такой прием?

– Да, вы правы. Мы даже не в состоянии представить себе, на что может быть похожа сильная католическая церковь, потому что все это от нас слишком далеко. Я, например, никогда не видел реально действующей католической церкви.

– А в Южной Америке?

– Нет. В Южной Америке сейчас поднимаются евангелисты. Я не знаю ни одной по‐настоящему католической страны. Никогда не бывал в подлинно католической стране.

– Вы не считаете предпочтительным вариантом монархию? Например, английскую?

– Нет, это выглядело бы нелепо. Кстати, Англия – еще более печальная страна, чем Франция. И от их китчевой монархии слегка отдает гротеском.

– Но французы симпатизируют английской монархии. И Стефану Берну[95].

– Мне нравится Стефан Берн, он славный. При монархии папы надзирают за королями, короли – за знатью, знать – за буржуазией, буржуазия – за народом и прелатами, которые делятся на две группы – прелатов аристократических и народных; каждый выполняет свою работу, и все вместе создает гармонию.

– Бальзак сказал, что гармония – это поэзия порядка…

– Да-да. Определенный пессимизм, который у меня часто отмечали и который во мне действительно присутствует, наводит меня на мысль, что у нас мало шансов на возрождение этого института. В то же время я думаю, что я мог бы жить при таких условиях.

– О, так вы в душе монархист и католик! Может, вы еще тоскуете по коммунистическому руководству? По обществу, которое ищет форму гармонии в коллективной организации?

– Да, я немного знаком с этой системой, и она мне симпатична.

– Дома культуры? За вычетом идеологической составляющей? Если оставить только чисто культурный аспект?

– Идеологическая составляющая была более или менее факультативной. Коммунизм менее глобален, чем христианство, но при коммунистах было не так плохо. Там не было беззакония, зато было довольно весело. Будь я склонен испытывать ностальгию, я бы о нем сожалел.

– Но вы не испытываете ностальгии?

– Нет. Я готов признать, что в каком‐то смысле христианство было лучше, хотя я не знал его в активной фазе. Но я не готов допустить, что постоянное движение – это хорошо. Эта идея вызывает у меня инстинктивное отторжение.

– Однако монархия находилась в постоянном движении…

– Нет, все бури касались только частностей. Централизация страны, усмирение крупных феодалов – на протяжении нескольких веков вся политическая история Франции к этому и сводилась.

Повседневная жизнь обычных людей протекала в полной гармонии. В ту эпоху не существовало воинской повинности и не было глобальных войн, с которыми человечество столкнулось позже. Ну да, время от времени приходилось терпеть какого‐нибудь обормота… Впрочем, война 1870 года, прекрасно описанная Гюисмансом, с точки зрения населения была первой “дурацкой” войной, выходящей за рамки ограниченного конфликта между монархиями. Никто не понимал, что происходит и почему война вдруг стала всенародной. При монархии тоже случались войны, сопровождавшиеся насилием и прочими жестокостями, но все это не выплескивалось за определенные пределы.

– Вас по‐прежнему интересует проблема защиты животных?

– Очень интересует. Я вхожу в жюри премии “30 миллионов друзей” и каждый год читаю большое количество книг на эту тему.

– Вы встречались с Брижит Бардо?

– Нет, нет, в “30 миллионах друзей” на нее смотрят слегка косо.

– Животные – наши братья, ровня человеку?

– Конечно нет, да никто никогда и не заявлял ничего подобного. Просто к животным надо относиться с уважением и не допускать жестокого обращения с ними.

– Вы против существования боен?

– В том виде, в каком они работают сегодня, это ужас. Такого просто не должно быть. Условия, в которых содержат и забивают скот, неприемлемы с моральной точки зрения. Что касается халяльного или кошерного забоя, то он лишь добавляет к ужасу нотку варварской экзотики.

– Вы ощущаете, что дело защиты животных приобретает все больший размах?

– Конечно. Качество книг, которые я читаю как член жюри, улучшается с каждым годом. Очень хорошие авторы проявляют заинтересованность в этом вопросе. В последний раз возникли значительные трудности с выбором победителя, потому что в соревновании участвовали действительно хорошие книги. Думаю, это знак.

– Вы могли бы написать пророческий роман о животных? Это все более перспективный сюжет, как бы гуманизм XXI века…

– Да, вы правы, меня это тоже волнует. Знаете, глядя на свои книги, я прихожу к выводу, что вначале я констатирую факты, а затем предлагаю некоторый прогноз – но не пророчество. Довольно трудно объяснить, как прогноз работает в жанре фантастики. Возьмем типичный случай: в 1948 году, когда Оруэлл выпустил в Англии свой роман “1984”, он не утверждал, что все произойдет так, как он описал. Он пытался выразить подсознательный страх своих современников – британцев, которые боялись всеобщего социализма и тотального контроля, и этот страх был вписан во всю британскую культуру. Его роман – не предсказание, а выражение страхов эпохи. Примерно та же система лежит в основе всех известных мне книг в жанре фантастики. Антиутопия – не пророчество, а выражение страхов эпохи.

– Провидческая тревога?

– Необязательно. Так бывает, но книга пишется не ради этого, не это движет автором. Писатель – я, или Оруэлл, или другой – чувствует тревогу современников и выражает ее в своей книге. Это и есть его побудительный мотив.

– В “Покорности” вы говорите об охватившей французское общество тревоге, связанной с возможным доминированием чуждой нам культуры…

– С доминированием ислама, произнесем это вслух.

– И у этой проблемы не видно решения.

– Нет. Это страх в первозданном виде.

Беседа с Агатой Новак-Лешевалье[96]

– Сегодня без конца говорят о “возвращении религиозности”. Что вы думаете об этом выражении и принимаете ли его на свой счет?

– Да, я сказал бы даже: со всей очевидностью. Помню, в самом конце 1990‐х, когда я уезжал из Франции, ведущий самого популярного в стране молодежного радио, Морис, довольно часто посвящал свои передачи проблеме пригородов, откуда сам был родом. Сегодня все это легко найти и переслушать в интернете и убедиться: он мог целый час рассуждать о проблеме пригородов и ни разу не произнести слово “ислам”. Я вернулся в 2010 году, и вокруг все только об этом и говорили – невозможно было не заметить. А совсем недавно появилось ощущение, что начался подъем католицизма, и это поразительно, поскольку считалось, что католицизм умирает. Поэтому возрождение религий – феномен в первую очередь непредсказуемый. Если кто‐то говорит, что предвидел его, он лжет: никто ничего не предвидел. Это очень резкий процесс, он развернулся в течение всего нескольких лет, и я не думаю, что есть смысл это отрицать. Я, например, прочитал последнюю книгу Мишеля Онфре, озаглавленную “Декаданс”. Она кажется очень странной по сравнению с его первыми книгами; конечно, он был атеистом, и это настолько очевидно, что не стоило бы и говорить, и утверждал: католическая религия не имеет никакого влияния, ее дни сочтены. Но вот он – молодец, мало кто из интеллектуалов решится на такое – огляделся вокруг и изменил свое мнение, придя к выводу, что религии превратились в мощнейшую историческую силу.

– В своих книгах вы часто делали религии мишенью критики, причем порой в насмешливом тоне, напоминающем чуть ли не интонации “Шарли Эбдо”. Что, нападки на религию доставляют писателю особое удовольствие?

– Довольно опасное удовольствие; с одной стороны, опасность его только усиливает, но с другой – снижает. Но вы правы, смеяться над религиями, например над их высокопарным пустословием, скорее легко. Так же весело издеваться над коммунизмом, хотя, пожалуй, в меньшей степени. В религии до сих пор проще находить предмет для насмешек: у тебя возникает ощущение прикосновения к чему‐то сакральному, и это дополнительно возбуждает. Но надо, чтобы религия сохраняла реальное влияние: я помню, что Честертон в одной из своих книг настаивает, что никто не смеет произносить кощунственные речи в адрес бога Тора. Любые нападки на религию подразумевают риск и понимание того, что дело может обернуться серьезными последствиями. Поэтому – да, насмешки над религией вызывают особое возбуждение.

– В одной из статей вы говорите, что человек, “неспособный разобраться в разных религиях”, будет тем более “не способен дать им оценку”, потому что “рассмотреть разные религии в интеллектуальном плане и оценить их в плане моральном – задача, которую обязан решать любой живой человек”. Значит ли это, что оценивать религии следует с моральной точки зрения?

– Да, это так. В “Элементарных частицах” не так много автобиографических деталей, но есть один эпизод, заимствованный из моей жизни: когда мне было шестнадцать лет, у нас в классе устроили дебаты, и один парень поднял руку и сказал, что, по его мнению, о ценности религии можно судить по качеству морали, сложившейся на ее основе. Меня эта фраза потрясла и продолжает изумлять до сих пор; сам я никогда об этом не задумывался, а ведь это верно. Поэтому я никогда не менял мнения: есть моральный абсолют, не зависящий ни от какой религии и стоящий выше любой из них.

– В какой момент жизни вы заинтересовались религией? При каких обстоятельствах и под чьим влиянием?

– Меня воспитывали люди, далекие от христианства, но отдалившиеся от него настолько давно, что это уже не воспринималось как антиклерикализм; иначе говоря, они не видели в религии никакой угрозы – это было немного странное существование. В то же время мне очень трудно объяснить самому себе, зачем ребенком я ходил на курс катехизиса. Наверное, потому, что мы жили в деревне и там больше нечем было заняться.

Все это происходило в другую эпоху, когда даже телевизора не было, во всяком случае, в моем раннем детстве его не было ни у нас, ни у кого другого в деревне. Поэтому я изучал катехизис; помню, я тогда очень интересовался метафизическими вопросами типа: есть ли кто‐то, кто создал Вселенную? есть ли начало у времени? будет ли у него конец? Мне казалось, что на этих уроках слишком много говорили о несчастьях третьего мира, то есть там больше обсуждали гуманитарные вопросы, но не давали ответов на мои.

Позже, в лицее, я записался на курс религиозного образования, хотя он был факультативным и не давал никаких преимуществ в учебе. Между делом я открыл для себя существование зла и глубоко заинтересовался этой проблемой: откуда зло берется; если сатана наделен такой властью, почему Бог это допускает… Но и здесь на мои вопросы никто не дал вменяемых ответов – это был еще наивный, школярский подход.

Потом – я пишу про это в своих книгах – я открыл для себя Паскаля – почти случайно, в пятнадцать лет. Вот тут я пережил шок – настоящий шок, потому что никогда до того ни у кого не встречал такого концентрированного выражения понятий смерти и пустоты; максимализм Паскаля в этом вопросе остается для меня вершиной в литературе. Таким образом, мой интерес к религии прошел три этапа и имеет давние корни – он проснулся во мне лет в восемь-девять.

– А сейчас? Во многих интервью вы говорили, что вы атеист, а недавно, после выхода “Покорности”, назвали себя агностиком. Как вы сегодня определяете свое личное отношение к религии?

– Оно потеряло остроту, потому что у меня сложилось впечатление, что это безнадежно: я никогда не уверую и буду вечно сомневаться… Поэтому я просто махнул на это дело рукой.

– Вы не раз говорили о попытках обращения в веру: как вы ее себе представляете?

– Обращение сродни откровению. На самом деле каждый раз, когда я хожу к мессе, я становлюсь верующим; я верую искренне, всей душой, и каждый раз переживаю откровение. Но стоит мне выйти за порог, все исчезает. Все это чем‐то напоминает наркотик – всегда наступает ломка. В конце концов я сказал себе, что себя не переделаешь, и бросил. Иногда во мне еще нет-нет да и дрогнет что‐то, но я знаю, что это ненадолго.

– В интервью 1996 года вы заявляли, что “любое счастье в сущности религиозно”, а во “Врагах общества”[97] сравнили атеизм с “окончательной зимой”. Сегодня вы повторили бы эти слова?

– Да, я по‐прежнему считаю, что сущность счастья носит религиозный характер. Религия дает вам ощущение связи с миром, чувство, что ты ему не чужой, а он к тебе не равнодушен, но Паскаль сказал об этом гораздо лучше меня. Нам страшно жить в мире, с которым у нас нет ничего общего, тогда как религия наполняет мир смыслом, а вам указывает место в этом мире.

– Вам случалось рассматривать себя как католического писателя (что некоторые критики иногда делали за вас)?

– Не только католическим, но и еврейским! (Смеется.) Это чистая правда. В Израиле во время встречи с читателями поднялся один человек и сказал, что, прочитав мои книги, он решил изменить свою жизнь и стал раввином. Под влиянием моих книг!.. Значит, на евреев это тоже действует! На самом деле я писатель нигилизма (в ницшеанском смысле), и в том нет никакого сомнения: я – писатель эпохи нигилизма и страдания, связанного с нигилизмом. Поэтому можно вообразить, что люди с ужасом отшатываются от моих книг и очертя голову бросаются в какую ни на есть веру, лишь бы отделаться от столь блистательно – прошу прощения – описанного нигилизма. Таким образом, да: я католик в том смысле, в каком мои тексты выражают ужас бытия без Бога – но исключительно в этом смысле.

– Вы говорили, что вначале планировали посвятить роман “Покорность” обращению героя в католичество, но затем передумали и заставили его обратиться в ислам. Вы можете объяснить, чем был вызван такой поворот?

– Да. Моей личной безуспешной попыткой обрести веру перед статуей Черной Мадонны в Рокамадуре. Это также связано с Гюисмансом, который занимает в книге значительное место. Для Гюисманса – как бы невероятно это ни звучало – самым весомым, а на самом деле единственным аргументом в пользу веры служит эстетика, красота; он верует потому, что это красиво. Но, чтобы это сработало, чтобы красота породила веру, необходимо иметь дело с подлинными эстетами, каковым я не являюсь: даже Черная Мадонна из Рокамадура – а это настоящий шедевр; существует много прекрасных католических изваяний, но эта представляет собой вершину искусства западной скульптуры, – даже она меня не убедила. Следует добавить, что она страшно древняя; романская эпоха миновала слишком давно, и понять людей, живших в восьмом веке, нам в каком‐то смысле так же трудно, как древних египтян. Это странное искусство, оно производит впечатление чего‐то абсолютно далекого от нас. Так что нет, у меня ничего не вышло. Вот почему я заставил своего героя созерцать эту статую, но и с ним это не прокатило – его душа не воспарила.

– Но все же почему ислам? И как вы охарактеризовали бы тот образ ислама, который описываете в своем романе?

– На самом деле нельзя сказать, что в “Покорности” представлен образ ислама. Самое ужасное в этой книге то, что большинство ее персонажей – никакие не мусульмане. Они объявляют себя мусульманами потому, что это им удобно, или дает определенные преимущества, или тешит их личные амбиции. Но возьмите президента-мусульманина: мы же понимаем, что это не слишком набожный человек; мы чувствуем, что перед нами скорее честолюбец, успешно разыгравший карту ислама.

– Значит ли это, что в “Покорности” вас больше всего интересовало политическое измерение ислама? Вы можете сказать, что для вас именно оно определяет специфику этой религии?

– Не совсем, хотя в вопросах политики ислам гораздо более конкретен, чем христианство. В Коране подробно изложены правила наследования, вопрос приданого, правовая система и определены виды наказания за типовые преступления – все это складывается в стройную картину организации социальной жизни. Между тем ответы на большую часть политических вопросов можно найти и в христианстве. Во Франции недавно появилась откровенно христианская партия, открыто провозгласившая свою прямую связь с христианством; ее сторонники порой высказывают довольно оригинальные мнения, часть из которых тяготеет к левым, а часть – к правым. Следовательно, христианская политика существует, и христианство не является политически нейтральным, хотя внутри него это измерение не выглядит таким специфичным, как в исламе.

– Вас часто обвиняют в исламофобии. У вас когда‐нибудь возникало желание ответить на эти обвинения?

– В реальности я почти такая же двойственная личность, как мои персонажи. При этом с тех пор, как началась вся эта история, я чувствую себя обязанным защищать исламофобию – вне зависимости от того, исламофоб я или нет. Дело в том, что не должно быть запрета на обсуждение этой темы – и на выводы, следующие из этого обсуждения. Каждый имеет право совершать нападки на религию. Поэтому да, я хочешь не хочешь вынужден вставать на защиту свободы слова.

– Есть еще одна религия, о которой меньше говорят в связи с вами, но которая широко представлена в ваших романах. К ней вы в принципе относитесь намного снисходительнее, чем к другим. Я имею в виду буддизм. Что привлекает вас в буддизме?

– Так буддизм сам по себе снисходительнее других религий! Кто бы что ни думал, но я познакомился с буддизмом не благодаря Шопенгауэру, а скорее благодаря “Тибетской книге мертвых”, которая произвела на меня довольно сильное впечатление. Не забывайте, что я достаточно стар и мне довелось застать последних хиппи. “Тибетская книга мертвых” пользовалась в их среде популярностью, и вполне заслуженно: это красиво, местами – поразительно: очень наглядно, очень странно, наполнено поэтическими образами.

– Значит, буддизм заинтересовал вас с литературной точки зрения?

– Да. Должно быть, Шопенгауэра я прочитал вскоре после того – кстати, с Шопенгауэром все тоже очень интересно, потому что он, скорее всего, по‐настоящему не был знаком с буддизмом. Он читал индуистские тексты, а поскольку в его время переводов почти не было, он, чтобы расширить свои возможности, в конце жизни предпринял попытку выучить санскрит и толковал индуистские тексты через призму буддизма. В каком‐то смысле он повторил – пусть на другой основе, отталкиваясь от западной философии, – путь, проделанный Буддой. Так что философия Шопенгауэра вполне естественно подводит вас к буддизму.

– Я попробую назвать несколько писателей и философов, которых вы часто упоминаете в связи с религиозной проблематикой. Вы сможете сказать, каким образом они на вас повлияли? И я не без удовольствия начну с апостола Павла…

– Я обязан ему своим эссе “Оставаться живым”. Я писал его в невероятно взвинченном состоянии, под сильнейшим впечатлением от прочитанного. Для меня вообще апостол Павел – один из лучших известных мне авторов, потрясающе дерзкий, потрясающе напряженный: тебя не покидает ощущение, что он весь – живой нерв; его фразы хлещут тебя наотмашь, и это великолепно. Я нахожу в нем редчайшее сочетание мегаломании и жалобного стона. Я могу дать элементарное объяснение тому, что считаю его великим писателем: когда я его читаю, у меня возникает чувство, что я вижу его рядом, в паре метров от себя: я физически слышу, как он кричит. Поэтому да, я продолжаю им восхищаться. В конце концов, не исключено, что именно апостол Павел оказал на меня самое заметное литературное влияние: именно у него я позаимствовал интонацию, иногда звучащую в “Оставаться живым” и в “Расширении пространства борьбы”, которую можно назвать панковской.

– Вы согласны, что не меньшее влияние – хотя совсем другого рода – оказал на вас Огюст Конт?

– Конт интересен во многих отношениях: именно он наиболее полно и системно сформулировал мысль о том, что после революции общество утратило свои основы, но без религии ему долго не продержаться. Я не собираюсь углубляться в его философию, потому что она довольно сложна, я просто скажу, что его концепция показалась мне чрезвычайно убедительной. Например, его деление эпох на органическую и метафизическую – причем единственной функцией последней является разрушение – представляется мне совершенно верной. Все, что происходило между подъемом протестантизма и началом Французской революции, преследовало одну цель: разрушить сложившееся общество. Эта задача была успешно решена, и общество обратилось в руины, лишенные фундамента – если не брать в расчет относительно неустойчивый фундамент в виде патриотизма, что, в сущности, несерьезно. Конт рассуждает об этом с поразительной интеллектуальной силой, он вызывает у меня искреннее восхищение. Попутно он пытается набросать очертания будущей религии, совместимой с научным прогрессом, и это тоже меня впечатлило, потому что как раз эта идея легла в основу моих “Элементарных частиц”. Тот факт, что наука стала по‐настоящему позитивистской и за ее законами нет метафизической сущности, на самом деле снова открывает возможность религиозного фундамента. Поэтому да, Конт оказал на меня огромное влияние.

– А Честертон, которого вы много раз цитируете в “Карте и территории”?

– Чтобы получать удовольствие от чтения Конта, как в моем случае, надо быть слегка извращенцем; все же он часто близок к безумию, и у него маниакальный стиль письма; это такая машина, которая временами сходит с ума и уже не может остановиться, что приводит к появлению невыносимо скучных пассажей. Напротив, чтение Честертона – это чистое удовольствие: у него великолепное чувство юмора, он веселый, блестящий, а порой выдает достаточно глубокие идеи. Например, рассуждая о Конте, он отмечает, что высшее достижение позитивизма заключается в создании собственного календаря; и правда, реструктуризация года, при которой ни один временной отрезок не остается нейтральным, но каждый исполнен смысла, имеет основополагающее значение, потому что религия, структурируя жизнь, помогает жить. Честертона нельзя причислить к авторам, чьи идеи пользовались большим успехом у публики, а жаль, потому что это была попытка христианской организации мира, подчиненного экономике. Его стоит перечитать: он против крупных предприятий, против индустриализации, это интересно. Честертон – убежденный католик, который делает католичество привлекательным, настаивая на том, что это религия Воплощения: мы обладаем телесностью, и, по его мнению, это скорее хорошо.

– А Ницше? А Шопенгауэр? Что вы скажете о них?

– Ницше… Если оставаться в рамках темы нашей беседы… Нет, я никогда не разделял его лобового неприятия Христа.

– Это основа вашего несогласия с Ницше?

– Нет, потому что я никогда не был по‐настоящему верующим человеком: мое несогласие связано с его отторжением морали и сострадания. И да: Ницше соперничает с Христом и претендует на победу над ним… В принципе, это безумие широко распространено на Западе… От себя добавлю, что Дионис никогда не казался мне – и не кажется сегодня – убедительным в качестве божества. Шопенгауэр – другое дело; он тоже открытый атеист, но его атеизм носит более интеллектуальный характер – под конец он даже пытается перетянуть на свою сторону католиков, что представляется мне милым оппортунизмом: он делает им тайные знаки, хотя до этого всю жизнь крыл сторонников монотеизма последними словами. Но в конце жизни он вбил себе в голову, что католицизм на самом деле не вполне монотеистическая религия, в чем он не так уж неправ – Богоматерь и многочисленные святые представляют собой промежуточные божества, смягчающие жесткость отношений человека с Богом, свойственную иудаизму и протестантизму.

– Вы уже коротко упомянули Гюисманса. Не хотите к нему вернуться?

– Оставив в стороне тот факт, что он мне очень нравится, я все же не думаю, что путь обращения в веру Гюисманса, основанный на эстетизме, подходит большинству людей. Вместе с тем из всех обретших веру писателей – а таких немало – он наверняка единственный, кто лучше всех рассказал о своем обращении; во всяком случае, он рассказывает об этом больше других, порой почти впадая в ненужные длинноты, но в общем и целом это звучит завораживающе: читая “На пути”, я на самом деле задавался вопросом, уйдет он в монастырь или нет, обратится в веру или нет… Вы можете не верить мне, но Гюисманс порой пишет настоящий триллер! Что‐то вроде духовного триллера…

– Есть еще кто‐то, кого я забыла упомянуть и кто представляется вам значительным?

– Пожалуй, Шатобриан, потому что его “Гений христианства” – поразительная книга. Она имела шумный успех, причем сразу; можно предположить, что изысканные парижские дамы говорили друг другу: “Так вот что такое христианство? Какая прелесть!” (Смеется.) Шатобриану удалось сделать христианство модным, а это своего рода подвиг. Книга очень хороша своим стремительным стилем; чего стоит одно только описание кончины христианина, показанной как самое величественное на свете зрелище, а сравнение схожих ситуаций в Библии и у Гомера отличается невероятным изяществом… Он чуть менее убедителен в рассуждениях об архитектуре, которая явно не слишком его интересует, но в целом это выдающаяся книга. Возьмите хотя бы описание супруги христианина…

– Вы с ним полностью согласны?

– Ну, он слегка преувеличивает, чересчур приукрашивает, но это так хорошо написано, каждая фраза настолько отточена, что ему можно простить практически все.

– В начале XIX века некоторые поэты, например Гюго или Ламартин, позиционировали себя как светских волхвов, как пророков. По-вашему, литература должна брать на себя функции, прежде присущие религии?

– В основном это справедливо относительно Гюго. Да, Ламартин, пожалуй, тоже, но он все же не заходил так далеко, чтобы утверждать, что с ним ведет разговоры Шекспир. Он считал себя не столько пророком, сколько политическим лидером, что, впрочем, не менее смехотворно. В любом случае у меня нет присущей им мании величия – я не принимаю себя за светского пророка.

Каждый раз, когда мне говорят, что я пророк, я отвечаю нет и перечисляю свои несбывшиеся пророчества, а их немало… Так что нет. Мне хватает скромности не претендовать на роль пророка.

– В одном из интервью вы сказали, что поэзия “близка к божественному”. Значит ли это, что, по‐вашему, поэзия тесно связана с религиозным высказыванием?

– Да, конечно. Их объединяет очень важная общая черта: дело в том, что поэзия не предполагает возражений: это дискурс абсолюта, каждой своей фразой исключающий опровержение. Другая общая черта состоит в том, что в обоих случаях необязательно полное, тотальное понимание: слушая религиозный текст, вы не обязаны понимать каждое слово – то же самое можно сказать и о поэтическом тексте. Впрочем, среди религиозных текстов встречаются наделенные подлинной поэзией, например некоторые псалмы. Поэтому да, это связанные явления.

– Последняя часть вашей поэтической антологии “Непримиримый” называется “Неподвижная благодать”. Ее завершает стихотворение, первая строка которого звучит так: “В отупении, заменяющем мне благодать”. Что такое для вас эта “благодать”? И какое место вы отводите ей в своем творчестве?

– Понятия не имею. Зато знаю, что в моей жизни благодать недалека от отупения. Наверное, я слишком много думаю, слишком часто тревожусь – не по конкретным поводам, а вообще, поэтому состояние отупения для меня действительно служит заменой благодати.

– В этой форме благодати есть хоть что‐то религиозное или уже совсем нет?

– Нет, необязательно. Шопенгауэр, например, рассматривает подобные вещи в контексте, не имеющем ничего общего с религией. Для него единственно возможный путь – это созерцание, то есть погружение в предмет в состоянии полной отрешенности сознания. В этом смысле он опять‐таки откровенно приближается к буддистским методикам. То есть это форма благодати, связанная с бегством от мира; созерцательность делает вас счастливым, однако за ней не маячит никакая мысль о Боге. Ну, или так: да, здесь прослеживается определенная связь с религией, но ни в коем случае не с западной религией.

– В “Платформе” есть такая фраза: “С чем сравнить Бога? Очевидно, что прежде всего с женской вагиной”. В своих книгах вы очень часто сближаете секс и религию. Это чистая провокация с вашей стороны?

– Нет. Это мужской взгляд, в котором нет ничего провокационного. Следует помнить, что наиболее древние культовые изваяния, почитаемые теми или иными первобытными народами, представляют собой мужские или женские половые органы (чаще женские, что, по всей вероятности, связано не столько с сексом, сколько с деторождением). И хотя это глубокая древность, я не думаю, что человечество в процессе развития миновало эти стадии: все это в нас подспудно присутствует.

И несмотря на многочисленные наслоения цивилизации, сохраняет потенциальную активность.

Так что никакая это не провокация; к таким вещам надо относиться серьезно.

– Можно сказать, что в литературном плане – от “Расширения пространства борьбы” к “Покорности” – ваше творчество претерпело эволюцию в отношении к религиозной проблематике?

– Я прошел через несколько этапов. Два моих романа все же отмечены влиянием идеи Конта о необходимости новой религии, совместимой с современным состоянием науки. Дело в том, что в конце концов меня поразил очевидный исторический факт, который состоит в том, что сам Конт потерпел сокрушительную неудачу. Он предпринял совершенно серьезную попытку основать новую религию, обратить пролетариев в позитивистскую веру и т. д. и полностью провалился. Поэтому я пришел к тому, что легло в основу изначального замысла “Покорности”: если до формирования новой религии еще далеко, почему бы не допустить возможность возрождения старой.

– В вашем творчестве, в частности в ваших романах, присутствует фантастический элемент. Это как‐то связано с вашим интересом к религии?

– Да, пожалуй. Наверное, это один из факторов, которые на меня повлияли. С другой стороны, чтобы почерпнуть некоторые идеи из научной фантастики, надо очень хорошо ее знать – слишком немногие авторы произведений в этом жанре уделяют внимание теме будущего религий. Хотя есть те, кто пытается вообразить себе будущие религии, например Лафферти. Впрочем, не имеет смысла рассуждать о людях, которые никому не известны.

– В одном из интервью вы сказали, что история Христа всегда вас “завораживала, особенно его сознательная жертва и готовность взять на себя грехи человечества”. В книге “Враги общества” вы говорите, что в каком‐то смысле ваша судьба приобретает сходство с судьбой Христа. Что заставило вас сделать такое заявление? Вы считаете, что писатель должен принести себя в жертву?

– Да. Это одна из сторон нашей деятельности – я не могу назвать это работой. Писательство – во всяком случае, как я его понимаю – вынуждает тебя брать на себя негатив мира и превращать его в полотно, чтобы читатель испытал облегчение оттого, что кто‐то другой выразил этот негатив. Разумеется, писатель, взявший на себя труд выразить его, рискует: его могут начать воспринимать как негативную часть мира. Именно это порой делает писательство таким трудным: ты принимаешь на себя слишком много негатива. И это действительно роднит писателя с Христом, который взял на себя грехи человечества. Да, есть определенное сходство… Недурной итог, правда?

Эмманюэль Каррер и проблема добра[98]

В числе многих сильных эпизодов книги Каррера “Жизни, не похожие на мою”, есть один, особенно меня потрясший: у пожилой англичанки-лесбиянки гибнет в автокатастрофе подруга. “My girlfriend, как она говорила. Я живо представил себе пару стареющих лесбиянок, живущих в маленьком английском городке и занимающихся на досуге общественной деятельностью, их уютный, любовно обставленный дом, ежегодные поездки в дальние страны, аккуратные альбомы с фотографиями. А теперь все полетело в тартарары. Уцелевшая возвращается в пустой дом. На кухонном столе стоят кружки с их именами, только одной из них уже никто не воспользуется. Полная женщина прячет лицо в ладонях и беззвучно рыдает, понимая, что осталась одна и ей суждено жить в одиночестве до конца своих дней”[99].

Эмманюэль Каррер на самом деле познакомился с этой стареющей англичанкой во время так плохо закончившегося отпуска на Цейлоне, но кружки с именами он придумал. Мне кажется, что этот пример хорошо иллюстрирует, какую именно долю вымысла он позволяет себе в “полностью правдивой” книге. И доля эта не так уж мала. Потому что кружки – это не пустяк. Я помню, что, как раз дочитав до этих кружек, я расплакался и даже ненадолго отложил книгу, не в силах читать дальше. Писателю в принципе невозможно в точности воспроизвести все факты, даже если оставить в стороне его литературные амбиции; он вынужден что‐то додумывать – в большей или меньшей мере. В книгах, которые сейчас пишет Эмманюэль Каррер, он взял за правило не выдумывать ни персонажей, ни основные события: чаще всего он ведет себя как свидетель (не стопроцентно надежный свидетель, что, как я только что сказал, невозможно, но все же как свидетель). Мне, конечно, интересна эта позиция – хотя бы потому, что вплоть до последнего времени я шел прямо противоположным путем. По причинам эстетического, если угодно, характера, но также по ряду весьма сомнительных причин, представляющих собой смесь лени, дерзости и мегаломании (что‐то типа: не лезьте ко мне со своими деталями, у меня нет времени присматриваться к реальности, да и в любом случае я знаю эту вашу реальность лучше вас всех, вместе взятых).

Ладно, вернемся к Эмманюэлю Карреру. Не знаю, когда и при каких обстоятельствах он сделал выбор в пользу этой позиции, но у меня есть предположение, почему он его сделал. Меня неожиданно осенило, пока я писал свои первые работы по Лавкрафту. Вот в каких словах американский писатель с присущим ему милым радикализмом прощается с реалистическим романом: “Вселенский хаос настолько тотален, что ни один письменный текст не в состоянии дать о нем даже приблизительное представление”. Мне кажется, что Эмманюэль Каррер в какой‐то момент столкнулся с проблемой того же порядка. Люди больше не понимают, как жить, – и это самое малое, что можно сказать. Окружающий хаос приобрел настолько глобальный масштаб и все охвачены таким смятением, что ни одна модель поведения, заимствованная из прошлого, сегодня уже не годится. И в определенный момент Эмманюэлю Карреру показалось, что не только использовать существующие типажи, но и создавать новые невозможно. Настало время “человека без типажа”, появление которого пророчил, пусть в самых общих чертах, Музиль. Имелось и отягчающее обстоятельство: Эмманюэль Каррер был близок к колоритному движению отдаленных последователей искусства для искусства, веривших, что от проблемы можно уйти, сведя интерес литературы к языковой виртуозности. В сущности, он в каком‐то смысле оказался в том же положении, что и активисты-маоисты, которые, выступив с самокритикой и опасаясь оказаться в числе формалистов-уклонистов, решили пойти работать на завод, поближе к реальному пролетариату.

(Мне не хотелось бы, чтобы это немного дерзкое сравнение было неверно воспринято; в конце концов, поступая на завод, эти сторонники Мао действовали совершенно правильно; существует множество свидетельств того, что, начав там работать, они вскоре отворачивались не только от маоизма, но и от любой общественной деятельности: теория не выдерживала столкновения с реальностью.)

Эмманюэль Каррер смотрит на мир вне рамок той или иной предвзятой теории, но вовсе не отказывается от его интеллектуальной структуризации, потому что у него, бесспорно, есть то, что не хуже теории способно структурировать мир, а именно ценности. И здесь нам придется копнуть чуть глубже, потому что в этом отношении он отличается не только от современников, но и от тех, кто жил за два-три поколения до нас.

Перед писателями XIX века проблема добра и зла вообще не стояла. Ни Бальзак, ни Диккенс, ни Достоевский, ни Мопассан, ни Флобер не испытывают ни малейших сомнений, когда им надо квалифицировать поведение своих персонажей как порядочное, достойное восхищения, немного предосудительное или откровенно подлое. Они либо подробно излагают свои взгляды на мораль, либо описывают крайности, либо, напротив, концентрируют внимание на рядовых случаях, но делают это, руководствуясь личным эстетическим выбором с минимальным набором вариантов. При этом основы их моральных оценок всегда прочны и неоспоримы, как у философов предшествующих веков, озабоченных вопросами этики.

С наступлением ХХ века на этой благостной картине появляются трещины. Под влиянием пагубных и ложных теорий, объявивших нравственный закон несущественным, понемногу сложилось нелепое, но удивительно упрямое противостояние между лагерями консерваторов и прогрессистов. На самом деле это могло произойти еще раньше под вредоносным влиянием “философов Просвещения”, но эти так называемые философы в интеллектуальном плане плавали слишком мелко, чтобы реально воздействовать на писателей достаточно высокого уровня, и великолепный взлет романного жанра с легкостью обратил их наследие в труху. Маркс и Ницше, несомненно, были фигурами более крупного калибра, нежели Вольтер и Ламетри. В результате даже в лучшие умы проникли моральные сомнения относительно вопросов, которые в принципе не подлежат сомнению. В основном они касались секса, и вина за это, следует признать, в значительной мере лежала на консерваторах. Викторианская утрированная стыдливость – малопонятный феномен, аналогов которому не было (и не будет) в мире, поэтому неудивительно, что именно в Англии растерянность проявилась ярче всего. Она дала великолепные плоды в лице незаслуженно забытого Голсуорси (я уверен, что человеку, создавшему литературный образ Сомса Форсайта, гарантировано бессмертие). Но высшей степени напряжения вопросы морали достигли у Сомерсета Моэма – с соответствующим поразительным результатом. Очевидно, из стыдливости Моэм сотворил собственный имидж рафинированного и циничного старого педераста. Но во‐первых, он не всегда был старым; во‐вторых, необязательно был геем (свидетельством чему его потомки), и, наконец, за показным цинизмом он прятал вполне конкретную щедрую помощь другим. Гораздо больше он открывается в своих книгах. Те, кого мы любим, не всегда достойны нашей любви – он никак не может принять эту банальную и печальную истину. Желание – вещь естественная и здоровая, это зов природы, и Моэм не готов от него отказываться, но в то же время ему так хочется, чтобы хорошие люди были счастливы, а их потребность в любви удовлетворена; между тем это невозможно, и в результате мы получили, в частности, “Луну и грош” и “Малый уголок” – прекраснейшие образцы английской литературы.

Чем дальше в ХХ век, тем сильнее растерянность и тем заметнее утрачивает позиции моральный закон, пока люди либо не перестают понимать, в чем он заключается, либо привыкают сознательно его игнорировать. В конце концов поговорка “Хорошая литература не рождается из добрых чувств” произвела значительный негативный эффект. Мне даже кажется, что в этом причина невероятной переоценки авторов-коллаборационистов. Не хочу быть неверно понятым: у Селина есть свои достоинства, но он самым нелепым образом переоценен. “Стихи из тюрьмы Френ” Бразийака очень красивы, даже удивительно красивы для такого слабого автора. Но остальные… Все эти Дриё, Моран, Фелисьен Марсо, Шардон – какое жалкое сборище посредственностей. Так, мне кажется, что их парадоксальная переоценка уходит корнями в извращенное толкование процитированной выше поговорки, которая вполне могла бы звучать так: “Он редкая сволочь, значит, наверняка хороший писатель”.

Вот к какому странному хаосу мы пришли. И это лишний раз подчеркивает огромные заслуги Эмманюэля Каррера. Стоит войти в пространство одной из его книг (а он практически единственный в своем поколении, о ком можно такое сказать), и миазмы морального сомнения мгновенно улетучиваются, атмосфера становится чище и нам легче дышится. Каррер точно знает, когда поведение его персонажей достойно уважения или восхищения, когда оно отвратительно или этически нейтрально; он может сомневаться в чем угодно, но только не в этом. Именно эта ясность мышления, эта интеллектуальная прямота позволяют ему, и только ему (ну, почти), затрагивать нравственно болезненные сюжеты. Я, например, не перестаю восторгаться портретом Жан-Клода Романа[100], описанным в повести “Изверг”. То, что Жан-Клод Роман – мерзкий убийца, понесший справедливое наказание за свои преступления, не подлежит сомнению, но он – что гораздо менее очевидно и в чем проявляется выдающийся талант Эмманюэля Каррера – вовсе не выглядит исчадием ада. Автору удается шаг за шагом раскрыть перед нами личность этого человека и даже вызвать к нему долю симпатии, при этом не допустив ни малейшего компромисса в вопросе природы зла.

(Фигура Романа в высшей степени показательна. Одним из важнейших и редко упоминаемых качеств писателя остается умение выбирать сюжеты своих книг. Сначала он долго, очень долго размышляет; потом тщательно прицеливается и, наконец, выстреливает – и попадает в яблочко. Каждый год фиксируются сотни преступлений, и случаи убийства близких родственников занимают в этом списке немалое место, но сделать героем своего рассказа мифомана, который выдает себя за врача, и не просто за врача, а за “знаменитого” деятеля гуманитарной организации, – это многое говорит о нашем обществе.)

Роман “Лимонов” посвящен более древней, но не менее щекотливой проблеме. Талант Лимонова неоспорим, но так же несомненно, что в некоторых отношениях он был откровенным мерзавцем. Очень интересно сравнить трактовку образа Лимонова у Эмманюэля Каррера с трактовкой образа Гогена у Сомерсета Моэма. Моэм бесконечно восхищается Гогеном и считает его (может, чуть преувеличивая, но не будем об этом) гением масштаба Микеланджело, но его тошнит от эгоизма художника и его непотребно грубого поведения в личной жизни. Страницы, посвященные Дирку Стреву, жизнь которого разрушил Гоген, пропитаны неизбывной болью; в то же время автор не смеет осуждать Гогена и требовать от него слишком многого, а потому он страдает – все сильнее и сильнее, пока авторские страдания бедняги Моэма не становятся истинным сюжетом этой великолепной, но требующей от читателя определенного мужества книги. Напротив, Каррера нисколько не удивляет, что талантливый писатель оказался сволочью; ему жаль, что так вышло, и он предпочел бы, чтобы все сложилось иначе, но он не видит в этом неразрешимых противоречий; просто природа, творя человека, порой выкидывает подобные странные фокусы. Он на этот счет придерживается точки зрения Шекспира и шире – всех классиков.

Как следствие, ясный и здравый взгляд Эмманюэля Каррера дает ему дополнительное преимущество, пусть негативное, но оттого не менее важное, а именно: он никогда не ставит перед собой ложных проблем.

Я не могу без тоски думать о христианских мыслителях (или, может быть, о христианских монахах, да и вообще о христианах), которые с трагической серьезностью рассуждают о “проблеме зла”. Какая еще проблема? Если и есть в мире некая сущность, сталкиваясь с которой никто не удивляется и чье присутствие не вызывает вопросов, то это зло.

Меня слегка раздражают восторженные похвалы в адрес того или иного писателя, которого называют “глубоким знатоком человеческой природы” и который на самом деле всю свою долгую творческую жизнь занимался тем, что выстраивал малоприятную теорию своих персонажей, эгоистов и циников. По-моему, такие авторы, напротив, демонстрируют весьма поверхностный взгляд на человеческую душу. На свете есть люди, которые сознательно принимают смелое решение всегда обращаться с другими людьми честно, порядочно и добросовестно и до конца своих дней придерживаются этого принципа. Есть и такие, кто без какого бы то ни было принуждения отважно бросаются другим на помощь, стараются их поддержать и облегчить их страдания. Добро существует, это абсолютная истина, – как и зло. Настоящая проблема заключается в том, почему существует добро, хотя с чисто биологической точки зрения оно контрпродуктивно. Лучшие страницы книг Эмманюэля Каррера исследуют именно проблему добра, что, возможно, вообще единственное, о чем стоит говорить. Почему Этьен Ригаль, восходящая звезда профсоюза судейских работников, отказался от блестящей карьеры в удобном кабинете министерства и предпочел должность судьи по исполнению наказаний в Бетюне? Почему он решил, что его долг – помогать несчастным алкоголикам и полудегенератам? Почему?

Попробуем посмотреть на все под немного другим углом. Мне представляется, что в книгах Эмманюэля Каррера с особенным постоянством встает вопрос о человеческом сообществе, о возможности формирования человеческого сообщества. Чоран как‐то коротко заметил, что вера в Бога – это “одно из решений” и вряд ли найдется какое‐то другое, получше. Это убеждение дает колоссальные преимущества, в числе которых я выделяю по меньшей мере три. Во-первых, оно позволяет ipso facto[101] решить вопросы космологии, связанные с происхождением Вселенной, пространства, времени и прочего. Во-вторых, победить смерть (собственную, но главным образом смерть других людей).

В-третьих, появляется возможность образования человеческого сообщества (его участники узнают друг друга по признаку взаимной любви и т. д.). Мне всегда казалось, что из этих трех пунктов Эмманюэлю Карреру ближе всего третий, чем объясняется его немеркнущее очарование христианством. Самым ярким примером этого служит, наверное, предпоследняя страница его романа “Царствие”, когда герой, танцуя в общине “Ковчег” Жана Ванье с юной Элоди, страдающей синдромом Дауна, затуманенным слезами взором видит – на краткий миг, но видит – Царствие Небесное.

Что касается меня, то я понимаю, что в вопросе о человеческом сообществе мне недостает красноречия, зато с избытком хватает сомнений. Я в высшей степени восприимчив к коллективным эмоциям и никогда не чувствовал себя таким близким к вере, как во время мессы. Но, позволю себе заметить, мессы бывают разные, и сильнее всего христианская мечта будоражит мне душу на погребальной службе. В последний раз я был в церкви, когда хоронили Бернара Мариса[102]. Эмманюэль тоже там присутствовал (и произнес прекрасную речь в память о нашем убитом друге). Я помню, какая уверенность звучала в словах священника: смерти не существует, совсем не существует, не плачьте, чада мои, Христос победил смерть. Для него это была очевидная истина. Меня подобная убежденность ввергает в пафосно-нервозноесостояние.

Не исключено также, что вопрос о человеческом сообществе в принципе интересует меня меньше потому, что я живо увлечен другим, более узким, человеческим сообществом, состоящим из одного мужчины и одной женщины. Но им интересуется и Эмманюэль Каррер; мы оба в своих книгах уделяем большое внимание любви (он очень взволнованно пишет о супружеской любви и о супружеском сексе). Однако если он не отказывается размышлять о человеческом сообществе вообще, то я, признаюсь, мало о нем думаю. Слово “братство” вызывает во мне в первую очередь недоверие. Я далек от того, чтобы этим хвалиться – я просто констатирую факт. Я сознаю свои недостатки, но не намерен их преувеличивать; я мало во что верю, но если уж верю, то со всем жаром души. Я верю в возможность царствия вполне определенного. Я верю в любовь.

По сравнению с тем, что сулит нам Царствие Божие, это выглядит скромно; любовь по сравнению с милосердием, которое проповедует апостол Павел, кажется мелкой, но мне порой приходит на ум, что этого, пожалуй, достаточно. Не знаю, что думает об этом Эмманюэль Каррер, и я даже не уверен, что он об этом задумывался, но я знаю, что мы – и я, и его читатели – имеем право задать ему этот вопрос (как ни печально признавать, но писатель вынужден подставляться: читатели имеют полное право заставить его объяснить, как, по его мнению, следует жить). В общем, я не знаю, как ответил бы на этот вопрос Эмманюэль Каррер, но думаю, что достаточно читал его, чтобы предположить, что он согласился бы со словами Версилова (одного из самых загадочных персонажей Достоевского, начисто лишенного склонности к истерии): “А осчастливить непременно и чем‐нибудь хоть одно существо в своей жизни, но только практически, то есть в самом деле, я бы поставил заповедью для всякого развитого человека; подобно тому, как я поставил бы в закон или в повинность каждому мужику посадить хоть одно дерево в своей жизни ввиду обезлесения России”.

Дональд Трамп – хороший президент[103]

Мне очень нравится американский народ; это чистая правда, я встречал в Америке множество прекрасных людей, и я сочувствую стыду, который испытывают немало американцев (и далеко не только “нью-йоркские интеллектуалы”) из‐за того, что ими правит этот кошмарный клоун.

И все же мне придется попросить вас (знаю, вам это будет нелегко) на секунду посмотреть на это дело не с американской точки зрения. Я не хочу говорить “с французской” – это было бы слишком; я скажу “с точки зрения всего остального мира”.

Меня много раз спрашивали, что я думаю об избрании Дональда Трампа, и я всегда отвечал, что мне на это наплевать. Франция – не Вайоминг и не Арканзас. Франция – независимая (более или менее) страна, которая вновь обретет свою независимость, как только рухнет общеевропейская конструкция (чем раньше, тем лучше).

Соединенные Штаты Америки – не самая мощная в мире сверхдержава. Они были таковой почти на всем протяжении ХХ века, но больше таковой не являются.

Сегодня США – мировая держава, одна из многих.

Не такая уж плохая новость для американцев.

И очень хорошая новость для всего остального мира.

Отвечая на вопрос, я малость преувеличил. Все мы вынуждены хоть немного интересоваться американской политикой. США – по‐прежнему крупнейшая сверхдержава, которая, к сожалению, до сих пор не отказалась от вмешательства в конфликты за пределами своей территории.

Я не историк и не знаток древней истории; например, я не могу сказать, кто именно – Кеннеди или Джонсон – больше заслуживает осуждения за участие в гнусной вьетнамской авантюре, но меня не покидает ощущение, что США уже давно не выигрывали ни одной войны, а их военные операции за границей (открыто признаваемые или тайные) на протяжении по меньшей мере пятидесяти лет представляли собой череду подлостей, неизменно увенчивавшихся провалами.

Обратимся даже к последней морально безупречной и победной военной истории, какой было участие США во Второй мировой войне. Что случилось бы, если бы Америка не вступила в войну (печальный вариант альтернативной истории)? Судьба Азии сложилась бы совершенно иначе. Судьба Европы – тоже, хотя, наверное, в меньшей степени. Гитлер в любом случае был обречен. По всей вероятности, войска Сталина дошли бы до Шербура. И многие европейские страны, избежавшие этой участи, подверглись бы испытанию коммунизмом.

Малоприятная перспектива, признаю, но отнюдь не бесконечная. Сорок лет спустя Советский Союз точно так же развалился бы. Просто потому, что его фундаментом служила неэффективная и ложная идеология. Ни в одной стране мира, независимо от обстоятельств и культурных особенностей, коммунизм не продержался больше столетия.

У народов короткая память. Помнят ли сегодняшние венгры, поляки и чехи, что они были коммунистами? Так ли уж их реакция на европейские вызовы отличается от реакции народов Западной Европы? Что‐то я в этом сомневаюсь. Воспользуемся на миг жаргоном левых центристов и скажем, что “рак популизма” затронул не только Вишеградскую группу; в Австрии, в Польше, в Италии, в Швеции мы слышим одни и те же аргументы. Борьба против ислама была и остается одной из констант долгой европейской истории, просто в наши дни она вышла на первый план.

О позорных действиях ЦРУ в Никарагуа или в Чили я в основном узнавал из художественной литературы (практически исключительно из романов американских писателей). Первые примеры реального американского вмешательства, о которых я помню, восходят к администрациям обоих Бушей, в особенности Буша-младшего. Франция не присоединилась к войне против Ирака, столь же аморальной, сколь и глупой; Франция поступила правильно, и я говорю об этом с тем большим удовольствием, что Франция редко поступала правильно, пожалуй, со времен де Голля.

При Обаме уже был достигнут огромный прогресс.

Возможно, Нобелевскую премию мира он получил рановато; на мой взгляд, он действительно заслужил ее в тот день, когда отказался поддержать Франсуа Олланда в отношении Сирии. По части расового примирения его успехи оказались скромнее, но я признаю, что недостаточно хорошо знаю вашу страну, чтобы понять почему; я могу лишь сожалеть об этом.

Впрочем, его можно поздравить хотя бы с тем, что Сирия не дополнила собой и без того длинный (Афганистан, Ирак, Ливия, и я наверняка что‐то упустил) список мусульманских стран, подвергшихся западному давлению.

Трамп продолжает и усиливает политику отказа от внешних обязательств, начатую Обамой, и это очень хорошая новость для остального мира.

Американцы оставляют нас в покое.

Американцы дают нам жить по‐своему.

Американцы больше не пытаются распространять демократию по всей планете. Позвольте, какую демократию? Голосовать раз в четыре года за избрание лидера – это, что ли, демократия? По-моему, в мире есть одна страна (одна-единственная), которая пользуется частично демократическими институтами, и эта страна не Соединенные Штаты Америки, а Швеция. Кстати сказать, эта страна известна похвальной политикой нейтралитета.

Американцы больше не готовы умирать за свободу прессы. Впрочем, какая свобода прессы? С тех пор как мне исполнилось двенадцать лет, я постоянно наблюдаю, как скукоживается пространство публичного выражения свободных мнений (я сам мало высказываюсь на эту тему после того, как во Франции началась новая кампания травли Земмура).

Американцы все активнее применяют дроны, что могло бы снизить число гражданских жертв, если бы они умели ими пользоваться (правда заключается в том, что американцы никогда, с первых лет существования авиации, не умели применять точечные бомбардировки).

Самое замечательное в новой американской политике – это, бесспорно, ее торговый акцент, и я должен признать, что Трамп внес в него свежую струю, а вы правильно сделали, что выбрали президентом человека не из политической элиты.

Президент Трамп разрывает торговые договоры и соглашения, если полагает, что ошибся, подписав их, и он совершенно прав: надо уметь пользоваться правом расторжения.

В отличие от либералов (по‐своему таких же фанатичных, как коммунисты) президент Трамп не видит в свободе мировой торговли альфу и омегу прогресса человечества. Если свободный обмен идет на пользу Америке, президент Трамп выступает за свободный обмен; в обратном случае он считает вполне приемлемым старый добрый протекционизм.

Президента Трампа избрали, чтобы он защищал интересы американских работников, и он защищает интересы американских работников. Хотелось бы, чтобы в последние пятьдесят лет аналогичное отношение к своим согражданам почаще наблюдалось и во Франции.

Президенту Трампу не нравится европейская конструкция; он полагает, что у нас не так много общего, в том числе общих “ценностей”, и это прекрасно, потому что о каких ценностях мы говорим? О правах человека? Серьезно? Он предпочел бы вести дела непосредственно с отдельными государствами, и я думаю, что так действительно было бы лучше, потому что союз не всегда означает силу (особенно если интересы участников союза не совпадают). У нас, европейцев, нет ни общего языка, ни общих ценностей, ни общих интересов, из чего следует вывод: никакой единой Европы не существует, и она никогда не будет представлять собой единый народ, тем более – опору демократии (см. этимологию термина), и в первую очередь потому, что европейцы не хотят быть единым народом. В любом случае Европейский союз изначально не создавался как демократия, и его основатели преследовали прямо противоположную цель. Короче говоря, это была зловредная или как минимум дурацкая идея, постепенно обернувшаяся каким‐то дурным сном, от которого мы рано или поздно пробудимся. Виктор Гюго, местами неплохой поэт, часто тоже впадает в напыщенную глупость, и яркий тому пример – его мечты о “Соединенных Штатах Европы”. Люблю, грешным делом, ругнуть Виктора Гюго.

Логично, что президента Трампа обрадовал Брексит. Логично, что и меня тоже; я только пожалел, что англичане в противостоянии Империи в очередной раз повели себя отважнее, чем мы.

Президент Трамп не считает Владимира Путина недостойным собеседником; я тоже. Я не верю в роль России как мирового лидера – мое восхищение Достоевским не простирается столь далеко, но я преклоняюсь перед стойкостью православия на этой земле; было бы неплохо, если бы католицизм вдохновился его примером, а “экуменический диалог” для пользы дела свелся бы к диалогу с православными; я думаю, что разделение церквей 1054 года было для христианского мира началом конца (хотя, на мой взгляд, предсказать наступление конца невозможно, пока он не случится на самом деле).

Судя по всему, президенту Трампу удалось укротить даже северокорейского психа, и вот это, я считаю, уже реально круто.

Франции следовало бы выйти из НАТО, хотя не исключено, что, если НАТО исчезнет по причине нехватки финансирования, это потеряет всякий смысл; ну и ладно, одной заботой меньше.

Короче говоря, мне представляется, что Трамп – один из лучших президентов в истории Америки.

Разумеется, в человеческом плане он довольно неприятен. То, что он звонит шлюхам, это его дело, и мне на это плевать, но вот насмехаться над инвалидами явно не стоит. Идеальным для Америки был бы настоящий консерватор-христианин с аналогичной программой, человек респектабельный и нравственный.

Возможно, такого вы и изберете в следующий раз – или через раз, если Трамп задержится на второй срок. Через шесть лет будет еще относительно молод Тед Круз, да и наверняка найдутся другие отличные кандидаты-христиане от консерваторов. Вы станете чуть менее конкурентоспособными, зато обретете счастье жить в собственной прекрасной стране, в пределах ее границ, опираясь на принципы честности и добродетели, что‐то экспортируя, что‐то импортируя – но так, по мелочи, потому что целью является сокращение мировой торговли – желанной и достижимой в краткосрочной перспективе.

Ускорить этот полезный процесс могли бы некоторые насильственные действия, они легко могут быть направлены исключительно на товары. Численность экипажей всех этих гигантских контейнеровозов на удивление невелика, эвакуировать их вовремя будет совсем не трудно.

Ваш милитаристский мессианизм полностью исчезнет, и мир вздохнет с облегчением.

У вас появятся опасные конкуренты: в первую очередь у Кремниевой долины и, в меньшей степени, у Голливуда, но и Кремниевая долина, и Голливуд сохранят за собой значительные доли рынка.

Китай опомнится и умерит свои чрезмерные амбиции. Это будет самое трудное, но в конце концов он ограничит свои безудержные притязания, и так же поступит Индия. Китай никогда не был империалистической глобалистской державой, как и Индия, – в отличие от США; их военные интересы носят локальный характер. Зато их экономическая экспансия нацелена на весь мир, это чистая правда. Они понимают, что должны взять в экономике реванш, чем в настоящий момент и занимаются, и это вызывает определенное беспокойство; Дональд Трамп совершенно прав, что не намерен идти у них на поводу. Но постепенно все утрясется, а их темпы роста снизятся.

И все это произойдет на протяжении жизни одного поколения.

Уважаемый американский народ! Вы должны смириться с мыслью, что в конечном итоге Дональд Трамп, возможно, станет для вас необходимым испытанием. И, что бы ни случилось, знайте: вам всегда будут у нас рады – как туристам.

Разговор с Жоффруа Лежёном[104]

Литургия

Мишель Уэльбек. Во Франции существует – о чем большинство американцев, скорее всего, не догадываются – движение пятидесятников. Я сам узнал о нем, когда жил в Париже в районе Порт‐де-Монтрёй, бедном тогда квартале, населенном недавними иммигрантами. Я видел их афиши и сходил на несколько собраний, часть из которых проводил гастролирующий американский телепроповедник-евангелист. Публика как минимум на девяносто процентов состояла из черных. Эти собрания оставили у меня странные воспоминания; иногда я даже начинаю сомневаться, что действительно их посещал. Люди танцевали, распевали песни, порой – нечасто – “говорили языками”…[105] У меня ни разу не возникло ощущения, что я наблюдаю коллективный психоз или что я попал в секту. Обряд мира, сведенный на обычной мессе к краткому, смущенному и холодному рукопожатию, здесь превращался в долгие горячие объятия. По окончании церемонии все вместе садятся за стол и едят.

“Если эти люди спасутся, – не без жестокости, но справедливо отмечал Ницше (цитирую по памяти), – то они должны больше походить на спасенных”. Я тогда понял, что католическая церковь много выиграла бы, если бы хотя бы частично позаимствовала атмосферу, царящую на богослужениях пятидесятников.

Тем более что в этом нет ничего невозможного.

Мало того, подобные попытки вполне успешно предпринимали общины, связанные с движением “харизматического обновления”. Я провел неделю в одной из них, которая тогда называлась Общиной Льва Иуды и жертвенного Агнца, и встретил ту же теплоту и ту же пылкость, что видел раньше. Там были почти одни белые – я упоминаю об этом на всякий случай, чтобы подчеркнуть, что повсюду, куда люди приходят по зову сердца (а церковь и есть такое место, и даже в высочайшей степени), вопросы расы не имеют существенного значения.

Похожая ситуация описана на превосходных последних страницах книги Эмманюэля Каррера “Царствие”, действие которой происходит в общине “Ковчег” Жана Ванье; я имею в виду эпизод, когда рассказчику, танцующему с другими членами общины, в том числе с юной Элоди, страдающей синдромом Дауна, на миг приоткрывается Царствие Божье.

Мне безумно нравились эти собрания харизматиков, но одновременно я испытывал небольшой дискомфорт, природу которого понял, только прочитав прекрасную книгу Дугласа Кеннеди “На Божьей земле”, посвященную его знакомству с движением обновления христиан-евангелистов в штатах Библейского пояса.

Я читал ее, и меня не покидало ощущение, что все это обновление касается только тех людей, у кого за плечами есть печальный опыт предыдущей жизни: бывших алкоголиков, наркоманов, проституток или бездомных; что оно ни в коем случае не обращается к обычным людям, интегрированным в социум и выросшим в нормальных любящих семьях. В действительности община “Ковчег” в основном заботится о людях с нарушениями умственных способностей, да и сам я вряд ли задержался бы в Общине Льва Иуды, если бы в ту пору не страдал от жестокой депрессии, отчасти вызванной отсутствием работы.

В общем, складывается впечатление, что пятидесятники способны спасать людей, стоящих на краю пропасти, а порой даже тех, кто шагнул в пропасть (что уже немало, и в этом отношении с ними не сравнится никто, за исключением Свидетелей Иеговы), но они не в состоянии повторить многовековой успех католической церкви, сумевшей организовать функционирование всего общества в целом.

Жоффруа Лежён. Я последние тридцать лет каждое воскресенье хожу к мессе и успел более или менее хорошо изучить все литургические стили. Я бывал у “харизматиков”, в частности в Общине Эммануил, видел, как люди танцуют, поют, “говорят языками”, одним словом, делают все то же, что, по нашим представлениям, делали только американцы. Должен признать, что на этих собраниях царит атмосфера радости, хотя и вызывающая некоторое беспокойство, потому что кое‐кто из участников производит впечатление одержимости (то, как они ведут себя во время так называемых обрядов исцеления, заставляет предположить, что прикоснуться к этому таинству способен только тот, кто пребывает в ужасном состоянии). При этом я никогда не чувствовал себя таким далеким от Бога, как на этих сборищах: мне было восемнадцать лет, я не был ничем болен, не переживал депрессию и в конце концов убедил себя, что, раз уж я не могу плакать горючими слезами или, взяв в руки микрофон, выворачивать душу наизнанку перед чужими людьми, значит, я не создан для веры. Есть травма, врачевать которую должна церковь: это травма человека, не нашедшего Бога или не умеющего его найти. В 1960‐е годы, когда весь мир танцевал под музыку “Битлз”, церковь задалась вопросом, каким образом продолжать проповедовать Евангелие. В 1962 году был созван Второй Ватиканский собор. Злые языки отмечали, что кардиналы прибыли туда морем, а обратно улетали самолетом: модернизация затронула и этот институт. В своих попытках перенять мирские привычки и заговорить на языке своей эпохи церковь надеялась поддержать связь со своей паствой, сбившейся с пути в результате либеральной и сексуальной революций. Изменения коснулись и литургической стороны: служба больше не проводится на латыни, убранство храмов выглядит скромнее, а священник стоит лицом к прихожанам.

Церковные приходы вложили средства в приобретение электрических синтезаторов, а в хоре появились поющие девушки. Однако в следовании моде есть та неприятная особенность, что все модное рано или поздно выходит из моды. Спустя шестьдесят лет синтезаторы по‐прежнему на месте, но девушки постарели, и даже священнику противно слушать их дребезжащие голоса. Только самые энергичные приходы, расположенные в центральных районах городов, избежали упрощения литургии, но и там в лучшем случае можно услышать гитариста, который по воскресеньям упражняется в арпеджо, напоминая о жестокой реальности: не всякому дано быть Марком Нопфлером.

Эта гонка за современностью обернулась полным провалом, и церкви заметно опустели. До Второго Ватиканского собора треть французов заявляли, что каждое воскресенье ходят к мессе. В 2012 году эта цифра упала до шести процентов, что свидетельствует о капитальном культурном сломе.

Скорее всего, эти явления связаны между собой: церковь попыталась приспособиться к окружающему миру в тот момент, когда он делался все уродливее. Это достаточно серьезный повод для упрека: мы вправе ожидать от церкви, чтобы она указала нам путь, не зависящий от вывихов эпохи, чтобы она оставалась собой. Например, чтобы она указала нам путь к Богу. И латынь нужна была, чтобы обозначить различие между языком повседневной жизни и языком, на котором обращаются к Создателю. Ладан, курясь над нефом, указывал путь душе. Священник стоял спиной к прихожанам потому, что лицом был обращен к небесам. Из церквей потихоньку изгнали все сакральное, заменив его чем‐то прикольным и ярким, это выглядит очень милым, но бесконечно земным. Я не хочу быть неправильно понятым и уточню, что мне довелось встречать ультратрадиционалистов, для которых воскурение ладана, бормотание молитв на латыни и многочасовое стояние на коленях были альфой и омегой веры; я считаю их такими же фанатиками.

Какой из этого следует вывод? Христос говорил ученикам, что, хоть он и явился в мир, но сам не от мира сего. Церкви следовало бы серьезнее отнестись к этим его словам.

Общественная организация

М.У. В истории философии есть целое странное семейство мыслителей, которые, сами не будучи христианами, восхищаются католической церковью за ее способность обеспечить духовное руководство людьми, но главным образом – за ее умение организовать человеческое сообщество. Первым и самым заметным представителем этого течения является, бесспорно, Огюст Конт. В своей неподражаемой манере Конт объявляет само название протестантской конфессии ее характеристикой. В самом деле, протестант способен только на одно – протестовать. Протест заложен в его природе. Уже де Местр, на которого ссылается Конт, отмечал, что при монархическом режиме протестант будет республиканцем, а при республиканском – анархистом.

Для де Местра быть протестантом хуже, чем быть атеистом. У атеиста, утратившего веру, могут быть уважительные причины, и остается вероятность, что он к ней вернется, – такие примеры известны, тогда как протестантизм, пишет он, “есть чистое отрицание”.

Самый выдающийся ум в этом странном семействе “католиков вне христианства”, Конт одновременно и самый симпатичный из них – в силу своей милой мегаломании, под конец заставившей его множить призывы к тем, кого он считал готовыми принять позитивизм, – к консерваторам, к пролетариям, к женщинам, к царю Николаю I. В сущности, он был бы не прочь занять в Риме место папы и взять на себя руководство всей католической организацией, для чего, по его мнению, требовалось совсем немногое: чтобы католики обратились в позитивистскую веру.

В свою очередь ссылаясь на Конта, Шарль Моррас придает слишком большое значение политической эффективности, что в итоге приводит его к компромиссам столь же пагубным, сколь и аморальным.

Во Франции наиболее интересным последователем этой традиции мне представляется Эрик Земмур. Уже несколько лет я тщетно пытался сообразить, кого он мне напоминает, как вдруг меня осенило: Земмур – это вылитый Нафта из “Волшебной горы”. Лео Нафта – несомненно, самый обаятельный иезуит в мировой литературе. В бесконечном противоборстве Сеттембрини с Нафтой Томас Манн занимает неоднозначную позицию: чувствуется, что ему нелегко принять правоту одного или другого. Разумеется, Нафта по всем пунктам побивает Сеттембрини; своим интеллектом он превосходит Сеттембрини так же, как Земмур превосходит интеллектом своих сегодняшних противников. Но также неоспоримо, что симпатии Томаса Манна (и по ходу развития сюжета это становится все очевиднее) целиком принадлежат Сеттембрини, и в конце концов этот старый болтун итальянец трогает нас до слез, на что абсолютно неспособен блестящий Нафта. Если радикально сменить обстановку и перенестись с берегов цивилизованной Европы 1900‐х в гущу русской истерии, мы сможем добавить к нашей картине еще один фрагмент: я имею в виду знаменитую притчу из романа “Братья Карамазовы” о Великом инквизиторе, в которой Достоевский резко нападает на католическую церковь, в особенности на папу и иезуитов. Христос возвращается на землю, где его мгновенно хватают и заключают в тюрьму церковные власти. В камеру к нему приходит Великий инквизитор и объясняет ему, что церкви он больше не нужен, потому что она прекрасно справляется и без него; мало того, он им мешает. Поэтому он будет вынужден снова приговорить Христа к казни.

Эта сцена, которую Фрейд считал “одной из вершин современной литературы”, вызывает у читателя-католика глубокий и длительный дискомфорт. Действительно, что случилось бы, если бы Христос и правда вернулся и стал ходить по улицам Рима, проповедуя и творя чудеса? Как на это реагировал бы папа?

Ж.Л. Эрик Земмур очень любит историю, но из‐за него через пару-тройку веков историкам придется нелегко. Тем из них, кого заинтересует его фигура, будет трудно сделать правильные выводы: во Франции он воплощает собой мощное интеллектуальное движение, которое можно назвать реакционным, но вынужден защищать свои идеи практически в одиночку, подвергаясь жестоким нападкам. Ему как нельзя лучше подходит предложенное вами определение “католик вне христианства”; он в самом деле один из последних представителей этого племени. Во времена Огюста Конта и даже позже таких было много, и по очень простой причине: католицизм находился, по крайней мере в Европе, на позициях, как выражаются итальянские коммунисты, культурной гегемонии. Христианский континент, на котором католичество часто было одновременно и государственной религией, и общим культурным фундаментом, великие умы – не важно, верующие или нет – имели возможность оказывать влияние на церковь. В эпоху дехристианизации на континенте, забывшем о своих корнях и внедрившем у себя правовые системы, нацеленные на уничтожение последних следов религии, “католики вне христианства” стали редкостью, да и просто католиков почти не осталось. Мне, в принципе, кажется анахронизмом сожалеть о временах споров великих мыслителей на тему веры. Церковь сама удалилась из публичной сферы и отказалась играть прежнюю роль и влиять на умы. Закон, принятый во Франции в 1905 году, сработал даже слишком хорошо: инициируя отделение церкви от государства, политики и думать не могли, что меньше чем за век им удастся осуществить такой грандиозный переворот. Церковь несет за это свою долю ответственности: да, ее жестоко били, но она слишком легко сдалась. Сегодня она платит по счетам.

Межконфессиональный диалог

М.У. Учение о свободе совести и вытекающая из него духовная анархия делают практически невозможным диалог с протестантами – за неимением собеседника. Впрочем, то же самое относится к исламу. В книге Дугласа Кеннеди ясно обозначены некоторые проблемы, вызванные отсутствием духовной иерархии. В небольшом городке Энтерпрайз (штат Алабама) черные и белые баптисты посещают разные церкви и никогда не пересекаются между собой, тогда как в пятидесяти километрах оттуда, в другом городке, такие же баптисты под влиянием местного пастора участвуют в общих обрядах. В такой стране, как США, где расовые проблемы стоят достаточно остро, это не мелочь. (С исламом ситуация еще хуже. Едва ли не с момента своего зарождения он раздираем борьбой между двумя ветвями, и внутри него возможны самые кровавые движения; если бы в исламе существовал аналог такого наказания, как отлучение от церкви, накладываемое епископом, с джихадистами покончили бы за несколько недель.)

Децентрализованная и разделенная на пятнадцать автокефальных церквей (финансово независимых, но разделяющих единую веру), православная церковь сумела избежать глубокого внутреннего раскола. Как ей это удалось? Мне кажется, просто благодаря тому, что она осталась православной (по примеру Огюста Конта я использую определение “православная” в качестве характеристики). Православная церковь на протяжении веков не меняла ни литургию, ни учение; она отказалась вмешиваться в дела мирские.

Ж.Л. Трудность диалога с католиками отчасти объясняется отсутствием духовенства в других конфессиях, хотя, на мой взгляд, это не единственная причина. Есть и другая – отсутствие взаимного стремления. Меня поражает пылкое желание католиков достичь примирения со своими братьями, придерживающимися иных верований, и я думаю, что это своего рода рефлекс, унаследованный от тех времен, когда католики правили миром. Межрелигиозный диалог имел смысл в оптике плохо замаскированного захвата; мы можем стыдливо называть это евангелизацией, но порой она принимала несколько враждебные формы. В период затишья этот диалог приобретает у католиков вид маниакального бреда: они ведут его с позиции католицизма, по католическим критериям, а представители других религий смотрят на них в замешательстве. Это очень старая затея, возникновение которой можно датировать XII веком, когда весьма влиятельный Пьер Абеляр написал свой “Диалог между философом, иудеем и христианином”.

По мнению католиков, под межрелигиозным диалогом лежит прочный фундамент: можно дискутировать с представителями любой монотеистической религии, вместе продвигаясь вперед по пути добросердечия и терпимости. Кое-кто полагал даже, что все мы молимся одному Богу, просто обставляем это разными обрядами и ритуалами. Ученые, по преимуществу католики, посвящали жизнь поиску аргументов в защиту веры, пока иудейские и мусульманские богословы трудились над тем, чтобы доказать – именно их вера единственно правильная. В ту же эпоху католики увлеклись Аристотелем; зная, что познакомились с его философией благодаря арабам-мусульманам, они полагали, что древнегреческому мыслителю удалось создать нечто вроде синтеза трех монотеистических религий. Адепты “авраамических” религий даже объединили усилия, работая над переводом его текстов, а в интеллектуальных кругах уже чуть ли не мечтали о “всеобщем единении”. Эти оптимистические течения захлестнули весь христианский Запад, особенно затронув университеты. Семь веков спустя церковь продолжает заниматься тем же самым, систематически проявляя инициативу даже в ущерб себе. Для облегчения межрелигиозного диалога (с нехристианами) папа Павел VI создал Папский совет, после чего стал выступать в защиту идей экуменизма. Отныне во время мессы в надежде на возможное “единение” в молитве верных упоминают протестантов и православных. Папа Иоанн-Павел II пригласил в Ассизи представителей всех религий, чтобы заявить о признании их легитимности – впоследствии он от имени церкви будет просить прощения за ошибки, допущенные в отношении иноверцев. В конце концов этот диалог стал напоминать пародию на современные дебаты, о которых едко высказался Филипп Мюре: “Мы сначала спорим, а потом определяем предмет спора; главное – собраться вместе”. В этих дебатах спорящие ищут не истину, а консенсус; из‐за этого возникает путаница, которая оборачивается случайным синкретизмом, релятивизмом и даже унижением церкви.

Попробуйте подискутировать с мусульманином, иудеем или даже протестантом, и они быстро объяснят вам, почему их религия истинна, почему Магомет – пророк, почему Иисус – никакой не Бог, а Богородица – не Святая Дева. Складывается впечатление, что только католики должны постоянно извиняться за то, что владеют истиной. Человеку неверующему подобное поведение не кажется убедительным. Но даже если ограничиться одними христианскими конфессиями и сослаться на сформулированный Энгельсом закон о переходе количества в качество, то, зная, что на земле живет 1,2 миллиарда католиков, 900 миллионов протестантов и 285 миллионов православных, надо признать, что соотношение сил на нашей стороне, а значит, наша переговорная позиция должна быть выгоднее, чем это проявилось на встрече в Ассизи. Похоже, из всех наставлений Христа католики лучше всего усвоили то, что предписывает им подставлять другую щеку.

Ад

М.У. Возможно, мы слишком много внимания уделяли аду. Даже не открывая Библию, я помню потрясающее описание Нового Иерусалима, завершающее книгу Апокалипсиса. Я нигде не встречал более выразительного образа мучений грешников; на самом деле это скорее “смерть вторая”, полное и окончательное уничтожение. Читая захватывающе интересные труды Филиппа Арьеса[106], мы узнаем, что на Западе изменения начались в начале XII века. В предшествующие века, в романскую эпоху, воцерковленные покойники погружались в загробный сон, словно семь отроков Эфесских[107], и должны были пребывать в этом состоянии до Второго пришествия, когда пробудятся в Небесном Иерусалиме. Что касается нечестивцев и язычников, то они были просто обречены на небытие. Поскольку мне в жизни приходилось сталкиваться с нечестивцами, я, откровенно говоря, всегда думал, что они и так живут в аду, а если посмотреть некоторым людям в глаза, то возникает ощущение, что они давно мертвы. “В этой концепции, – пишет Арьес, – нет места личной ответственности и нет подсчета добрых и дурных поступков. Идея Страшного суда, взвешивания душ зарождается только с наступлением готической эпохи”.

Ж.Л. Я думаю, что многие католики на протяжении долгого времени разделяли представление об аде, каким он изображен на фреске Микеланджело “Страшный суд” в Сикстинской капелле. Мы видим грешников, которых Харон везет на своей лодке к адскому огню. Чем ближе, тем тела темнее, тем мрачнее искаженные лица грешников. Вот он, Апокалипсис, вот он, ад. Сегодня это ужасное зрелище способно вызвать разве что улыбку. Ну правда, наш разум не в силах поверить, что грешные души осуждены провести вечность на горячих сковородках в компании вооруженных пиками чертей. Между тем Микеланджело, который был кем угодно, только не святошей, при работе над фреской не поскупился на красочные подробности. Он заканчивает ее в 1541 году, в христианскую эпоху, на христианском континенте, и в своем суеверии доходит до того, что помещает в толпу грешников собственный автопортрет, словно заклиная судьбу. Почему люди так боятся ада? Заходя в парижский собор Нотр-Дам через портал Страшного суда, можно видеть еще более страшную картину. Посмертного наказания не избежит никто, свидетельством чему изображения выдающихся церковных деятелей; грешники сами себя заковывают в цепи, из чего следует, что основанием для кары служит сознание своей греховности и отречение от Бога… С тех пор прошло пять столетий, и никакого ада больше не существует, а мир объединен идеей, выраженной в песне Мишеля Польнареффа: “Мы все отправимся в рай”. Не имея намерения сравнивать художественные достоинства живописца и певца, скажем просто, что повсеместно распространенное представление об аде (в него верили еще в начале века) за короткое время исчезло. Между тем страх перед адом долго позволял поддерживать верующих в лихорадочно-возбужденном состоянии, вынуждая их вести праведную жизнь. Со свойственной мне наивностью я трактовал пари Паскаля следующим образом: существует Бог или нет, в моих интересах жить, веруя в него, потому что это принесет мне счастье на земле и в случае чего избавит от ада… Но мы вывернули это пари наизнанку. Если ада не существует, значит, не существует и дьявола, значит, не существует и зла. Виновата в этом церковь, которая перестала проповедовать то, что называется “последними днями”, и приняла участие – пусть собственным бездействием – в процессе шельмования прежних верований. Где же истина?

Шарль Бодлер написал: “Величайшая уловка дьявола состоит в том, чтобы убедить вас, что его не существует”. Похоже, он нас убедил.

Христианское искусство

М.У. На какие точно века пришелся расцвет церкви? Мне кажется, что у каждого из нас есть своя любимая эпоха, о которой мы узнаем из немногих письменных источников, но главным образом – благодаря архитектуре. В романском монастыре я чувствую умиротворение и связь с божественным. Готический собор – совсем другое дело; здесь красота обретает новый характер, который Кант называет возвышенным (ощущение красоты, сопровождаемое чувством опасности, например, красота штормового моря или грозы в горах).

В барочной церкви ничего подобного уже нет – сюда попадаешь словно во дворец или в театр… В целом мне кажется, что в начале XII века римская церковь допустила несколько ошибок (порвала с восточной церковью, старалась примирить разум и веру, пыталась вмешиваться в политику светских властей, придавала слишком большое значение идее Страшного суда и, как следствие, вопросам морали), в результате чего стали возможны такие цивилизационные катастрофы, как греко-римское Возрождение и в особенности протестантизм; то и другое породило Просвещение и привело к краху всей конструкции. Так что истоки зла уходят вглубь веков.

Ж.Л. Если смотреть на проблему через призму архитектуры, то в ней поражает один аспект: в эпоху строительства соборов время возведения этих монументальных культовых зданий превышало срок человеческой жизни. Так, на сооружение соборов в Реймсе, Шартре и Париже ушло 75, 134 и 182 года соответственно – люди тогда не мелочились. Для сравнения: башня Трамп-тауэр в Нью-Йорке была спроектирована, построена и сдана в эксплуатацию за два года – с 1981‐го по 1983‐й. Можно сказать, что столь существенное различие объясняется механизацией труда, техническим прогрессом и использованием новых материалов. Ладно, это бизнес, но когда видишь уродство современных церквей, всех этих линялых бетонных коробок, порой откровенно безобразных, приземистых – не выше окружающих строений, то начинаешь понимать, что отличает нас от строителей христианского мира – мы озабочены функциональностью, а они посвящали свои творения Богу. Раньше, когда повсюду, вплоть до устремленных в небеса соборных шпилей, виделось сверхъестественное, было лучше. Если расширить этот подход и взглянуть на искусство в целом, то окажется, что все еще хуже. Европейские художники, как верующие, так и неверующие, находили в сакральном неиссякаемый источник вдохновения и питали своим гением века христианства. Все было связано, все было едино. Такой своенравный персонаж, как Караваджо – скандалист и забияка, – благодаря своему таланту (и кое‐каким высокопоставленным заступникам, что тоже правда) получил прощение у папы, хотя был заочно приговорен к смертной казни и жил в изгнании вдали от Рима. Три его картины на сюжеты из жизни святого Матфея, которые хранятся в римской церкви Сан-Луиджи-деи-Франчези, – наглядный пример плодотворного сотрудничества между клиром и художником. Имеет ли смысл сравнивать ту эпоху с нашей в области сакрального искусства? Не будем это даже обсуждать, чтобы не терять понапрасну время.

Наука

М.У. Дело Галилея и история с Дарвином нанесли католической церкви такой урон, что это позволяло надеяться: она успокоится и перестанет нападать на науку. Увы, следующий пассаж из энциклики Fides et Ratio[108] (1998) доказывает, что это не совсем так: “В сфере естественных наук стало преобладать позитивистское мышление, которое не только разорвало все связи с христианским видением мира, но, что самое главное, отказалось от всех метафизических и нравственных понятий”.

Паскаль (сам ученый и талантливый математик, хорошо понимавший, что значит применение научного метода) пишет в “Мыслях”: “Следует определить в общем виде: «Осуществляется это с помощью образа и движения» – так оно будет правильно. Но объяснить, каковы они, и воссоздать механизм – попытка смехотворная, ибо она бесполезна, бездоказательна, тягостна”.

В этом фрагменте, по существу позитивистском до появления позитивизма, содержится ясная мысль о том, что наука ни в коем случае не ведет к материализму и тем более к атеизму (притом что с позиции позитивизма материя, как, впрочем, и Бог, суть чисто метафизические гипотезы, исключенные из поля зрения науки), следовательно, наука ни в коем случае не может представлять собой угрозы (как и козыря) для веры; это две совершенно отдельные сферы интеллектуальной жизни, самой своей природой обреченные такими и оставаться.

Ж.Л. Рациональные умы, которых во времена картезианства становилось все больше, в редкие моменты жизни соглашались признать, что в ней присутствует доля тайны, а порой даже испытывали потребность в существовании сверхъестественного.

В реальности этого не избегнет никто: сталкиваясь с необъяснимым, человек склонен обращаться взором к религии. И церковь бывает особенно убедительна, когда имеет дело с людьми, только что потерявшими близкого родственника. В те минуты, когда священник старается их утешить, в те самые минуты, когда он обращается к стоящей у гроба семье, в эти минуты церковь, наверное, обретает подлинную легитимность.

Я тоже считаю, что вера и разум совместимы, хотя приходится признать, что перед лицом смерти разум побеждает веру. Поскольку научный склад ума не в состоянии вообразить себе жизнь после смерти, эта идея была попросту отринута. О снижении влияния католической церкви во Франции свидетельствуют, например, следующие статистические данные: в 1975 году за кремацию усопших, с которой церковь была вынуждена худо-бедно мириться, высказывалось чуть больше 2000 французов; сегодня их число составляет более 200 тысяч человек ежегодно, и каждый второй француз выбирает для себя этот вариант погребения.

Если церковь перестает служить ориентиром в момент смерти человека, не следует удивляться, что общество погружается в депрессию. Обещание вечной жизни – это лучшее послание, с каким католичество может обратиться к страждущему миру.

Политическая власть

М.У. Завет “кесарю – кесарево” звучал ясно, но у меня нет ощущения, что католическая церковь исполняла его с должным рвением.

Под обособлением англиканской церкви не было никакого теологического основания, и объяснялось оно отказом папы Климента VII признать недействительным брак Генриха VIII. Ослабленный этой борьбой, англиканский клир оказался не способен воспрепятствовать распространению пуританства. Если бы не упрямство Климента VII, то Соединенные Штаты, вполне возможно, были бы сегодня католической страной – чем не насмешка истории? Не лучше оказались последствия и других церковных инициатив. Королевские браки, при заключении которых превалировали геополитические интересы, представляли собой особый случай, и любой церковный деятель с интеллектом не выше среднего должен был бы это понимать. В наши дни королевские свадьбы превратились в нечто вроде фольклорного обряда, но церковь по‐прежнему пытается вмешиваться в государственную политику (например, по вопросам миграции), что, скажем честно, начинает раздражать людей.

Ж.Л. Своим “кесарю – кесарево” Христос учредил светскую власть; проблема в том, что католики бросились исполнять этот его завет с излишним рвением. Историю прошлого века можно кратко охарактеризовать как массовую дехристианизацию Запада, особенно в Европе, где всего за несколько десятилетий было разрушено то, что создавалось на протяжении пятнадцати столетий. Католической церкви можно предъявить множество претензий, но в начале ХХ века она все еще играла политическую роль, а главное, доминировала в культурном пространстве. Во Франции начало катастрофы датируется 1905 годом, когда был принят закон об отделении церкви от государства, направленный на снижение ее политического веса и влияния на умы. В принципе, французская версия светского режима вполне совместима с заветом Христа: есть внутренняя вера, разделять которую волен каждый, и есть публичное пространство, влиять на которое церковь не имеет права. По этой логике государство является светским, но нигде не сказано, что общество должно быть атеистическим. Проблема заключается в том, что церковь признала свое поражение и отказалась от любых видов борьбы.

Ее политическое влияние быстро пошло на убыль, но, что еще важнее, она отказалась от того, что именовалось католическим социализмом и давало ей народную поддержку. Люди долгое время жили в католической культурной среде. Их суточный ритм подчинялся колокольному звону; они посещали некоторые службы и встречались на воскресной мессе. Даже если в глубине души они не пылали огнем веры, но в моменты ключевых событий – заключение брака, болезнь, смерть – обращались к услугам кюре. Мне нравится концепция упоминаемой Бальзаком “веры угольщика”, который “любил Святую Деву, как любил бы свою жену”[109]: в этой вере есть сыновнее почтение, привязанность, не имеющая ничего общего с богословскими или философскими рассуждениями, скорее верность истории и корням, нежели мистическое откровение. Я сам без колебаний отношу себя к этой категории людей; их простая вера послужила цементом цивилизации.

После 1905 года, когда началось масштабное отступление церкви, она восприняла указание “исчезнуть из публичной сферы” как приказ исчезнуть вообще. Она сама себя стерла с картины мира. Прежде она руководила душами, сегодня ее политическое влияние равно нулю, а роль в общественной жизни сведена к минимуму: можно всю жизнь прожить во Франции и не встретить ни одного священника. Они не пропали бесследно, но раньше все их видели, потому что они носили сутаны и устраивали шествия по случаю больших религиозных праздников, а сейчас они одеваются в гражданское и прячутся от наших глаз, как в катакомбные времена.

Церковь сегодня как будто извиняется за то, что еще существует. Совсем недавно мы наблюдали во Франции подъем протестного движения со стороны людей, которых можно назвать “выброшенными на обочину глобализации”. Я говорю о “желтых жилетах”. Они выплеснули свой давно копившийся гнев и получили поддержку большинства населения. Социальное явление подобного рода не может остаться без внимания со стороны любого института, претендующего на обладание привлекательным для людей проектом. Лишившись возможности оказывать политическое влияние, церковь могла бы тут сыграть свою роль, предложить тем, кто не желает мириться с тотальной утратой смысла, свой духовный проект. Во Франции 104 епархии и столько же епископов, которые представляют церковь по всей стране. И лишь один из них – один-единственный – счел необходимым встретиться с “желтыми жилетами”. Церковь могла бы действовать эффективнее.

Сексуальность

М.У. Мне кажется чрезмерным интерес, который католическая церковь проявляет к сексуальной жизни своей паствы. Этот интерес отнюдь не восходит к истокам христианства, и апостол Павел в этом отношении, как всегда, безупречен: “…лучше вступить в брак, нежели разжигаться”[110], а порой просто великолепен: “два будут одна плоть”[111]. Ситуация заметно ухудшается в проповеди Блаженного Августина, хотя на протяжении еще нескольких веков остается без сколько‐нибудь серьезных последствий. По-настоящему она портится в Новое время, вне сомнения, под отравляющим воздействием протестантизма и порожденного им пуританства. Мы все еще находимся в той же парадигме, и я должен признаться, что меня сильно смущают речи прелатов, возмущенных – несмотря на СПИД – использованием презервативов; Святые Небеса, вам‐то что за дело? У меня давно сложилось впечатление, что православная церковь в этом отношении вела себя более мудро, проявляя терпимость, когда‐то свойственную и католической церкви. Однако это было именно смутное впечатление, не подкрепленное ни одним текстом (в том числе и потому, что православные богословы не любят высказываться на эту тему, считая ее второстепенной), пока я не наткнулся на статью Оливье Клемана[112](еще раз о пользе чтения хороших авторов!), в которой он цитирует мудрейшие, на мой взгляд, слова патриарха Константинопольского Афинагора: “Если мужчина и женщина по‐настоящему любят друг друга, мне незачем входить к ним в спальню; все, что там происходит, свято”.

Ж.Л. Это правда, католическая церковь слывет пуританской, принято считать, что она без конца занимается морализаторством, короче, всех достает. Это логично и в то же время несправедливо. На мой взгляд, она исполняет свое предназначение, когда указывает нам путь – не только духовный, но и нравственный; учитывая, что она проповедует единство тела, разума и души, ее внимание к вопросам секса представляется абсолютно нормальным. Я предпочитаю, чтобы она об этом говорила, даже избыточно говорила, а папы (такие как Павел VI со своей энцикликой Humanae vitae[113] или Иоанн-Павел II со своей теологией тела) высказывались на эту тему – в отличие от исламских богословов, которые либо обходят ее, либо напускают лицемерного тумана. По мере того как уменьшается число католиков, их все чаще принимают за ревнителей нравственности; их концепция любви напоминает свод запретов, а послание, с которым они обращаются к миру, только способствует их изоляции. Но мы забываем – а церковь, наверное, недостаточно настаивает на этом пункте, – что ее учение указывает нам путь, ведущий на небеса, но приносит нам счастье на земле тоже. Человек изначально греховен, но Бог его прощает – вот что перестали понимать неверующие. Если бы церковь вернула свое влияние на человеческие сердца, она наверняка смогла бы передать миру и это послание. Но пока нас отделяют от этого световые годы.

Способна ли католическая церковь вернуть себе былое величие?

М.У. Снова выступая сторонником православия, я рискну назвать католическую церковь “римской раскольницей”. Именно Рим инициировал разрыв, Рим преисполнился гордыни, потребовал признания своего первенства – и добился его. Следуя по пятам за западной колонизацией (которую я категорически осуждаю, но это уже другой вопрос), католицизм завоевал множество новых епархий. Потом он подвергся заразе протестантизма и ступил на путь медленного самоубийства. Может ли католическая церковь вернуть себе былое величие? Да, может быть, не знаю. Было бы неплохо, если бы она окончательно отдалилась от протестантизма и сблизилась с православием. Лучшим выходом было бы их полное слияние, но осуществить это нелегко. Проблему филиокве[114] вполне могли бы разрешить компетентные теологи. Проблема завоеваний крестоносцев в Святой земле больше не стоит, даже Дональд Трамп махнул на нее рукой. Однако для римского папы отказ от вселенских амбиций и согласие на роль всего лишь почетного руководителя патриархов Константинопольского и Антиохийского станет, по всей видимости, горькой пилюлей.

Необходимо, чтобы католическая церковь, копируя скромность православия, как минимум ограничила свое вмешательство в тех областях, которые непосредственно ее не касаются (это, как я уже говорил, относится к научным исследованиям, государственной политике и человеческой любви).

Ей надо забыть о маниакальном пристрастии к созыву соборов, которые по большей части становятся поводом к дальнейшим расколам.

Ей надо отказаться от энциклик и притормозить свою доктринальную изобретательность (непорочное зачатие и особенно непогрешимость папы слишком явно оскорбляют разум; разум – мирное животное, спокойно дремлющее в часы совершения культовых обрядов, но все‐таки вряд ли стоит будить его по пустякам).

Она может использовать в качестве источника вдохновения учение пятидесятников – так же как поп-музыка использовала госпел и блюз; с другой стороны, имеет смысл сохранить некоторую долю безумия: в русском варианте это Достоевский: “…если б кто мне доказал, что Христос вне истины, и действительно было бы, что истина вне Христа, то мне лучше хотелось бы оставаться со Христом, нежели с истиной”[115]. Во французском варианте мы имеем Блеза Паскаля. В сущности, все сводится к тому, что на протяжении своей истории католическая церковь придавала слишком большое значение разуму (с течением веков эта тенденция только усилилась, вероятно – не знаю, может, я на этом слегка зациклен, но не думаю, – под влиянием протестантизма). Человек – создание разумное, и время от времени он в своих поступках действительно руководствуется разумом, но прежде всего он – создание из плоти и крови, движимое эмоциями.

Не стоит об этом забывать.

Ж.Л. Может ли католическая церковь вернуть себе былое величие? Наверное, может, но путь к этому будет долгим. Если проанализировать события последних десятилетий, то можно сказать, что церковь, утратив влияние на светскую власть, пыталась выживать, заняв примиренческую позицию, – лишь бы ее терпели. С этой целью она приспосабливалась к девиациям мира, который должна была спасать. Подобная смена роли оказалась для нее самоубийственной, но для Бога даже в такой трагической ситуации остается возможность спасения: святой кюре из Арса однажды сказал несчастной матери, чей сын свел счеты с жизнью, что за то время, пока он летел с моста в реку, он наверняка успел раскаяться в своем поступке и обратиться к божественному милосердию.

Для спасения того, что может быть спасено, наверное, надо порвать с релятивизмом, вошедшим в моду начиная с 1960‐х. Возможно, церковь вернула бы себе хотя бы часть былого величия, если бы вместо того, чтобы стремиться быть cool, стала бы снова проповедовать страх Божий, без чего нет любви; то же самое произошло с воспитанием детей – мы допустили разрушение родительского авторитета и получили те же последствия.

Наверное, церкви следовало бы умерить свое восхищение другими конфессиями. Если говорить о протестантизме, то как относиться к таким “троянским коням”, как генеральный секретарь Конференции епископов Италии монсеньор Нунцио Галантино, который не так давно заявил, что “реформа, пятьсот лет назад запущенная Мартином Лютером, была осенена Святым Духом”? Я должен уточнить, что этот человек близок к папе и призывает к новой реформе. Сам папа Франциск множит знаки почтения перед мусульманами, свидетельством чему его недавнее посещение Объединенных Арабских Эмиратов, а в день своего избрания подчеркнуто назвал себя просто “римским епископом” – на сей раз чтобы не обидеть православных.

Возможно, было бы также полезно избавиться от прочих мафиози, таких как ватиканское гей-лобби, масоны, критики традиционного церковного учения и т. д.

Пора покончить с постоянной гонкой за эмоциями; церковь никогда не сможет в этом отношении конкурировать с концертными залами и кинотеатрами, но если она ограничится исполнением своей миссии – нести весть о Боге и указывать людям путь к жизни вечной, – она будет абсолютно необходимой.

Возможно, церковь хотя бы частично вернет доверие к себе, если перестанет воспринимать себя как обычная НКО более или менее благотворительной направленности, забывшая об источнике своего великодушия – о Христе. Возможно, политически она выиграет, если прекратит обвинять в аморальности некоторые правительства (наглядный пример – критика папы в адрес миграционной политики итальянского министра внутренних дел Маттео Сальвини).

В целом, с тех пор как церковь утратила в Европе доминирующие позиции, она обращается исключительно к своей ядерной социальной прослойке, настолько однородной, что это почти превратило ее в отдельный общественный класс и оторвало от большинства душ.

Возможно, что в начале XXI века самым большим бедствием церкви стало то, что она обуржуазилась.

М.У. и Ж.Л. Мы не ответили на вторую часть вашего вопроса: cпособно ли восстановление былого величия католицизма укрепить нашу пошатнувшуюся цивилизацию? Тут мы оба согласны, потому что ответ на этот вопрос прост до очевидности, и этот ответ – да.

Чуть хуже[116]

Ответ некоторым моим друзьям

Приходится признать: большая часть имейлов, которыми мы обменивались в последние недели, имела целью выяснить, не умер ли – или не болен ли смертельно – твой собеседник. Убедившись, что с нами все в порядке, мы все же пытались сказать друг другу что‐то интересное, что было непросто, потому что этой эпидемии удалось совершить невероятный трюк, внушив нам одновременно страх и скуку. Банальный вирус, что‐то вроде бедного родственника вирусов гриппа, с плохо изученной вирулентностью, с неясными свойствами – не то безобидный, не то смертоносный и даже не передающийся половым путем, – одним словом, ничего выдающегося. Эпидемия ежедневно убивала в мире по несколько тысяч человек, но все равно складывалось впечатление, что ничего особенного не происходит. Мои уважаемые собратья по перу (среди них все же есть такие, кто заслуживает уважения) о нем почти не говорили, предпочитая обсуждать тему самоизоляции; мне хотелось бы внести свой вклад в некоторые из их наблюдений.

Фредерик Бегбедер (Гетари, департамент Атлантические Пиренеи): писатель в любом случае мало общается с людьми, он живет затворником в окружении книг, так что для него самоизоляция мало что меняет. Полностью согласен с тобой, Фредерик; в плане социальной жизни не меняется почти ничего, но есть один момент, о котором ты (очевидно потому, что живешь в деревне и меньше страдаешь от запретов) забыл упомянуть: писателю необходимо ходить пешком.

Мне кажется, что самоизоляция – идеальный повод покончить со старым спором между Флобером и Ницше. Флобер где‐то (не помню где) сказал, что может размышлять и писать только сидя. Ницше, издевательски ему возражая (где именно, я тоже забыл), доходит до того, что обзывает его нигилистом (в ту пору он уже начал употреблять это слово кстати и некстати): поскольку сам он замыслил все свои произведения на ходу, любые замыслы, рожденные не на ходу, по его мнению, ничего не стоили, тем более что он всегда был дионисийским танцором. Меня трудно заподозрить в чрезмерной симпатии к Ницше, тем не менее я вынужден признать, что в данном конкретном вопросе он скорее прав. Я никому не посоветую пытаться писать, если у автора нет возможности посвятить несколько часов в день энергичной ходьбе: ему некуда выплеснуть скопившееся нервное напряжение, в его бедной голове продолжают мучительно крутиться мысли и образы, и он быстро делается раздражительным, а то и вовсе теряет рассудок.

Единственное, что действительно имеет значение, это чисто механический, бездумный ритм ходьбы, смысл которой не в том, чтобы рождать новые идеи (хотя позже они могут появиться), а в том, чтобы разрешить конфликт от столкновения идей, рожденных за рабочим столом (и вот тут Флобер не так уж ошибается); рассказывая о концепциях, выработанных на каменистых склонах холмов в окрестностях Ниццы, или на лугах Энгадина, или где‐нибудь еще, Ницше, пожалуй, заговаривается: окружающий пейзаж не так важен, как пейзаж внутренний, – если, конечно, вы не пишете путеводитель для туристов.

Катрин Милле (вообще‐то парижанка, по счастливому стечению обстоятельств в момент тотального запрета на передвижение оказавшаяся в Эстажеле, департамент Восточные Пиренеи). Сложившаяся ситуация заставила ее с неудовольствием вспомнить ту часть моей книги “Возможность острова”, которая написана в жанре “научной фантастики”.

Тут я сказал себе, что вообще‐то хорошо, что у меня есть читатели. Потому что сам я ни за что не догадался бы соотнести одно с другим, хотя идея лежала на поверхности. Впрочем, если подумать, именно так я и представлял себе вымирание человечества. Никакой киношной зрелищности. Что‐то скорее унылое. Люди живут взаперти, каждый в своей келье, без физических контактов с себе подобными, изредка – чем дальше, тем реже – поддерживая общение с ними через интернет.

Эмманюэль Каррер (Париж – Руайан; судя по всему, ему удалось найти благовидный предлог для переезда). Станет ли этот период источником вдохновения для написания интересных книг, задался он вопросом.

Я тоже задаю его себе. Я правда старался на него ответить, но в глубине души не верю в эту перспективу. О чуме много всего написано на протяжении столетий – чума сильно волновала писателей. Но в нашем случае меня одолевают сомнения. Например, я не могу ни на полсекунды поверить заявлениям типа: “Больше ничего не будет, как раньше”. Напротив, все как раз останется в точности прежним. Сама эпидемия протекает как нельзя более обыкновенно. У Запада нет дарованного свыше права вечно оставаться самой богатой и развитой частью мира; это стало ясно уже некоторое время назад, и в этом нет никакой сенсации. Если присмотреться внимательнее, то окажется, что Франция справляется с эпидемией чуть лучше, чем Испания и Италия, но хуже, чем Германия, и здесь тоже нет никаких сюрпризов.

А вот результатом эпидемии коронавируса должно, видимо, стать, напротив, ускорение некоторых уже происходящих процессов. На протяжении последних лет достижения технологического прогресса, серьезные (удаленная работа, покупки в интернете, социальные сети) или не очень (просмотр видео в интернете, онлайн-платежи), имели своим основным следствием (или главной целью?) уменьшение числа физических контактов, в первую очередь человеческих. Эпидемия коронавируса служит прекрасным оправданием этой неприятной тенденции – моральному устареванию модели человеческих отношений. Это навело меня на мысль о блестящем сравнении, которое встретилось мне в одном тексте, написанном группой активистов движения против искусственного оплодотворения “Шимпанзе будущего” (я наткнулся на них в интернете; кстати, я никогда не говорил, что интернет – чистое зло). Итак, цитирую: “Скоро зачинать детей самостоятельно – бесплатно и не по плану – будет такой же нелепостью, как путешествовать автостопом, не прибегая к помощи онлайн-сервиса по поиску попутчиков”. Поиск автомобильных попутчиков и соседей по съемной квартире – что ж, мы имеем те утопии, какие заслуживаем. Таким же заблуждением было бы утверждать, что мы заново открыли для себя смысл таких понятий, как трагедия, смерть, конечность человеческой жизни. Пятьдесят с лишним лет назад появилась прекрасно описанная Филиппом Арье-сом тенденция максимально скрывать все, что связано со смертью; так вот, никогда еще смерть не шифровалась так, как в последние недели. Люди умирают в одиночестве в больничных палатах и домах престарелых, и их мгновенно хоронят (или кремируют? кремация больше соответствует духу времени) в обстановке строжайшей секретности, без участия родных и близких. Никаких свидетелей – умершие просто пополняют собой списки ежедневных жертв эпидемии, и чем длиннее эти списки, тем сильнее страхи живых, но эти страхи странным образом кажутся какой‐то абстракцией.

Есть еще одна цифра, вокруг которой все эти недели ведутся разговоры. Каков предельный возраст пациента, чтобы он мог претендовать на реанимационные мероприятия и лечение? 70 лет? 75? 80? Судя по всему, это зависит от региона мира, в котором живет человек, но в любом случае мысль о том, что человеческая жизнь имеет разную ценность, никогда еще не звучала с таким спокойным бесстыдством. Это выглядит так, словно в 70 (75? 80?) лет ты уже покойник.

Как я уже говорил, все эти тенденции существовали и до коронавируса, а сейчас лишь проявились с особенной наглядностью. Когда закончится самоизоляция, мы проснемся не в новом мире. Мир будет прежним, только чуть хуже.

Дела Венсана Ламбера не должно было быть[117]

Однако оно было, и профессор Хирш, собрав в книге свои публикации на эту тему с 2014‐го по 2019‐й, год трагической развязки, наконец осветил его реальную подоплеку. Между тем в СМИ происходило что‐то неладное: об этом деле часами говорили на всех каналах, но в сознании широкой публики отложилось, что главной темой обсуждения служит “вопрос о последних днях жизни”. На самом деле это не так – или, по крайней мере, не должно быть так. Чтобы убедиться в этом, достаточно вспомнить, что у значительной части пациентов, пребывающих в вегетативном состоянии (аналогичном тому, в каком пребывал Венсан Ламбер), оно возникло как следствие черепно-мозговой травмы, полученной в результате аварии на дороге. Например, раскатывая на скутере без шлема, вы даете себе превосходный шанс очутиться в том самом вегетативном состоянии. И речь в данном контексте идет не о смертельно больных людях и даже необязательно о людях преклонного возраста (когда Венсан Ламбер стал жертвой ДТП, ему было 32 года). Речь идет о тех, кто стал инвалидом, притом в максимально тяжелой форме, и единственный вопрос, который перед нами стоит, заключается в том, должно ли общество взять на себя заботу об этих людях и, если надежды на улучшение их состояния нет, обеспечить им условия выживания.

Ответ на этот вопрос – да, должно. Прежде всего, по очевидным соображениям морального характера (если бы наше общество ответило, что нет, не должно, я перестал бы считать себя его частью). В данном конкретном случае гражданский закон полностью совпадает с законом нравственным, о чем и напоминает профессор Хирш, цитируя в предисловии к своей книге положения закона от 4 марта 2002 года о правах больных. Более того, циркуляр Кушнера от 3 мая 2002 года о правоприменении этого закона предусматривает создание учреждений для пациентов в вегетативном состоянии и определяет их распределение по территории страны.

В связи с чем возникает еще один настоятельный вопрос, который профессор Хирш затрагивает в предисловии и к которому постоянно возвращается на последующих страницах своей книги: как вышло, что Венсана Ламбера не перевели в одно из этих специализированных учреждений (во Франции их насчитывается около ста пятидесяти)? В основе всего этого дела лежит чудовищная ошибка медицинского учреждения. Венсан Ламбер был на протяжении семи лет лишен услуг кинезиотерапевта и логопеда, в его состоянии необходимых. Он все это время лежал в больничной палате, откуда его ни разу не вывозили в инвалидной коляске – не просто для “поднятия настроения” (хотя и поднятие настроения пошло бы ему на пользу), а с целью стимуляции органов чувств, что способствует улучшению неврологического состояния человека. Примеры такого улучшения существуют, даже у пациентов, длительное время находившихся в вегетативном состоянии. Они редки, очень редки, но они существуют, и эта надежда – слабая, но реальная – помогает родственникам годами не падать духом. Никакие методы нейровизуализации, даже самые продвинутые, не позволяют сделать окончательный вывод о том, что улучшение невозможно; в этой области, как и в некоторых других, медицинская наука сталкивается с непреодолимым пока барьером. Поэтому не следует слишком строго спрашивать со специалистов: как практикующие врачи они вынуждены под давлением надзорных инстанций ставить приемлемый диагноз, но как ученые могут (а с чисто научной точки зрения должны) делиться своими сомнениями.

Но даже в тех случаях, когда точно установлено, что вегетативное состояние носит необратимый характер, это не снимает с нас обязанности заботиться о таких больных и создавать им наилучшие из возможных условия существования. Никто не знает, что за мысли бродят у них в голове. Им свойственно чередование периодов сна и бодрствования, но мы понятия не имеем, снятся ли им сны, а жизнь, в которой есть сны, на мой взгляд, уже заслуживает того, чтобы быть прожитой. Каждому, кто пытался писать книгу, известно: иногда тебе удается в процессе письма отчасти (я настаиваю на этих “иногда” и “отчасти”) находить связь с вещами, недоступными для иных способов общения; то, что выходит из‐под твоего пера, – часто лишь слабый отголосок того, о чем ты намеревался написать. Ладно, выразимся грубее: внутренняя жизнь человека не сводится к его отношениям с окружающими.

Окружение, семья… Не подлежит сомнению, что медийный шум вокруг этого дела был вызван именно тем, что оно воспринималось как “семейная трагедия”. Действительно, в нем присутствовало все то, что так нравится прессе – человеческое достоинство, любовь, слезы и даже ярые католики… Но не лишним будет напомнить о некоторых принципиальных вещах: Венсан Ламбер был свободным человеком, человеческим существом во всех смыслах этого понятия (и, в частности, французским гражданином). Никто (ни его супруга, ни его мать, ни один из его братьев и сестер и ни один врач) не имел права решать за него, жить ему или умереть; никто не имел права высказываться о том, стоит ли его жизнь того, чтобы быть прожитой. Абсолютно никто.

Но это решение было за него принято. Он не оставил никаких “предварительных указаний” на этот счет, да и с какой стати ему было их оставлять? Люди озвучивают свою последнюю волю, если они стары, больны и предчувствуют скорую кончину, но никто в тридцать лет не думает о риске попасть в автокатастрофу.

Медицинское учреждение не только не исправило допущенную ошибку, на десять лет заперев Венсана Ламбера в отделении паллиативной помощи, где ему совершенно нечего было делать, – начиная с 2013 года медики, опираясь на нелепый диагноз, согласно которому больной выразил “желание умереть”, приступили к его умерщвлению. Каким образом пациент, испытывающий колоссальные трудности с коммуникацией даже в отношении самых простых вещей, мог дать им понять, что его желание именно таково? Это же очевидный абсурд.

Медики Университетского клинического центра Реймса приложили немало усилий, чтобы покончить с Венсаном Ламбером, в том числе потому, что он упорно цеплялся за жизнь (первым делом его перестали кормить: тридцать один день без пищи – это не шутка), но главным образом потому, что в дело вмешалось правосудие. Потребовалось не меньше четырех врачебных “комиссий” (в книге рассказывается, что на самом деле представляют собой эти “комиссии”), работа последней из которых прерывалась дважды, пока не настал фатальный исход. В прессе публиковались мнения административного суда города Шалон-ан-Шампань (многочисленные), Государственного совета, Европейского суда по правам человека, нескольких апелляционных судов и кассационного суда, не говоря уже о постоянных заключениях (никогда не имевших реальных последствий) Комитета по правам инвалидов ООН. На последней стадии мы в замешательстве наблюдали, как три разные судебные инстанции в течение нескольких недель знакомили нас с радикально противоположными утверждениями, и ничего нового так и не появилось.

Я и сам влез в этот спор (довольно поздно, что называется, успел к шапочному разбору), напечатав в газете “Монд” свою заметку; дело в том, что меня изумила правительственная инициатива опротестовать решение Парижского апелляционного суда, предписывающее Французскому государству снова начать кормить и поить Венсана Ламбера. Признаюсь честно, в то время я не владел всей полнотой информации, но все же мне показалось маловероятным, чтобы процедура кормления (даже искусственным путем) пациента могла быть квалифицирована как “излишне жестокий метод лечения”. С тех пор у меня появилась возможность своими глазами увидеть пакеты с искусственным питанием, благодаря которым поддерживают жизнь пациентов, неспособных самостоятельно глотать: это компактные и легкие устройства. Если пациент находится дома, родственники могут сами их менять, не обращаясь за помощью к медицинскому персоналу, – ничего трудного и ничего травмирующего в их применении нет. О какой жестокости может идти речь?

Вмешательство государства, без которого Венсан Ламбер еще и сегодня был бы жив, показалось тогда – и продолжает казаться сейчас – необъяснимым; оно омрачило – и продолжает омрачать – первую президентскую пятилетку Эмманюэля Макрона. Но даже если государство несет свою долю ответственности на заключительном этапе трагедии, больше всего в этой истории, если внимательно изучить все факты, потрясает убийственное упорство Университетского клинического центра Реймса, хотя во Франции были другие медицинские учреждения, заявившие о своей готовности принять у себя пациента и обеспечить ему требуемый уход. Поэтому привлечение медиков к суду выглядит вполне оправданным. Суд первой инстанции в Реймсе оправдал и Клинический центр, и доктора Санчеса. В предисловии к книге Эмманюэль Хирш пишет, что решение написать ее пришло к нему по окончании этого процесса, на котором он выступал в качестве гражданского истца; он не понимал тогда и не понимает сейчас, почему Венсан Ламбер должен был умереть.

Сегодня во Франции более полутора тысяч человек пребывают в вегетативном состоянии, сравнимом с состоянием Венсана Ламбера, и довольно много тех, чье состояние еще хуже (он все‐таки мог самостоятельно, без трубки в трахее, дышать, что наблюдается далеко не во всех подобных случаях). И что, теперь считать всех этих людей живыми трупами, судьба которых зависит от решения суда, хотя мы все видели, какую непоследовательную и непредсказуемую позицию (отчасти объясняемую двусмысленностью формулировок закона Леонетти[118], на что обращает внимание профессор Хирш) может занимать правосудие?

А кто‐нибудь подумал о людях, которые ухаживают за этими больными, отдавая им свои силы и окружая их сочувствием? С каким презрением надо относиться к их тяжелому, эмоционально выматывающему труду, почти всегда добровольному (подавляющее большинство персонала, работающего с больными в вегетативном состоянии, волонтеры), чтобы принимать такие решения? Эмманюэль Хирш нисколько не преувеличивает, когда в своей последней статье говорит о нашем “этическом и политическом провале” и не без оснований опасается, что впереди нас ждут новые отречения от моральных норм.

Ребенком я очень любил читать популярные книги по биологии Жана Ростана. Немного “старомодный” гуманист, он принадлежал к – увы! – почти исчезнувшему ныне виду ученых; он как будто предчувствовал, какие опасности подстерегают нас, когда в своей изданной в 1970 году книге “Записки биолога” писал: “Я думаю, что не существует человека, каким бы опустившимся, больным, слабым и жалким он ни был, чья жизнь не заслуживает уважения и не стоит упорной защиты. Я имею слабость думать, что для общества это вопрос чести – позволить себе роскошь окружить заботой неизлечимых больных, тех, кто не способен приносить ему какую‐либо пользу. Я бы даже рискнул измерять степень цивилизованности общества количеством дополнительной нагрузки, которое она накладывает на себя из чистого уважения к жизни… Когда устранение монстров входит в привычку, чудовищными начинают казаться малейшие изъяны. От уничтожения ужасного до уничтожения нежелательного – всего один шаг. Это вычищенное, стерильное общество, в котором нет места для жалости, общество без отбросов, где все идеально – ни сучка ни задоринки – и где нормальные и сильные поглощают ресурсы, прежде достававшиеся ненормальным и слабым, – такое общество, к восторгу последователей Ницше вернувшееся к традициям Спарты, на мой взгляд, вряд ли будет достойно именоваться человеческим обществом”.

Спарта кичилась своей эффективностью и “по этой причине исчезла, не оставив следа”[119]. Наше общество тоже любит хвастать своей эффективностью, и есть риск, что от него ничего не останется – разве что смутное воспоминание о чем‐то постыдном, легкая дрожь отвращения.

Источники

“Jacques Prévert est un con”, Les Lettres françaises n° 22, juillet 1992, réédité dans Interventions, Flammarion, 1998, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Мир как супермаркет. М.: Ad Marginem, 2003; М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Le mirage, de Jean-Claude Guiguet”, Les Lettres françaises n° 27, septembre 1992, réédité dans Interventions, Flammarion, 1998, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Мир как супермаркет. М.: Ad Marginem, 2003; М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Approches du désarroi”, Genius Loci, La Différence, 1993, réédité dans Objet perdu, Parc, 1995, dans Dix, Grasset/Les Inrockuptibles, 1997, dans Interventions, Flammarion, 1998, dans Rester vivant et autres textes, Librio, 1999, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Мир как супермаркет. М.: Ad Marginem, 2003; М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Le Regard perdu – Éloge du cinéma muet”, Les Lettres françaises n° 32, mai 1993, réédité dans Interventions, Flammarion, 1998, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Мир как супермаркет. М.: Ad Marginem, 2003; М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Entretien avec Jean-Yves Jouannais et Christophe Duchatelet”, ArtPress n° 199, février 1995, réédité dans Interventions, Flammarion, 1998, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Мир как супермаркет. М.: Ad Marginem, 2003; М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“L’Art comme épluchage”, Les Inrockuptibles n° 5, 1995, réédité dans Interventions, Flammarion, 1998, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Мир как супермаркет. М.: Ad Marginem, 2003; М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“L’absurdité créatrice”, Les Inrockuptibles n° 13, 1995, réédité dans Interventions, Flammarion, 1998, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Мир как супермаркет. М.: Ad Marginem, 2003; М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“La fête”, 20 Ans, 1996, réédité dans Rester vivant et autres textes, Librio, 1999, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Мир как супермаркет. М.: Ad Marginem, 2003; М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Temps morts”, Les Inrockuptibles n° 90–97, février-mars 1997, réédité dans Interventions, Flammarion, 1998, dans Rester vivant et autres textes, Librio, 1999, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Мир как супермаркет. М.: Ad Marginem, 2003; М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Opera Bianca”, installation de Gilles Touyard au Centre d’art contemporain Georges-Pompidou, 1997, texte paru dans Interventions, Flammarion, 1998, et réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Мир как супермаркет. М.: Ad Marginem, 2003; М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Lettre à Lakis Proguidis”, L’Atelier du roman n° 10, 1997, réédité dans Interventions, Flammarion, 1998, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Мир как супермаркет. М.: Ad Marginem, 2003; М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“La question pédophile”, L’Infini n° 59, 1997, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“L’Humanité, second stade”, postface à SCUMManifesto, Valerie Solanas, Mille et une nuits, 1998, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Cieux vides”, Rester vivant et autres textes, Librio, 1999, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“J’ai un rêve”, Die Zeit, 2000, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Neil Young”, Dictionnaire du rock, dir. Michka Assayas, Robert Laffont, 2000, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

Entretien avec Christian Authier, L’Opinion indépendante, janvier 2002, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Consolation technique”, Lanzarote et autres textes, Librio, 2002, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Ciel, terre, soleil.”, Contes de campagne, Mille et une nuits, 2002, réédité dans Lanzarote et autres textes, Librio, 2002, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Sortir du XXe siècle”, Nouvelle Revue Française 561 (avril 2002), réédité dans Lanzarote et autres textes, Librio, 2002, et dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Philippe Muray en 2002”, Le Figaro, 6 janvier 2003, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Vers une semi-réhabilitation du beauf” publication sur Internet, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Le conservatisme, source de progrès”, Le Figaro, 8 novembre 2003, réédité dans Houellebecq, “Les Cahiers de l’Herne”, 2017.

“Préliminaires au positivisme”, préface à Auguste Comte aujourd’hui, Michel Bourdeau, Kimé, 2003, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Je suis normal. Écrivain normal”, Des nouvelles du prix de Flore, Flammarion, 2004.

“J’ai lu toute ma vie”, publication anniversaire des éditions J’ai lu, 2008, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Coupes de sol”, Artforum, septembre 2008, réédité dans Interventions 2, Flammarion, 2009. Рус. перев.: М. Уэльбек. Человечество, стадия 2. М.: Иностранка, 2011.

“Le texte perdu”, préface à L’Imaginaire touristique, Rachid Amirou, CNRS éditions, 2012.

Entretien avec Frédéric Beigbeder, Lui n° 7, avril 2014.

“Un remède à l’épuisement d’être”, préface à Musée national, Marc Lathuillière, La Martinière, 2014.

Entretien avec Marin de Viry et Valérie Toranian, Revue des deux mondes, juillet 2015.

Entretien avec Agathe Novak-Lechevalier, publication sur Internet, avril 2017.

“Emmanuel Carrère et le problème du bien”, Emmanuel Carrère. Faire effraction dans le réel, dir. Laurent Demanze et Dominique Rabaté, P. O. L., 2018.

“Donald Trump est un bon président”, Harper’s Magazine, janvier 2019.

Entretien avec Geoffroy Lejeune, First Things, mai 2019, et Revue des deux mondes, octobre 2019.

“En un peu pire. Réponses à quelques amis”, lettre lue sur France Inter, 4 mai 2020.

“L’affaire Vincent Lambert n’aurait pas dû avoir lieu”, préface à Vincent Lambert, une mort exemplaire? Emmanuel Hirsch, Le Cerf, juin 2020.

Примечания

1

Статья опубликована в еженедельнике Lettres Françaises (№ 22, июль 1992), а также в сборниках Interventions (Flammarion, 1998) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

2

Статья опубликована в еженедельнике Lettres Françaises (№ 27, декабрь 1992), а также в сборниках Interventions (Flammarion, 1998) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

3

В основу фильма положена новелла Томаса Манна “Обманутая”. (Здесь и далее, кроме оговоренных случаев, – прим. перев.)

4

Эссе опубликовано в коллективном сборнике Genius Loci (La Différence, 1992); перепечатано в сборниках Dix (Les Inrockuptibles/Grasset, 1997), Interventions (Flammarion, 1998), Rester vivant et autres textes (Librio, 1999) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

5

Антуан Вехтер – французский общественный и политический деятель, один из руководителей движения зеленых в начале1990‐х гг.

6

Минитель – абонентская телеинформационная сеть, созданная во Франции в конце 1970‐х гг., пик ее использования пришелся на 1990‐е гг.

7

Забавный (англ.).

8

Статья опубликована в еженедельнике Lettres Françaises (№ 32, май 1993), а также в сборниках Interventions (Flammarion, 1998) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

9

Беседа опубликована в журнале Art Press (№ 199, февраль 1995), а также в сборниках Interventions (Flammarion, 1998) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

10

И. Кант.Основы метафизики нравов. Учение о добродетели. М., 2019. Перевод С. Я. Шейнман-Топштейн и Ц. Г. Арзаканьяна.

11

Эссе опубликовано в рубрике “Блокнот на спирали” журнала Les Inrockuptibles (1995, № 5), а также в сборниках Interventions (Flammarion, 1998) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

12

Йозеф Бойс (1921–1986) – немецкий скульптор, рисовальщик, художник-акционист и теоретик современного искусства.

13

Жан Коэн, теоретик поэзии, написал две книги: “Структура поэтического языка” (Jean Cohen, Structure du langage poétique, Flammarion/Champs, 1966) и “Высокий язык” (Le Haut Langage, Flammarion, 1979). Последняя была переиздана в 1995 г., вскоре после смерти автора, издательством José Corti. Настоящая статья в журнале Les Inrockuptibles (№ 13) была приурочена ко второму изданию; затем она вошла в сборники Interventions (Flammarion, 1998) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

14

“Маркиза вышла в пять” – знаменитая фраза из “Манифеста сюрреализма” Андре Бретона, фигурирующая там как образец банальности в текстах романистов; широко использовалась в спорах вокруг “нового романа” и послужила названием романа Клода Мориака (1961).

15

Издательство “Минюи” публиковало тексты французских структуралистов и представителей “нового романа”.

16

Первая строка стихотворения Ш. Бодлера “Сплин” (“Цветы зла”, LXXVIII). Перевод Вяч. Вс. Иванова.

17

Статья вышла в 1996 г. в журнале 20 Ans, а также в сборниках Rester vivant et autres textes (Librio, 1999), Interventions (Flammarion, 1998) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

18

Эти тексты публиковались в журнале Les Inrockuptibles (№ 90–97, февраль – март 1997), в сборниках Interventions (Flammarion, 1998), Rester vivant et autres textes (Librio, 1999) и Interventions 2 (Flammarion, 2009). Заглавия принадлежат Сильвену Бурмо.

19

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? / Ездок запоздалый, с ним сын молодой (нем.). И. В. Гёте. Лесной царь. Перевод В. Жуковского.

20

Намек на призыв к “пробуждению гражданского чувства” на обложке предыдущего номера журнала Les Inrockuptibles (в связи с движением в защиту нелегальных иммигрантов).

21

Я люблю тебя и не хочу тебя потерять (англ.).

22

“Общество по искоренению мужчин” (англ.).

23

Opera Bianca – подвижная озвученная инсталляция, созданная скульптором Жилем Туйаром на музыку Бриса Позе. Инсталляция состоит из семи подвижных объектов, по форме напоминающих обстановку человеческого жилья. Во время фаз освещенности эти неподвижные белые объекты на белом фоне накапливают световую энергию. Они расходуют эту энергию во время фаз темноты: пересекаясь в пространстве, но не соприкасаясь друг с другом, они испускают слабое свечение, которое затем меркнет; в эти моменты они похожи на те призрачные световые пятна, которые возникают на сетчатке глаза после яркой вспышки.

Текст звучит во время фаз темноты. Он состоит из двенадцати эпизодов, которые читают двое невидимых исполнителей (один мужской и один женский голос). Порядок эпизодов произвольный, меняется от представления к представлению. Таким образом, эти тексты следует рассматривать как двенадцать возможных истолкований одной и той же пластической ситуации.

Первое представление состоялось 10 сентября 1991 г. в Центре современного искусства Жоржа Помпиду (Париж).

24

В оригинале тексты представляют собой сочетание рифмованных и нерифмованных стихов. При переводе использован свободный стих.

25

В статье, напечатанной в № 9 журнала “Мастерская романа” (L’Atelier du roman), Лакис Прогидис ставит вопрос о связях между поэзией и романом, в частности, на примере моих произведений. Этот мой “ответ” появился в № 10 того же журнала (весна 1997), а затем в сборниках Interventions (Flammarion, 1998) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

26

УЛИПО (франц. OULIPO, Ouvroir de littérature potentielle – Цех потенциальной литературы) – объединение писателей и математиков, исследовавших потенциальные возможности языка путем создания искусственных литературных ограничений. Наиболее известные участники – Раймон Кено, Жорж Перек, Итало Кальвино Эрве Ле Теллье.

27

Этот текст был напечатан в № 59 журнала L’Infini (1997), который откликнулся на дело Дютру подборкой, посвященной проблемам педофилии и защиты прав детей; авторам предлагалось ответить на следующие вопросы:

I. Чем вы объясните тот факт, что дело Дютру вызвало такой громкий общественный резонанс? Кого, по вашему мнению, сегодня называют ребенком? Кого называют педофилом?

II. Когда вы были несовершеннолетним, была ли у вас любовная связь со взрослым и что вы о ней помните? Сохранились ли у вас лично воспоминания о детской сексуальности?

III. Считаете ли вы, что ученые и защитники прав детей говорят нам все? Не хотели бы вы что‐либо добавить? Текст переиздан в сборнике Interventions 2 (Flammarion, 2009).

28

Послесловие к книге Валери Соланас “Манифест ОПУМ” (Valerie Solanas, SCUM Manifesto. Mille et une nuits, 1998); переиздано в сборнике Interventions 2 (Flammarion, 2009).

29

Текст опубликован в сборниках Rester vivant et autres textes (Librio, 1999) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

30

Интервью немецкому журналисту Вольфгангу Фаркасу, опубликованное 2 ноября 2000 г. в еженедельнике Die Zeit в рамках цикла под общим названием Ich habe einen Traum (“Мне снится сон”); перепечатано в сборнике Interventions 2 (Flammarion, 2009).

31

Статья опубликована в “Словаре рок-музыки” (Dictionnaire du rock) под редакцией Мишки Ассейя (Robert Laffont, 2000) и вошла в сборник Interventions 2 (Flammarion, 2009).

32

Перевод Ю. М. Антоновского.

33

Беседа опубликована в еженедельнике L’Opinion indépendante в январе 2002 г. и вошла в сборник Interventions 2 (Flammarion, 2009).

34

Пьер Ассулин – французский писатель и журналист, сотрудничает как литературный обозреватель в крупных газетах и журналах, а также на нескольких радиостанциях.

35

“Кампус” – телепередача о литературе на канале “Франс 2”, ведущий – журналист Гийом Дюран.

36

Туристические и гостиничные компании.

37

Франсуа Нурисье (1927–2011) – французский романист, член Гонкуровской академии.

38

Текст опубликован в сборниках Lanzarote et autres textes (Librio, 2002) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

39

Текст опубликован в сборниках Contes de campagne (Mille et une nuits, 2002), Lanzarote et autres textes (Librio, 2002) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

40

Статья опубликована в La Nouvelle Revue française (№ 561, апрель 2002), а также в сборниках Lanzarote et autres textes (Librio, 2002) и Interventions 2 (Flammarion, 2009).

41

Знаменитый вопрос Теодора Адорно.

42

Статья опубликована в газете Le Figaro от 6 января 2003 г. (под другим названием) и в сборнике Interventions 2 (Flammarion, 2009).

43

“Ярко-розовое” (“Rose bonbon”) – роман Николя Жон-Горлена (2002) вызвавший возмущение и судебные иски со стороны ряда общественных организаций – в том числе ассоциации защиты прав детей “Голубой ребенок”, – обвинявших писателя в пропаганде педофилии.

44

Таслима Насрин – бенгальская писательница-феминистка.

45

Имеется в виду книга Даниеля Линденберга “Призыв к порядку: Исследование о новых реакционерах” (Rappel à l’ordre: Enquête sur les nouveaux réactionnaires, 2002), где автор объявляет реакционерами ряд французских писателей, в том числе М. Уэльбека и Ф. Мюре.

46

Эдви Пленель – французский журналист-расследователь левых взглядов, создатель сайта Mediapart, сыгравшего ключевую роль в политических расследованиях, в частности, в деле Саркози – Каддафи.

47

Жан-Пьер Шевенман – французский политик, в 2002 г. принял участие в президентских выборах, получив около 5 % голосов.

48

Пьер Розанваллон – один из крупнейших европейских политических теоретиков, специалист по истории и теории демократии; был секретарем Фонда Сен-Симона (1982–1999), организации, объединявшей государственных деятелей, крупных предпринимателей и университетскую интеллигенцию и призванной оказывать поддержку независимым идеям и исследованиям либеральной направленности.

49

Текст является интернет-публикацией, впоследствии он вошел в сборник Interventions 2 (Flammarion, 2009).

50

Ги Бедос – французский комедийный актер, сценарист и певец; Сине – политический карикатурист.

51

“Дайте им жизнь” (Laissez-les vivre) – ассоциация помощи женщинам с осложненной беременностью, выступающая против абортов.

52

Впервые опубликованная в газете Le Figaro (8 ноября 2003), эта статья затем вошла в книгу Houellebecq, Les Cahiers de l’Herne, 2017.

53

Движизм (франц. bougisme) – неологизм, который придумал философ и политолог П.‐А. Тагиефф для обозначения культа движения ради движения.

54

Тарик Рамадан – швейцарский богослов египетского происхождения, профессор ислама в Университете Фрибура.

55

Предисловие к книге Мишеля Бурдо “Огюст Конт сегодня” (Bourdeau М., Auguste Comte aujourd’hui. Kime, 2003); впоследствии вошло в сборник Interventions 2 (Flammarion, 2009).

56

Цит. по: Паскаль Б. Мысли / Пер. с франц. Ю. Гинзбург. М., 1995. С. 99 (№ 84).

57

Этот текст, первоначально напечатанный в журнале, название которого я забыл, позже был опубликован в сборнике Des nouvelles du prix de Flore (Flammarion, 2004).

58

Морис Надо (1911–2013) – французский писатель, литературный критик и издатель, опубликовавший первый роман Мишеля Уэльбека.

59

“Ктулху спит”. Г. Ф. Лавкрафт. Зов Ктулху.

60

Б.‐А. Л. – имеется в виду философ Бернар-Анри Леви.

61

11 ноября – День перемирия, праздник, отмечаемый во Франции в память о Компьенском перемирии (1918), положившем конец Первой мировой войне.

62

Филипп Вандель – французский журналист, теле- и радиоведущий.

63

Мишель Уэльбек послал этот текст в издательство “Я читал” (J’ai lu) по случаю его пятидесятилетия; затем он вошел в сборник Interventions 2 (Flammarion, 2009).

64

“Грациеллa” – автобиографический роман А. де Ламартина (1852).

65

Статья опубликована в журнале Artforum в сентябре 2008 г.; затем вошла в сборник Interventions 2 (Flammarion, 2009).

66

На месте (лат.).

67

Предисловие к книге Рашида Амиру “Образный мир туризма” (Rachid Amirou, L’Imaginaire touristique. CNRS éditions, 2012).

68

Певица сопрано (лат.).

69

Виктор Сегален (1878–1919) – французский поэт-романтик, врач, археолог, этнограф.

70

Опубликовано в № 7 журнала Lui, апрель 2014.

71

Доминик Вуане – французский политический деятель, член Партии зеленых.

72

Поль Леото (1872–1956) – французский писатель и театральный критик, жертвовавший, по его собственному признанию, всеми удовольствиями жизни ради того, чтобы писать.

73

“Сапоги до попы, / Футляр для ног, /Словно в черной вазе / Большой цветок” (франц.). Цитата из песни Сержа Генсбура Initials B. B., посвященная Брижит Бардо.

74

Парижский университет Пантеон-Ассас (Париж-II) считается лучшим юридическим университетом Франции.

75

Мишель Дебре (1912–1996) – французский политический деятель, близкий соратник Шарля де Голля, действующая ныне Конституция Франции (1958) разработана под его руководством.

76

Бенуа Дютёртр – французский писатель, эссеист и музыкальный критик.

77

“Кнель” – антисемитский жест, использованный комиком Мбала Мбала Дьедонне в предвыборном плакате 2009 г. на выборах в Европейский парламент, куда он пытался избраться от Антисионистской партии. Дьедонне тогда заявил, что его целью является “засунуть кнель в зад сионизма”.

78

Гаспар Пруст – французский актер, сатирик, комик.

79

Имеется в виду цитата из эссе А. Камю “Пустыня”: “Что есть счастье, если не простое согласие человека c жизнью, которой он живет?”

80

М. Уэльбек. Оставаться живым.

81

Теодор Фонтане (1819–1898) – немецкий писатель и поэт, современники считали его основоположником немецкого реалистического романа.

82

Шарль Моррас (1868–1952) – французский публицист, сторонник воинствующего национализма и монархизма.

83

Предисловие к книге Марка Латюйера “Национальный музей” (Marc Lathuillière, Musée national. La Martinière, 2014).

84

Девочкам в Таиланде с детства надевают на шею запаянные металлические кольца, постепенно увеличивая их число, чтобы шея стала длиннее.

85

Беседа опубликована в журнале Revue des deux mondes в июле 2015 г.

86

Леон Блуа (1846–1917) – французский писатель, мыслитель-мистик.

87

А. де Мюссе. Ролла. Пер. Н. Грекова.

88

Славное тридцатилетие (1945–1975) – период бурного экономического развития стран Запада.

89

Карикатуристы Кабю и Жорж Волински были убиты во время вооруженного нападения исламистских боевиков на редакцию журнала Charlie Hebdo 7 января 2015 г., когда погибли 12 человек и 15 получили ранения.

90

Мануэль Вальс – французский политический деятель, премьер-министр Франции в 2014–2016 гг., занимавший жесткую позицию в отношении нелегальной иммиграции.

91

Франсуа Байру – кандидат на пост президента Франции на выборах 2002, 2007 и 2012 гг.

92

Террористическая организация, запрещенная на территории Российской Федерации.

93

“Протест для всех” (La Manif pour tous) – движение, выступающее против легализации однополых браков и права гомосексуальных пар на усыновление детей.

94

“Плач белого человека” – эссе Паскаля Брюкнера, опубликованное в 1983 г.

95

Стефан Берн – французский журналист и телеведущий, в 2011 г. освещал две королевские свадьбы – принца Уильяма и Кейт Миддлтон, а также князя Монако Альбера II и Шарлен Уиттсток.

96

Беседа состоялась в Малаге в апреле 2017 г. в рамках проекта “Ночь книг”; опубликована в интернете.

97

“Враги общества” (“Ennemis publics”) – изданная в 2008 г. переписка между Мишелем Уэльбеком и философом Бернаром-Анри Леви.

98

Этот текст опубликован в книге “Эмманюэль Каррер: ворваться в реальность” (Emmanuel Carrère, Faire effraction dans le réel. P.O.L., 2018).

99

Перевод. Г. Холявского.

100

Жан-Клод Роман (род. 1954) много лет вел двойную жизнь, скрывая от родных, что еще на втором курсе был исключен из университета, и делал вид, будто работает врачом. Затем убил всю свою семью – жену, двоих детей и родителей. В 1996 г. приговорен к пожизненному заключению.

101

Тем самым (лат.).

102

Бернар Марис (1946–2015) – французский писатель, журналист, экономист. Печатался в еженедельнике Charlie Hebdo под псевдонимом Онкль Бернар (Дядя Бернар). Убит во время теракта 7 января 2015 г.

103

Опубликовано в журнале Harper’s Magazine (январь 2019).

104

Беседа опубликована в американском журнале First Things в мае 2019 г. Это была попытка ответить на вопрос: “Что должна сделать католическая церковь, чтобы вернуть себе былое величие и укрепить нашу пошатнувшуюся цивилизацию?” Текст перепечатан в Revue des deux mondes в октябре 2019 г.

105

1 Кор. 14:18. Отличительная особенность богослужения пятидесятников – глоссолалия, или “говорение на языках”, – произнесение во время молитвы нечленораздельных звуков.

106

Филипп Арьес (1914–1984) – французский историк, автор книги “Человек перед лицом смерти”.

107

Семь отроков Эфесских – семь юных христианских мучеников из Эфеса, заживо замурованных в пещере, где они проспали два столетия. Пробудившись, они вскоре опять заснули – на сей раз до дня всеобщего воскресения.

108

“Вера и разум” (лат.).

109

О. де Бальзак. Заупокойная обедня атеиста. Перевод Д. Аверкиева.

110

Кор. 7:9.

111

Кор. 6:16.

112

Оливье Клеман (1921–2009) – французский богослов, историк, профессор Свято-Сергиевского православного института в Париже.

113

Энциклика папы Павла VI от 25 июля 1968 г. Humanae vitae tradendae munus gravissimum (“Важнейший дар передачи человеческой жизни”) посвящена контролю над рождаемостью.

114

Филиокве (от лат. filioque – “и от Сына”) – догматическое дополнение, означающее, что Святой Дух исходит не только от Бога Отца, но “от Отца и Сына”, официально принятое католической церковью в XI в. и послужившее одним из главных поводов для разделения церквей.

115

Ф. М. Достоевский. Письмо к Н. Д. Фонвизиной; январь-февраль 1854 г.

116

Это письмо было зачитано Огюстеном Трапнаром на радио France Inter 4 мая 2020 г.

117

Предисловие к книге Эмманюэля Хирша “Венсан Ламбер: образцовая смерть?” (Emmanuel Hirsch, Vincent Lambert, une mort exemplaire? Le Cerf, 2020).

118

Закон Леонетти – закон о правах пациентов, принятый во Франции по инициативе депутата Жана Леонетти, запрещающий применение эвтаназии, но дающий пациенту право потребовать прекращения лечения, если оно причиняет ему слишком сильные страдания.

119

Не помню, кому принадлежит эта забавная цитата, может быть, Честертону; во всяком случае, она вполне в его стиле. (Прим. автора.)

Content

Мишель Уэльбек
Реплики 2020: статьи, эссе, интервью

Жак Превер – мудак

“Мираж” Фильм Жан-Клода Гиге

На пороге растерянности

Современная архитектура как вектор ускорения перемещений

Строить торговые стеллажи

Упростить расчеты

Краткая история информатизации

Признаки усталости

Мир как супермаркет и насмешка

Поэзия остановленного движения

Утраченный взгляд Похвала немому кино

Беседа с Жан-Ивом Жуанне и Кристофом Дюшатле

Искусство как снятие кожуры

Абсурд как креативный фактор

Праздник

И на хрена я тусуюсь с этими мудаками?

Cобрались, чтобы веселиться

Cобрались для борьбы (студенческие демонстрации, митинги экологов, дебаты о пригородных зонах)

Cобрались для секса (клубы любителей групповухи, оргии на дому, некоторые группы нью-эйдж)

Cобрались во славу господню (мессы, паломничества)

Праздник без слез

На паузе

Что тебе здесь нужно?

Немец

Снижение пенсионного возраста

Город Кале, департамент Па‐де-Кале

Человеческая комедия в подземке

Испытание, которое надо выдержать

Зачем нужны мужчины?

Шкура неубитого медведя

Opera Bianca

Письмо Лакису Прогидису

К вопросу о педофилии

Человечество, стадия 2

Пустые небеса

Мне снится сон

Нил Янг

Беседа с Кристианом Отье

Утешение технологией

Небо, земля, солнце

Уйти из XX века

Филипп Мюре в 2002 году

К частичной реабилитации обывателя

Консерватизм как источник прогресса

Прелиминарии к позитивизму

Исчезновение метафизики

Обоснование религии

Я нормальный Нормальный писатель

Я читал всю жизнь

Срезы почвы

Утраченный текст

Беседа с Фредериком Бегбедером

Лекарство от экзистенциального выгорания

Беседа с Мареном де Вири и Валери Тораньян

Беседа с Агатой Новак-Лешевалье

Эмманюэль Каррер и проблема добра

Дональд Трамп – хороший президент

Разговор с Жоффруа Лежёном

Литургия

Общественная организация

Межконфессиональный диалог

Ад

Христианское искусство

Наука

Политическая власть

Сексуальность

Способна ли католическая церковь вернуть себе былое величие?

Чуть хуже Ответ некоторым моим друзьям

Дела Венсана Ламбера не должно было быть

Источники

Примечания