Дэниел Депп

Вавилонские ночи

А эту книжку — Джейкобу

Дочь Вавилона, опустошительница! блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам!

Псалтирь, 136, 8

Поп-культура — это новый Вавилон, в который сейчас так мощно стекаются искусство и умы. Это наш ведущий театр секса, главнейший храм в глазах Запада. Мы живем в эпоху идолов. Языческое прошлое, так и не умершее окончательно, вновь пылает в наших мистических хит-парадах звездности.

Камилла Палья[1]

Уведомление автора:

Проницательные читатели наверняка заметят, что автор до безобразия вольно обращается с Лос-Анджелесом, Каннами, Ниццей и тем знаменитым кинофестивалем, который ежегодно проходит сами знаете где.

В действительности автор вольно обращается буквально со всем, что ему в голову взбредет, в том числе и с желанием читателей отложить свое недоверие в сторонку и поскорее погрузиться в интересное чтение.

Например, на бульваре Сансет вовсе не существует агентства «Корен инвестигейшнз», а на рю д’Антиб в Каннах вы не найдете ресторанчика «Ле ван провансаль».

Также, насколько автору известно, в этом симпатичном средиземноморском городке нет никакой старой уксусной фабрики.

Не существует ни Анны Мэйхью, ни Андрея Левина, и, коли на то пошло, насчет членов каннского жюри автор тоже наврал.

Ни один из них не является реальной фигурой.

Ну хорошо, хорошо — почти не один.

Хотя в книгу, вопреки стараниям автора, все же просочилось несколько точных фактов, он убедительно просит представителей международного киносообщества оставить попытки видеть себя в каждом персонаже и впредь не наезжать на автора, столкнувшись с ним на какой-нибудь вечеринке. Еще раз повторяю: вы — это не вы, они — это не они и т. д.

С другой стороны, Кокто однажды сказал, что искусство — это ложь, которая говорит правду. В таком случае, я надеюсь, что книга, которую вы держите в руках, — грандиозная и наглая ложь.

ЧАСТЬ I

ЛОС-АНДЖЕЛЕС

ГЛАВА 1

Фотографии, изображавшие ее обнаженной, покрывали чуть ли не весь пол. Тридцать или сорок снимков формата восемь на десять, аккуратно прилегая друг к другу, краешек к краешку, образовали ковер, расстилавшийся перед ним. Волшебный ковер, здесь, наверху, в его убежище. Здесь, в его особом мире.

Это были компьютерные распечатки не Бог весть какого качества, всего лишь сканы с оригиналов, где бы эти самые оригиналы ни находились. Перека это не волновало. Он потратил две тысячи долларов и не один месяц, чтобы их отыскать. Он прослышал об их существовании и рыскал по Интернету — прямо тут, не покидая комнаты, — пока не вышел на человека, у которого они были. На парня из Сан-Диего. Перек не мог допустить, чтобы их прислали по почте на домашний адрес: маман обязательно приспичило бы взглянуть, что там, она бы отобрала у него пакет, вскрыла и принялась искать, нет ли там какой пакости, предназначенной для глаз ее сынули. Поэтому Перек сам поехал в Сан-Диего и расплатился с тем парнем. На обратном пути он то и дело трогал сверток, лежащий на пассажирском сиденье. Снова и снова.

Интернет — замечательная штука. Там можно найти что угодно, если очень постараться.

И вот теперь она лежала там, размноженная до бесконечности, кокетливо надувая губки, улыбаясь, пялясь на него, выставив напоказ сиськи, а на многих снимках присутствовало и То, что Там Внизу. От этого зрелища Перека подташнивало, но оно и возбуждало. Сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди, а еще у него сводило желудок и в собственном Там Внизу появились незнакомые прежде ощущения.

Перек снял носки и медленно, как бы сомневаясь, вступил босиком в океан, сделанный из нее, поплыл на сделанном из нее же плоту. Он ощущал под ногами ее плоть, ее тепло просачивалось сквозь ступни и поднималось по всему телу. У него закружилась голова. Перек перевел дыхание и сделал еще один шаг. Между пальцев его левой ноги выглядывал сосок, а краешек правой ступни прижался к ее бедру как к телу возлюбленной. Переку показалось, что он вот-вот отключится. Вот-вот сойдет с ума.

Он не хотел этого. Он поклялся себе, что выдержит. Но все-таки сошел с фотографий и начал раздеваться, пока не стал таким же голым, таким же бесстыдным, таким же беззащитным, как она. А потом вернулся к снимкам и зашагал по ним — медленно, переступая с одного на другой, будто перебирался по выступающим из воды камням через бурную реку. Она хлынула в его тело мощным потоком наслаждения, устремившимся от пола и пронизавшим его насквозь, и Перек ощутил возбуждение, названия которому не знал, его Там Внизу заныло и отвердело, он опустился на нее, на бесконечное количество ее, и обнаружил, что едва может дышать.

Он подумал, не заняться ли Тем Делом… Он занимался этим иногда — после того как в магазин заглядывали кое-какие девчонки и дразнили его. Перек знал, что это мерзко и грязно, он ненавидел себя, когда такое случалось. Сейчас ему хотелось этого особенно сильно, распутные чертенята, поселившиеся в его теле, визжали, приказывая это сделать, но Перек упирался. Он боролся. Нет, твердил Перек. Нет, я не стану. С теми, кого любят, так не поступают, а Перек любил ее всем сердцем.

Взамен он поднялся на ноги и достал из ящичка бритву. Отцовскую опасную бритву с рукояткой слоновой кости и лезвием из золингеновской стали — единственную вещь, которую Перек успел взять после смерти отца, прежде чем мать выкинула все отцовское барахло и запретила сыну произносить его имя. Перек сделал маленький надрез на предплечье. Неглубокий, но в самый раз. Перек уже умел это делать — в последние годы он часто прибегал к такому способу, и теперь его тело представляло собой карту, исчерченную крохотными сморщенными шрамами. Какое-то время он наблюдал, как кровь медленно струится вниз по запястью и стекает в сложенную чашечкой ладонь, а потом принялся макать большой палец здоровой руки в кровь и, опускаясь на колени перед каждой фотографией, старательно ставить багровый отпечаток на каждой груди и между ног. Таким образом он прикрывал ее постыдную наготу и одновременно благословлял — прямо как те священники, которых теперь так ненавидела мать и которые когда-то касались его лба, говоря, что отныне все его грехи прощены. Сердце Перека отчаянно колотилось, руки тряслись, он боялся залить кровью все снимки. Он уже почти сошел на чистый пол, когда так и произошло — он не смог это остановить, его тело содрогнулось, и он вскрикнул. На сей раз он не почувствовал за собой вины, ведь он не сам это сделал, это сделала для него она — и это было великолепно. Этим подарком она показала, что тоже его любит.

Перек сел, взглянул на свою работу и преисполнился такой великой любовью, какую раньше и вообразить не мог. Даже в те дни, когда он любил Господа, ничего подобного не происходило. Перек знал, что должен продемонстрировать ей свою любовь. Он должен найти ее и сделать ей подарок.

Впервые за всю свою жизнь Перек испытал радость.

ГЛАВА 2

Кенни Кингстон стоял на верхнем ярусе «Беверли-Центра» в Голливуде, штат Калифорния, размышляя о Жизни, Любви и Болезни и о том, что все эти понятия значат для Америки начала XXI столетия.

Если точнее, он размышлял о генитальном герпесе. Сегодня утром у него случился рецидив, как всегда бывало в периоды стресса. Он почесал обтянутую джинсами промежность и обеспокоенно поежился. На востоке лимонного оттенка солнце озаряло розоватый лос-анджелесский горизонт — вид, не лишенный очарования, если, конечно, не задумываться об огромных количествах содержащихся в воздухе канцерогенов, которые и порождали всю эту красоту.

Чуть ниже среднестатистического калифорнийца, с немытыми светлыми патлами до плеч, Кенни был одет в черную футболку с изображением оленя — логотипа «Егермайстера». Джинсы он не снимал уже неделю, и они успели протереться на коленях. Шлепанцы «Биркеншток» на босу ногу позволяли заметить, что ноготь на большом пальце левой ноги поражен грибком. Кенни был очень похож на одаренного и абсолютно мертвого Курта Кобейна[2], чем умело пользовался. Это сходство, а также то обстоятельство, что Кенни имел доступ к некоторым привлекательным химическим веществам, делал его популярным в определенных кругах.

На часах была половина восьмого утра, и принадлежавший Кенни зеленый «Порше», которому уже стукнуло двадцать лет, оставался единственной машиной, припаркованной на верхнем ярусе торгового центра. Кенни облокотился о невысокий бетонный парапет, оглядел раскинувшийся внизу город и закурил. Он где-то читал, что каждый третий местный житель непременно болен герпесом, что делает Лос-Анджелес рассадником этой заразы. Соответственно из десяти миллионов жителей округа Лос-Анджелес более трех миллионов являются носителями инфекции, и, наверное, около миллиона из них еще об этом не знает. А значит, если, конечно, ты не принадлежишь к племени завзятых аккуратистов, то можешь приехать в Лос-Анджелес здоровеньким, но уедешь уже наверняка с герпесом. Разумеется, когда ты уже заразился, перед тобой открывается целый мир секса без презервативов, поскольку множество бедолаг сочтут за радость, если найдут такого же больного партнера. Кенни даже вступил в клуб, где были упразднены все эти неловкие расспросы прежде чем трахнуться: «А нет ли у тебя?..» — потому что у всех это есть. Были и специальные сайты, позволяющие условиться о встрече он-лайн. Вообще за три года, прошедшие с того момента, как Кенни подхватил герпес, его круг общения невероятно расширился, а личная жизнь существенно обогатилась. До третьего курса он оставался девственником, зато теперь трахался вовсю. Кенни казалось немного странным, что он живет в мире, где больным быть выгоднее, чем здоровым, но кто он такой, чтобы жаловаться?

В лабораторию нужно было попасть к девяти. Он работал над проектом, который вот-вот зайдет в тупик, потому что Кенни никак не мог добиться нужных руководству результатов. К одиннадцати его куратор (и по совместительству тот самый человек, который финансировал его дипломную работу) уже снова будет на него орать, а член Кенни будет жечь так, будто купается в кислоте. Если так пойдет и дальше, в следующем году финансирование проекта прекратится, Кенни лишится каких бы то ни было доходов, легальных и не очень, а американская агентура недосчитается еще одного хитроумного способа отправлять на тот свет иностранных политиков. Кроме всего прочего, у Кенни застопорилась докторская диссертация по нерастворимым алкалоидам. Он всерьез нуждался в деньгах, которые были так близко.

Кенни обернулся поглядеть, как на стоянку въезжает большой черный «Линкольн Навигатор». Он не стал парковаться рядом с его машиной, а остановился посреди площадки, наплевав на разметку парковочных мест и словно совершая некий демонстративный акт. Впрочем, так оно и было. «Выход звезды на сцену, мать ее», — подумал Кенни. Он в последний раз затянулся и швырнул сигарету за парапет. Та приземлилась на капот чьего-то «Мерседеса», продолжая дымить.

Она не торопилась покидать машину, но когда все-таки вышла, зрелище того стоило. Юность ее уже миновала, но высокая белокурая женщина по-прежнему оставалась эффектной, и ее знаменитое тело казалось все таким же налитым и упругим. На ней были розовая шелковая блузка, подчеркивавшая волнующее движение груди при ходьбе, и дизайнерские джинсы, которые делали именно то, чего ожидают от дорогих дизайнерских джинсов. Туфли на шпильках придавали ей роста, хотя она и без них не была коротышкой. И солнечные очки — Господи, в такую-то рань. Она улыбнулась и направилась к Кенни — чисто амазонка. Она явно хотела произвести впечатление, и Кенни вынужден был признать, что это ей вполне удалось.

— Великолепный город, но только до тех пор, пока его жители не проснутся, — сказал Кенни. — Потом он становится дерьмом.

Она облокотилась на парапет между ним и стеной и притворилась, будто любуется видом.

— Все только и делают, что поливают Лос-Анджелес грязью, — возразила она. — А я люблю его. И всегда любила. — Она повернулась к нему лицом. — Я приехала сюда из Техаса, когда еще училась в школе и была чирлидером[3]. Ну, знаешь, эти чирлидерские соревнования… Танцы с помпонами, все такие сосредоточенные, относятся к конкурсу так, будто от него зависит процветание страны. В общем, уезжать отсюда мне уже не хотелось. На хрен чирлидерство, на хрен Даллас. Я увидела жизнь в ее блеске. Увидела Фэй Данауэй, выходящую из «Спаго»[4].

Она помолчала и снова принялась обозревать окрестности. «Ну давай, плети дальше свою байку», — подумал Кенни.

— Мы все выстроились у входа, чтобы поглазеть на звезд — вообще без понятия, что это за место такое. Я, пожалуй, и не знала тогда, что это ресторан. Просто место, куда ходят звезды. Стояли долго, таращились на входящих и выходящих и никого не узнавали, и тут — Фэй, мать ее, Данауэй. Вся из себя. Не выходит — выплывает. Даже посреди дня, заскочив перехватить гамбургер, выглядит на миллион долларов. Богиня! Подкатывает машина, оттуда вылезает парень и открывает перед ней дверцу. И — нет ее. А я стою там, перед входом в «Спаго», среди хихикающих девчонок, и ни одна из них не въезжает, кто перед ними только что прошел. А моя жизнь в тот миг изменилась. Я теперь знала, чего хочу. Я хотела стать такой же.

— Фэй Данауэй… — повторил Кенни. — Она же вроде старуха уже, нет? И с зубами у нее какая-то хрень. В «Бонни и Клайд» ее зубы смотрелись по-другому. Что с ними потом случилось? Вставные челюсти у нее, что ли?

Женщина уставилась на него.

— Мне кажется, Кенни, смысл истории от тебя ускользнул.

— А Монику Белуччи вы вблизи видели? Вот клевая телка!

— Слышала, что и зубы у нее в довольно приличном состоянии. Может, хочешь послушать про мосты во рту у Харрисона Форда?

Она сделала это по высшему разряду: подпустила шпильку, чтобы ты вспомнил, с кем имеешь дело. Кенни решил, что пора уравнять правила игры. Он направился к «Порше» и достал небольшую картонную коробочку размером с упаковку от наручных часов. Женщина заставила его стоять и ждать, а сама долго копалась в кошельке, будто никак не могла найти там деньги. Ему и раньше доводилось толкать товар звездам, и его бесило, что эта публика вечно ведет себя как перед кинокамерой.

Она вытащила пачку банкнот и сунула ему в свободную руку.

— Пересчитай.

Кенни положил коробочку на капот «Порше» и сосчитал наличность.

— Пять пятьсот.

Она снова полезла в кошелек и вынула еще одну пачку.

— Теперь шесть пятьсот.

Еще один нырок в глубины кошелька. Словно чайка пикирует за рыбой.

— Теперь ровно семь тысяч, — подытожила она, будто ждала, что ее в награду погладят по головке.

— Вы всегда так аккуратны? — поинтересовался Кенни.

Он вручил ей коробочку. Женщина осторожно открыла ее. Внутри был маленький флакон, покоящийся в гнезде из ткани. Она начала было вынимать его, но Кенни ее остановил.

— Эй-эй! Если хотите покрутить эту штучку в руках — крутите дома, не при мне. Это, дамочка, вам не «кока-кола», а соединение из пяти самых мерзких гребаных токсинов на планете.

— Мне казалось, ты говорил, что оно действует, только если проглотить?

— Я сказал «при попадании в организм». Стоит уронить пузырек, и он разобьется, а если хоть одна капля, какая-то одна несчастная капелька брызнет вам в глаз или на губу — всё, вам конец. Если попадет на кожу, нужно смыть как можно скорее. А если на коже порез — то кранты. Если есть хоть какая-то возможность проникнуть в организм — эта дрянь проникнет, уж будьте уверены, и вам останется максимум секунд пятнадцать. Такого количества хватит, чтоб прикончить человек тридцать — это если воспользоваться пипеткой. И сотню, если вы решите добавить эту штуку им в сок и немножко подождете.

— И действует это безболезненно, да? — Она задала этот вопрос в тысячный раз.

— Вы просто отключаетесь, — сказал Кенни. — Как будто кто-то вырубил свет. А потом отказывает нервная система, но только вы этого уже не чувствуете.

— Это точно? Откуда ты знаешь?

— Потому что, — ответил Кенни, — гребаное американское правительство оплатило испытания на человекообразных обезьянах, вот откуда. Я читал отчеты, они хранятся в лаборатории под замком. Нам, выпускникам, вообще-то не полагается копаться в этом дерьме, и если кто узнает, что я его спер, меня не то что засадят в Ливенворт[5], меня прямо под ним и закопают. Слушайте, я не хочу знать, зачем вам нужна эта штука. Мне на это плевать. Я только хочу закончить обучение и получить где-нибудь непыльную и безопасную исследовательскую работенку, не подохнув с голоду в ожидании, пока это произойдет.

— Точно не хочешь знать? — улыбнулась она.

— Травить крыс, — сказал Кенни. — Или долбаных кротов на заднем дворе. Или брехливую соседскую собаку. Вот для чего. Кстати, эта наша встреча была последней, больше не увидимся.

— О, думаю, с этим сложностей не будет, солнышко, — мечтательно произнесла женщина. — Никаких сложностей.

Кенни сел в «Порше» и уехал. Она еще постояла там с коробочкой, глядя на простирающийся внизу Лос-Анджелес и словно бы размышляя, передвинуть ли город куда-нибудь в другое место или оставить как есть. Потом вынула флакон из коробочки, выбросила защитную упаковку и аккуратно опустила порцию нейротоксина стоимостью семь тысяч долларов в свою изящную сумочку от «Гуччи».

ГЛАВА 3

Анна Мэйхью, оскароносица и бывший главный персонаж светских хроник, сидела в зале солидного ресторана в Беверли-Хиллз. Она думала о сиськах и заднице и о том, сколько еще дней жизни может себе позволить перед самоубийством. Крошечный флакон она вертела в пальцах как талисман. Почему-то от этих прикосновений ей становилось легче.

Это напоминало клиническое исследование, иначе не скажешь: она оглядывала зал, сидя за столиком в окружении пятидесяти с лишним богатеньких местных матрон. Дамочки, склонившись над салатами, обменивались сплетнями, а официанты-мексиканцы старались их обслужить с минимальными потерями. И зря старались. Дамы забрасывали их придирками, словно язычники, забрасывавшие камнями первых христиан. Бедняги трудились, склонив головы и избегая встречаться с клиентками взглядом — иначе тут же последуют вызов управляющего и жалоба на оскорбительное поведение. Все официанты как один были нелегалами, и поэтому им приходилось терпеть. Но если бы им каким-то чудом удалось переместить этот зал в Тихуану[6], уж они бы порезвились и устроили кровавую баню.

Анна довольно часто размышляла о самоубийстве. Оставалась только одна проблема — решить, когда. А пока в самые мрачные моменты ей нравилось перекатывать флакон пальцами — туда-сюда. Это помогало расслабиться, приятно было знать, что от смерти ее, возможно, отделяет всего несколько секунд.

— Знаете, а ведь Аттила — мой муж, — произнесла сидевшая рядом женщина.

— Что, простите?

— Аттила. Аттила Бояджан. Он был продюсером одного из ваших фильмов. Забыла, какого. Вы случайно не помните?

— Извините, нет.

— Ну и ладно, — отмахнулась госпожа Бояджан. — Это было так давно… Я бы спросила самого Аттилу, да он уже почти в полном маразме.

Госпожа Бояджан посмотрела на часы, встала и направилась к кафедре, установленной перед столиками.

— Дамы! Дамы!

Те прекратили ритуальное истязание официантов и одарили госпожу Бояджан своим вниманием.

— Спасибо вам, дорогие мои, что пришли, — произнесла госпожа Бояджан. — Стоит такая чудесная погода — ну разве это не лучшая весна за последние годы? — и все, конечно же, предпочли бы провести время на воздухе: поухаживать за садом или поиграть в теннис… Но я уверена, вы все восхищаетесь нашей сегодняшней гостьей, во всяком случае, я определенно восхищаюсь ею. Сегодня нам с вами посчастливилось встретиться с легендой, с одной из прекраснейших и самых влиятельных актрис (ах, говорят ли еще так — «актрисы», или теперь это называется «актеры-женщины»?) нескольких последних десятилетий.

Эти «несколько последних десятилетий» ее уязвили. Анна взяла себе на заметку: при случае как-нибудь отомстить стерве. Госпожа Бояджан стояла перед всеми в своем тысячедолларовом брючном костюме, а Анна тем временем изучала ее задницу — не так уж и плохо для женщины за пятьдесят. Подтяжка, разумеется, и, возможно, какие-то силиконовые вставки? Проблема с задницами в этом зале заключается в том, что среди них не найдешь ни одной вполне натуральной. С бюстами та же история. Если ресторан поджечь, все эти искусственные буфера и зады начнут таять, как Винсент Прайс в последней сцене «Дома восковых фигур»[7].

День не задался с самого начала. Анна переживала очередное обострение депрессии, которые с годами длились все дольше и дольше. Последнее грозило по длительности обскакать «голубой период» Пикассо[8]. Выходя из душа, она внимательно изучила свое отражение в зеркале и вынуждена была признать, что лицо по-прежнему смотрится неплохо. Она не выглядела на свои годы, на свои сорок три. «Я вполне могу сойти за тридцатипятилетнюю», — заключила она, и это было весомое заявление, повторяемое ею уже восемь лет. Это приободрило ее, и она совершила отчаянный поступок: засунула карандаш под левую грудь. Он остался там как приклеенный. Анна немного попрыгала, но чертов карандаш не падал, держался, как опытный альпинист. То же самое она проделала с другой грудью — и с тем же результатом. И тут она допустила действительно серьезную ошибку, попытавшись повторить этот фокус с задницей. Господи Иисусе, да там можно было зажать батон колбасы и отправиться на пробежку. До сих пор она оттягивала вмешательство пластического хирурга, но ее час неумолимо приближался. Может, стоило прекратить эту канитель, расслабиться и благородно стареть? Денег хватало, необходимости сниматься уже не было. Она могла бы заняться благотворительностью, своим садом, а то и сесть за мемуары. Перед глазами промелькнуло видение — ее портрет в будущем: седые волосы и обвислая жопа. Ну нет, на хрен такую жизнь! Я должна оставаться на коне до конца. Я все же снялась в парочке хороших фильмов, которые запомнятся надолго. Сделаю это сейчас и не позволю себе состариться.

— Мы долгие годы восхищались ее творчеством, — вещала госпожа Бояджан в паре со своей силиконовой задницей, — она получила «Оскара» за лучшую женскую роль в фильме «Женщина из Барселоны» — как вспомню ту сцену с ее матерью, у меня до сих пор слезы на глаза наворачиваются, а у вас? — и еще, разумеется, она стала выдающимся примером для нового поколения, ммм… актеров-женщин. Итак, Общество ценителей искусства Западного Голливуда представляет вам… Анну Мэйхью!

Раздались аплодисменты, и Анна Мэйхью направилась к кафедре, чувствуя, как пятьдесят с лишним пар глаз сосредоточились на ее собственных слегка расплывшихся ягодицах.

— Спасибо вам, Ширли, — произнесла Анна на всю аудиторию, — за такое теплое вступление. Также я хотела бы поблагодарить Общество ценителей искусства Западного Голливуда за приглашение. Понимаю, как трудно оставаться в четырех стенах в такую чудесную погоду, но я бы хотела поговорить с вами о том, что мне особенно дорого.

Анна продолжала говорить, а госпожа Бояджан сверлила ее взглядом и вдруг заметила маленький флакон, оставленный актрисой рядом с тарелкой. Он был похож на пробник духов, вероятно, что-то французское и дорогое. Госпожа Бояджан слегка наклонилась вперед и принюхалась. Ничего. Какая досада!

— Если бы кто-то предложил не заботиться более о Мемориале Линкольна в Вашингтоне или бросить на произвол судьбы картины в нью-йоркском Метрополитен-музее, чтобы те пришли в упадок и исчезли с лица земли, мы бы все ополчились против этого, не правда ли? Ведь подобного нельзя допустить. Поднимется волна народного гнева, никому и в голову не придет позволить, чтобы погибло национальное достояние.

Госпожа Бояджан продолжала улыбаться и почтительно поглядывать на Анну, а сама тем временем легонько толкнула флакон пальцем. Тот покатился по скатерти, но к радости госпожи Бояджан не добрался до края стола и не упал. Она снова протянула к нему руку.

— Однако неприглядная истина состоит в том, что именно это мы и делаем. О нет, конечно, не по отношению к Мемориалу Линкольна или Метрополитен-музею, а по отношению к нашему достоянию здесь, в Лос-Анджелесе. Сотни зданий, великолепные произведения искусства, построенные в эпоху, которую можно назвать не иначе как Золотой век Лос-Анджелеса, то есть в начале XX столетия, постепенно разрушаются прямо на наших глазах, их сносят, чтобы…

Анна заметила, как госпожа Бояджан взяла флакон, и ее желудок ухнул куда-то в район сфинктера. Зрение ее слегка затуманилось, она уже живо представляла себе конец света, по крайней мере, для пятидесяти с лишним домохозяек из Беверли-Хиллз, троих официантов-мексиканцев и одной видавшей виды актрисы с обвисшей задницей. Анна попыталась продолжить свою речь.

— Чтобы… ммм… построить на их месте торговые центры и рестораны быстрого питания. Они… эээ…

Она чувствовала, что все пошло вкривь. Госпожа Бояджан, прищурившись, рассматривала флакон. Цвет был странный. Она определенно раньше не сталкивалась с такими духами.

— Они… эээ… они… — «Да положи ты флакон на место, тупая сучка, только ради Бога не открывай». — Ежегодно десятки памятников архитектуры сносятся, чтобы освободить место для строений, которые не просто не доставляют глазу ни малейшего эстетического удовольствия, но разрастаются как злокачественные опухоли…

Госпожа Бояджан понюхала флакон и едва поборола искушение открыть его и вдохнуть запах содержимого. «Меня сейчас стошнит», — подумала Анна. Она продолжала говорить, спотыкаясь и торопясь приблизить конец речи.

— …не добавляя ничего к естественной красоте, которая дарована нам, жителям Южной Калифорнии, природой. И сегодня я здесь для того, чтобы попросить вас…

«Она наверняка не будет против, если я разок понюхаю», — сказала себе госпожа Бояджан и принялась откупоривать бутылочку.

— ГОСПОЖА БОЯДЖАН! — завопила Анна.

Госпожа Бояджан от неожиданности уронила флакон. Тот упал ей на колени, зацепился за складку ткани. Она испытала невероятное облегчение.

— …и остальных членов Общества ценителей искусства Западного Голливуда оказать мне и моим друзьям содействие в нашем стремлении спасти как можно больше замечательных старых зданий. Спасибо вам.

Госпожа Бояджан в полном одиночестве встала и захлопала в ладоши, словно хотела устроить ненасытной шлюхе — ведь Бог свидетель, Анна Мэйхью с кем только не спала! — свою личную миниовацию. Она позволила флакону упасть на ковер. Оттуда тот скатился на пол, это все чертовы латинос виноваты.

Анна метнулась к столу. Флакон исчез. Во всяком случае, в руках у долбаной старой коровы его уже не было. Она наверняка стащила его и теперь откроет, когда доберется до дома, и тогда она сама, ее маразматический муженек-продюсер, их горничные, садовники, кошки и шарпеи — все они встретятся на небесах, причем относительно скоро.

— Очень воодушевляющая речь, — сказала госпожа Бояджан и снова направилась к кафедре. — Спасибо Анне Мэйхью, она напомнила о нашем главном долге. Всем нам, жителям этого города, следует беречь наше архитектурное наследие.

Анна лихорадочно озиралась. Она заглянула под стол, прекрасно отдавая себе отчет, что присутствующие недоуменно пялятся на нее, но сейчас ей было не до того.

— Давайте еще раз поаплодируем Анне за хорошую работу!

Наконец она его разглядела — этот кусочек армагеддона — между столиками в полутора метрах от себя. Анна почувствовала огромное облегчение, но вдруг заметила, что один из официантов с блюдом омаров под соусом на подносе вот-вот наступит на заветную бутылочку.

В жизни бывают поворотные моменты, и Анна поняла, что наступил как раз один из них. Она бросилась к флакону, плашмя рухнула на ковер и в последний миг успела схватить крошечную бутылочку. Официант-мексиканец налетел на нее, тоже упал, и кусочки ракообразного из штата Мэн и брызги висконсинского соуса полетели к окнам зала. Анна и официант освободились друг от друга, причем последний с горечью осознал, что в этот момент лишился работы, а Анна испытала радость — ведь она подарила половине членов Общества новую жизнь.

— Боже мой, — причитала госпожа Бояджан, наблюдая, как Анна поднимается на ноги. — Ох уж эти официанты…

— Я сама виновата, зацепилась каблуком за скатерть, — сказала Анна. — Так глупо…

— Они просто не могут их постелить как следует, — заявила госпожа Бояджан. — Эти люди даже на стол накрыть не умеют. Вы не ушиблись?

— Все отлично, спасибо.

— Не могу не сделать комплимент чудесному аромату ваших духов. Можно полюбопытствовать, чем вы пользуетесь?

— Это «Танатос», — ответила Анна.

— «Танатос»? — переспросила госпожа Бояджан. — Какое странное название. Но запах потрясающий.

— Да, — сказала Анна. — Убийственный.

— Ах, как это мило, — заметила госпожа Бояджан.

Еще некоторое время Анна потратила на обязательный приторный обмен любезностями — в конце концов, она ведь облегчала кошельки матрон ради благого дела, — но на уме у нее было только одно: поскорее выбраться из зала, выйти на улицу, оказаться в машине, а потом и дома. Она торчала там, отвечая на одни и те же дурацкие вопросы, которые ей задавали годами, кивая, будто происходящее ее хоть сколько-нибудь волнует, и демонстрируя дорогостоящие достижения стоматологии, в которые она вложила немало денег. Наконец наступило затишье, она пожала руку этой стерве госпоже Бояджан и направилась к дверям. Чандлер, ее водитель, ждал напротив выхода. Она надела солнечные очки, забросила на плечо конец шарфа фирмы «Эрме» и рванула напрямик к машине. Кто-то остановил ее на полдороге, твою ж мать, — это была одна из тех богатеньких дамочек, пришлось отвечать на очередной дурацкий вопрос. Тут кто-то неуклюже налетел на Анну, и она поспешила скрыться, чтобы избавиться от разговоров. Одарив публику последней улыбкой, она запрыгнула в черный «Навигатор» и захлопнула дверцу. Наконец в безопасности.

— Куда теперь? — осведомился Чандлер. Это был крупный и симпатичный чернокожий мужчина, этакий Ромео, обрюхативший ее молоденькую горничную с Пиренейского полуострова. Анна должна была уволить одного из них, но Чандлер ей нравился, поэтому, чтобы оставить его, ей пришлось выплатить португалочке выходное пособие в размере полугодового жалованья. Анна завидовала горничной и иногда, подвыпив, думала, а не взобраться ли ей самой на пик Чандлера. Ей доводилось совершать и куда менее достойные поступки. Но тогда ей все-таки пришлось бы его уволить.

— Думаю, домой, — ответила Анна. — Пам там?

— Хотите, чтобы я позвонил и проверил?

— Нет, к черту. Просто отвези меня домой.

Анна откинулась на спинку сиденья, сделала глубокий и расслабляющий, согласно йоге, вдох — так учил ее инструктор по аюрведе, гей из Бруклина. Она сняла солнечные очки и стянула с шеи шарф. Шелк скользил меж пальцев, но потом они за что-то зацепились. Анна пригляделась. Почти половина шарфа была аккуратно рассечена надвое. Вот досада, ей так нравился этот шарф. Она попыталась вспомнить, где могла его порвать. Он все время был при ней. Потом она припомнила столкновение на тротуаре и подумала, что, как это ни глупо, но такая прореха, точнее разрез, мог образоваться только тогда. Анна велела Чандлеру притормозить, срочно притормозить, что он и сделал, а потом наблюдал, как она извергает из себя салат и омара «Термидор» на обочину перед клубом «Дом блюза».

ГЛАВА 4

Кладбище находилось на пустынной оконечности Палм-Спрингс, наглое пятно зелени посреди песков. Могильные плиты и памятники казались вкопанными в поле для гольфа. Стояла жара, гранит раскалился и переливался в солнечных лучах, как будто вяло тлеющим «незабвенным усопшим» вдруг все надоело и они решили сделать перерыв. Кладбище выглядело абсурдно и безвкусно, но ведь и весь Голливуд был абсурдным и безвкусным, а это то самое место, где обитатели Голливуда предпочитали хоронить своих мертвецов.

Дэвид Шпандау стоял в хвосте толпы. Люди толкали друг друга локтями, норовя пробраться вперед, пока наконец священник, испугавшись, что такими темпами у трупа скоро появится компания, не отогнал их обратно. Чуть в стороне от центра внимания возникла недолгая суматоха, после чего священник возобновил надгробную речь. Он был из Огайо, родины покойника, и чувствовал себя самозванцем в этом Богом забытом месте. Он зверски потел под направленными на него телекамерами и думал лишь о том, что выглядит деревенщиной, случайно приглашенной в популярную утреннюю телепередачу. Но семья покойного неплохо заплатила за то, чтобы он приехал, разместила его в симпатичном отеле с отличным обслуживанием, и, будучи человеком честным, он намеревался отработать вознаграждение сполна.

— Говорят, что Роберт Леонард Дай был одним из лучших актеров своего поколения, и мало кто рискнет с этим поспорить. Уж точно не миллионы искренне любивших его поклонников и, разумеется, не его друзья и коллеги, знавшие его как доброго и щедрого друга…

Мать Бобби Дая стояла у могилы сына и плакала. Это были искренние слезы, какие на этом кладбище увидишь не так уж и часто. Ее старший сын Гарри, единственный брат Бобби, стоял рядом и поддерживал мать. Гарри не плакал, хотя тут следует иметь в виду, что он только что унаследовал несколько миллионов долларов и дом в Малибу. За ними переступали с ноги на ногу Энни Майклз, она много лет работала агентом Бобби, и большая шишка — Фрэнк Хурадо, продюсер нескольких фильмов, где снимался Бобби. С ними была девушка Бобби, Мила (только имя, без фамилии, как Шер), русская старлетка, мелькнувшая в фильме «Галактические захватчики 3». Она, как наездник на скакуне, заметивший в высоком ограждении просвет, попыталась пробиться вперед, но брат Бобби подал тайный знак, и впереди стоящие сомкнули ряды. Бедная Мила, она подала иск, рассчитывая отсудить поместье, и никто-никто не питал к ней симпатий.

— …Прах к праху, персть к персти, — произнес священник, надеясь, что это прозвучало достаточно драматически и придется по вкусу репортерам.

Оркестр заиграл «Лестницу в небо» группы «Лед Зеппелин», кто-то нажал на кнопку, и гроб опустился в землю. «Прощай, Бобби, бедный ты сукин сын», — подумал Шпандау. Он последовал за цепочкой проходящих мимо могилы, взял горсть земли и бросил ее на крышку гроба. Он заметил, что Фрэнк Хурадо прожег его взглядом. А Энни в его сторону даже не посмотрела. Едва он двинулся к парковке, как низкорослый рыжий человечек ухватил его за рукав.

— Привет, Джинджер, — сказал Шпандау. Глаза Джинджера покраснели от слез. Во время похорон он стоял почти так же далеко от могилы, как и Шпандау, — он ведь был всего лишь личным ассистентом Бобби и, значит, со смертью звезды утратил всякий вес.

— Бобби был бы вне себя от происходящего, — заметил Джинджер. — Он бы выбрал «Траурный марш Зигфрида»[9]. Как всегда, со вкусом. «Лед Зеппелин» вставили в последний момент. Господи, да он и не любил «Лед Зеппелин» вовсе. Это все Мила, сучка чертова. Он, наверное, сейчас на небесах ругается как пьяный матрос. Вы-то хоть на меня зла не держите? Этого бы я уже не перенес.

— А с какой стати я должен на вас обижаться?

— Ну, из-за той истории. Вы столько для него сделали, а он потом отказался даже говорить с вами…

— Вы тут ни при чем.

— Они ведь и меня уволили, — признался Джинджер. — Как только он получил «Оскара» за роль в «Пожаре». Мила заявилась и установила в доме свои порядки, избавилась от всех, кто хоть что-то значил для Бобби. Я прошел с ним через все тяготы, а потом он пригласил Энни, и та попросила меня уйти. Сам он не мог. Знал, что это ошибка. Он боялся Милы, боялся, что она его бросит. И ведь она бросила его, эта сучка, разве не так? Они даже не хотели пускать меня на похороны. Но я пригрозил им скандалом. Плевать мне на эти ваши контракты о неразглашении, я пойду к газетчикам, вот что я им сказал. Пойду на канал «Си-эн-эн», мать его. И они позволили мне прийти. Хоть я и блефовал. Знай они меня получше, разбирайся они хоть в чем-нибудь, то поняли бы: я на такое не способен. Не предал бы я память Бобби, никогда бы не предал. — Он снова разрыдался. — Вы были ему другом, — наконец смог вымолвить Джинджер. — И Бобби это знал.

— Он выбрал довольно странный способ показать это.

— Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь так боялся. Они помыкали им, совсем его заездили. И в конце концов прикончили, не так разве? А вы ему нравились. Это они его довели до ручки.

— Он ведь был взрослый человек, Джинджер. Никто его не неволил, не держал на мушке. К тому же меня просто наняли. Он вляпался в неприятности и платил мне, чтобы я его из них вытащил, вот и всё.

— Вы же сами знаете, что это неправда.

— Да ничего я не знаю, — отмахнулся Шпандау. — И хотел бы, но не знаю.

Джинджер обнял его, и Шпандау в ответ обхватил коротышку за плечи. Джинджер любил Бобби Дая, а у того было туго с подобным чувством. Это ведь не вещь, которую можно приобрести, а потом наслаждаться, не пафосное французское вино, не спортивный автомобиль и не очередная девица-модель, найденная в каталоге женского белья «Виктория Сикрет». Люди любили Бобби на свой страх и риск, а он старался избавиться от них при первой возможности. Оставались лишь циники, которые, по словам Оскара Уайльда, знали цену всему и не ценили ничего.

— Берегите себя, Джинджер, — сказал Шпандау.

— Заметано. Я в таких случаях всегда говорил: держи хвост пистолетом. — Джинджер хихикнул. — А он всегда смеялся над этой фразой, говорил, что в здешних местах она значит совсем другое[10]. — И он снова заплакал.

Когда Шпандау добрался до автостоянки, ему перегородил дорогу длинный черный «Линкольн Таун». Дэвид видел, что машина стояла поблизости на протяжении всей службы, но не знал, что ждут именно его. Тонированное стекло поползло вниз, из салона высунулся Сальваторе Локателли. Он был очень занятым человеком, но обожал разъезжать по городу и вот так пугать людей до медвежьей болезни.

— Залезай, Техас, — пригласил Локателли.

Шпандау проигнорировал его и попытался обогнуть машину, но водитель сдвинулся с места и опять преградил ему путь. Этот фокус они проделали несколько раз.

— Не кобенься, Техас. Дергаемся тут взад-вперед — меня уже укачало.

Локателли распахнул дверцу. Шпандау забрался в машину. Палящий зной мгновенно сменился прохладой кондиционированного салона. Локателли тем временем неторопливо распаковал кубинскую сигару, отрезал кончик и разжег ее при помощи длинной спички. Ему нравилось устраивать небольшие представления.

— Что ты думаешь насчет церемонии? — наконец вымолвил Локателли, окруженный клубами дыма.

— Вы затащили меня сюда, чтобы обменяться впечатлениями от похорон? — осведомился Шпандау.

— На мой вкус, солидности недоставало. Когда человек умирает, все следует обставлять торжественно. Даже если это был беспринципный юный дебил.

Шпандау потянулся было к ручке дверцы, но Локателли его остановил.

— Ну хорошо, извини, я знаю, ты относился к маленькому ублюдку с симпатией. Бог свидетель, никогда не мог понять, за какие такие заслуги. Он же ни в грош тебя не ставил, как и всех остальных. Обращался как с говном, а может, даже хуже, потому что ты-то и впрямь хорошо к нему относился. А такое случалось нечасто, Техас, тут уж как ни крути. Я продюсировал три его фильма, но его самого на дух не переносил.

— Что никогда не мешало вам наваривать на нем хорошие деньги.

— Ну да, он был бедным невинным мальчуганом из Огайо, всегда заботился о своей мамочке, просто новый Джеймс Дин[11]. Попробуй повесь лучше эту лапшу на уши родственникам той девочки, которую он оставил умирать в своем сортире, а потом нанял головорезов Ричи Стеллы, чтобы те ее закопали в пустыне. И ты помог ему выбраться из этой жопы, насколько я помню.

— Чем вы не преминули воспользоваться и стали шантажировать его, заставляя работать на вас.

— Ну-у, ты видишь все в искаженном свете. Мне и шантажировать не пришлось. Как и все продажные мужики в этом городе, Бобби Дай ждал, кто больше заплатит. У меня оказалось достаточно денег, чтобы его купить. Вот и всё, просто и ясно. Ты, Техас, как обычно, перепутал, кто тут главный злодей.

— И, как обычно, хотел бы вернуть былые времена. Но не пора ли вам перейти к делу? А то у меня скоро встреча.

— Ты мне нравишься, Техас. По-моему, ты идиот, но при этом парень что надо и со своими понятиями о чести. Одевайся ты получше, то мог бы сойти за итальянца. Поэтому я не хочу, чтобы ты однажды поутру всплыл где-нибудь у пирса Санта-Моники среди презервативов и прочего мусора.

— По-моему, мне еще никогда не угрожали расправой настолько поэтично.

— Я хочу пожить тихо. У меня девяностолетняя домработница-аргентинка и куча партнеров по бизнесу, которые воображают себя Сонни Корлеоне[12]и считают, что ноги в тазике с цементом — все еще крутая тема. Довольно скоро они сведут меня в могилу. Мне бы не хотелось переживать еще и за тебя.

— Вы, значит, печетесь о моем благополучии? У меня на шее уже болтается медальон с изображением святого Иуды[13], так что извините.

— Очень смешно, — ответил Локателли. — И я буду смеяться до того самого момента, пока не скомандую Луису раздробить тебе кувалдой коленные чашечки. Ну, ты меня понимаешь. Я не хочу, чтобы ты стал источником проблем. Никакого героизма, никаких фантазий о благородном отмщении. Я не убивал твоего приятеля. Он сам с этим справился при некотором содействии Американской медицинской ассоциации. Все препараты, которые он проглотил, были абсолютно легальны. Я тут ни при чем. Хочешь найти реального виновника, поговори с красоткой, с которой он помолвлен. Он не первый помешавшийся на сексе парень, который в итоге совсем слетел с катушек. Я вложил в него деньги, Техас. Маленький говнюк мне не нравился, но от его смерти мне никакого проку. Даже ты должен это понимать.

— Я смотрю, мы тут просто купаемся в сожалении и прочих чувствах. Не возражаете, если я пойду? Или Луис снова собирается проехаться по моим ковбойским сапогам?

— Ты ж взрослый человек, мать твою, а носишь такую дурацкую обувь. Никогда не мог этого понять.

— Они скрывают мою косолапость. Без них я бы ходил переваливаясь, как Джон Уэйн.

— Чувство юмора перед лицом серьезной физической угрозы, — задумчиво произнес Локателли. — Мне это нравится.

Он потянулся к дверце и распахнул ее. В салон ворвалась пустыня, и Локателли поморщился. Он не одобрял песок, жару и все остальное, что хоть как-то могло попортить идеально заутюженные стрелки на его брюках с Сэвил-Роу[14]. Шпандау выбрался из машины и подождал, пока Локателли скажет последнее слово. Ведь не зря же тот потратил время, явился сюда и гонялся за ним по стоянке.

— Будь осторожен, Техас. Как говорится, улицы нынче злые.

Дверца захлопнулась, и машина покатила прочь. Шпандау удивился было: неужто главный гангстер Лос-Анджелеса в самом деле читал Раймонда Чандлера, но потом сообразил — Локателли цитировал Мартина Скорсезе[15].

ГЛАВА 5

Шпандау вел свой черный «БМВ» на восток по Сансет-стрит, мимо икон Голливуда, мимо клубов, невыносимо пафосных ресторанов, мимо туристов и простых горожан. Потом свернул на узкую улочку, круто уходящую вверх и переходящую в череду резких поворотов с плохим обзором. Там он чуть не столкнулся нос к носу с микроавтобусом службы доставки и вынужден был прибиться к обочине, чтобы дать ему проехать. После короткого подъема улица утыкалась в тупик с большими зелеными воротами — такие могли бы защитить владельца дома от целого нашествия варварских орд. Вместо того чтобы подъехать к воротам, Шпандау притормозил у обочины и набрал номер на мобильнике.

— Привет, вы позвонили Делии Макколей. Пожалуйста, оставьте сообщение, и я вам перезвоню.

Шпандау нажал на отбой, но потом сообразил, что его номер все равно остался у нее в телефоне. «Черт бы побрал эти новейшие технологии», — подумал Шпандау. Что-то не так со страной, где невозможно позвонить бывшей жене анонимно. Она сказала «Макколей», пользуется девичьей фамилией. Ну хоть не фамилией нового мужа. Это хороший знак. Очевидно, уже начала осознавать, какую ошибку допустила, выйдя замуж за этого зануду Чарли. Шпандау почувствовал, как в его сердце затеплился крохотный уголек, но та часть его, которая еще способна была что-то чувствовать, одновременно понимала, что это не надежда, а отчаяние. Как у какого-нибудь персонажа Джека Лондона, который вот-вот замерзнет до смерти. Он подрулил к воротам, позвонил и высунул голову в окно, чтобы его могли разглядеть.

— Да? — ответил женский голос.

— Я Дэвид Шпандау. У меня назначена встреча.

— Минуточку…

Ворота скрипнули и распахнулись. Шпандау въехал внутрь, в глубине души, как всегда, ожидая, что вот сейчас к нему поспешит апостол Петр и потребует заполнить анкету. Во дворе крупный чернокожий мужчина мыл новенький «Линкольн Навигатор». Еще там были высокие старые пальмы, вымощенная булыжником площадка и фонтан в итальянском вкусе — не хватало только резвящейся в нем Аниты Экберг[16]. Дом являл собой серую громадину в норманнском стиле, даже не дом, а целый замок, неловко рассевшийся среди калифорнийского великолепия, словно бульмастиф на званом чае. Кричали птицы. Шпандау припарковался в тени пальмы — лучше уж птичий помет, чем сиденье, раскалившееся на солнце как сковорода.

Из дома вышла миниатюрная деловитая блондинка и направилась к его машине. Шпандау выбрался из «БМВ» и возвышался над ней своими 190 сантиметрами, словно башня. Женщина протянула руку и смерила его взглядом, который говорил, что она обычно съедает таких бугаев на завтрак. Она была белокурая, голубоглазая и хорошенькая, но в ней несомненно таилась какая-то агрессия. Больше всего она напоминала необычайно привлекательного сурка.

— Я Памела Мэйхью. Сестра Анны и ее личный ассистент.

— Дэвид Шпандау, — ответил он, пожимая ее руку, — из агентства «Уолтер Корен и партнеры».

— Идите за мной, — сказала Памела и зашагала к дому. Шпандау неуклюже плелся за ней. Он терпеть не мог жестких и холодноватых людей, особенно в жару. Пот струйкой стекал вдоль его позвоночника к пояснице. К счастью, в доме оказалось прохладнее. Там царил полумрак, а каменные стены толщиной в полметра и слабый шум кондиционера отлично справлялись со своей задачей — отгораживали находящихся внутри от жестокого мира, оставшегося снаружи. Шпандау часто имел дело с богачами и знаменитостями и если чему и завидовал, то вовсе не деньгам и славе, а их способности чувствовать себя в своем поместье как в панцире, словно они гигантские броненосцы. Конечно, это была иллюзия. На деле они даже беззащитнее обычных людей, и профессия Шпандау — а он был частным детективом, клиенты которого принадлежали в основном к голливудской элите, — научила его понимать, что разного рода неприятности могут постигнуть и звезд. Однако, как бы там ни было, а в этом доме действительно создавалось ощущение безопасности, и Шпандау невольно вспомнил о собственном одиноком домике в долине, о своем ветхом панцире — сквозь его щели неумолимо просачивалась жестокая реальность.

— Кажется, я никогда раньше не сталкивалась с частными сыщиками.

— Дух захватывает, да?

Она рассмеялась. Это был приятный, искренний смех.

— Полагаю, вы из разряда детективов-остряков, которые убивают главного злодея и целуют девушку в последней сцене.

— Обычно с точностью до наоборот, — заметил Шпандау, — но я не теряю надежды.

— Вы знакомы с работами Анны?

— Конечно. За последнее время она не создала ничего нового.

— Я буду вам признательна, если вы не станете упоминать об этом при ней.

Шпандау кивнул.

— Могу я взглянуть на шарф? И на письма тоже?

— Я принесу. Анна наверху, в бассейне. Сейчас схожу к ней и скажу, что вы пришли. А пока хотите чего-нибудь? Кофе? Воды?

— Нет, спасибо.

Она вышла.

Анна нарезала круги в бассейне. Пам постояла, ожидая, когда сестра закончит. Наконец Анна выбралась из воды, и Пам подала ей полотенце. Снова постояла, пока Анна вытиралась.

— У нас в гостях детектив, — сообщила Пам.

— Слушай, я не хочу сейчас с этим разбираться. Мне нужно писать эту чертову речь к открытию театра, да и Канны не за горами. Ты уже нашла место, где мы остановимся?

— Пока все к тому, чтобы выбрать то уютное старинное гнездышко среди холмов.

— Может, не стоит мне туда ехать?

— Ты уже приняла приглашение и внесена в официальные списки.

— Там же будет дурдом.

— Там всегда дурдом, каждый май, уже целых полвека. Но это дурдом с развлечениями. Они тебя примут как родную, посмотришь несколько фильмов и выберешь те, что тебе понравятся. Разве это так сложно? Ладно тебе дуться, ты же знаешь: получить туда приглашение — великая честь.

— Политика фестиваля — полное дерьмо, и у меня что-то нет желания ежедневно ругаться с гребаными французами, а ведь так и будет. Я все пытаюсь понять, зачем они меня позвали. У них же всегда есть какие-то скрытые мотивы. Андрей везет туда свой фильм. Они, черт бы их побрал, любят Андрея, он их хренов русский парень с плакатов. Он и его нескончаемые, скучные, претенциозные фильмы.

— Когда ты сама в них играла, то почему-то не считала их нескончаемыми, скучными или претенциозными.

— Мы сделали с этим говнюком два фильма, а я так ни одного из них и не поняла. Все остальные произносили свои реплики по-русски, а он скармливал мне мои на английском, при выключенной камере. И весь хренов сценарий был на кириллице. Я так и не врубилась, о чем фильм, не исключаю, что и остальные тоже, особенно сам Андрей. Его секрет — напустить побольше тумана, тогда фильм можно трактовать как угодно. Единственный талант Андрея — делать вид, будто он знает, что делает, поэтому все остальные просто идут за ним. Но трахался он божественно, это да. А кто еще в жюри? Кто из женщин?

— Наверняка Кэт Берроуз.

— Эта английская подстилка? Андрей и ее имел. Господи, ты понимаешь, что они задумали? Они специально, так подбирают жюри. Лягушатники чертовы, они наслышаны о его репутации. Думают, если мы побывали в его постели, то обязательно за него проголосуем.

— А ты не проголосуешь?

— Господи, ну, может, и да. В отличие от его фильмов, уж в хорошем сексе-то я кое-что понимаю.

— Так что там с частным сыщиком? Поговори с ним хотя бы ради меня. Чтобы я могла спать спокойно.

— А как он выглядит?

Пам вздохнула.

— Высокий. Брюнет. Мускулистый. На нем ковбойские сапоги.

— О-о, — только и сказала Анна.

— Еще у него перебит нос.

— Как думаешь, он мне понравится?

— Он не производит впечатление мужчины, который с ходу даст тебе запрыгнуть к нему на колени, — ответила Пам.

— Да, но если я сама захочу? — возразила Анна.

— Я бы не удивилась…

— Тогда давай его сюда, — велела Анна.

— Я бы на твоем месте приняла его одетой.

— Но я еще не закончила плавать.

— Хорошо, — согласилась Пам. — Но ведь ты только что вылезла из воды и вытерлась, чтобы отдохнуть. Слушай, не сомневаюсь, что он придет в восторг при виде твоего соблазнительного тела, но уж слишком все это напоминает сводничество. Извини за прямоту.

— С каких это пор ты заделалась святошей? — спросила Анна.

— Ха, — сказала Пам, — думаю, сейчас самое подходящее время, чтобы сверкать задницей перед незнакомцами.

— Солнышко, это та самая бесценная задница, которая регулярно обеспечивает тебе зарплату, — уточнила Анна. — К тому же никто пока не жаловался. Покажи ему дом, а потом приведи сюда.

Шпандау смотрел сквозь высокие стеклянные двери, ведущие на балкон. Оттуда, поверх деревьев, открывался вид на Сансет-стрит и дальше, на самое сердце Лос-Анджелеса, почти до аэропорта. Если вы собираетесь обосноваться в Лос-Анджелесе, то лучше всего именно так — в великолепном особняке на склоне холма, поближе к ангелам и подальше от копошащейся внизу нищей шелупони, которой ты служишь примером для подражания. Статус в Голливуде — это всё; он постоянно напоминает этим людишкам о твоем положении, но не дает им ни малейшего шанса дотянуться до тебя. Шпандау услышал шаги и обернулся.

— Впечатляющий вид, — сказал он.

— Да уж, — согласилась Пам. — Пойдемте…

Она провела его по всему владенью.

— Если честно, тут сейчас мало что делается для обеспечения безопасности. В этом просто нет нужды, если вы понимаете, о чем я. Другое дело — несколько лет назад. А сейчас она уже не привлекает того внимания, что раньше. Думаю, эти письма ей на самом деле даже польстили. Раньше она получала куда больше корреспонденции.

Пам ткнула пальцем вправо, потом влево.

— Вдоль всей усадьбы тянется ограда, на ней установлены камеры. По ночам охрана обходит территорию и проверяет, что и как. Ворота открываются и закрываются из дома, и, конечно, на них тоже имеется камера.

— Не так уж это и много.

— Так ведь и нужды не было. Думаете, сейчас появилась реальная опасность?

— Посмотрим, — ответил Шпандау.

— Наступили нелегкие времена. Ролей все меньше, а если какие и предлагают, она стесняется за них браться, хотя понимает, что рано или поздно придется. Она могла бы отойти от дел — деньгами она распорядилась с толком, грамотно их вкладывала, — но не найдет, чем себя занять. Все варианты кажутся ей унизительными. Да и я не знаю ни одного достойного способа превратиться из нынешней звезды в бывшую.

— Звучит жестоко. Не похоже, что вы испытываете к ней сострадание.

— Это профессия такая — жестокая. Она могла бы уйти на покой, вести тихую и спокойную жизнь, заниматься благотворительностью. Или вернуться на театральную сцену, в конце концов. Что бы о ней ни говорили, она прекрасная актриса, профессионал высшего класса. Но дело тут не в актерской профессии, а в статусе звезды. Роли-то есть, она просто считает, что достойна большего. Знаю, ее это ранит, я все понимаю. Но — тут вы правы — я не слишком ей сочувствую. Мне нелегко видеть, как она мучается, но это не конец света. Ей же всего сорок три. Могла бы играть еще лет сорок. Вот я и говорю ей: вспомни про Кейт Хепберн и Лоуренса Оливье.

— А она что?

— Говорит, что Хепберн закончила тем, что снялась в «Рустере Когберне», а Оливье — в «Бетси»[17]. Она видит два пути: либо сбежать и затеряться в безвестности, как побитая собачонка, или оставаться на виду, превращаясь в карикатуру на самое себя. Говорит, Бобби Дай сделал правильный выбор, хотя мог бы еще повременить с этим делом.

Она пристально вгляделась в лицо собеседника, ожидая, как он отреагирует. Но так ничего и не разглядела.

— Вы ведь были с ним знакомы? — спросила она.

— Немного. Не думаю, что стоит брать с него пример.

— Но он ведь был хорош в своем ремесле? Я слышала, что говорят о нем актеры — что всегда следили за его новыми ролями, чувствовали его превосходство. Странно, но они все как будто его побаивались.

— Он их тоже.

— Вопрос в том, куда ему было двигаться дальше. Смог бы он достичь еще больших высот? За «Пожар» он получил «Оскара», и есть мнение, что на этот раз приз ему присудили действительно заслуженно.

— Смог бы он достичь новых высот? Не знаю. Дурацкий вопрос, вам не кажется? С каких это пор актерское ремесло превратилось в спорт? Ваша сестра рассуждает так, будто раньше была профессиональной бейсболисткой. В какой момент искусство сменилось деньгами и страхом?

— Да вы романтик. У вас с Анной много общего.

— Рано или поздно ей придется сделать выбор.

— От славы она не откажется, будет цепляться за нее зубами и пойдет по головам, если что. Но вы могли бы доставить ей радость и отвлечь от этих мыслей. Ей сейчас не помешало бы немножко переживаний, не касающихся истории с шарфом.

— Боюсь, я не из числа альфонсов. И никогда не завожу романов со своими клиентами.

— Ради Бога только ей об этом не говорите. Она нуждается в вашей защите. Какое вам дело до причин, главное, чтобы она была в безопасности. Разве не за это вам платят? А если сможете не попасться к ней в коготки — значит, вы молодец. Я бы с удовольствием поглядела на это со стороны.

— Вы так говорите, будто она племенной петух, гоняющий пеструшек по курятнику.

— А вы не смейтесь, во многом так и есть. Мужчины без ума от Анны, Анна без ума от мужчин. Это стоит видеть.

Когда они подошли к бассейну, Анна снова была в воде. Она сделала еще два впечатляющих круга — представление удалось на славу, — выбралась из воды и выглядела при этом как актриса в роли олимпийской чемпионки по плаванию. Черный купальник, хоть и закрытый, совершенно не оставлял простора воображению. Она запрокинула голову и, слегка изогнувшись и подняв руки, выжала воду из своих знаменитых медово-пшеничных волос. Все было проделано весьма искусно, а он был тонким ценителем. Анна вряд ли ожидала, что он тут же впадет в экстаз, подумал Шпандау, но было сразу заметно: она привыкла побеждать на всех фронтах.

— Не подадите мне вон то полотенце? — обратилась Анна к Шпандау. Пам почти неслышно застонала и закатила глаза. Шпандау протянул Анне полотенце, и та стала расхаживать вокруг: пусть он пофантазирует, будто она только что вышла из душа. Шпандау наблюдал за ее перемещениями и ждал. Наконец она закончила вытираться, взяла со столика темные очки и надела их. Потом улеглась в шезлонг и сделала вид, будто смотрит в небо.

— Памми, ты не попросишь Беттину принести нам кофе и бутерброды?

— Ну конечно, — ответила Пам. — Бегу и падаю. Может, мне еще принести твое летнее нижнее бельё? Или лучше с начесом?

Пам удалилась, не дожидаясь ответа. Анна сделала вид, что ничего не слышала. Тянулись томительные секунды. Шпандау смотрел на холмы и деревья за домом. Похоже, ему следовало что-то сказать, но он был не в настроении. Наконец она заговорила сама:

— Пам — моя сестра.

— Я заметил некоторое сходство.

— Мне частенько хочется ее придушить, — продолжала Анна.

— Да, — согласился Шпандау. — Родственники порой доставляют не меньше хлопот, чем прислуга.

— Вы всегда шутите с таким невозмутимым лицом, господин Шпандау?

— Да, мэм. Умение шутить с невозмутимым лицом и вести себя за столом — вот два столпа моей профессии.

Она сдвинула солнечные очки на кончик носа и смерила детектива оценивающим взглядом.

— Вы что, издеваетесь надо мной, господин Шпандау?

— Ну что вы, мэм. Это было бы нескромно и непрофессионально.

— Я смотрю, вы с Пам спелись. Неудивительно, что она хочет вас нанять. Вопрос в том, захочу ли того же я.

— Ответить на него можете только вы.

— Меньше всего мне нужно, чтобы кто-то контролировал каждый мой шаг. Здесь и так нелегко остаться наедине с собой.

— Попробуем держаться незаметно, — сказал Шпандау.

Она снова окинула его взглядом: с ног до головы, а потом в противоположном направлении.

— Лапуля, вы так же незаметны, как буйвол. Не собиралась на вас наезжать, но если вы не повтыкаете себе в уши веток и не притворитесь деревом — по-любому будете выделяться.

Пам вернулась с шарфом и пачкой писем. Все это она вручила Шпандау, тот отошел в сторонку, уселся под зонтом и принялся изучать и шарф, и письма.

— По-моему, мы подняли слишком много шума из ничего, — заявила Анна. — Может, я просто за что-то зацепилась.

— Нет, — возразил Шпандау. — Шарф разрезан.

— Да и в письмах нет ничего необычного, кроме красных чернил. Лично меня они совсем не беспокоят.

Шпандау копался в бумагах. Горничная принесла и поставила на стол блюдо с бутербродами и кофейник. Пам разлила кофе по чашкам. Анна, по-прежнему лежа на спине, сказала:

— Слушайте, ну это же смешно. Если они хотели всерьез мне навредить, что им мешало? Они ведь были совсем близко. Почему пострадал только шарф?

— Они и не думали вам вредить. Хотели продемонстрировать, насколько близко могут подобраться. — Затем он обратился к Пам: — Думаете, все письма от одного человека?

— Они приходят уже довольно долго. Перед случаем в ресторане стали приходить чаще. Никакой агрессии, никаких угроз, но содержание навязчивое. Как она прекрасна, как много он думает о ней, как хорошо ее понимает — и все в таком духе. Создается ощущение, будто он что-то задумал.

— А откуда мы знаем, что это он, а не она? — вставила Анна.

— Не подумайте, что я шовинист, но женщинам, как правило, не хватает безумия, чтобы проделывать такие штуки. Возьмем, к примеру, вашу сестру. Она бы скорее отравила вас, чем перерезала вам горло.

— Ха! — воскликнула Анна.

— Так вы думаете, здесь все же присутствует сексуальный элемент? — спросила Пам.

— Господи, — протянула Анна из своего шезлонга, — Зигмунд Фрейд возвращается. Да люди тысячелетиями влюблялись в актеров и сохли по ним. Ведь мы же именно этого от них и хотим, а?

Шпандау поскреб красные чернила на одном из писем. Буквы хлопьями осыпались со страницы. Очень похоже на кровь, но он не стал произносить это вслух.

— Большинство понимает, что их фантазии — всего лишь фантазии, — сказал он. — Но большинство — не значит все.

— Почему ты не хочешь признавать, что у нас проблема? — набросилась Пам на сестру. — Какой-то сумасшедший налетел на тебя и порезал твою одежду. А мог бы порезать тебя. Не понимаю, почему ты норовишь спрятать голову в песок?

Анна села.

— Да потому, что не желаю, чтобы моя жизнь пошла наперекосяк только из-за того, что какой-то гребаный влюбленный недоумок подобрался чересчур близко. Буду постоянно держать при себе Чандлера или еще что-нибудь придумаю.

— Эта задача не для Чандлера. А вот у господина Шпандау многолетний опыт.

— Нет уж, благодарю, — отрезала Анна. — Нет. — Она вскочила и принялась собирать вещи.

— Я тебя не понимаю, — повторила попытку Пам. — Что ты творишь?

— Я актриса, только и всего, — ответила Анна. — Просто актриса. И я не отвечаю за то, что происходит в головах у всех этих людишек. Мне дана жизнь, и я не позволю, чтобы какой-то никчемный извращенец диктовал, как мне ее прожить.

— Пятнадцать лет назад, — сказал Шпандау, — вы позировали обнаженной для глянцевого журнала. А потом передумали и потратили примерно половину бюджета страны на то, чтобы выкупить у фотографа эти снимки. А сделал их ваш тогдашний друг, если не ошибаюсь. Снимков я не видел, но уверен — они были шикарные. После этого трудновато делать вид, будто вы никогда сознательно не разжигали чьи-то фантазии.

Анна пронзила его взглядом.

— Господин Шпандау, не думаю, что… — попыталась вмешаться Пам.

— Нет, Памми, — прервала ее сестра. — Давай уж, дослушаем господина Шпандау. А вы переходите к делу.

— Да, мэм, именно для этого люди вроде вас и нанимают меня. Не собираюсь понапрасну тратить ни ваше время, ни свое.

— Я не обязана вам ничего объяснять, господин Шпандау. Не обязана отчитываться.

— Да, мэм.

— Я могу показать вам эти снимки. Убеждена, они не оставят вас равнодушным. Уйма народу согласилась платить за такую честь.

— Не сомневаюсь, мэм. Но удивлен, что вы все еще их храните.

— О да, все еще храню. И время от времени вытаскиваю — когда хочу напомнить себе, каким же дерьмом могут быть мужчины. Глядя на фотографии, я лишний раз убеждаюсь, что никто и никогда больше не уболтает меня сделать то, чего я не хочу. Мои слова не разбивают вам сердце, нет? Вашу нравственность не оскорбляет то, как я зарабатывала при помощи своего тела?

— Нет, мэм. Вы красивы и хотите использовать этот козырь. Потом появляется кто-то еще и решает использовать его за вас. Это не делает вас невинной овечкой, скорее уж неудачницей в бизнесе. Впрочем, никто пока не назначал меня на роль главного арбитра Вселенной по части нравственности.

— Неужели вы сами ни разу не совершали ошибок? Не делали ничего такого, чего теперь стыдитесь?

— Делал, конечно. Бывает, ты предполагаешь, что события сложатся так, а они складываются совершенно по-другому. Но я ведь не говорю, будто не ведал, что творю. Очень даже ведал — просто не добился желаемых результатов.

— Вы случайно не иезуит, господин Шпандау?

— Нет, мэм. Но я прожил в Голливуде достаточно времени, чтобы понимать, что к чему.

— Как и я, вы хотите сказать?

— Ох, ребятки, — встревоженно вставила Пам, — кажется, у нас не слишком хорошо получается играть в одной песочнице.

— Да идите вы на хрен, господин Шпандау, вместе со своей грошовой этикой. Я уехала из Техаса, чтобы избежать нравоучений, и не готова выслушивать их от такого узколобого критикана и зануды.

— Может быть, господин Шпандау хочет извиниться…

— Нет, — отрезал Шпандау. — Не думаю, что он этого хочет. Господин Шпандау просто старается быть предельно ясным. Вы тратите жизнь на попытки сделать фантазию настолько реальной, чтобы люди пересекли черту и оказались в созданном вами мире. Как ни печально, некоторые из них потом не способны вернуться назад.

— Что вы такое говорите? Неужели мы при съемках каждого фильма должны беспокоиться, что среди миллиона зрителей найдется один чокнутый? Не я превращаю его в психа. Он псих, потому что не видит разницы между мечтами и реальностью. И таким его вовсе не я сделала. Он уже вошел в гребаный кинотеатр законченным психопатом, господин Шпандау. Все случилось до того, как он уставился на экран.

— Но ведь в кинотеатре это не заканчивается. Подумайте, сколько вокруг вас людей, которые помогают длить эту фантазию, переносить ее из кино в реальность. Ведь экраном все не ограничивается. Вот вы выступаете в ток-шоу, вот вы появляетесь на церемонии вручения «Оскара» или премии для иностранной прессы, вот вы мелькаете на страницах журналов, даете интервью. И после этого вы говорите, что все это — не часть фантазии? Утверждаете, что иллюзия должна ограничиваться экраном, а сколько вы при этом платите своему пиарщику, чтобы добиться обратного? Вы совершаете ошибку, а потом откупаетесь и замалчиваете последствия. Да вы сами не даете фантазии остаться на экране. Что-то в последнее время принципы у всех стали такими размытыми…

— Господин Шпандау, идите вы в задницу, — не сдержалась Анна. — Пам, попроси кого-нибудь выкинуть этого сукиного сына через забор.

И умчалась прочь.

— Вы что, с ума сошли? — спросила Пам.

— Сам часто гадаю, — ответил Шпандау.

— Потрясающе! — воскликнула она. — Я пыталась помочь сестре, обеспечить ей безопасность, а вы пришли и все испортили.

— Она отрицает, что ей нужна помощь, — возразил Шпандау.

— Все актеры отрицают, господин Шпандау. Это их манера поведения. Спасибо, что облегчили мне жизнь.

В дверях они столкнулись с Анной. Она вылетела им навстречу в махровом халате и запустила Шпандау в лоб щеткой для волос.

— Сукин сын! Да как ты посмел, сукин ты сын!

Она направилась прямо к нему, но Пам встала между ними и легонько оттолкнула сестру.

— Остынь. Он уже уходит.

— Я выдавлю твои вонючие глаза! — выкрикнула Анна, обращаясь к Шпандау.

— Анна, успокойся, — продолжала увещевать ее Пам.

— Да какое к черту «успокойся»?! Сукин сын!

Шпандау потрогал лоб, на пальцах остался кровавый след.

— Анна, сядь. Я серьезно. Сядь.

Анна рухнула на диван.

— Вы в порядке? — спросила Пам у Шпандау.

— Да, в полном.

— Ну, подай на меня в суд, подонок! — не унималась Анна. — Давай, если духу хватит.

— Анна, да заткнись ты, ради Бога.

— Все нормально, — вставил Шпандау. — Никто ни на кого в суд не подает.

— Только вот не надо мне одолжений! — бушевала Анна.

— Замолкни, Анна. По-человечески тебя прошу. — Пам взглянула на ссадину. — Хорошенько она вас приложила. Можно вызвать доктора.

— Нет, — ответил Шпандау. — Давайте я подпишу какую-нибудь бумагу с отказом от претензий, если так будет проще.

— Лучше давайте все успокоимся и обсудим ситуацию, — предложила Пам. — Нужно решить это дело полюбовно.

— Слушайте, со мной все в порядке. Простите, что расстроил ее. Это я виноват.

— Ага, как же! — сказала Анна.

— Посидите здесь, — велела Пам Шпандау, — нужно чем-нибудь обработать рану.

Она вышла из комнаты. Шпандау прекрасно отдавал себе отчет: сначала она позвонит адвокату, а уже потом будет искать аптечку. Он подумал, а не уйти ли по-тихому, но если уж начистоту — он сам облажался, и надо было это как-то исправить.

— Простите, — сказал он Анне.

— Похоже, у вас проблемы с головой.

— Я только пытался донести свою мысль. Хотите верьте, хотите нет, но это для вашего же блага. Хотя согласен, выглядело это непрофессионально. Я не справился с задачей. И поэтому искренне прошу прощения.

— Знаете, мне ведь было больно от ваших слов, — промолвила она.

— Да уж, представляю себе.

— Вы думаете, я никогда не беспокоилась о таких вещах? Что ж, вы правы, не беспокоилась. Мы переходим все границы, эксплуатируем свою известность. Но мы не делаем своих зрителей психами. Посмотрите на миллионы зрителей, у которых все прекрасно. Мы не в ответе за редкие исключения, за тех, кто и без того чокнутый. Понимаете меня?

— Да.

— Вот дерьмо, — сказала Анна. — Я ведь и сама иногда не вижу этой гребаной разницы.

— И я тоже, — подхватил Шпандау, не кривя душой.

Анна рассмеялась.

— У вас на лбу растет огромная шишка.

— Со мной все нормально.

— Так вы не собираетесь подавать на меня в суд?

— Нет.

— Через несколько минут с вами захочет поговорить адвокат по имени Майкл Стивич.

— Я уже догадался.

— Вы могли бы неплохо заработать. Я бы на вашем месте требовала как минимум двадцать тысяч. Как раз столько мы заплатили в прошлый раз. Адвокат предложит вам пять, а вы скажите ему, что у вас кружится голова.

— Мы с вами оба знаем, что я мог бы получить намного больше.

— Да, — кивнула она. — Это был бы уже не первый такой случай.

— Вам нужна защита, — сказал Шпандау. — У парня был при себе нож или бритва, и он сумел подобраться достаточно близко, чтобы дотронуться до вас. Он не исчезнет из вашей жизни просто так, как бы вы этого ни хотели.

— Вы это к чему? Откажетесь от иска, если я вас найму?

— Нет, — ответил Шпандау. — Вам нужен кто-то другой, не я. Я попрошу своего босса порекомендовать кого-нибудь еще.

— Теперь я совсем запуталась, — призналась Анна. — Чего вы все-таки хотите?

— Просто в своей особой манере даю вам понять, — сказал Шпандау, — что вам нужен кто-то, кто вам поможет. Но только не я.

— Теперь вы на меня злитесь, да? Мне действительно стыдно за щетку.

— Щетка тут ни при чем. Да и вы ни при чем, если уж на то пошло.

Он промокнул ссадину самым обычным хлопковым платком. Непослушные темные волосы, большие карие глаза и струйка крови, которая пыталась обогнуть правую бровь и стечь вниз, — больше всего он сейчас напоминал нашкодившего мальчишку, ожидающего своей участи возле кабинета директора школы. Анну захлестнуло желание приласкать и утешить его, но потом она вспомнила, куда подобные желания заводили ее раньше. Не то чтобы ей нравились неудачники, но это было очень трогательно и приносило невероятное облегчение: знать, что у самого высокомерного говнюка есть свои слабые места.

— Ох, лапуля, мне знаком этот вид, — пробормотала она.

Тут вернулась Пам с набором для оказания первой помощи.

— Господин Шпандау, если вы не возражаете…

— Передайте вашему адвокату, что у меня слишком кружится голова и я не могу подойти к телефону, — сказал ей Шпандау и встал.

— Нам нужно обо всем поговорить, — возразила Пам. На лице ее отразилась паника. — Я уверена, мы вместе сможем что-нибудь придумать…

— Пусть идет, — распорядилась Анна.

— Анна, ради Бога!

— Пусть бедняжка идет куда хочет.

Она поглядела на Шпандау и одарила его мягкой, понимающей улыбкой. Он вышел. Анна сидела на диване и разглядывала пальцы своих ног.

— Тебе нужно поговорить с Майклом, — напомнила Пам.

— В жопу Майкла, — ответила Анна.

— Майкл говорит, он тебя спровоцировал. Если парень вздумает судиться, сказал Майкл, мы сможем вчинить встречный иск и раздавить его.

— Он не пойдет в суд.

— Откуда ты знаешь?

— Лапуля, он не пойдет. Боже правый, ты что, забыла, из каких мест мы родом? Мы выросли среди таких же парней. Да черт побери, наш отец был таким же. Он не станет судиться. Ему это даже в голову не придет.

— Прости, — пробормотала Пам. — Мне сказали, он на хорошем счету. Я просто пыталась помочь…

— Ты видела его глаза? — спросила Анна.

— Мы найдем кого-нибудь еще.

— Нет, — отрезала Анна. — Я хочу именно его.

— Ты в своем уме? Он десять минут поливал тебя грязью, а ты чуть не убила его щеткой для волос.

— Интересное начало, — сказала Анна. — Но у меня возникло особое чувство…

— Ты уверена?

— Ох, лапуля, — вздохнула Анна, — я вообще ни в чем не уверена. Но в том-то и прелесть.

Анна встала и направилась к лестнице, напевая себе под нос и оставив сестру разбираться с адвокатами, исками и противоречивой мудростью человеческого сердца.

ГЛАВА 6

До агентства «Корен и партнеры» было рукой подать — чуть ниже по Сансет. Шпандау был одним из «партнеров», а потому ездил на взятом напрокат «БМВ», обходился без кабинета и секретаря и вообще имел не больше прав, чем крепостной в царской России. Когда Шпандау вернулся в офис, то первым делом увидел Пуки, сидевшую за столом в новом наряде.

— Он у себя? — осведомился Шпандау.

— Не-а. — Она была явно чем-то раздражена. — Что это с вами?

— На перекрестке Сансет и Суицер светофор висел ниже обычного.

Пуки воспринимала крылатую фразу «весь мир — театр» как руководство к действию. Каждый день становился для нее новым спектаклем, в котором она исполняла очередную, свеженькую роль и поэтому одевалась соответственно. Сегодня на ней были: красное платье в горошек, парик блондинки, алая помада, туфли на шпильках и старомодные шелковые чулки с соблазнительной стрелочкой сзади. Мэрилин Монро. Скорее всего, фильм «Неприкаянные»[18]. Декольте было настолько глубоким, что глаза мужчин имели все шансы выпасть из орбит под действием гравитации. Всю прошлую неделю она провела в образе Одри Хепберн из «Забавной мордашки»[19] и смотрелась в черной водолазке очень по-мальчишески. Шпандау предпочитал не задумываться о причинах, вызвавших столь резкую трансформацию.

В любом случае, Пуки была достаточно миловидна и достаточно умна, чтобы эта игра с переодеваниями сходила ей с рук. Уолтер отослал ее домой всего один-единственный раз: когда она явилась в костюме Ям-Ям, героини комической оперы «Микадо». Да и то не из-за наряда, а из-за того, что она исполняла арию «Вот идет главный палач императора» всякий раз, как он входил в комнату. Когда тебя мучает тяжелое похмелье, даже Гилберт и Салливан[20] быстро надоедают.

— А где он, не знаешь?

— Где бы он ни был, в нем сейчас примерно на три мартини больше, чем обычно.

— Господи, Пуки, а как же собрания «Анонимных алкоголиков» и все такое? Я думал, он решил завязать.

— Сходил туда два раза и заявил, что эти собрания — лучший аргумент в пользу алкоголизма.

— И в каком настроении он уходил?

— «Лез на стенку», как выразилась бы Холли Голайтли[21]. Бубнил что-то насчет откусывания голов у маленьких собачек, если, конечно, это хоть о чем-то говорит. А еще он продинамил клиентку, что тоже не очень-то хорошо. Она ждала его почти час, а он так и не явился.

— Посмотрим, может, я смогу его разыскать. Позвони мне, если он появится на горизонте, ладно?

— Мне кажется, стало даже хуже, чем раньше. Он в плохой форме.

— Думаешь, это та рыжая стерва так ему жизнь изгадила?

— Это уж точно, изгадила прямо вдоль и поперек. Она наставила ему рога в Рино, созналась, что трахалась с каким-то крупье, пока Уолтер играл в блэк-джек.

Шпандау взял трубку и набрал номер. Мужской голос ответил:

— «Панчо».

— Фрэнк, это Дэвид Шпандау. Ищу нашего старика.

— Ага, он тут, у нас. Хотите с ним переговорить?

— Не-а. Как он там?

— Скажем так, если вам надо с ним поговорить, лучше говорите прямо сейчас. Тут лотерея: либо он сам упьется до отключки, либо об отключке позаботится кто-то другой. Насильственно. Он тут уже всех успел достать. Даже со мной норовил драку затеять.

— Отлично.

— Может, приедете за ним? Я предлагал вызвать ему такси, но он отказался. Вы ж его знаете.

— Уже еду.

Шпандау нажал на отбой.

— Нужно съездить и забрать его.

— Битый небитого везет. Так, получается?

— В каком смысле?

— А в таком, что мне придется беспокоиться, как бы вы оба не надрались до потери сознания. Вы идете по той же дорожке, что и он. Честно говоря, я уже подустала прикрывать его и не хочу разгребать дерьмо еще и за вами.

— Сидишь на телефоне — вот и сиди.

— Прекрасно. Спасибо большое. Я оценила, до чего глубоко вы понимаете, чем я тут занимаюсь днями напролет.

— Извини, Пуки…

— Это вы меня простите, но возьмите лучше свои гребаные извинения и засуньте себе в жопу. Вам обоим не мешало бы привести себя в порядок. Мне жаль, что ваша личная жизнь в полном говне, действительно жаль. И я даже не возражаю против того, чтобы на время заменить вам школьного психолога и по совместительству мальчика для битья, особенно учитывая, что я верила, будто каждый из вас старается исправить ситуацию. Только вы не стараетесь.

— Спасибо за сочувствие.

— Да ладно вам! Чему тут сочувствовать? В городе полно женщин, подходящих по всем параметрам, а он нацеливается именно на тех, от кого больше всего вреда. И сам это знает. А вы, вы вообще ничего не предпринимаете. Болтаетесь, как говно в проруби, и чахнете из-за того, что вас бросила жена. А чему тут удивляться, она ведь бросила вас из-за этого вашего дурацкого подхода к жизни, вы никогда ни за что не боретесь, чуть что — норовите спрятаться в норке. В конце концов людям просто надоедает жить ради вас и вместо вас. Да проснитесь же вы, мать вашу! Вы оба!

— Послушай, Пуки…

— Не хочу вас в ближайшее время ни видеть, ни слышать. Обоих, — отрезала она. — Я серьезно.

Шпандау вышел. Она все-таки успела выставить его раньше, чем расплакалась.

ГЛАВА 7

Кремовый «БМВ» Уолтера был припаркован возле «Панчо». Шпандау подъехал к обочине, припарковался рядом и зашел в бар. Фрэнк стоял за стойкой, при виде Шпандау он покачал головой. В баре было трое парней, которые выглядели так, будто с ними лучше не связываться. Уолтер сидел в отдельной кабинке, пьяный вдрызг, и разговаривал с этими самыми парнями.

— …И я не к тому, что ребята в штанах, сползших до середины задницы, смахивают на пидоров, — вещал Уолтер. — Вовсе нет, господа, но давайте не забывать, что эта мода пошла из тюрьмы, чтобы показать, что ты не просто так петух, а чья-то личная подстилка. Кто-нибудь из вас, ребята, бывал в тюрьме? Я просто так спрашиваю, из чисто научного интереса?..

Шпандау и Фрэнк переглянулись. Фрэнк пожал плечами и снова покачал головой. Шпандау пересек зал и уселся напротив Уолтера.

— Какого хрена тебе тут нужно? — спросил Уолтер.

— Я приехал сюда как старый слуга вашего семейства, чтобы сопроводить вас домой.

— Ну и зря потратил время, приятель. Мне и тут хорошо.

— Да уж, вижу, вы стали неотъемлемой частью здешнего общества.

— Я пытаюсь подружиться. Просто разговаривал с местными ребятами насчет взрослых мужиков, которые демонстрируют жопу на людях. Правда, не уверен, что они поняли мои намеки.

— Слушай, а не заткнуться ли твоему приятелю на хрен, а? — выкрикнул один из тех, с кем лучше не связываться.

— Мне кажется, нам пора уходить, — шепнул Шпандау Уолтеру.

— Ну уж нет, я так не считаю. Господи, да что с тобой? Только не говори, что ты боишься какого-то жопоголового панка, с которого падают штаны, а шляпа сползает на затылок?

Парень, о котором шла речь, встал:

— Меня не колышет, что он пьян. Я сейчас из твоего дружка все говно вышибу.

— Нет, — возразил Шпандау. — Не думаю.

— Тогда забирай его отсюда.

— Что? — встрепенулся Уолтер. — Скажи ему, чтоб пошел и подрочил. Или чтоб занялся с остальными тутошними отбросами командной игрой. Пусть эти членососы приласкают друг друга.

Парень из местных уставился на Уолтера. Шпандау преградил ему путь.

— Это было бы ошибкой с вашей стороны… — произнес он.

— Уйди с дороги или первым получишь.

— Взгрей его, Дэвид! — возопил Уолтер, хохоча от восторга. — Спусти с него штаны! Отшлепай по попке!

— Господи, Уолтер, ты бы помолчал, а?

— Убью гада! — пригрозил парень из местных.

— Вас хоть немного успокоит, если я сам это сделаю? — спросил Шпандау.

— Спроси у него, не желает ли он потанцевать? — поинтересовался Уолтер.

Парень снова двинулся на Уолтера, и Шпандау пришлось оттолкнуть его. Когда рука Шпандау коснулась его груди, парень провел удар правой. Рука двигалась по широкой траектории, и Шпандау успел ее блокировать, но парень оказался быстрее и впечатал в подбородок противника джеб левой. Шпандау отступил на шаг назад и пригнулся, чтобы напасть снова, но внезапно сзади раздался оглушительный треск, и все замерли. Фрэнк шарахнул по барной стойке бейсбольной битой.

— Если кто из вас, говнюков, посмеет кого-то ударить, я размозжу ему голову. А если и это не сработает, у меня есть кольт сорок четвертого калибра.

— Грозите мне пушкой? — переспросил парень.

— Сынок, когда-то я был обычным лос-анджелесским копом и попаду в любого, в кого захочу. Так что лучше бы тебе и твоим ребяткам убраться из моего бара подобру-поздорову.

— Но мы же не бузили! Этот пьяный козлина первый начал!

— Да, но, к сожалению, этот пьяный козлина — мой друг.

— Задай им перцу, Панчо! — выкрикнул Уолтер.

— Закрой пасть, Уолтер, — велел Фрэнк. — Господи ты боже мой… — А потом обратился к парням, с которыми лучше не связываться: — Насчет своей выпивки не беспокойтесь. Пьяный козлина все оплатит. — Теперь он снова заговорил с Уолтером: — А ты, Уолтер, если еще хоть слово скажешь, я забью тебя этой битой как гребаного гренландского тюленя.

Парни, с которыми лучше не связываться, смекнули, что покутили на немалую сумму, и остались довольны раскладом. Они без шума ушли, и Шпандау снова уселся напротив Уолтера. Фрэнк в очередной раз покачал головой и убрал биту с глаз долой.

— Черт, а челюсть-то опухла, да? — подал голос Уолтер.

Фрэнк принес салфетки и лед в мешочке, чтобы приложить к подбородку Шпандау.

— Поговорите с ним, Дэвид, — попросил Фрэнк так, будто Уолтера здесь не было. В каком-то смысле это соответствовало действительности, он и впрямь не вполне осознавал происходящее. — Внуши ему, что нельзя наезжать на моих клиентов. Внуши ему, что это мой единственный заработок, и если он не может вести себя как следует, то пусть не приходит.

— Есть и другие чертовы бары, Панчо, — встрял Уолтер.

— Послушай, — сказал Фрэнк, — однажды ты вытащил меня из беды. За это я многим тебе обязан, но я не готов пожертвовать своим бизнесом. У меня есть кой-какое чувство ответственности, как и у всех остальных. Попробуйте вразумить его, Дэвид.

— Я? Да меня из-за него чуть не прибили.

— Я собирался поставить на тебя неплохие бабки, — изрек Уолтер.

— Вы собирались посмотреть, как мне жопу надерут — и всё ради вашего развлечения.

— Настоящий мужчина должен развлекаться, когда есть возможность, — возвестил Уолтер. — К тому же ты должен был заметить тот удар слева. Парень же медленно двигался, чуть ли не по почте тебе его прислал.

— Да кем вы себя возомнили? Говардом, мать его, Косселом[22]?

— Я только хотел сказать, что в те времена, когда я брал тебя на работу, ты бы ни за что не позволил дебилу вроде этого достать тебя. Вот и все.

— Ну простите, не могу же я всегда оставаться на высоте.

— А никто и не просил тебя вмешиваться, приятель, — сказал Уолтер.

— Мне бы следовало бросить вас тут.

— Следовало ему! — фыркнул Уолтер. А потом обратился к Фрэнку: — Маэстро, принесите этому парню целительный напиток.

Фрэнк покосился на Шпандау, тот кивнул. Бармен вернулся к стойке за выпивкой.

— Она вас бросила, так ведь? — спросил Шпандау у шефа.

— В точку.

— Я же пытался вас предупредить. Она была ненасытная, как уличная кошка.

— Но-но, ты говоришь о моей бывшей невесте. Хотя она и впрямь слишком плотно дружила с мужчинами. И часто.

— Без нее вам станет легче.

— Вот и управляющий казино тоже так говорил, после того как я попытался придушить их крупье. Они вышвырнули меня из заведения, но вели себя очень по-джентльменски. Номер в гостинице остался за Франсин.

Фрэнк принес выпивку.

— Нужно придумать тост, — сказал Уолтер. — Выпей с нами, Панчо.

— Вы же знаете, я алкоголь не употребляю. Обойдусь яблочным соком. За что пьем?

— За женщин.

— Это еще за каким хреном? — удивился Фрэнк. — С вашим-то послужным списком?

— Будьте же ко мне снисходительны, друзья. Я уже завязываю. Даю торжественный обет. Хватит с меня.

— Чего хватит: женщин или бухла? — уточнил Фрэнк.

— Женщин, конечно, — ответил Уолтер. — Алкоголизм — это то, что получается у меня куда удачнее.

Фрэнк налил себе яблочного сока, и мужчины подняли бокалы.

— За женщин, — провозгласил Уолтер. — Черт бы их побрал.

Они выпили. Уолтер попросил:

— Маэстро, пожалуйста, повторите еще разок.

— Вы уже достаточно выпили, — возразил Фрэнк.

— Слушай, Фрэнк, ты же отлично знаешь, что я сегодня вечером все равно нажрусь в хлам. И если мне вдруг понадобится встать и перебраться в какое-нибудь другое заведение, я ведь могу кого-нибудь и убить. Так что куда безопаснее дать мне надраться здесь, среди друзей. А Дэвид потом доставит меня домой. Разумно же?

— Что-то у меня от вашей логики голова разболелась. — Фрэнк перевел взгляд на Шпандау: — Вы за него ручаетесь?

— Возможно, это единственный способ уговорить его в итоге поехать домой.

— Да что за на хрен! — не сдержался Фрэнк. — Дайте мне ключи от тачек. Вы оба.

— А я-то почему? — удивился Шпандау.

— Да потому что я знаю, к чему все идет. Видел уже.

Фрэнк протянул руку, и оба посетителя уронили ключи от своих автомобилей в его ладонь.

Разумеется, Фрэнк был прав. Прошло совсем немного времени, а оба уже порядочно набрались. Они пили с одинаковой скоростью, но Уолтер, судя по всему, находился на неком стабильном плато и больше не пьянел, а скоро и Шпандау достиг такого же состояния. Пьянки Уолтера всегда проходили именно так. Он доходил до определенного уровня опьянения — близкого к той черте, за которой наступает отключка, — но, хотя продолжал пить и дальше, редко пересекал эту черту. Уолтер раз за разом повторял: нет смысла бухать, если большую и лучшую часть пьянки ты проводишь во сне.

Шпандау достиг состояния «слегка под хмельком» и быстро его миновал. Теперь почва начала уходить у него из-под ног, и он примерно мог представить, какие ощущения ждут его завтра утром.

— Ну что, закругляемся? — наконец спросил Шпандау у шефа.

— Я еще дышу? — осведомился Уолтер.

— Надеюсь, что да, — ответил Шпандау.

— Тогда продолжаем.

— Значит, мне надо отлить, — заключил Шпандау. Он с трудом поднялся и направился было к мужскому туалету, но остановился на полпути и обернулся к Уолтеру: — Вам ее не хватает?

— Кого из них? — спросил Уолтер.

— Франсин. Красотки, из-за которой вы в жопе.

— А, да. Конечно. Блин, да я по ним по всем скучаю. Вот в чем проблема.

Шпандау с серьезным видом кивнул, как будто эти слова подводили итог какой-то серьезной философской дилеммы, над которой они бились всю ночь. Он нетвердым шагом прошествовал в туалет и помочился, разглядывая картинку с влагалищем, накорябанную прямо над писсуаром. Энтузиазма у художника явно было больше, чем познаний в женской анатомии. Рядом автор рисунка подписал: «Ребекка — сучка». Шпандау поймал себя на том, что на душе у него погано. Он застегнул ширинку, вымыл и высушил руки, сражаясь с нахлынувшей грустью, которая грозила затопить его с головой и погрузить в ощущение полного одиночества, от которого нет спасения. Он нащупал мобильник и, заранее зная, что будет дальше, набрал ее номер.

— Алло, — ответила Ди. — Дэвид?

Он хотел поговорить с ней, но сказать было нечего. Или, точнее, сказать нужно было слишком многое, и все эти фразы скреблись внутри него, как скребутся кошки, пытаясь открыть дверь и выбраться наружу. Он понимал, что поступок его безнадежен и бесполезен, а то и вреден, но ему просто необходимо было почувствовать связь с ней, протянуть хоть самую тоненькую ниточку — и именно сейчас, прежде чем он почувствует себя окончательно сломленным. Он все стоял, онемевший, неспособный говорить, а телефонная связь казалась ему ветхим спасательным тросом, который может оборваться в любую секунду. Если бы можно было просто дотерпеть, продержаться до тех пор, пока что-нибудь не произойдет, какое-нибудь чудо, и тогда она возвратится к нему…

— Дэвид? — повторила Ди.

— Мне захотелось позвонить, — выдавил он наконец.

— Ты выпил?

— Мне захотелось поговорить с тобой.

— Так что ты хотел сказать, Дэвид?

Ничего. Сказать-то и нечего. Я люблю тебя, но не могу об этом говорить.

— Ты должен это прекратить, — мягко посоветовала Ди. — Не нужно звонить мне, Дэвид. Ты сможешь добраться до дома?

— Конечно. Все отлично. — Это была ложь.

— Я сейчас не могу, Дэвид. Поговорим позже.

— Ты сейчас с ним? Он там? — И тут на него накатило. Дошло, как жалко это звучит. Скажи «да», пусть меня это добьет, да и покончим с этим.

— Я не собираюсь это обсуждать, Дэвид. Просто отправляйся домой. Будь осторожен. И больше не пей.

Вот так все и кончилось. Он ждал, что провалится в забытье, но этого не произошло. Наоборот, пришла ненависть к самому себе, к своей слабости, к своей зависимости. Он хотел бы возненавидеть Ди, но не мог. Все это из-за него, и он не винил ее в том, что она ушла. Он просто ненавидел себя за то, что он такой, какой есть. Он принялся колотить туалетную кабинку, оставляя на металлической перегородке вмятины от костяшек пальцев. Словно пытался убить призрака самого себя, который продолжал бездарно спускать в сортир его жизнь. Вошли Фрэнк с Уолтером. Фрэнк оттащил его от кабинки, и Шпандау развернулся к нему, готовый к драке. Фрэнк сделал шаг назад и поднял ладони в останавливающем жесте.

— Какого хрена ты творишь? — спросил бармен.

— Это просто его «черный пес»[23] вырвался наружу и решил поплясать, Панчо. Иди лучше займись своим баром.

— Вы, ребята, меня когда-нибудь угробите, — буркнул Фрэнк и вернулся в бар.

— Ну, продолжай давай, — велел Уолтер Дэвиду. — Изметель хорошенько эту чертову перегородку. Я заплачу за повреждения.

Шпандау привалился спиной к стене и сполз на пол. Так и сидел, уткнув лицо в ладони. Уолтер опустился рядышком.

— Мы с тобой сидим на зассанном полу, — сообщил Уолтер. — Просто говорю на всякий случай, чтоб ты знал.

Шпандау ничего не ответил. По-прежнему сидел, спрятав лицо.

— Ты ей звонил? — спросил Уолтер.

Шпандау кивнул.

— Ну и очень глупо, — заключил Уолтер. — Уж я-то знаю, сам кучу раз так делал. Не помогло?

— Нет.

— Может, даже навредило.

— Я уже и сам ни хрена не понимаю, что делаю.

— Ну, это нормально, приятель. Не знаю никого, кто бы понимал. А с чего бы тебе чем-то отличаться от всех остальных? Хочешь об этом поговорить?

— Нет.

— Хорошо, — согласился Уолтер. — Все равно от этого никакой, на хрен, пользы.

После двух неудачных попыток и нескольких крепких ругательств Уолтер поднялся на ноги. И протянул ладонь. Шпандау в первое мгновение тупо пялился на нее, потом ухватился, и Уолтер помог ему встать. Оба при этом чуть не рухнули.

— Пошли, — сказал Уолтер. — Полюбуешься лицом Фрэнка, когда я наблюю в его машинку для льда.

И они, покачиваясь, зашагали обратно в зал.

ГЛАВА 8

На следующий день Шпандау проснулся поздно. Будильник, зазвонивший было в положенное время, он отключил. Похмелье оказалось суровым, как он и ожидал. Дэвид выпил воды, поблевал, а потом снова выпил воды. Ему удалось сварить порцию кофе. Не мешало бы поесть, но он представления не имел, из какого отверстия еда полезет обратно — удержать ее в себе шансов все равно не было. Ужас, который он сейчас испытывал, был ничуть не слабее похмелья. Жизнь его только что дала серьезный крен, и он ожидал, какие будут последствия. Потом решил положиться на волю судьбы и позвонил в офис.

— Ну что, гордитесь собой? — осведомилась Пуки.

— Пожалуйста, Господи, только не начинай эту шарманку. Прошу тебя.

— Его тоже нет на месте. Хотя он умудрился позвонить — между двумя рвотными позывами. И еще звонила Пам Мэйхью. Они вас нанимают. Снова обаяние одержало победу над здравым смыслом.

— Мне нужно кое-что проверить. Отчет пришлю позже.

— Попрошу «Таймс» зарезервировать под это дело передовицу, — ответила Пуки.

Машина Шпандау так и осталась у дверей «Панчо». Фрэнк накануне загрузил обоих перебравших клиентов в такси и, чтобы избежать неприятностей с полицией, четко наказал шоферу доставить их по домам в целости и сохранности. Чтобы добраться до бара, Шпандау снова пришлось взять такси (он внушил себе, что небольшое унижение только возвышает душу). Панчо готовился к началу нового рабочего дня и покосился на Дэвида с неодобрением.

— Мои ключи у тебя? — спросил у него Шпандау.

— В ящике под кассовым аппаратом.

Шпандау достал ключи.

— Извини за вчерашний вечер, — сказал он Фрэнку.

— Обычно мне приходилось волноваться только за Уолтера. Теперь с катушек съехали вы оба. Да что с вами такое?

— Просто не лучшие времена, Панчо.

— Не хотелось бы вносить его в черный список…

— Знаю. Слушай, я сделаю все, что смогу. — Он помахал ключами в воздухе. — Спасибо.

— Конечно-конечно.

Шпандау притормозил возле ресторана. Скучающий парковщик — а дежурил сейчас только он один — вручил Шпандау талончик и взял у него ключи от «БМВ». Потом забрался в машину и исполнил вариацию на тему «Формулы-1», быстро скрывшись за углом. Шпандау почувствовал было тревогу собственника, но потом вспомнил, что автомобиль арендовало для него агентство, ему он не принадлежит, а значит, и волноваться не стоит. Шпандау потоптался на тротуаре перед рестораном, выискивая взглядом камеры видеонаблюдения. Он не сомневался, что они там были. Удалось найти только одну, следящую за главным входом и прилегающей частью улицы. Не слишком большой обзор.

Вернувшись, парковщик обнаружил, что клиент все еще здесь. Решив, что тот намеревается надрать ему задницу за слишком резвую езду на его машине, он приготовился защищаться. Они со Шпандау были примерно одного роста, но у Дэвида было преимущество в весе — килограммов девять. Парковщик подумал, что Шпандау похож на полицейского, вот только легавые обычно не носят итальянские костюмы.

— Кто тут дежурил в понедельник в обеденное время? — осведомился Шпандау.

— А вам-то что? — ощетинился в ответ парковщик. Черт, может, все-таки легавый?

— Вам ничего не грозит. Мне просто нужна кое-какая информация.

Парковщик снова окинул его оценивающим взглядом.

— Вы не из полиции. Там такие костюмы не носят.

— Очень проница…

— Так что, может, вам стоит подкрепить свою просьбу чем-нибудь, — продолжил парковщик, улыбаясь так, как обычно улыбаются ушлые типы в кино.

— Подкрепить, значит… — повторил Шпандау.

Парковщик усмехался, как двойник Элвиса. Шпандау от души надеялся, что никаких осложнений не возникнет. Голова трещала немилосердно, а при ходьбе его странно кренило влево. Ему и свой-то голос было противно слушать, не то что препираться с этим козлом. Он немного помолчал, глубоко вздохнул, а потом снял солнечные очки. Голову залила мучительная боль, в горле зародился короткий крик агонии — Шпандау надеялся, что вопль этот сразу удалось подавить. Он угрожающе надвинулся на парковщика и вытаращил глаза.

— Дитя мое, — сказал Шпандау, — я хочу, чтобы ты хорошенько всмотрелся в эти глаза. Они выглядят так, будто над ними поработал свихнутый художник-граффитист, у которого на уме лишь кровь, бедный сукин сын, ему насрать на эту огромную Богом проклятую планету, а денег хватает только на один баллончик с краской. Видишь их, а?

Парковщик заглянул в глаза Шпандау. Они и впрямь выглядели как одно из самых впечатляющих творений Джека Потрошителя. Кроме свежей и запекшейся крови там еще можно было разглядеть смутное изображение самого задушенного парковщика.

— А теперь, — продолжил Шпандау, — я хочу, чтобы ты представил, как стоишь перед этими самыми глазами и снова говоришь мне, что мне следует подкрепить свою просьбу.

Ухмылка слетела с лица парковщика, и он пробормотал:

— Я. Это я работал в ту смену. Я и парень по имени Питер.

— Спасибо, — сказал Шпандау и снова надел солнечные очки. Его голова по-прежнему пульсировала от боли, но глазные яблоки уже не грозили взорваться. — Ты знаешь, кто такая Анна Мэйхью? В понедельник она вышла из ресторана сразу после обеда.

— Ага, я помню. Но ее машину я не парковал, у нее свой водитель.

— Ты видел, как она покинула заведение?

— Она вышла на улицу и постояла тут еще пару минут, разговаривала с какой-то женщиной. А потом ее увез водитель.

— Она стояла на тротуаре, разговаривала, и кто-то прошел мимо нее, совсем близко. Может быть, налетел на нее или задел. Не исключено, что мужчина. Это ты видел? — спросил Шпандау.

— Да я же говорил, что был занят — эти старые кошелки высыпали оттуда гурьбой, и я еле поспевал подавать им машины. Только помню, что она здесь была, да и всё.

Шпандау сунул руку за пазуху. Парень на мгновение подумал, что сейчас его либо арестуют, либо пристрелят. Вместо этого Шпандау вручил ему визитную карточку и двадцатидолларовую банкноту.

— Если вдруг туман в твоей голове рассеется, набери этот номер, и получишь намного больше.

Парень снова ощутил вкус к жизни.

— А я уж думал, вы вообще против того, чтобы подкинуть человеку монету-другую, — сказал он.

— У меня раздвоение личности, — заявил Шпандау и для большей ясности покрутил пальцем у виска. — В прошлый раз я просто схватил монтировку и отметелил парковщика до полусмерти. Никогда не знаешь, как оно выйдет.

Управляющим ресторана оказался еще довольно свеженький на вид молодой человек лет тридцати с небольшим. С прыщом на подбородке, неумело замазанным тональным кремом, который он позаимствовал у подружки. Он был слишком молод и неопытен, чтобы управлять рестораном таких масштабов в Беверли-Хиллз, и знал об этом. Он боялся и ненавидел владельца заведения, прижимистого иранского бандита. Но если удастся продержаться здесь хотя бы год, он сможет перебраться в какое-нибудь заведение покруче, например, в один из ресторанов Гордона Рамзи[24]. А здесь в основном столовались старые перечницы и бывшие голливудские звезды, которые часами жевали свою порцию мясного рулета, потому что уже забыли, как глотать. Разумеется, хозяин бы его вздрючил, но поговорить со Шпандау было все равно что глотнуть свежего воздуха. Если бы не этот разговор, ему бы сейчас пришлось подыскивать замену мексиканскому официанту-нелегалу, которого уволили на прошлой неделе. Они сидели в его кабинете, и он ткнул в россыпь телеэкранов, развешанных по стене.

— Хорошо, что вы именно сейчас обратились с этим вопросом. Обычно мы храним записи две недели, а потом снова пускаем в ход диски. Наш хозяин над каждым лишним центом трясется. Так, давайте посмотрим, четвертая камера…

Управляющий вынул из коробочки DVD-диск и сунул его в плеер.

— Вы сказали, это было в обеденное время?

— Она пришла около полудня, а вышла примерно в половине второго, — ответил Шпандау. — Так что давайте просмотрим с одиннадцати тридцати до того момента, как она пришла, а потом — как она выходит.

Управляющий прокрутил запись на повышенной скорости, поглядывая на цифры. Потом остановился на 11:30.

— Вот, пожалуйста. Можно поинтересоваться, что вы ищете?

— Я и сам пока не знаю, — честно признался Шпандау.

Изображения сменяли друг друга, по одному кадру каждые полсекунды. Люди двигались как в фильмах Чарли Чаплина: прыгающей походкой заходили внутрь, точно так же выходили, враскачку ковыляли вдоль тротуара. Наконец Шпандау воскликнул:

— Вот! Вот она. Одиннадцать пятьдесят пять. Хорошо, теперь прокрутите до того места, где она выходит.

Управляющий еще раз промотал запись. В 13:33 она появилась снова.

— Ага, притормозите, — велел Шпандау.

Анна вышла из ресторана. Потом ее остановили какие-то женщины, и они недолго побеседовали. Черный «Линкольн Навигатор» подкатил к выходу и ждал. За две секунды до того, как Анна повернулась к женщинам спиной, в кадр справа проникла щуплая мужская фигурка в темной куртке. Парень прошел мимо, слегка задев Анну, и исчез. Актриса почти не обратила на это внимания, слегка отступила, давая ему пройти, закончила разговор и юркнула в свой автомобиль.

— Можно посмотреть еще разок?

Они снова проиграли запись.

— А увеличить изображение можете? — спросил Шпандау.

— Да, но это ничего не даст. Я же говорю, система дерьмовая.

Управляющий отмотал запись на несколько кадров назад и увеличил изображение. Картинка расплылась в размытое зернистое пятно. Шпандау некоторое время разглядывал ее, размышляя.

— Давайте вернемся к одиннадцати тридцати.

— Нашли то, что искали? — спросил управляющий.

— Пока только подбираюсь.

Они отмотали запись на 11:30. Посмотрели снова. И вдруг:

— Остановите вот здесь, — скомандовал Шпандау.

Картинка замерла, и Шпандау, сощурившись, пристально вгляделся в монитор, в увеличенную, но размытую фигуру Анны и в некрупного мужчину, который вот-вот ее коснется.

— Можете сделать для меня копию?

— Конечно, — ответил управляющий. — Только хозяину не говорите. Вообще-то я не должен был подпускать вас к дискам. Так вы не поделитесь — что вы там нашли?

— Мужчину, — сказал Шпандау, — мужчину с очень причудливым хобби.

Шпандау отвез диск в видеолабораторию в Санта-Монике, к услугам которой агентство частенько прибегало. Хозяин лаборатории Ирв здорово напоминал Джерри Гарсию[25], и Шпандау ни разу не видел его без банки «Доктора Пеппера» в руке. Ирв был одним из немногих лос-анджелесских специалистов по видеонаблюдению, кому действительно можно было доверять. Остальные, чтобы подзаработать, заводили побочный бизнес по копированию и продаже попадавших им в руки записей. Промышленный шпионаж; кинозвезды, подглядывающие за своими благоверными; колумбийские наркодилеры за работой. Сначала продаешь эти записи заказчикам, потом тем, кто на них запечатлен, потом сбагриваешь весь ролик на канал «Си-эн-эн» или покадрово в желтую прессу. Очень доходный, не сомневайтесь. К сожалению, Ирв слишком часто выполнял правительственные задания, поэтому не мог позволить себе подобной предприимчивости, а не то в один прекрасный день случайно отбросил бы коньки от баночки особо ядовитого «Доктора Пеппера», неизвестно как замешавшейся среди обычных.

Они сидели в лаборатории, Ирв попивал свою газировку и время от времени негромко рыгал, источая запах сливы.

— Парень был прав, — сказал Ирв. — Система дерьмовая. И камера, и объектив. При хорошем оборудовании ты бы все волоски в носу у этого типа смог сосчитать. — Он немного повозился с картинкой. Стало получше, но не очень. — На большее я не способен. Извини. Но ведь все же лучше, чем ничего, а?

— Ну, раз ты так говоришь…

Ирв был уязвлен.

— И нечего на меня наезжать. Мусор на входе, мусор и на выходе. Помнишь эту старую хакерскую поговорку? С видео то же самое. Снимаешь всяким дерьмом — на экране тоже увидишь дерьмо. Одна из тех сфер, где вложенные деньги действительно отбиваются. Скажи этим уродам, чтобы купили технику получше, и хватит уже устраивать мне головную боль. Я не волшебник!

— Можешь распечатать мне с этого несколько кадров? Лучше одиннадцать на четырнадцать.

Ирв вздохнул.

— Да могу я распечатать, могу. Но они всегда выглядят как та самая картинка, с которой их распечатали. В данном случае снимки все равно будут дерьмовые. Дерьмо на дерьмовом снимке это дерьмо, ясно?

— Спасибо тебе, Гертруда Стайн[26], - ответил Шпандау.

Ирв поглядел на Шпандау, по-львиному разинул пасть и громогласно рыгнул. А потом сказал:

— И тебе спасибо, Алиса Токлас[27]. Поцелуй мою жирную еврейскую задницу.

Он развернулся и удалился в подсобку печатать снимки. Когда-то в прошлой жизни Ирв преподавал английский язык в Нью-Йоркском университете и не привык, чтобы парни в ковбойских сапогах превосходили его в умении к месту процитировать классиков.

ГЛАВА 9

Анна, Пам и Шпандау сидели в гостиной Анны. Шпандау передал Пам диск, она вставила его в плеер и вручила детективу пульт. Он быстро промотал ненужную часть записи, а потом замедлил темп до нормального.

— На часах одиннадцать тридцать семь. Вот он. Темная куртка и бейсболка. Он прохаживается по тротуару, заглядывает в машины, озирается по сторонам. На вид ничего особенного. Он поджидает вас.

Шпандау увеличил скорость перемотки и снова притормозил.

— Теперь тринадцать сорок. Вы выходите, стоите посреди тротуара, разговариваете с женщинами. Потом подъезжает «Линкольн». А потом…

Он стал показывать кадр за кадром.

— Вот он идет… Приближается к вам… Слегка наклоняется… Вот! Вы видели? Что-то блеснуло на солнце, примерно на уровне талии, тонкий нож или опасная бритва…

Он отмотал запись назад, и они снова просмотрели ее.

— Обратите внимание, как он прячет лезвие. На нем перчатки, и лезвие скрыто между пальцев. Когда он сжимает руку в кулак, лезвие выступает. Снова разжимает ладонь, и вы ничего не видите. Он соорудил для своих вылазок специальную перчатку. Очень умно, хоть и отдает извращением. Как бы там ни было, теперь ясно, что это предумышленный поступок.

Он покосился на Анну. Та побледнела и притихла.

— Вы в порядке?

— Мне нужно выпить, — сказала она, обращаясь к Пам.

— Думаю, нам всем нужно, — сказала Пам. — Вы как, господин Шпандау?

О да, выпить. Конечно, дайте мне выпить. Ну пожалуйста!

— Нет, спасибо, — ответил Шпандау вслух.

Пам вышла, а Шпандау тем временем достал пачку размытых снимков.

— Это самое приличное качество, какого нам удалось добиться. Вы его узнаете? Его кепку или куртку?

— Нет.

— Может, один из тех, с кем вы сталкивались на съемочной площадке? Ассистент режиссера? Техник?

— Знаете, в скольких фильмах я снялась? — сказала Анна. — Наверное, звучит высокомерно, но я уже к началу новых съемок не помню лиц команды с прошлого фильма. К тому же тут и лица-то не разглядеть.

Шпандау положил фотографии на кофейный столик и показал их Пам, когда та вернулась.

— А вы что скажете?

Пам внимательно изучила снимки и покачала головой.

— В любом случае нам уже есть от чего отталкиваться, — подытожил Шпандау. — Ему, скорее всего, больше двадцати пяти, а может, и немного за тридцать. Невысокий. У вас какой рост, сто семьдесят три? Значит, у него примерно сто шестьдесят пять — сто шестьдесят семь. Трудно разобрать из-за куртки, но он выглядит худощавым. Как жокей. Пожалуй, весит около шестидесяти килограммов. Не могу разглядеть, что написано у него на кепке, но куртка точно «Наскар»[28]. Проблема в том, что такие теперь продаются в обычных супермаркетах.

— Ничего не понимаю. Если он хотел меня поранить, то почему не поранил? Где смысл?

— У индейцев сиу была такая традиция: они старались выяснить, насколько близко смогут подобраться к врагу. Вместо того чтобы убить его, они касались его особым жезлом. Цель: показать врагу, что они могли убить его, но не убили. Могли ранить, но не ранили, потому что сами так решили. Это вопрос превосходства. Он демонстрирует, что не вы, а он контролирует ситуацию. Возможно, даже не вам демонстрирует, а самому себе.

— Ковбои и индейцы, — пробормотала Анна. — Вот же хрень какая. И что теперь?

— Мы его поймаем. А тем временем позаботимся, чтобы вам ничего не угрожало. Нужно только определиться, подключать ли полицию.

— Если бы я хотела, чтобы этим занималась полиция, я бы сразу ее и вызвала, — сказала Анна.

— Вы же профессионал, — обратилась Пам к детективу. — Что вы посоветуете?

— Это уж как вам удобнее. Откровенно говоря, полиция тут мало что может поделать. Они вряд ли раскопают больше, чем мы, и не выделят под это расследование отдельного сотрудника, освободив его от всех других дел. Возможно, у парня уже есть приводы в полицию и свой характерный почерк — я это выясню. У нас даже нет прямых доказательств, что он причастен к тем письмам, да и письма-то сами не угрожающие, просто жутковатые. Полиция порекомендует вам нанять охрану, а она у вас и так уже есть.

Анна залпом опустошила свой стакан.

— Хватит, не хочу больше думать об этом. У меня и без того полно работы. Как защитить мою задницу — это теперь ваша проблема, господин Шпандау. Памми, мне нужна твоя помощь. Надо подготовить речь к завтрашнему выступлению в театре.

— Не лучшая идея — выходить сейчас на публику, особенно если там соберется толпа зевак, — заметил Шпандау.

— Я полностью полагаюсь на вашу защиту. К тому же, вы сказали, что он не опасен.

— Вы плохо меня слушали. Я не говорил, что он не опасен, я только сказал, что он решил не причинять вам вреда в этот раз. Но он способен на это и, можно спорить на что угодно, уже рассматривал такой вариант. Этот парень — психопат, госпожа Мэйхью.

— Я не позволю какому-то засранцу управлять моей жизнью. Работа очень важна для меня, и я должна быть там. Все остальное, как я уже сказала, дело ваше. Как раз за это я вам и плачу.

— Кстати, мы вам еще кое-что не сказали, — подхватила Пам.

— Это что же? — спросил Шпандау, переводя взгляд с одной женщины на другую.

— На следующей неделе я еду на Каннский фестиваль, — заявила Анна. — Я вхожу в состав жюри в одной из номинаций. И вы поедете со мной.

— Это шутка, да?

— Мы имели долгий разговор с вашим боссом, и тот все уладил, — сказала Пам.

— Может, он забыл, что у нас нет лицензии на работу за пределами Калифорнии?

— С его слов это как будто бы не проблема, — ответила Пам. — В общем, вы лучше сами с ним все обсудите.

— О да, уж я обсужу.

— Вот видите, господин Шпандау, — заметила Анна Мэйхью, — как гладко все складывается.

Когда Шпандау добрался до своего дома в Вудланд-Хиллз, было уже почти семь вечера. Он попал в пробку на Сансет, потом на 405-м шоссе, потом на шоссе Вентура. Дэвид задраил окна и врубил кондиционер, но солнце все равно лупило прямо в лицо, и бесконечная игра в «поехали-встали», «поехали-встали» и отчаянные попытки других водителей перестроиться из одной полосы движения в другую действовали ему на нервы. Как раз в такие дни это и случается: какой-нибудь тип вылезает из своей машины, спокойно направляется назад, к джентльмену, который нетерпеливо жмет на клаксон, и вежливо разбрызгивает его мозги, выстрелив в окно.

Где-то там, в мире, существовали полотна Моне, музыка Шостаковича и поэзия Пабло Неруды. Но здесь, в Южной Калифорнии, человечество скукожилось, превратившись в злобных крыс, запертых в отдельных клетках из металла и стекла, и эти крысы, корча друг другу рожи и демонстрируя неприличные жесты, ползут по раскаленному асфальту, уязвимые и испуганные. И даже если вам удастся добраться до пункта назначения, даже если каким-то чудом вы сумеете сделать это вовремя и прибудете на место свеженькие, собранные и совсем не помятые, вы все еще не успокоитесь. Гнев по-прежнему будет пульсировать у вас в крови, а сердце колотиться в ритме «борьбы или бегства»[29], и, когда вы кивнете, произнесете вежливое «здравствуйте» и усядетесь за стол переговоров рядом с коллегами (которые только что пережили те же ощущения) — вы все будете напоминать настороженных животных, собравшихся у водопоя. Вы не сможете просто так отключить эту готовность в любой момент атаковать или защищаться, вам будет казаться, что все вокруг — ваши враги.

И это никак не связано с головным мозгом. Вот что самое сложное, вот что сбивает всех с толку. Это не имеет никакого отношения к логике. Сплошная химия, животное начало и инстинкты. Справиться с этим при помощи доводов рассудка невозможно. Это все в крови — у вас в крови, у них, и эту кровь нужно либо уберечь, либо пролить. Но кровь неизбежна. Таков уж этот мир, таким мы его сотворили.

Когда Шпандау вошел, в доме было тихо, темно и прохладно — на этот раз ему хватило ума оставить кондиционер включенным. «Люси, я дома», — произнес он и отнес пакеты с готовой едой из кулинарии на кухню. Сегодня вас ждет изысканный ужин, сэр: копченая говядина на ржаном хлебе, картофельный салат по-немецки, кошерные маринованные огурцы и баночка крем-соды. Сэр предпочитает принимать пищу в голубой столовой или в красной? Или, как обычно, будет жрать, склонившись над кухонной раковиной и глядя, как вода смывает хлебные крошки и жир от говядины? Я предупрежу прислугу.

В доме были пиво и виски, но он убрал их подальше. Не выбросил, нет, полное отсутствие алкоголя только разожгло бы желание выпить. Пусть бутылки остаются, а если он не будет к ним прикладываться, так это по доброй воле, а не из-за отсутствия такой возможности. А это совсем другое дело. Он все еще владеет собой, не то что безвольный слабак, вынужденный прятать выпивку от самого себя.

Шпандау прошел в кабинет — в «каморку Джина Отри»[30], как называла эту комнату, заполненную ковбойскими реликвиями, Ди, — и взглянул на автоответчик. Лампочка, означающая новые сообщения, мигает. Но кто бы ни звонил, Шпандау сейчас не мог с этим разбираться. Он вернулся на кухню, распаковал бутерброд и положил его на бумажную тарелку, рядом вытряхнул из контейнера салат. Вскрыл банку крем-соды, сдвинул дверь, ведущую во внутренний двор, и вышел в сад — пятачок бурой травы и еще кое-какой растительности, которую он регулярно забывал полить, и прудик со стайкой крупных золотых рыбок, которые иногда глядели на него как дети на жестокого папашу, которого они все равно любят.

Отец Шпандау лупил его самого, его сестренку и мать почем зря, пока Шпандау не ушел из дома. Ди хотела детей, а Шпандау вечно придумывал отговорки. Брак это не укрепляло. Но Шпандау боялся стать таким же, как его старик. Цепенел от ужаса при мысли, что однажды он сам вот так же будет стоять с поднятым кулаком, глядя на своего ребенка сверху вниз, и увидит на детском личике страх, беспомощность и растерянность. В этот миг трансформация завершится, и Шпандау превратится в монстра, которого всегда презирал. Даже сейчас от воспоминаний об отце его тошнило. Откуда берется эта ярость, и как мы смеем передавать ее по наследству нашим детям? Иногда ему хотелось вернуться в Аризону, выкопать труп старого мерзавца, несомненно все еще свеженький, потому что папаша еще при жизни насквозь пропитался шнапсом, усадить его, прислонив спиной к могильной плите, и изрешетить пулями. Но и это будет бесполезно. Так ничего не добьешься. Американцы свято верят, что все можно исправить. Но есть вещи, не поддающиеся исправлению. Они так и остаются изломанными.

Он уселся на пластиковый стул, стоявший возле такого же пластикового стола. Откусил от бутерброда. Откусил от маринованного огурца. Съел ложку картофельного салата и отпил глоток крем-соды. Окинул взглядом двор, обозревая свои владения. Глубоко вздохнул. Сад не мешало бы полить, а рыбок покормить. Да, состояние сада являло собой скрытую метафору: все плохо, но еще жива надежда. Немного воды, немного времени, немного заботы. Он и сам был сломлен, но все еще жив. А раз так, то есть еще надежда. Философия и разумное начало торжествуют. Каждый должен возделывать свой сад, говорил Вольтер. А еще он говорил: я решил быть счастливым, потому что это полезно для здоровья. Шпандау подошел к прудику и заглянул в воду. На поверхности плавал полуобглоданный трупик золотой рыбки. Остальные были все еще живы, сновали вокруг мертвого товарища и осуждающе поглядывали на Шпандау как на бога, который их подвел.

— Сукин сын! — воскликнул Шпандау. — Хренов сукин сын!

Он взял сачок и выловил недоеденное тельце. Снова еноты набезобразили. Эти гады иногда подбирались к пруду, вытаскивали рыбу и просто пробовали ее на вкус, а потом бросали обратно в воду. Они даже не были голодны. Просто пакостили. Развлекались, испытывая при этом злобное удовлетворение. Мерзкие маленькие ублюдки со своими противопоставленными большими пальцами, подлые мелкие подобия людей, нахватавшиеся от нас самого плохого, потому что живут слишком близко. Они и сейчас скрываются где-то на деревьях, потешаясь над происходящим.

— Вы, твари! — крикнул Шпандау в густые кроны. Потом посмотрел вниз, на оставшихся рыбок, сбившихся в кучку и наблюдающих за ним. — Я тут ни при чем, понятно? — сказал им Шпандау. Похоже, они не поверили.

— Ты теперь рыбам проповедуешь? — произнес женский голос у него за спиной. Шпандау обернулся. Это была Ди. Она подъехала к дому через боковые ворота. — Уверена, тебя и за квартал отсюда слышно. Не удивительно, что соседи тебя так любят.

— Чертовы еноты. Еще одну рыбку сожрали. Хотя они их даже не жрут, только надкусывают и кидают обратно. Видимо, ради самого процесса.

— М-да, теперь ты пытаешься убедить себя, будто над тобой издеваются еноты. Прямо беда с тобой, Дэвид.

Шпандау отбросил дохлую рыбку в кусты.

— Я оставила тебе сообщение на автоответчике. Вообще-то даже два. Ты предусмотрительно вырубил мобильник. А я приехала пораньше. Но ты ведь так и не прослушал сообщения?

— Я только что вошел.

— Я разговаривала с Пуки. У тебя один из твоих периодов повышенной ответственности?

— Просто стараюсь продержаться любыми способами, солнышко. Хочешь пива?

— Конечно.

Шпандау прогулялся к холодильнику, стоявшему в гараже, куда он временно переселил алкоголь. Достал две банки пива. В морозилке лежала бутылка водки. Шпандау открыл ее и сделал долгий глоток, потом еще один. Затем вернулся к Ди.

— Чарли знает, что ты здесь? — спросил он, протягивая ей пиво.

— Ты хотел бы, чтобы я ответила «нет»? — сказала она. — Да, он знает, что я здесь. Хочу, чтобы на этот раз брак удался, Дэвид.

— Ждешь, что я пущусь в рассуждения, почему этого не случится? Лучше поговори со своей мамой.

— Да, я знаю, мама — твоя главная фанатка. Но ей не доводилось жить с тобой бок о бок, а вот мне довелось.

— Он не способен сделать тебя счастливой, Ди.

— А ты зато способен, господин Лучезарный? Пора остановиться, Дэвид. Чарли хочет, чтобы я обратилась в суд и добилась запретительного постановления, но я сказала, что сама с тобой поговорю. Больше никаких телефонных звонков, никаких блужданий у ворот школы. Я хочу, чтобы ты оставил меня в покое, Дэвид. Уймись. Если ты любишь меня — что бы ни понимало под этим словом твое запутавшееся сердце, — отпусти меня и займись собственной жизнью.

— Да что ты нашла в этом хлюпике?

— Он мой муж, Дэвид. И я не позволю тебе так о нем отзываться.

— Он из тех гребаных неудачников, с кем крутят романы, пока не подвернется кто-то получше.

Ди поставила пиво на стол.

— Так, кажется, я попусту теряю время. Позвонишь мне еще раз, не важно, трезвый или пьяный, и я получу судебное постановление. Не звони и не вздумай ко мне приближаться. Я говорю вполне серьезно. Мне жаль, что ты страдаешь, но такими методами боль не заглушить.

Она отвернулась. И вот уже идет прочь. Только что была здесь, стояла перед ним, у него вспыхнула надежда, а она ушла. До чего несправедливо! Она приходила, потому что хотела меня увидеть. Приходила, потому что чувствует то же, что и я, хотя и не признается. Ей нужен был повод — она, как и я, надеялась, что случится чудо и все вернется на круги своя. До чего же это несправедливо, неправильно: показать мне то, чего я хочу больше всего на свете, а потом снова отобрать. Я и не знал, что она может быть такой безжалостной.

И снова — мысли о крови, о ярости, затаившейся и ждущей момента, чтобы затопить наши вены и превратить нас в то, чего мы больше всего боимся. Шпандау кинулся за бывшей женой, схватил ее за руку, резко развернул лицом к себе. Она была высокой, но хрупкой и изящной, и болталась в его руках, словно тряпичная кукла. Он схватил ее за плечи, едва не оторвав от земли, потом увидел, как его рука тянется к ее шее, обхватывает горло прямо под нежным подбородком. Впервые Дэвид увидел в ее глазах страх, причиной которого был он сам. Прежде она никогда его не боялась, а теперь испугалась. Они смотрели друг на друга, и внезапно все кончилось. Осталось только горькое ощущение, когда понимаешь: твоя жизнь только что совершила непоправимый и трагический поворот.

Он отпустил ее. Отступил на шаг. Ди повернулась и снова зашагала к воротам. Никаких слов, никаких сцен. Этот этап позади.

Она ушла.

ГЛАВА 10

В кустах раздалось чириканье, листья зашевелились. Шпандау проснулся в темноте и тихо сел. Он все еще был сильно пьян. Вгляделся в окутывавшую пруд тьму. Он сидел во дворе, в спальнике, разложенном на шезлонге. Подождал немного. На столике неподалеку стояла пустая бутылка из-под водки и полупустая «Джека Дэниелса». В спальнике на уровне его груди лежали фонарик и револьвер.

В ветвях деревьев и в кустах снова кто-то завозился и, похоже, двинулся к пруду. Шпандау откинул часть спальника, служившую одеялом. Приготовил фонарик, но включать пока не стал — хотел поймать гаденышей с поличным. Взял револьвер, огромный флотский «кольт» 44-го калибра, снятый со стены в «каморке Джина Отри» и кое-как заряженный во время шатаний по дому, пока он еще не очень напился. Дэвид понятия не имел, выстрелит эта штуковина или нет. Для него это был символический акт. Такая пушка когда-то выиграла Гражданскую войну. Уж он покажет мелким засранцам, кто тут хозяин. Это Америка в конце концов! Нужно напугать их до смерти. Избавить участок от объявивших джихад енотов.

Снова возня в кустах.

Шпандау вскочил, врубил фонарик и ринулся к пруду. Луч света метался туда-сюда.

Йааааааа!

Револьвер пальнул. Бу-буум! Звук такой, будто наступил конец света, вода в пруду взметнулась фонтаном. Фрршшш! Кто-то ломится сквозь кусты. мерзкие коготки скребут по стволу дерева, все выше и выше. Бу-буум! Визгливые звуки (кто это? птицы? или все-таки еноты?). Листья приходят в движение, всюду жизнь. Ха!

Шпандау стоит посреди двора, как Йосемити Сэм[31], раскачиваясь взад-вперед и из стороны в сторону. Ствол гигантского револьвера совершает круги в воздухе, сжимающая оружие рука вытянута. Чертовы мохнатые хищники. Шпандау впал в экстаз. А вот вам, гаденыши! Он снова целится и нажимает на спусковой крючок, но выстрела нет. У соседей открываются окна, зажигается свет, они кричат, и через несколько мгновений раздается далекий, но нарастающий вой полицейской сирены.

Вот дерьмо.

Шпандау, покачиваясь, бредет в дом, закрывает дверь, сдвигает занавески. Падает поперек кровати, все еще сжимая револьвер. И немедленно проваливается в лишенное, к счастью, снов забытье.

ГЛАВА 11

Шпандау вошел в офис. Пуки демонстративно игнорировала его, по-прежнему испытывая чувство праведного гнева. Он, в свою очередь, попытался тоже не обращать на нее внимания.

Уолтер сидел у себя в кабинете за столом и пил кофе. Выглядел он, кстати, свежим как огурчик — воплощение морального укора. Шпандау ведь чертовски хорошо понимал, до какого состояния упился вчера. И чувствовал он себя, как сказал бы его старый наставник Бо Макколей, будто его «обоссали, да так и кинули, обосрали и в челюсть двинули».

— Во Францию я не поеду, — заявил Шпандау с порога. — И на этом тема закрыта.

— Я думал, тебе нравится Франция, — сказал Уолтер. — Ты же постоянно трещишь насчет этой жрачки из лягушек, которую нормальному человеку вообще невозможно переварить.

Уолтер ненавидел французскую кухню, но к Франции это отношения не имело. Он ел только американскую еду, а это значит мясо, а это значит говядину, а это значит, что каждый месяц он тратил в «Гелсонс»[32] целое состояние на стейки, которые при жизни мирно жевали травку в Омахе, вместо того чтобы сожрать половину Аргентины и своими газами проделать дырку в озоновом слое. Уолтер был сложный человек.

— Уолтер, во Францию я не поеду. Поручите это кому-нибудь другому.

— Конечно-конечно, если уж ты так решил. Господи, ты похож на сиськи матери Терезы. Выпей-ка лучше кофейку.

— Да не хочу я кофе. Я хочу знать, что все улажено.

— Не хочешь ехать — ради Бога, не езди. Господи, да что с тобой, чем ты всю ночь занимался?

Шпандау помолчал, а потом ответил:

— В три часа утра я пытался замочить пару енотов со старинным «кольтом» сорок четвертого калибра.

— И где они раздобыли пушку?

— Это не смешно, Уолтер. Я теперь вообще не уверен в реальности этих енотов. Я и тут-то не в своей тарелке, а вы хотите отправить меня за границу. Да там я вообще с цепи сорвусь.

— Отлично, — кивнул Уолтер. — Не езди.

— Вот и хорошо, — сказал Шпандау. Он так и стоял столбом посреди кабинета.

— Да сядь ты. — Шпандау сел. Уолтер крикнул в дверь: — Пуки!

Пуки подошла и, нахмурившись, встала в дверях.

— Ты чего дуешься? — спросил у нее Уолтер. — В общем, как бы там ни было, ты это прекрати. Лучше принеси ему кофе.

— В мои обязанности это не входит.

— Знаешь, что скоро войдет в твои обязанности? Увольнение, вот что. Принеси этому парню кофе.

— Не для этого я училась в Суортморе[33], - с упреком напомнила она и отправилась варить кофе.

— Я разваливаюсь на части, — сказал Шпандау. — Вчера вечером заходила Ди. Хотела поговорить. Сказала, что может получить запретительное постановление. — Он сделал паузу. Потом продолжил: — Я сорвался. Накинулся на нее. Господи, Уолтер, я схватил ее за горло. Теперь я в полном дерьме. В полнейшем. Даже думать об этом не могу. Что же я наделал… Я за всю жизнь руки на нее не поднял, даже и близко такого не было. И теперь вот…

— Лабиринты человеческого сердца, — промолвил Уолтер. — Я как-то выстрелил в одну из своих жен…

— А тут еще и это. Палил среди ночи в сраных енотов. Я ведь мог кого-нибудь убить. Это счастье, что я все еще не за решеткой. Слава Богу, револьвер сломался до того, как соседи вычислили, кто стрелял.

Пуки принесла кофе и со стуком поставила чашку на стол перед Шпандау. Она собиралась снова скорчить ему гримасу (пусть уже наконец соберет себя в кучу!), но тут увидела выражение его лица. Он смотрел на нее снизу вверх пронзительными карими глазами, лицо у него было усталое, и она поняла — он как никогда близок к тому, чтобы окончательно потерять это самое лицо. Вместо гримасы она улыбнулась ему, ободряюще сжала пальцами его плечо и направилась к дверям. Потом обернулась и одарила Уолтера сердитым взглядом, говорившим: «Ну же! Сделай что-нибудь! Исправь ситуацию». Уолтер нахмурился.

— И что ты от меня хочешь? — спросил Уолтер, похоже, обращаясь к ним обоим: и к Пуки, и к Шпандау. — Отпуск?

— Господи, нет, если у меня окажется чуть больше свободного времени, я так или иначе себя доконаю.

— Тогда что?

— Не знаю.

Уолтер откинулся в кресле и заложил руки за голову.

— Ну ты и задачку мне задал, приятель. Работать ты не хочешь, но и не работать тоже не хочешь. Я понятия не имею, как разрешить это противоречие.

— Я не говорил, что не хочу работать.

— Нет, говорил. Ты сказал, что не хочешь ехать во Францию. А это как раз работа. То задание, которое у меня было припасено для тебя. Других дел у нас сейчас нет. Я думал, ты обрадуешься. Ну, знаешь, поездка за границу. Вино, женщины, чревоугодие на юге Франции. Думал, для тебя это будет что-то вроде каникул.

— Я не могу.

— Хорошо, — произнес Уолтер, — тогда скажи мне, что ты можешь. А?

— Что-то ваши слова мне совсем не помогают…

— Хрен тебе, а не помощь! Я должен заботиться о своем бизнесе. Можешь работать, можешь не работать — это твой выбор. У тебя есть задание. Не хочешь за него браться? Отлично, я найду кого-нибудь еще, если получится. Но я не могу побороть за тебя твой страх перед реальностью.

— Знаете, я уже и забыл, какой занозой вы можете быть.

— Жизнь — тяжелая штука, приятель. Если у тебя недостаточно сил, отойди в сторонку и уступи место другим. Так обычно и бывает. Да вы только гляньте на эту физиономию! Хочешь уйти — уходи. Только разве это поможет? Не хочешь ехать — прекрасно. Не езди. Но если ты не поедешь, мы потеряем этот заказ, и ты будешь киснуть дома, потягивая «Джек Дэниелс», как молоко из сиськи, и пялясь на диснеевские мультики, пока кого-нибудь не прикончишь. Очень, мать твою, активная жизненная позиция.

Шпандау уставился в пол.

— Дайте мне подумать.

— Конечно. Дай мне знать о своем решении к концу дня. А теперь пойди поешь чего-нибудь. И кофе выпей. Море кофе.

Шпандау ушел. Пуки приблизилась к двери в кабинет Уолтера.

— Ты все слышала, — сказал Уолтер.

— Слышала, — подтвердила Пуки.

— Я же бизнесмен, — продолжал Уолтер. — Ну нет у меня времени возиться с этим дерьмом.

Пуки приблизилась, обняла Уолтера за шею и чмокнула в щеку.

— А это еще за что?

— Только что звонила Пам Мэйхью. Говорила, что с его билетами и размещением вопрос решен. Он полетит с ними на частном самолете и остановится опять же вместе с ними на арендованной вилле. Она просила поблагодарить вас за то, что все устроили. Вы же знали, что он согласится, милый вы мой засранец. Вы в темпе вальса подвели его прямо к этому решению.

— Тебе что, заняться нечем? — деланно ощетинился Уолтер. — Да люди, наверное, перед нашим офисом уже в очереди выстроились, как в церковь на службу.

Пуки улыбнулась, послала ему воздушный поцелуй и вышла. Она была молода, чертовски сексуальна, и порой Уолтер думал, что даже немножко в нее влюблен. Проблема в том, что она ему слишком нравилась. Уолтер считал себя одним из тех людей, кому везет в делах именно потому, что его личная жизнь в полном дерьме. Бизнес все-таки логичнее, вот за него и хватаешься как за соломинку.

Когда его бросала очередная пассия (а они всегда его бросали), у Уолтера начинались маниакальные дни ожесточенной деловой активности и темные ночи не менее ожесточенного пьянства.

За одно он расплачивался другим, таким образом достигая равновесия. Этим он убивал себя, но его это не слишком волновало. Нужно было просто найти способ пережить первые часы, а потом дни. Ну а годы — если они есть впереди, эти годы — уж пусть заботятся о себе сами.

Пуки была в полном порядке. Она была славной девушкой, и Уолтер для нее совершенно не годился. Он и для Шпандау не годился. Может быть, в прошлом бывали такие моменты, и не исключено, что они повторятся в будущем, но не сейчас. Уолтер видел, что Шпандау, как Безумный Шляпник, с готовностью последует за своим шефом в его собственную кроличью нору, больше напоминающую ад. Иногда приходится защищать близких от себя самого.

Шпандау справится. Поедет во Францию и выполнит задание, хоть и не верит, что способен на это. С ним всегда так. Там он будет как следует питаться, прожарится на солнышке, прекратит напиваться, и, если Уолтер хоть что-то понимал в женщинах, эта Мэйхью только и ищет, как бы затащить его в постель. А самое главное — он окажется вдали от Ди. Здесь он бы никогда с этим не разобрался.

Уолтер снова подумал об Анне Мэйхью, потом достал телефонную книгу и позвонил одной своей знакомой — крупной блондинке, зубному технику из Окснарда. Сегодня вечером. Теперь нужно было как-то убить оставшиеся до свидания секунды, минуты и часы. Он взял список звонков, чтобы побеседовать с потенциальными клиентами, которых подыскала Пуки, и начал набирать номера. «Ну вот, уже скоро, — думал Уолтер, — гляди-ка, как быстро время бежит».

ГЛАВА 12

Салон красоты «Счастливые волосы» располагался на Вестерн-авеню, на южной оконечности корейского квартала. День стоял солнечный, и улица за окном была запружена народом. Яркий и непрекращающийся парад представителей всех этносов: черные, белые, латиносы, азиаты, — но Перек на них не смотрел. Ему было наплевать. Перек не любил их, кем бы они ни были и как бы ни выглядели. Расизм тут ни при чем, Перек просто не видел в людях смысла. Люди создавали неудобства. Если бы Перек мог одним нажатием на какую-нибудь кнопку уничтожить весь Лос-Анджелес, он бы так и поступил, ни секунды не колеблясь. (То есть уничтожил бы всех, кроме Анны.) Мать Перека презирала людей — по ее мнению, те воплощали собой зло и жили, пренебрегая волей разгневанного на них Господа. Перек их не презирал, но хотел бы, чтобы они все куда-нибудь исчезли и оставили его в покое. Ему было безразлично, как это случится: в результате кровавой резни или естественным путем. Увидев по телевизору жертв бомбардировок на Ближнем Востоке, или цунами в Азии, или вооруженных ограблений всего в нескольких кварталах от его дома, он думал: «Ну хорошо, но сколько их еще осталось?» Не то чтобы Перек на них злился. Он не испытывал к ним никаких чувств, вообще никаких. Он просто мечтал, чтобы они убрались с дороги и дали ему пожить спокойно.

Он стриг полную и низкорослую кореянку. Волосы у нее были еще сносные, но редели и рассыпались, как легкая черная солома. Он зажимал пряди пальцами одной руки, а другой рукой при помощи опасной бритвы аккуратно отсекал лишнее под нужным углом. Она небось ни разу за всю жизнь не пользовалась кондиционером для волос. Перек хотел было порекомендовать клиентке какое-нибудь средство, но все они были дорогие, и он знал, что она все равно не купит. Пройдет время, и на ее голове появятся совсем облысевшие участки. Так ей и надо. Имельда, одна из двух работавших в салоне филиппинок, трудилась над негритянкой и беззаботно чирикала при этом. Перек иногда жалел, что не умеет болтать с клиентами — так бы хоть рабочий день пролетал быстрее. Но ему было нечего сказать.

— Вы не слишком коротко стричь, да? — обратилась к нему кореянка.

— Не слишком, — подтвердил Перек.

— Постричь коротко — я буду как мужчина.

— Я вовсе не коротко стригу. Вот, посмотрите.

Перек повернул ее лицом к зеркалу.

— Ха! — воскликнула кореянка. — Коротко! Вы меня испортить!

Перек пожал плечами. Она всегда проделывала этот трюк. Ему хотелось выгнать ее из салона пинками и никогда больше не сажать в кресло, но клиенты почти всегда вели себя одинаково. Вечно искали лазейку, способ смыться и не заплатить, сэкономить несколько центов. И все они так, весь мир. Такие предсказуемые.

— Я все исправлю, хорошо?

— Исправить или я не платить.

Перек закончил работу. Кореянка встала, посмотрелась в зеркало, с отвращением встряхнула головой. Они направились к кассе.

— Я как мужчина! Дать мне скидку!

— Не дам я вам скидку.

— Я позвать хозяина!

— Я и есть хозяин.

Кореянка скроила кислую мину и неохотно расплатилась. Потом вышла из салона, бормоча себе под нос что-то по-корейски. Имельда поглядела на Перека и сочувственно улыбнулась. Перек старался не обращать на нее внимания. Она была миниатюрная и очень хорошенькая, иногда Переку казалось, что она с ним заигрывает. Ему это не нравилось.

В салон зашла миловидная тайка лет двадцати с небольшим. Великолепные длинные черные волосы. Она тоже улыбнулась Переку. Он покраснел и отвел глаза. К нему снова вернулось то неприятное чувство.

— Можете подравнять мне кончики? — обратилась к нему девушка.

Перек кивнул. Она уселась в кресло. Откинула волосы, и те лавиной обрушились на спинку кресла.

— Сантиметра на два, — объяснила девушка. — Только кончики. Хорошо?

Перек кивнул. Уставился на ее затылок. У него начались проблемы.

— Хорошо? — переспросила девушка через плечо.

— Конечно, — подтвердил Перек, — только кончики.

Он неохотно прикоснулся к ее волосам. Погладил их. Как шелк.

— Хотите, чтобы я стриг ножницами или опасной бритвой?

— А в чем разница?

— Ножницы дают прямой срез. А бритва — она срезает волосы под углом, проходит более гладко.

— А, конечно, — отозвалась девушка. — Как вам удобнее.

Он сделал первое движение. Коротенькие обрезки волос остались у него в руке. Ему трудно было расстаться с ними, бросить на пол. Наконец он выпустил их и зажал пальцами еще несколько прядок. Они были такие длинные, такие роскошные. За завесой волос можно было разглядеть ее шею. Он приподнял черное покрывало — и вот она. Такая бледная, такая нежная. Длинный плавный изгиб, переходящий в плечо. Он представил себе, как опасная бритва мягко скользит по тыльной стороне ее шеи, высвобождая сотни почти невидимых крошечных волосков, прилегавших к коже, и оставляя за собой идеальную гладкость. Представил себе малюсенький порез, почти безболезненный, который расцветет в конце этой гладкой дорожки в основании шеи. Там всегда находился какой-нибудь изъян. Плоть не бывает безупречной, вечно что-нибудь мешает. Маленькая багровая капля на коже, настолько маленькая, что она не стечет, а останется на месте, как мазок на холсте.

Его замутило. Он бросил Имельде, обслуживавшей другую клиентку:

— Закончи тут.

— Хорошо, но…

Перек, согнувшись так, будто у него скрутило желудок, метнулся в туалет. Там быстро запер дверь, расстегнул ширинку и всего после двух движений выпустил струю спермы. Привалился спиной к двери. Потом заплакал и принялся ожесточенно лупить себя кулаками.

— Sale cochon, sale cochon… — проклинал он себя по-французски, так обычно говорила маман. Грязная свинья, грязная свинья…

Он рыдал, обхватив себя руками. Но в воображении Перека его обнимали совсем другие руки, хотя он точно не знал, чьи. Когда уже не осталось сомнений, что девушка покинула заведение, он вернулся в салон. Но она еще только уходила. Перек увидел, что они с Имельдой переглянулись. Они явно обсуждали его. Странный он, этот Перек, наверняка говорили они. Перек — шизик. Перек знал: люди думали, что он не такой, как все. Но они ошибались. Перек такой же. Он думает, чувствует, испытывает такие же потребности, плачет. В точности как они. Просто им ведь ничего не скажешь, не достучишься. Все вечно заняты, все куда-то бегут, они не будут ждать, пока Перек подберет нужные слова или найдет еще какой-нибудь способ донести до них, что он чувствует. Так что в какой-то момент пришлось оставить попытки. Тебе никогда не убедить их, что на самом деле ты хороший человек, даже лучше, чем они. Нужно прекратить испытывать эмоции. Больше с этим ничего не поделаешь. Надо быть сильным.

— С тобой все в порядке? — спросила его Имельда. — Желудок прихватило?

— Ага.

— Ты ешь в этой японской забегаловке на углу? Я там на днях чуть до смерти не отравилась. Точно там, больше негде. Весь день из туалета не вылезала. Никогда не ешь суши в жару, говорю тебе…

ГЛАВА 13

Перек с матерью жили рядом с кладбищем Анджелус, в полумиле от салона. Он всегда преодолевал это расстояние пешком. Машины у них не было, а автобусы он ненавидел, терпеть не мог запах людей, их перекошенные лица. Сегодня он, как обычно, заглянул в продуктовый магазинчик, чтобы купить что-нибудь на ужин. У него болели ноги. Он морщился при каждом шаге, прихрамывал, а в ботинках у него тихонько хлюпало. На их улице играли дети, черные и латиносы. Они поглядели на Перека, но ничего не сказали. Другое дело подростки. Те говорили всякие обидные вещи, правда, издали. Они знали, что он чувствует, знали, что он их не боится, — ему наплевать и терять нечего. Перек никогда не боялся смерти. Наоборот, мысль о бесконечном одиночестве и безмолвии только успокаивала.

Дом Перека представлял собой старый одноэтажный коттедж с двумя спальнями. Должно быть, когда-то, еще при жизни отца, он был красив, но Перек тех времен не застал. Трава иссохла, а бетонная дорожка растрескалась и крошилась под ногами. Все окна были закрыты, шторы плотно сдвинуты. Перек проковылял по ступенькам, открыл дверь и вошел в темноту и сухой, пыльный запах матери и ее старости.

— Я дома, маман! — крикнул Перек по-французски.

Ответа не последовало, впрочем, он и не ожидал ответа. Из комнаты доносился звук работающего телевизора. Проповедник взывал к Господу.

Перек зашел в кухню, убрал продукты и направился в гостиную, где его матушка сидела посреди комнаты на облезлом стуле. Глаза ее были прикованы к мерцающему экрану. Она ничего не сказала, только зажгла сигарету, не отводя взгляда от лысеющего мужчины в дорогом костюме, который внушал ей, какая она грешница.

— Хочешь на ужин курицу? — спросил Перек и снова по-французски. Она отказывалась говорить с ним по-английски.

— Нет, — ответила маман.

— Ты же говорила, что хочешь курицу.

— Уже не хочу.

— Есть еще лазанья.

Маман презрительно хмыкнула.

— Либо курица, либо лазанья, маман.

— Безразлично. Вся эта еда одинакова на вкус.

Перек вернулся на кухню и достал купленный для матери готовый ужин, который оставалось только разогреть в микроволновке. Что он и сделал, а потом поставил тарелку на поднос. Затем налил бокал дешевого красного вина и тоже поставил на поднос, рядом с тарелкой. Аккуратно свернул бумажное полотенце, положил на него вилку и нож. Проверил, все ли на месте — чтобы она потом не жаловалась. Ага, забыл булочку. Перек достал из пакета маленькую круглую булочку и положил на край тарелки. Жалкая претензия на изысканность. Перек открыл шкафчик рядом с мойкой, засунул туда руку и вытащил маленький пузырек с таблетками. Ложкой раздавил несколько таблеток в порошок и подмешал его в вино.

— Ты должен научиться готовить, — заявила мать, когда он поставил перед ней поднос.

— Некогда мне готовить.

— Мы едим какую-то бурду.

— Ты и сама могла бы что-нибудь приготовить.

— Я калека! — воскликнула она, воздев артритные кисти к потолку. — Пока растила тебя, сама превратилась в калеку!

Перек направился было к дверям, но она спросила:

— Куда это ты?

Он вернулся и помог ей встать со стула и опуститься на колени перед телевизором. Сам тоже опустился рядышком. Она прикрыла глаза и пробормотала длинную и страстную молитву на французском. Перек внимательно за ней наблюдал. Когда она закончила, он снова усадил ее на стул.

— Тебе нужно в туалет?

Она кивнула. Перек направился в туалет, чтобы все там подготовить, но сначала заглянул в свою комнату, выдрал несколько страниц из Библии и сунул их в карман. Оказавшись наконец в туалете, он поднял крышку унитаза и поставил неподалеку миску с водой, чтоб мать потом подмылась. Потом вернулся в гостиную и практически дотащил ее до туалета, снял памперс и усадил на унитаз. Он отвернулся и подождал, пока она закончит свои громкие и водянистые отправления, потом снова повернулся к ней, помог ей встать и наклониться, а затем аккуратно подтер ей зад теми самыми страницами из Библии, выбросил их в унитаз и смыл, прежде чем она успела их увидеть. Памперс она уже подмочила, поэтому пришлось надеть свежий. Маман вполне могла бы справиться со всем этим и без посторонней помощи, но предпочитала эксплуатировать сына. Перек проводил ее обратно в гостиную и снова водрузил на стул.

— Ты куда?

— К себе в комнату.

— А чем ты там занимаешься? Чем-нибудь грязным?

— Нет, маман.

— Ты что, врешь мне? Ты же мужчина. Все мужчины трогают себя, как животные. Это омерзительно.

— Нет, маман. Я просто читаю.

— Всякую грязь, наверное. Держи в поле зрения Библию. Пусть она почаще попадается тебе на глаза, это послужит тебе напоминанием.

— Да, маман, — сказал он.

Комната Перека была стерильной, как келья монаха. Там стояла узкая койка с одеялом и маленькой подушкой. Письменный стол и стул. Рядом с кроватью — тумбочка с ночником. Над кроватью висело распятие. На стенах — ни фотографий, ни плакатов, ни каких-либо иных проявлений, которые говорили бы о его прошлом или характере. Маман бы этого не одобрила, а самому Переку было плевать. Он тут только спал. Настоящая жизнь проходила не здесь. Он прилег на кровать и уставился в потолок, выжидая.

Через полчаса Перек спустился в гостиную — маман уже спала. Он подошел к ней, схватил за волосы и встряхнул. Она что-то промычала, но не проснулась. Вернувшись к себе, Перек захлопнул и запер дверь — так, на всякий случай. Потом открыл дверцу гардероба, отодвинул в сторону висящую одежду, взял стул, который стоял возле письменного стола, и перенес его в шкаф. Встав на стул, Перек потянулся, открыл маленькую потайную дверцу и взобрался в единственное место, где он чувствовал себя живым.

Мир Анны.

Чердак был слишком низким, чтобы выпрямиться в полный рост, но Перек оборудовал его всем необходимым. Подушки, старый компьютер и принтер. Видеоплеер с наушниками. Стопки дисков — главным образом записи с Анной. Повсюду были развешаны на кнопках распечатанные на принтере фотографии Анны Мэйхью на разных этапах ее карьеры, афиши с ее изображениями, статьи о ней.

Перек уселся на подушку перед компьютером, включил его, подсоединился к Интернету и привычно набрал в поисковике «Анна Мэйхью». Сегодня появилось новое сообщение о том, что Анна собирается почтить своим присутствием открытие отремонтированного кинотеатра, где крутили классику. Перек сохранил текст.

В Гугле можно найти что угодно. Замечательная штука.

Потом он произвел поиск по изображениям. Экран заполнился ее крошечными портретами. Перек расслабился. Достал коробку и извлек оттуда фотографии с обнаженной Анной, заляпанные кровью. Дрожащими пальцами дотронулся до снимков. Разделся. Его тощее голое тело было покрыто маленькими шрамами. Перек лег на пол и стал мастурбировать, держа фотографии на уровне груди. Потом еще разок поколотил себя кулаками. Когда делаешь такие вещи, приходится расплачиваться. Перек не верил в Бога, но, чтобы утратить чистоту, Бог и не нужен. Необходимо поддерживать равновесие. Он достал отцовскую опасную бритву, единственное, что осталось ему от старика. Ступни были уже испещрены небольшими порезами, которые весь день кровоточили, и теперь подошвы приобрели цвет охры. Он сделал еще по одному болезненному разрезу на каждой ноге. Завтра ему снова придется страдать, но дело того стоило.

ГЛАВА 14

Кинотеатр «Безмятежные дни» в деловой части Лос-Анджелеса простоял закрытым более тридцати лет. Он напоминал дряхлого пенсионера, сидящего на Бродвее и десятилетиями наблюдающего, как соседняя территория движется от расцвета к упадку, а теперь, отражая попытки вдохнуть в город новую жизнь, снова к расцвету. Все идет по кругу — если ждать достаточно долго, ты это заметишь. Торговцы наркотиками, а также маленькие этнические семейные магазинчики и дома, в которых жили их хозяева, сменились геями и успешными представителями богемы, но сначала повеяло запахом новой недвижимости — это всегда случается задолго до того, как серьезные игроки на рынке сообразят, что произойдет. Самая полезная для богачей функция художников всегда заключалась в нюхе последних на недвижимость. Достаточно было найти какого-нибудь мазилу, выследить, где его логово, потом купить дом и заплатить за то, чтобы богемная задница прежнего хозяина убралась куда подальше. Дело верное, и в центре Лос-Анджелеса именно так все и происходило: денежные мешки вытесняли художников, а студии на чердаках превращались в пентхаусы с семизначной ценой. Впрочем, торговцы наркотой здесь тоже остались, но теперь они ездили на «Порше» и снисходительно позволяли своим девочкам отплясывать с обколотыми молодыми киношными боссами в клубах, которые росли вокруг Стэйплс-центра как грибы после дождя.

В начале прошлого столетия «Безмятежные дни» были драматическим театром. На его сцене Сара Бернар предъявила публике свою странную, но не лишенную очарования интерпретацию «Гамлета». Но потом театр приказал долго жить, и на его месте возник популярный мюзик-холл, а в двадцатых и начале тридцатых — кафешантан со стриптизом. Когда на страну обрушилась Великая депрессия, стало очевидно, что американцы с радостью расстаются с пятицентовыми монетками, лишь бы только посмотреть кино (уже со звуком!), ведь оно помогало им ненадолго высвободиться из тисков суровой реальности. В этот период «Безмятежные дни» превратились в кинотеатр. Личности вроде Дика Пауэлла и Мины Лой[34] мелькали на экране «Безмятежных дней» до середины пятидесятых, когда наступила эпоха телевидения. Кинотеатр кое-как доковылял до шестидесятых, эры Водолея и свободной любви, и в нем воцарилось порно. Линда Лавлейс делала минет Джонни Холмсу[35] на том же самом экране, где когда-то танцевали Фред и Джинджер.

«Тут за подходящими метафорами далеко ходить не надо», — думала Анна.

Первый владелец умер и завещал заведение своему сыну. Потом сын тоже умер и оставил «Безмятежные дни» троим своим отпрыскам. Отец-то думал, что делает им большое одолжение, но наследники, разумеется, немедленно перегрызлись. Кинотеатр стал предметом тяжбы, затянувшейся на двадцать три года и чуть не обанкротившей все семейство, зато детишки их адвокатов попали в престижные учебные заведения. Наконец до наследников-внуков дошло, что: а) эта старая рухлядь сжирает все их средства до последнего цента, б) всякий раз, как один из них умирает и делит свое наследство между потомками, их доля оказывается все меньше и меньше, и в) каждый из них сможет скинуть со счетов огромную сумму налогов, если только им удастся найти какого-нибудь дурака, который пожелает купить развалину, тем более что эта сучка Анна Мэйхью и ее льстивая, но ничего не соображающая в делах свита убедили городской совет присвоить зданию статус исторической достопримечательности, и теперь его невозможно ни снести, ни перепродать под снос. А кому на хрен нужен кинотеатр, которому сто лет в обед, построенный еще в эпоху немого кино?

О, за проведенные в Голливуде годы Анна Мэхью многому научилась…

На площади перед кинотеатром была воздвигнута небольшая временная сцена. Пока перед ней собиралась толпа, Шпандау, Анна и Пам ждали за дверями. Управляющий кинотеатром и прочий персонал сновали туда-сюда, заканчивая последние приготовления к показу фильма: великолепно восстановленной 35-миллиметровой «Леди Евы»[36] с Барбарой Стэнвик и Генри Фондой. Это был один из любимых фильмов Анны, классика, на которой она росла в Техасе. Она даже пыталась запустить в производство ремейк фильма, чтобы сыграть в нем ту же роль, что и Стэнвик, мечтала об этом, сколько себя помнила. Но стоило ей только кому-нибудь об этом заикнуться, и на нее начинали пялиться как на ненормальную. Никто понятия не имел, о чем она толкует, никто этого фильма даже не видел. Может, лучше «Бонни и Клайд»? Вот это, черт возьми, настоящая классика. Подумай только о новейших спецэффектах, которых не было во времена прежнего режиссера, как там его…

«Нет, — сказала Анна, — спасибо большое, мать вашу». Но когда-нибудь нужный момент придет, всегда повторяла она. «И вот теперь я уже слишком стара. Мне уже никогда этого не сделать». Что, впрочем, не мешало ей продемонстрировать старую версию фильма, затолкать его в их глотки. Вот вам, дремучие, невежественные козлы. Вот как выглядит хороший фильм. Поначалу она тревожилась, что ее затея обернется провалом, что никто не придет. Но пиарщики поработали неплохо, да и сама Анна неоднократно прошлась по этой теме в самых разных ток-шоу на местном телевидении, причем действовала с энтузиазмом, какого не проявляла, даже рекламируя свои собственные фильмы. Вложенные усилия окупились. Площадь наполнялась народом. Поговаривали даже, что не все поместились и часть людей стоит на прилегающей улице. Публики оказалось куда больше, чем Анна рассчитывала, и сердце ее бешено колотилось. Впервые за несколько лет она гордилась проделанной работой.

Шпандау расхаживал по вестибюлю кинотеатра и что-то говорил в микрофон, закрепленный на запястье. В ухо был вставлен крошечный наушник. Он поддерживал связь с двумя парнями, которых оставил снаружи приглядывать за толпой.

— Я из-за вас нервничаю, — сказала ему Анна.

Шпандау, выглянув за дверь, ответил:

— Вы украли мою реплику.

— А это нормально, что мы с вами изображаем сиамских близнецов?

— Только до тех пор, пока мы не вытащим вас отсюда и не доставим в безопасное место.

— Тут становится тесновато, — раздался в наушнике голос Брюса, одного из агентов, оставшихся снаружи. — Народ сливается в плотный поток. Того и гляди появится полиция и начнет наводить порядок. Что мне делать?

— Просто оставайтесь в толпе, вы оба, и ты, и Мэл, — велел Шпандау. — Двигайтесь вместе со всеми, но не слишком быстро. Не выделяйтесь. Вы знаете, кого искать. Если увидите хоть что-то подозрительное, сразу вызывайте меня.

— Хорошо, — ответил Брюс.

— А как фильм-то называется, вы вроде говорили? — подал голос Мэл.

— «Леди Ева», — сказал Шпандау.

— Ни разу о нем не слышал, — откликнулся Мэл. — Звучит, как название какого-нибудь средства для интимной гигиены.

И Мэл с Брюсом рассмеялись. Шпандау уже доводилось несколько раз работать с ними. Оба надежные парни, но уж очень молодые, чуть старше двадцати.

— Ребята, вот чем вы прямо сейчас занимаетесь? — спросил их Шпандау.

— Я стою и разговариваю с вами, — ответил Мэл.

— И я тоже, — добавил Брюс.

— Прекрасно, — прокомментировал Шпандау. — Вы оба стоите посреди площади и говорите в рукав рубашки. Мы с вами мило беседуем. Очень осмотрительно себя ведете, очень профессионально.

На том конце примолкли. Шпандау улыбнулся. Когда-то, примерно в эпоху плейстоцена, он и сам был таким же юнцом. Мэл увлекался гонками на велосипедах-внедорожниках, а у Брюса была трехмесячная дочь. Оба днем работали, но нуждались в дополнительном заработке.

— Ну что, мы готовы? — обратился управляющий к Анне, а потом покосился на Шпандау. Анна кивнула. Управляющий вышел на улицу, потом показался Шпандау, а следом за ним Анна. На служившее сценой возвышение поднимались в следующем порядке: сперва управляющий, затем Анна, а за ней Шпандау. Дэвид остановился на середине лестницы, достаточно высоко, чтобы обозревать толпу сверху.

Управляющий начал свою речь.

— Да тут народу до хрена, куда больше, чем мы думали, — сказал Брюс в микрофон.

— Куда мне идти? — спросил Мэл. — Я сейчас с краю толпы.

— Стой где стоишь. Если что-то случится, я тебя вызову, — распорядился Шпандау. — А ты, Брюс, протолкайся в середину, ладно?

— Понял.

На площади собралось человек пятьсот или шестьсот, раза в два больше, чем предполагалось. Анна как следует разрекламировала мероприятие, к тому же добавились случайные зеваки. Шпандау надеялся, что приток зрителей уже прекратился. Ему не хватало агентов для работы в толпе. Двое парней на такое число зрителей — это капля в море. Да их и для ожидавшегося количества публики было маловато. О чем он только думал, когда планировал все это? Кинотеатр, конечно, тоже нанял охрану — семь или восемь человек, явно непрофессионалов, в дурацких шапочках, вцепившихся в тонкую желтую ленту, которая должна была служить ограждением. Теперь одних вытолкнуло вперед, к сцене, а другие пытались не дать толпе выплеснуться на проезжую часть. Шпандау с возвышения обозревал собравшихся. Это хорошо, что публика его видит и понимает, что в людской гуще тоже работают агенты. Он поискал глазами своих ребят, но не нашел. Что ж, это добрый знак.

Управляющий представил публике вышедшую к микрофону Анну. В двадцати метрах от сцены сухонькая фигурка в черной бейсболке и куртке «Наскар» прокладывала себе дорогу вперед.

Вот дерьмо.

Шпандау вызвал Мэла.

— Коротышка в темной куртке в восемнадцати — двадцати метрах от сцены. Хочу, чтобы ты его проверил. Он пробирается вперед.

— Это он?

— Не знаю. Может, ложная тревога. Просто последи за ним. Пройди вперед, а потом возвращайся. Отрежь ему путь. Брюс, будь готов действовать, если я скажу.

— Понял, — отозвался Брюс.

Шпандау видел, как Мэл, толкаясь, ломится сквозь гущу народа, оставляя за собой след из недовольных зрителей. Дэвид ненадолго потерял темную фигурку из вида, сердце его совершило кульбит, но вскоре он снова отыскал взглядом подозрительного типа. По мере приближения к сцене толпа уплотнялась, и тот стал двигаться медленнее. Все еще пытался просочиться вперед, но уже не так споро. Шпандау не сводил с него глаз, боясь снова потерять. Затем человечек остановился — Бог его знает почему — и посмотрел прямо на Шпандау. Взгляды их пересеклись, всего на миг, а потом коротышка снял бейсболку и растворился в толпе.

— Думаю, это он, — сказал Шпандау. — Недалеко от сцены. Мэл, быстро сюда, забирай влево от меня. Брюс, ты пока выберись из толпы и будь готов бежать в любом направлении и ловить его, если он попытается удрать.

— Понял, — сказал Брюс. — Уже исполняю.

— Я спускаюсь. Мэл, держись около него, но в контакт не вступай. Я иду к вам. Будь осторожен. Если это наш парень, имей в виду, у него есть нож или бритва.

— Ясно.

Шпандау спрыгнул со ступенек, обогнул сцену сзади и двинулся в том направлении, где в последний раз видел коротышку. Оттолкнув одного из наемных охранников и нырнув под синтетическую ленту, он вклинился в толпу. Шпандау продирался сквозь толщу человеческих тел. Он был крупным мужчиной и двигался быстро — быстрее, как он надеялся, чем коротышка. Почти сто девяносто сантиметров роста — его козырь. Краем глаза он заметил в десяти метрах от себя знакомую черную куртку — парень выбирался из толпы.

— Он движется налево от меня, параллельно сцене. Мэл, ты его видишь?

— Пока нет.

— Брюс, бери влево от меня, выбирайся наружу. Срочно!

Вдруг перед ним возник Мэл.

— Вот черт, — сказал он и состроил виноватую физиономию. Они оба принялись проталкиваться вперед, к ограждению. Им был виден затылок преследуемого, причем достаточно отчетливо.

— Я его вижу! — воскликнул Брюс. — Он выбирается из толпы!

— Не вступай в контакт, — приказал Шпандау. — Слышишь меня? Просто держись неподалеку, пока он не окажется на открытом пространстве. Мы тоже почти выбрались. Когда он будет снаружи, просто оставайся рядом с ним. Не пытайся его остановить. Понял? Эй, Брюс? Брюс, мать твою…

Они оба, уже не стесняясь, работали локтями, двое крупных мужчин, продирающихся сквозь стену ни в чем не повинной плоти. Еще один решительный рывок, и они пробились, шагнули на свободную от народа часть улицы. Брюс скорчился на обочине, зажимая ладонями лицо. Сквозь пальцы струилась кровь. Фигурка двигалась обратно к толпе.

— Останься с ним, — велел Шпандау Мэлу и снова ринулся в людское месиво. Коротышку кидало туда-сюда, несколько раз он менял направление, стараясь оторваться от преследователя. Шпандау, который был намного выше, продолжал следовать за его макушкой, не сводя с нее глаз. Наконец парень в последний раз метнулся в сторону в дальнем конце площади и выскочил из толчеи. Шпандау тоже выбрался и помчался за фигуркой, бегущей по тротуару. Дэвид почти настиг парня, но тот неожиданно вильнул вбок и влетел в мексиканский ресторан. Провожаемый удивленными взглядами, Шпандау бросился за ним к кухне.

Он сильным ударом распахнул металлическую дверь кухни. Щуплый мужчина в черной куртке «Наскар» держал раскрытую опасную бритву у горла поваренка, еще совсем мальчишки. Мексиканец постарше, явно повар, глядел на происходящее, окаменев. Шпандау остановился, изучил искаженное паникой лицо, выглядывающее из-за плеча поваренка. Коротышка, словно танцуя, медленно вел поваренка к затянутой сеткой двери, ведущей в переулок. Еще секунда — и он выскочит за дверь и удерет. Инстинкты велят нам заботиться прежде всего о собственной заднице, поэтому, устремись Шпандау вперед, первой реакцией противника будет не полоснуть по горлу поваренка — наоборот, он выпустит жертву и кинется открывать дверь. Шпандау шагнул вперед.

В этот самый момент повар замахнулся жирной черной полуторакилограммовой чугунной сковородой фирмы «Додж» и впечатал ее в затылок Шпандау. Тот рухнул ничком, перед глазами плясал фейерверк. Через несколько секунд он пришел в себя, лежа у ног поваренка и прижимаясь щекой к маслянистому кафельному полу. В нос шибанул тошнотворный запах плитки, по которой недавно прошлись шваброй. Шпандау заглянул в лицо склонившегося над ним повара.

— Он мой сын, — извиняющимся тоном сообщил повар. Шпандау улыбнулся и подумал: «Это он про поваренка», — а потом почувствовал сильнейшее головокружение и решил больше не сдерживаться и отрубиться.

ГЛАВА 15

— У тебя сотрясение, — констатировал лейтенант Луис Рамирес из лос-анджелесской полиции. Вид у него был сострадающий, хотя он даже не удосужился вызвать врача или хотя бы дать Шпандау, которого непрерывно рвало в туалете мексиканского ресторана, бумажные полотенца. — Это уж как пить дать.

Шпандау никогда не считался хлюпиком, но Рамирес был еще крупнее. Он был как стена, сто девяносто три сантиметра мышц и городского вельтшмерца[37]. Его темные волосы были подстрижены достаточно коротко, чтобы через них проглядывал десятисантиметровый шрам, которым его наградил какой-то накачавшийся наркотой метис при помощи разбитой бутылки из-под муската.

— Таково твое профессиональное мнение, — поинтересовался Шпандау между приступами рвоты, — или это всего лишь догадки?

— Я раньше боксом занимался, — сообщил Рамирес, — но голова у меня хрупкая, что твоя яичная скорлупа. Я помню симптомы. Кстати, смыть за собой не хочешь? — спросил он, скорчив недовольную гримасу.

Шпандау протянул руку и нажал на рычаг унитаза. Они с Рамиресом были знакомы уже года два. Шпандау было трудно пронять, но в присутствии Рамиреса ему часто становилось не по себе. Тот был куда умнее и образованнее, чем желал казаться, но имел репутацию человека, склонного к насилию. Шпандау при нем чувствовал себя так, будто пытается удержать качели в состоянии равновесия. Малейшее неосторожное действие — и они качнутся в ту или другую сторону.

— Если у тебя вот-вот случится разрыв аневризмы, — сказал Рамирес, — то я бы предпочел, чтоб ты все-таки дождался, пока мы договорим и пока кто-нибудь не дотащит тебя до участка. Тогда ты можешь откинуть копыта любым удобным для тебя способом.

— А зачем мне ехать в участок? — спросил Шпандау, пополоскав рот над раковиной и сплюнув.

— Ну уж я прямо и не знаю, — ответил Рамирес. — Может, из-за того, что ты по неосторожности поставил под угрозу жизнь мирных граждан? Забыл известить полицию о том, что совершается преступление? Что по этому поводу говорит закон? Достаточный ли это повод? Думаю, да. Вполне достаточный. Во всяком случае, хорошо звучит. Что же еще? А, превышение скорости. Нарушение правил перехода через улицу. Да что хочешь. Скольких людей ты сегодня чуть не подставил под удар? Дай-ка я сосчитаю.

— Я невинен, как… — мозг Шпандау вдруг отключился. Голова зверски болела.

— …новорожденный ягненочек? — подсказал Рамирес. — Не хочешь ли рассказать мне, зачем, гоняясь за этим парнем, ты вломился в мексиканский ресторан в фешенебельном районе Лос-Анджелеса, да еще и средь бела дня?

— Мы углядели его в толпе. У него была опасная бритва. Вот мы и побежали за ним.

— Думаешь, он охотился за твоей клиенткой?

— Ага, не исключаю такой возможности. А ты что думаешь?

— Господи, — не выдержал Рамирес, — я думаю, вы искали его и вы его нашли — вот что я думаю. А еще я думаю, что здорово было бы известить полицию, если видишь, что психи с опасными бритвами бегают на свободе. Мы бы тут повсюду своих понаставили. У нас есть подобный опыт.

— Он, к сожалению, не известил нас заранее, что явится.

— Но ты же предполагал, что он мог прийти. Этого было бы достаточно. А теперь твой коллега ранен, а ты сам поставил под угрозу… ох, даже не сосчитать сколько жизней ни в чем не повинных людей. Славно потрудился. Ты знаешь, кто он такой?

— Нет.

— Только попробуй обмануть меня, Дэйв, и я поджарю твои яйца на вот этой самой сковороде.

— Мы не знаем, кто он. Как там Брюс?

— Тот юноша, который теперь выглядит как Борис Карлофф[38], и всё благодаря тебе? Мы отправили его в больницу. У него останется миленькое напоминание о сегодняшнем дне, но уверен, он и дальше будет неоправданно высокого мнения о тебе. Санчес сейчас возьмет с тебя показания. Пусть это будут враки, но постарайся, чтобы они звучали как можно убедительнее. Не хочу сам копаться в твоем деле, с меня хватит.

— А Анна? С ней все в порядке?

— Мы проводили ее до дома. Возможно, ее показания удовлетворят нас немного больше, чем твои. По-моему, ты ей нравишься.

— С чего ты взял?

— Я продолжал пинать тебя, ожидая, пока ты придешь в чувство, а она велела мне прекратить, — сказал Рамирес.

Шпандау с тяжелым сердцем поехал в больницу. Оказавшись у стойки регистратуры, он справился насчет Брюса, и ему сказали, что тот все еще в отделении экстренной помощи. Брюс потерял немало крови, но состояние у него не тяжелое. Но все же, как было сказано, следовало подождать, пока господина Хэмилла не доставят в его палату. Шпандау кивнул, подождал, пока медсестра отвернется, и направился в отделение экстренной помощи. Он шел мимо ряда одноместных отсеков, пока у одного из них не увидел Бэйб, жену Брюса. Она держала на руках дочь. При появлении Шпандау Бэйб уставилась на него.

— По крайней мере, в смелости вам не откажешь, — сказала она, — иначе вы б не рискнули сюда заявиться.

Брюс лежал на койке, лицо его скрывалось под повязкой. Разрез прошел от переносицы почти до мочки левого уха, рассек носовую пазуху и обнажил чуть ли не всю левую сторону черепа. Парня накачали обезболивающим, но он вел себя так же приветливо, как обычно, отчего у Шпандау на душе стало еще гаже. Бывают такие минуты, когда ты всерьез надеешься, что люди поведут себя как сволочи, и как раз в эти-то минуты они поступают иначе.

— Ну как ты? — спросил у Брюса Шпандау.

— Неплохо. Хотя они мне сказали, что я уже никогда не смогу играть на фортепьяно. — Ему было трудно говорить. Повязка не давала двигать челюстью, не считая того, что ему располосовали пол-лица.

— Послушай…

— Я сам виноват, — сказал Брюс. — Вы говорили не вступать с ним в контакт, а на меня напал охотничий азарт, вот я и не послушался. Глупо вышло.

— А в остальном ты в порядке? Нужно что-нибудь?

— Для меня это что-то вроде отпуска. Мне ведь по-прежнему платят за работу, так?

— Ну естественно!

Когда Шпандау собрался уходить, Бэйб шепнула ему:

— Ну все, довольно. В вашу контору он не вернется.

Шпандау в ответ лишь кивнул.

— И вся эта лабуда насчет того, будто это он сам виноват… В общем, не думаю, что вам удастся так легко соскочить с крючка.

— Чего вы от меня хотите?

— Хочу, чтоб вы открутили стрелки примерно на сутки назад и вернули моему мужу его лицо. Всего пятью сантиметрами ниже, и ему рассекли бы яремную вену. И на том спасибо.

— Если что-нибудь понадобится, позвоните мне или в офис, мы обо всем позаботимся.

— Уолтер уже был здесь до вас. Просто сам господин Хитрожопость. Вы с ним друг друга стоите. Оба хреновы эксплуататоры. Меня от вас тошнит. Неудивительно, что от вас сбежала жена.

Шпандау стоял молча и кивал. Не видел смысла возражать, тем более что и сам не сомневался в ее правоте.

ГЛАВА 16

Он подъехал к воротам Анны и позвонил. Ему открыли. Во дворе его встретили двое бывших морских пехотинцев, нанятых им все в тот же день. Он повторил им инструкции, но тут из дома вышла Анна.

— Как дела у вашего друга?

— Они его подлатали и накачали лекарствами. В будущем ему понадобится хороший пластический хирург.

— Беру это на себя. Уж в Голливуде этого добра навалом.

Они прошли в кухню, уселись за стол, и Анна налила две кружки кофе. Внезапно обоим, и Анне, и Шпандау, показалось, что они очутились в одной из тех многочисленных уютных кухонек на ранчо, где прошло их детство.

— Это все из-за меня, — сказала Анна. — Надо было послушаться вас и никуда не ездить.

— Нет, вина на мне. Это я неудачно спланировал операцию.

Анна покачала головой.

— Вы еще не устали постоянно таскать на себе власяницу?

— Я устал быть таким дураком, — признался Шпандау.

— Хотите, чтобы я вас крепко обняла и утешила? Ну уж нет, извините. Материнской заботливости во мне ни на грош. Слушайте, мы облажались. Причем оба. Не возражаете, если мы разделим тяжесть вины? По мне, так облажаться всего наполовину — это не так уж и позорно, почти терпимо. Я присмотрю за тем, чтобы ваш друг получил самый лучший уход.

— Дело не в этом…

— А в чем тогда? — спросила она. — Ищете повод, чтобы и дальше есть себя поедом? Сколько вас знаю, столько и вижу, как вы сами себя настраиваете то на одно поражение, то на другое. В день нашего знакомства вы проделали тот же трюк со мной. Ни разу не видела, чтобы человек так отчаянно стремился к поражению. Что же вы такое натворили, чтобы заставить Дэвида Шпандау с такой силой ненавидеть Дэвида Шпандау? Я за вами наблюдаю как завороженная.

— Поэтому вы меня и наняли? Ради развлечения?

— В яблочко! Я никому не нужная стареющая кинозвезда. Мне больше нечем себя занять. К тому же вы на меня запали.

— Да неужели?

— Да, черт возьми. Вы страшно меня хотите, но идете не тем путем. Демонстративное презрение срабатывает только в начальной школе. Ну, там, макнуть косичку в чернильницу и тому подобная хрень.

— А есть способ получше?

— Ну разумеется. Может быть, однажды я вас в него посвящу. А пока вы выглядите измотанным. Если хотите отдохнуть, у меня есть свободная комната. Думаю, я смогу еще ночку потерпеть со своими испытанными методами обольщения, так что на ваш сон никто не покусится.

Шпандау допил кофе и встал. Казалось, из него, как из песочных часов, утекли последние песчинки сил. Анна заметила это по его лицу, и даже мощная фигура Дэвида как будто усохла на пять-десять сантиметров. Она не хотела, чтобы он уходил, и явно покривила душой насчет материнских инстинктов — это удивило даже ее саму. Анна не могла вспомнить, когда у нее в последний раз возникало желание позаботиться о мужчине, а не просто переспать с ним. Все, о чем она сейчас мечтала, это проводить Шпандау наверх, уложить в постель, может быть, прилечь рядышком и слушать, как он дышит, засыпая в ее объятиях. Только и всего.

— Я лучше поеду домой, — ответил Шпандау.

— Сказано настоящим ковбоем. Господи, до чего вы напоминаете моего папу. Тот был вылитый Рэндольф Скотт[39]. Даже самокрутки так же сворачивал. У нас было крошечное ранчо рядом с Веко. Из таких людей только гвозди делать. Однажды на лесопилке он отрубил себе мизинец да так и проработал весь день, а палец болтался в перчатке.

— Я вырос среди таких же парней. До сих пор с некоторыми из них общаюсь. А что с ним случилось?

— Одним воскресным утром он позавтракал, а потом зашел за конюшню и перерезал себе горло. Без особых причин, или, по крайней мере, он никому о них не сообщал. Ни записки не оставил, ни какого еще драматического дерьма. Мне тогда было десять лет. Пришлось стать взрослой, чтобы наконец понять, что он просто превратился в камень и не смог так жить. Он был настолько тверд, что эта твердость под конец распространилась до самого сердца, вот и все.

— Так все и было на самом деле? — усомнился Шпандау.

Анна улыбнулась.

— Отцу действительно отрезали палец — после того как он размозжил его дверцей автомобиля. Он был владельцем фирмы, торговавшей в Веко «Тойотами». Умер от инфаркта во сне. Слишком налегал на бифштексы.

— Ну хоть на Рэндольфа Скотта он был похож?

— О, это да. Вплоть до ямочки на подбородке.

— Все равно хорошая история получилась.

— Я ее придумала, чтобы внушить вам надежду.

— Боюсь, по части надежд как раз вышло слабовато.

— Правда? Вот дерьмо.

Они поглядели друг на друга. Ей хотелось его поцеловать. Хотелось, чтобы и ему захотелось ее поцелуя. Ей хотелось протянуть руки и обвить его шею, но для этого пришлось бы сделать два-три шага, приподняться на цыпочки и изобрести какое-нибудь достойное объяснение, какого черта выделывают ее руки. Насколько было бы проще, если бы этот здоровенный засранец сам ее поцеловал, но он вроде бы не собирался, и ей не удавалось прочитать по его лицу, что он думает. Это крупное смуглое лицо со сломанным носом и выражением, как у побитой собаки. Она всю жизнь сама отталкивала мужчин, а теперь не могла заставить этого остолопа приблизиться хоть на пять жалких сантиметров. Она смотрела, как он уходит, и перед ней раскрыли объятия все те одинокие ночи, которые грозили растянуться на целый остаток жизни.

Когда он садился в машину, из дома вышла Пам и сообщила:

— Я только что звонила в больницу. Дела у вашего друга идут хорошо. Мы договорились, что завтра его осмотрит один из лучших пластических хирургов в стране.

— Спасибо, — сказал Шпандау и добавил: — У них маленький ребенок… — Как будто это все объясняло. А потом спросил: — Ваш отец действительно торговал «Тойотами» в Веко?

— И умер во сне, потому что злоупотреблял стейками? Это версия Анны для журналистов. Нет, папа покончил с собой, когда мне было восемь. Анна всегда этого стеснялась, как будто его поступок бросал на нее тень. Она пичкала вас небылицами?

— Да, вроде того.

— В этом она мастерица. Главный талант Анны состоит в том, что она умеет создавать свою собственную вселенную, а потом затягивать туда всех остальных.

Шпандау сел в машину, помахал на прощание морским пехотинцам, а потом ворота открылись, и он поехал домой.

ГЛАВА 17

Перек нашел магазин париков в Беверли-Хиллз и с полчаса прогуливался вдоль витрин, пока наконец не набрался смелости войти. Со стен свисало множество париков всех фасонов. Продавцом был низкорослый человек неопределенного возраста; служба в магазине париков не спасала его собственные жидкие, в хлопьях перхоти, волосы, которые он красил в черный цвет и зачесывал назад. В уголках его губ виднелась засохшая слюна.

— Чем могу вам помочь? — спросил у Перека продавец. Он уставился на клиента из-за прилавка немигающим взглядом — покупатель показался ему мерзким коротышкой-извращенцем. Продавец и сам был мерзким коротышкой-извращенцем, а потому знал толк в себе подобных.

— Мне нужен парик.

— Для себя?

— Нет. Для… для моей подруги. Для девушки.

— Тогда лучше приведите ее сюда, и пусть сама примерит.

— Это должен быть сюрприз.

— Вы знаете, какой у нее размер головы?

— Что?

— Большая ли у нее голова? Какого размера?

— Я не знаю. — Перек почувствовал, что заливается краской. В животе противно заурчало.

— Возможно, — произнес продавец, старательно подражая Клифтону Уэббу[40], - вам стоит попытать счастья в каком-нибудь другом магазине.

— Нет, — ответил Перек и ткнул пальцем в один из париков. — Я хочу вот этот.

— Под Анну Мэйхью?

— Ага.

— И снова задам тот же вопрос: какого размера…

— Моего. У нее голова такого же размера, как у меня.

— Тогда, может быть, вы сами хотите примерить парик?

— Пожалуй, — сказал Перек с улыбкой.

Продавец вооружился измерительной лентой и снял мерку с головы Перека. Потом удалился в подсобку, а через несколько минут вернулся с коробкой. Он извлек из нее парик со светлыми волосами медового оттенка, зашел Переку за спину и надел парик на него.

— Ну вот, — сказал продавец. — Хотите посмотреться в зеркало?

— Нет. Я возьму его.

— Но эта модель стоит восемьсот долларов…

— Я возьму его. Это именно то, что мне нужно.

Той же ночью Перек отправился на автобусе в центр, сжимая под мышкой небольшую спортивную сумку. Он прохаживался туда-сюда мимо стрип-клубов и баров. Время от времени к нему приближалась какая-нибудь женщина и спрашивала, не желает ли он провести с ней время. Перек в ужасе отшатывался. Наконец он заприметил одну девицу, тоненькую белую девушку сантиметров на пять выше него. Правда, волосы у нее были темные, но в остальном она вполне годилась. Ему пришлось совершить над собой невероятное усилие, чтобы подойти к ней. Он еще ни разу ничего такого не делал. Девушка заметила, что он ее разглядывает. Она стояла и смотрела на Перека, пока наконец до него дошло, что девушка его ждет. Он направился к ней.

— Ну что, покупаешь, сладкий мой, или просто так разглядываешь? Хочешь провести со мной время?

— Думаю, да. Да.

Она окинула его с головы до ног оценивающим взглядом.

— Ты раньше хоть раз этим занимался?

— Нет.

— То есть занимался, но не с девушкой — ты это хочешь сказать?

— Нет, это не…

— Сладенький, да мне все равно. А что у тебя в сумке?

— Кое-какая одежда.

— Если хочешь принарядиться, я не возражаю, цена та же самая. Вот если ты захочешь, чтобы переоделась я, тогда получится дороже. А если захочешь, чтобы мы оба изображали гребаных Ромео и Джульетту, это обойдется еще дороже. Что ты выбираешь?

— Переоденешься только ты, — ответил Перек.

— Отлично, по рукам. Пойдем со мной. С тебя сотня плюс еще тридцатка за комнату. Ты даешь мне деньги, а я расплачиваюсь в гостинице.

— Это много. Я не думал…

— Сейчас все дорого, сладкий. Инфляция. Ты разве новости не смотришь? Не бойся, не прогадаешь. Я оседлаю тебя, как мустанга, малыш. Я всю твою жизнь переверну. Но если ты не при деньгах…

— Нет, деньги у меня есть…

Он потянулся было за кошельком, но девица его остановила.

— Да нет же, мать твою, не тряси им на улице! Заплатишь внутри. Пошли.

— Как тебя зовут? — спросил Перек.

— Шантарель.

— Как гриб[41]?

— Как что? — переспросила Шантарель. — Вообще-то это французское имя.

Они направились к указанной девицей гостинице мимо распахнутых дверей бара. Там Шантарель замешкалась, заглянула в зал и подала сидевшему у стойки чернокожему мужчине, который болтал с белым парнем, условный знак.

— Вот взять хоть эту Кири те Канаву[42] хренову, детка, — произнес Спец, обращаясь к Вито. Он проводил взглядом Шантарель, проплывшую мимо дверей в сопровождении тощего низкорослого кавалера. Парочка явно двигалась в сторону гостиницы. — Голосище у нее о-го-го!

Вито изобразил на лице притворный ужас.

— Да что какие-то там маори, мать их, эти любители трахнуть птицу киви, эти, пардон, гомосеки из джунглей могут знать об опере! Вот Мария Каллас — совсем другое, мать ее, дело. Эта сучка умела петь.

— Ага, ага, — согласился Спец, — она молодец. Поет с чувством и все такое, но вот диапазона у нее нет. Иногда звучит херово, плоско звучит. Правда, с душой, этого у нее не отнять.

— А если вспомнить гребаного Карузо… — начал было Вито.

— Стой-стой, — оборвал его Спец, — про этого сраного макаронника я вообще ничего слышать не желаю!

— Но это же мы, итальяшки, изобрели оперу, — запротестовал Вито.

— Ну, знаешь, у гребаных французов есть на этот счет совсем другое мнение. Или, может, это гребаные греки завели обычай приходить в своих гребаных масках в гости к какому-нибудь там гребаному Платону и петь.

Вито отхлебнул пива.

— Да ты ж ни хрена не знаешь. Мои предки весь известный к тому времени мир завоевали, а твои только и умели, что скакать, вырядившись гребаными львами, швырять друг в друга гребаные копья и высушивать друг другу отрезанные головы.

— Ну вот, опять. Вечно ты со своими расистскими нападками. Сначала загонишь свою белую жопу в угол, из которого тебе не выбраться, а потом начинаешь расистские разговорчики. Знаю я, как это происходит. В споре так не победишь.

— Да пошел ты, — огрызнулся Вито. — Лучше скажи: диск с Хосе Каррерасом, что ты у меня брал, тебе еще нужен?

— Он у меня в машине. Завтра отдам.

— Гребаная Кири те Канава! — продолжал кипятиться Вито. — Так ты чего доброго и до черножопых скоро дойдешь.

— Пожалуйста: Поль Робсон, — не остался в долгу Спец. — Леонтина Прайс. Кэтлин Бэттл[43].

— «Старик-река»[44], мать его, не считается!

— А вот хрен тебе.

— Ты дикарь, мать твою. Сам не знаю, зачем я с тобой разговариваю.

— Глядишь, узнаешь про оперу чего нового и полезного, — парировал Спец.

В глубине зала открылась дверь. Оттуда высунулся мужчина и жестами велел Вито подойти. Тот махом осушил свою кружку, дружески хлопнул Спеца по спине и исчез в дальней комнате. Спец в одно ухо вставил наушник от своего телефона, а в другое — наушник айпода. Он долго тыкал пальцем в плеер, пока не нашел подходящую музыку, а потом направился к бармену за следующей порцией пива.

Перек поднимался в номер следом за Шантарель. В вестибюле пахло чистящим средством вперемешку с блевотиной. Девушка отперла дверь, вошла и бросила сумочку на стул. Перек так и мялся в дверном проеме.

— Дверь-то прикрой, — попросила девица, — если, конечно, ты не планируешь смотаться.

Перек шагнул в номер и затворил за собой дверь, все так же крепко прижимая к телу спортивную сумку.

— Да что у тебя там, в сумке?

Перек расстегнул молнию и развел края сумки в стороны, позволив ей посмотреть. Она заглянула внутрь. Там лежало зеленое платье и парик медового оттенка.

— Что мне нужно будет сделать?

— Я хочу, чтобы ты это надела, — ответил Перек.

— Так, ясно, один из нас переодевается, — сказала она. — А дальше что?

Перек не нашелся что ответить.

— Если надумаешь подрочить, кончай в туалетную бумагу. Если хочешь, чтоб я тебе подрочила, цена будет такая же. Давать в киску или работать руками — мне все равно. Может, хочешь, чтобы я у тебя отсосала?

— Нет! — вскричал шокированный Перек.

— Не желаешь помочь мне переодеться?

Перек кивнул.

Шантарель улыбнулась и сказала:

— О да, тебе должно понравиться. У тебя такое лицо… Готова поспорить, ты кончишь еще до того, как я успею что-нибудь сделать.

Шантарель начала раздеваться, Перек стоял, держа сумку под мышкой, и глазел. Раздевалась она медленно, покачивая бедрами и словно бы танцуя. У нее было красивое тело, и она водила руками вдоль торса, неторопливо перебирая пальцами, как будто играла на флейте, только без звука. Она расстегнула застежку бюстгальтера и, извиваясь, выползла из трусиков, то и дело поглядывая на Перека и призывно облизывая губы. Иногда она прикрывала глаза и трогала свои груди и между ног, слегка постанывая. Потом посмотрела на его лицо и рассмеялась.

— Тебе ведь нравится, я же знаю. Тебе нравится то, что ты видишь. Ты смотришь на эти упругие маленькие грудки, на мою киску, да, вот так, тебе хочется прикоснуться к ней, это так приятно…

Она снова потрогала себя и улыбнулась.

— Дай-ка я посмотрю, как там твой малыш, — предложила она. — Спорим, он уже отвердел. Спорим, он весь налился и пульсирует, как будто живет собственной жизнью.

Перек помотал головой, хотя был заметно возбужден. Его лицо заливал румянец, губы пересохли. В животе снова зародилось это болезненное ощущение, То Дело было уже в самом разгаре, оно происходило Там Внизу, но он был слишком взволнован, чтобы стыдиться, он не предпринял ничего, чтобы скрыть или прекратить это.

— Ну же, — сказала девушка. — Давай займемся этим.

Перек вытащил из сумки платье и парик и осторожно разложил их на кровати. Шантарель стояла посреди номера нагишом, упершись рукой в бедро. Перек взял платье, подошел и аккуратно надел его на Шантарель через голову, позволив ткани мягко скользнуть вниз, прикрывая ее вызывающую наготу. Она протянула руку и дотронулась до него Там Внизу. Перек отпрянул, а она засмеялась. Затем Перек приступил к парику и медленно возложил его ей на голову, словно это была британская корона. Он отступил на шаг, оглядел ее, а потом заправил выбившиеся прядки темных волос под парик.

— Теперь я на нее похожа? — спросила Шантарель.

— Да, — выдавил Перек. Горло совсем онемело и пересохло.

— Как ее зовут? Ты можешь называть меня во время секса ее именем, если хочешь.

Перек помотал головой.

— И что теперь?

— Я хочу подстричь тебя, — заявил он.

— Хрена лысого!

— Да нет, не твои волосы. Не взаправду. Всего лишь парик.

— Ты притащил меня сюда, чтобы кромсать ножницами гребаный парик?!

Перек молча смотрел на нее.

— Что за хрень. — Она пожала плечами.

В номере стояли небольшой письменный стол и стул. Шантарель уселась на этот стул лицом к покрытой непонятными пятнами стене. Перек долго стоял позади нее не шевелясь, разглядывал ее затылок. Наконец подошел поближе и погладил светлые волосы парика. От этого у него закружилась голова и участилось дыхание.

— Надумаешь подрочить — кончай только на платье, ладно? Не хочу потом оттирать с шеи твою слизь.

Перек сунул руку в карман и достал опасную бритву. Раскрыл ее, несколько секунд спустя подцепил первую прядь парика и начал ее обрезать. Шантарель ощущала, как он натягивает пряди, и все ждала, когда же защелкают ножницы или зажужжит электрическая машинка.

— Какого хрена ты там делаешь? Это не ножницы. Какой дрянью ты меня стрижешь?

Она рывком развернулась, увидела в его руке опасную бритву и вскочила со стула.

— Не смей подходить ко мне с гребаной бритвой. Сейчас же убери ее куда подальше.

— Но я хочу стричь именно так.

— Хорошо, малыш, но мне сперва нужно все взвесить, — затараторила Шантарель. — Ты меня до смерти напугал этой штукой. Мне приспичило пописать, но я только до туалета и обратно, хорошо? — Она прошла в туалет, прихватив сумочку. Там она заперлась, достала мобильник и позвонила Спецу.

Спец успел переместиться в отдельную кабинку в углу зала, где трудился над тарелкой жареных кальмаров, слушая Фредерику фон Штаде[45] (та исполняла что-то из «Песен Оверни» Кантелуба) и листая журнал «Опера таймс». Доминго рассказывал в интервью о масштабной постановке в Лос-Анджелесе полной версии «Кольца Нибелунгов». Спец видел этот оперный цикл только на DVD (у него был дома немецкий комплект из телевизора с плеером) и теперь гадал, смог бы он выдержать живое шестнадцатичасовое представление в исполнении занудной немчуры. Он подумал, что, пожалуй, даже обязан досидеть до конца, в доказательство своей подлинной одержимости оперой, к тому же один разок отмучаешься — и больше уже не придется. Тут дверь в глубине зала открылась, оттуда снова высунулся тот же человек, а потом вышел Вито с большим бумажным пакетом из супермаркета «Ральфс»[46]. Пакет был полон, а его края сверху были подогнуты и тщательно сколоты степлером. Не будь Спец увлечен статьей о Вагнере, он непременно бы задумался над серьезным выражением лица Вито.

Когда тот поравнялся с его столиком, Спец заикнулся было о журнале:

— Тут пишут…

— Угу, позже поговорим, — оборвал его Вито и зашагал к выходу. Спец снова погрузился в чтение, но тут с улицы донесся визг тормозов и грохот, как при аварии. Спец вскочил и кинулся наружу: посреди улицы лежал Вито. Машина стояла на тротуаре, наполовину погребенная под завалами мусора из протараненных ею контейнеров. Спец подбежал к Вито: сомнений не оставалось — тот бился в агонии, все еще крепко сжимая бумажный пакет.

— Твою ж мать… — вымолвил Спец.

Вито сотрясали конвульсии, он едва мог говорить. но все же сделал знак Спецу, чтобы тот наклонился, а потом прошептал:

— Ты должен это взять!

— Что?

— Возьми пакет! — потребовал Вито. — С минуты на минуту здесь будет полиция. Ты должен передать его Джимми Костанце. Усек? Бери же!

Спец взял у него пакет.

— А теперь быстро вали отсюда, — приказал Вито, опустил голову на асфальт и заплакал. Возле машины суетливо метался раввин ортодоксальной иудейской общины. Он громко выкрикивал что-то на иврите, ни к кому конкретно не обращаясь, и лихорадочно пытался набрать на мобильнике номер.

Издалека донесся вой сирен, и Спец неторопливо двинулся с пакетом прочь. Он завернул за угол, где была припаркована его машина, потом не смог побороть любопытство и заглянул в маленькую дырочку, проделанную в пакете. Там была очень крупная сумма денег. Спец с трудом сглотнул и постарался вспомнить, у какого черта на рогах обретается этот Джимми Костанца. Хотелось как можно скорее избавиться от опасного груза. Он подумал, не вернуться ли в бар и не вернуть ли этот пакет отправителям, но там уже наверняка повсюду шастают полицейские, да и парень из дальней комнаты вряд ли оценит такой подарочек. Вдруг зазвонил мобильник, и Спец, не успев прикинуть, кто бы это мог быть, машинально принял звонок. Это была Шантарель.

— Где тебя черти носят? — сипло прошептала она в трубку.

— У меня тут кое-что случилось, — сказал Спец. — Не могла бы ты говорить погромче? Видимо, связь неважная.

— Срочно сюда. У этого отморозка бритва!

— Бритва? Какая бритва?

— Ой, простите-извините, вот прям сейчас выйду к нему и спрошу, бритвы какой марки он предпочитает! У него гребаная бритва, а сам он — гребаный психопат! Двигай сюда немедленно!

— А откуда ты звонишь?

— Я в туалете, ставлю рекорд на самое продолжительное мочеиспускание в мире. Ты, мать твою, быстрее ко мне! Пулей!

— Детка, мне нужно…

— Ну же!

— Ладно-ладно…

Спец собирался оставить пакет в машине, но потом вспомнил, что это за район. И двинулся к гостинице с пакетом в руках. Устало взобрался по лестнице к номеру Шантарель и постучал в дверь.

— Это ты?! — заорала откуда-то из глубин номера Шантарель.

— Ага, я. Открой эту чертову дверь.

— Я не смогу до нее добраться.

— Дерьмово, — резюмировал Спец. А потом обратился через дверь к снявшему Шантарель типу: — Ты, говнюк, кем бы ты ни был, советую тебе отпереть дверь.

Ответа не последовало.

— Выломай ее! — предложила Шантарель.

— Да не хочу я ломать дверь, — ответил Спец. — Просто открой ее, ублюдок, и все будет отлично.

— Ломай же! — не унималась Шантарель.

— Хорошо, — сказал Спец. — Я сейчас снесу эту сраную дверь, но стоимость ремонта ты выплатишь из своих заработков. Так что лучше бы тебе не врать насчет серьезности ситуации, вот что я тебе скажу.

Не выпуская пакета из рук, Спец принялся пинать дверь. Это была грошовая фанерка, но даже она потребовала пяти-шести увесистых ударов. К тому моменту, как дверь наконец треснула вблизи замка и открылась, Спец совсем выдохся. Посреди комнаты стоял Перек с бритвой в руке.

— Прежде всего, козел, — обратился к нему Спец, — ты должен убрать эту бритву с глаз подальше. А уж потом поговорим.

Перек вытаращил на него бессмысленные широко распахнутые глаза.

— Итак, я выломал дверь, потому что из-за тебя шлюха, которая на меня работает, сидит сейчас в туалете, перепуганная до усрачки. Ты сейчас положишь чертову бритву на кровать, а я, так уж и быть, постараюсь держать себя в руках.

Перек продолжал сверлить взглядом распахнутую дверь.

— Хочешь слинять, — сказал ему Спец, — так скатертью дорожка. Шантарель, он с тобой расплатился?

— Нет, — ответила девица.

— А это еще почему? — теперь Спец напустился уже на нее. — Как же насчет Основ Шлюхологии? Как насчет правила: обязательно стряси с клиента денежки, прежде чем приступить к работе? Забыла, что ли?

— Я как раз и собиралась стрясти. А тут этот засранец достал бритву.

— Вот видишь, что происходит, если нарушить установленный порядок? Мы теперь в щекотливом положении. Много он тебе задолжал?

— Сто тридцать.

— Ладно, — сказал Спец Переку, — выкладывай сто тридцать монет на кровать и можешь выметаться.

Перек одной рукой выудил деньги из кармана и бросил их на кровать. Спец на секунду задумался, а потом выдал:

— И остается еще вопрос с дверью. А это как минимум семьдесят пять.

— На хрен дверь! — выкрикнула Шантарель из туалета.

— Я же тебе сказал, что сам платить за гостиничное имущество не намерен, — ответил ей Спец. — И не хочу выглядеть перед тутошней администрацией полным идиотом. — Он снова обратился к Переку: — Добавь сверху еще семьдесят пять, и я уберусь с твоей дороги.

— Отпусти его, пусть уходит! — настаивала Шантарель.

Спец потихоньку начинал закипать. Он уже хотел было сказать ей, чтоб закрыла свою чертову хлеборезку и предоставила ему все разруливать, но в этот момент Перек рванулся мимо него к двери. Так и не избавившись от мешка с деньгами, Спец вытянул свободную руку и сгреб Перека за шкирку. Он втащил извращенца обратно в номер, но тот снова ринулся вперед и полоснул Спеца по груди.

— Твою мать, — вымолвил Спец в крайнем изумлении: этот крысеныш на вид был совсем не из тех, кто способен на такое.

— Спец! — позвала его Шантарель. — Сладенький? Ты в порядке? Спец! Малыш!

Спец смотрел, как спереди на его рубашке расцветает красное пятно, и чувствовал, что под ремень стекает что-то теплое и жидкое. Он прижал к пятну руку — палец угодил в узкий разрез поперек живота. Он наблюдал, как кровь льется по штанинам, прямо на его солидные ботинки от «Феррагамо», и ощутил страшную усталость. Спец отступил назад, облегченно оперся о стену, соскользнул на пол и сел. Он вспомнил про пакет и отыскал его взглядом — тот валялся у ног Перека. Дырка в пакете расширилась, и из него выпало несколько крупных купюр. Перек тупо пялился на них.

— Ты, засранец, — сказал Спец, — даже не думай…

Перек подхватил с пола пакет. Спец попытался было встать, но почувствовал, что края раны на животе расходятся от малейшего движения. Тогда он пополз к пакету, но Перек опять взмахнул бритвой, и у Спеца на плече образовался еще один разрез сантиметров восьми длиной. Лежа ничком, Спец умудрился ухватить Перека за штанину, но противник полоснул его по руке, а потом просто перешагнул через него.

— Спец, милый, у тебя все нормально? — голосила из туалета Шантарель. Она осмелилась чуть-чуть приоткрыть дверь. Поначалу номер показался ей пустым, но тут она заметила распростертого на полу Спеца. Девушка вышла из туалета и увидела кровь. Спец лежал лицом вниз. Она закричала. Спец подумал: «Какая дурацкая смерть. Но теперь мне хотя бы не придется трястись из-за этих сраных денег».

И оказался неправ.

ГЛАВА 18

Ночью Перек, как обычно, уединился в своем Мире Анны и искал в Гугле какие-нибудь новости о ней. Деньги аккуратными стопочками лежали посреди пола. Он наспех пересчитал их: больше ста тысяч долларов. Перек понимал, что, вероятно, это деньги торговцев наркотой и что их будут разыскивать. Может, если искать будут достаточно долго и с толком, они даже выйдут на него, но ему было плевать. Беспокоило его совсем другое, а все остальное казалось бессмысленным. Он выяснил, что Анна едет в Канны, что ей предложили войти в состав жюри кинофестиваля. А ведь Перек родился во Франции, неподалеку от Ниццы, и даже однажды ездил туда в детстве, когда отец еще жил с ними, а мать не успела окончательно свихнуться на религиозной почве. Он помнил те места, они были наполнены чистым воздухом и светом. Он отчетливо представлял себе Анну среди тех пейзажей. Подходящие места для нее, но вот насчет окружавших ее людей он вовсе не был так уверен. Анна едет туда, где он появился на свет. Перек счел это добрым предзнаменованием, хоть и не знал, что оно означает и от кого исходит — в Бога-то он не верил. Он и сам толком не понимал, во что верит. Судя по всему, ни во что. Но как бы там ни было, он должен отправиться в Ниццу. Он отыщет Анну, отыщет ее именно там. Перек покосился на деньги. Он не мог внятно объяснить, зачем взял их — разве что от злости на того негра, который пытался их у него отобрать. Теперь ему казалось, что он не зря так поступил, не зря присвоил чужие деньги — ведь с их помощью он сможет воплотить самые заветные мечты. Этого более чем достаточно, чтобы полететь в Ниццу. Более чем достаточно, чтобы отыскать Анну.

На следующее утро он пошел на работу, но весь день думал о своем. Мысли о поездке дарили ощущение радости. Домой он не торопился — знал, что мать все испортит, что радость улетучится, стоит ему только переступить через порог. И это была чистая правда. Наконец добравшись до дома, он открыл дверь: в нос сразу ударил запах матери, а ее резкий, пронзительный голос терзал его не хуже бритвы.

— Ты где был?

— Заглянул в магазин, кофе купить.

— Врешь. В магазине ты бы так не задержался.

— Я пошел домой длинной дорогой…

— Вот видишь, я поймала тебя на вранье. Ты лжец, совсем как твой папаша, ты постоянно врешь. Я знаю, где ты был и что делал. Знаю, куда вы все ходите.

— Кто это «все»?

— Мужчины. Грязные мужики. Ну, скольких шлюх ты облапал? Сколько их было сегодня?

— Прекрати.

— Нужно было отрезать все, когда ты только родился. Я ведь об этом думала. Хотела взять ножницы и все отрезать, чтобы освободить тебя, что бы ты смог стать достойным человеком. А теперь ты грязный лжец, как и все остальные. Иди сюда. Иди и молись.

— Нет, маман, пожалуйста, не надо.

— Иди сюда, я сказала! Если не подойдешь, окажешься на улице. Не подойдешь — и я вышвырну тебя без гроша в кармане и завещание перепишу. Оставлю все церкви, все до последнего цента! Клянусь!

Перек подошел и опустился на колени рядом с ней. Они помолились. Точнее, маман молилась, а Перек наблюдал за ней. Когда она закончила, он помог ей подняться и снова угнездиться на стуле.

— Мне кое-куда нужно, — сказала она.

— Сейчас я все подготовлю.

Перек направился в ванную. На веревке над ванной висело ее нижнее белье, которое он недавно выстирал. От одного вида этого белья его затошнило. Он сбросил ее барахло на пол, сорвал веревку и вернулся с ней в гостиную. Быстро зашел за спину матери и, скрестив руки, накинул веревочную петлю. Потом потянул — веревка туго обхватила шею. Тогда он потянул еще сильнее. Уперся коленом в спинку стула, на котором сидела маман, и тянул, пока его самого не затрясло.

Маман не кричала, звуки никак не могли выбраться из сдавленного горла. Она только хваталась за веревку, извивалась и дергала ногами. Все цеплялась за веревку своими уродливыми руками, потом попыталась дотянуться до Перека поверх спинки стула. Она лягалась и громко пускала газы, Перек уловил запахи мочи и кала, но мать все еще продолжала бороться. Казалось, это длится целую вечность, куда дольше, чем Перек себе представлял. Наконец она перестала сопротивляться и обмякла, но Перек ей не доверял и продолжал натягивать веревку.

Прошло две или три минуты. Перек потерял счет времени. Он остановился только потому, что у него самого задрожали и ослабли руки. Когда он отпустил веревку, мать не пошевелилась. Перек обогнул стул, подошел к ней спереди и несколько раз сильно ударил. Избить ее он хотел с самого детства, сколько себя помнил, и теперь удивился, что ничего не чувствует, совсем ничего. Он выключил телевизор.

Потом Перек вышел из дома и направился в ближайший хозяйственный магазин. Купил кусок плотного полиэтилена, скотч для герметизации труб, пятьдесят метров веревки и подъемный механизм со шкивом и стопором. Девушка-кассирша улыбнулась ему и завела разговор о погоде. Она была юная и симпатичная, с мелкими ровными зубками. В кои-то веки собеседница не вызвала у него отвращения. «Да, отличный денек, — ответил Перек. — Всегда бы так».

Вернувшись домой, он упаковал маман в полиэтилен, тщательно обмотал скотчем и оттащил в свою комнату. Там он встал в гардеробе на стул, распахнул секретный люк и забрался в Мир Анны. При помощи веревки он прикрепил шкив к потолочной балке, а затем пропустил веревку через шкив так, чтобы свободные концы лежали у ног маман, как озадаченные змеи. Потом спустился в свою комнату, отодвинул стул и крепко обвязал веревкой щиколотки маман.

Перек потянул, и маман медленно поднялась в воздух, как будто Небеса наконец приняли ее. Пока он возился, маман пялилась на него. Вид у нее был удивленный и глупый, вставная челюсть съехала набок и косо выглядывала изо рта. Перек потянул снова, и маман скрылась в потолочном люке. Он убедился, что веревка надежно зафиксирована, потом тоже полез наверх, отодвинув пластиковый кокон с маман в сторонку.

Он устал и некоторое время сидел без движения, наблюдая, как мать раскачивается туда-сюда. Одежда и центр тяжести сместились, поэтому низ кокона вздулся, а весь сверток стал напоминать копченый окорок. Это показалось Переку довольно забавным. Маман любила окорок, но всегда считала его непозволительной роскошью.

Он втянул в потайную комнату свободный конец веревки, потом сел перед компьютером и поискал в Гугле, сколько может стоить билет до Франции.

ГЛАВА 19

— Это все жадность, — сказала Шантарель. — Жадность тебя сгубила.

— Сгубило меня, — уточнил Спец, — то, что я пытался вытрясти деньги из козла, который тебе задолжал. Вот что меня сгубило.

Они только что вышли из здания больницы и теперь направлялись к припаркованной на стоянке машине Шантарель. Спец хромал, у него ныло все тело. Каждый шаг отдавался болью. Дышать тоже было больно. Разговаривать не хотелось. Он бы врезал ей, но в больнице его предупредили насчет резких движений. А то он сам не понимал!

— Как там девочки? — спросил Спец.

— К нам заглядывал Эдди.

— Если увижу хоть одну из вас, сучек, рядом с Эдди, сразу угодите в больничку. И этот мудозвон Эдди тоже, как только я до него доберусь.

— Ну ты же понимаешь, он не мог не объявиться, когда прослышал, что ты отошел от дел.

— Так я, по-твоему, отошел от дел?! Да если бы у меня даже вся требуха наружу вывалилась и путалась в ногах, я бы и то сделал этого гребаного Эдди одной левой. Тупые сучки, надо было отдать вас ему, все равно от вас никакой пользы, даже плату с клиентов забываете взять. Ага, давайте, катитесь к Эдди! Уж он с вами обойдется по заслугам.

— Да успокойся, никто из наших к нему не переметнулся. Все знают, чего он стоит.

— И правильно. Спец заботится о девочках, это все знают. А кто не согласен, тот пусть убирается. Хочешь к Эдди? Пожалуйста. Он тебя посадит на иглу, и ты начнешь спускать все заработанное на наркоту. Не пройдет и года, и будешь выглядеть как гребаная Бабушка Мозес[47].

— Никуда я не ухожу. Мне и с тобой хорошо.

— Чертовски верное решение. Но до чего ж ты все-таки тупая, а! Даже взять с клиента плату — и то ума не хватило.

— Давай я отвезу тебя домой, буду за тобой ухаживать. Уложу в кровать и накормлю супом.

— В жопу суп! — огрызнулся Спец. — Сумка, которую оставил тот засранец, все еще у тебя?

— Она в гостинице.

— Тогда вези меня туда.

— Врач сказал, тебе нужен покой. Швы могут…

— И врача в жопу. Это ж не врач упустил психанутого коротышку и дал ему спереть бандитские деньги. Я должен вернуть их.

Они подъехали к гостинице. Спец остался в машине, а Шантарель сходила наверх, за сумкой. Когда она вернулась, Спец принялся разглядывать платье и парик. Платье было какой-то неизвестной марки готовой одежды, вряд ли оно поможет выйти на след того гада. А вот парик выглядел дорого, и на нем был ярлычок «Беверли-Хиллз». Ну хоть какая-то зацепка. А теперь нужно было выйти на Джимми Костанцу и объяснить ему, куда девались деньги, потому что Джимми в этот самый момент пытался объяснить то же самое своему боссу, Сальваторе Локателли — деньги на самом деле принадлежали ему. И тут уж никому не поздоровится…

Шантарель подъехала к многоквартирному дому, где жил Спец, припарковалась и стала было вылезать из машины.

— Куда это ты намылилась?

— Я же говорю: поднимусь к тебе, приготовлю супчика.

— Да пошло оно все. Сколько бы ты ни разыгрывала из себя гребаную Флоренс Найтингейл[48], денег этим не вернешь. Лучше иди работать — посмотрим, сможешь ли ты заколотить для меня сегодня достаточно, чтобы возместить потерю того пакета из «Ральфс».

Она укатила прочь, а Спец направился к дверям, неся в руках сумку Перека и пакетик с лекарствами, который ему выдали в больнице. Он почти успел войти в подъезд, как вдруг заметил, что к нему быстро шагают двое. Раньше он их не видел, но такой тип парней был ему слишком хорошо знаком. Он чуть не снес по пути входную дверь — только бы они не догнали. Парни проследили за ним сквозь стекло. Он проклинал лифт, тот наконец открылся, но Спец все равно продолжал материться до своего этажа. Он пересек холл, выуживая из кармана ключи, но едва отпер входную дверь, как парни выскочили с черной лестницы и втолкнули его в квартиру.

— Слушайте, ребята… — начал было Спец.

— Меня зовут Сэм, — представился тот, что покрупнее. — А это Донни.

— Очень приятно, — сказал Донни.

Сэм провел Спеца в столовую и усадил на стул.

— Ты в порядке? — поинтересовался Сэм. — Слышал, тебя хорошо почикали.

— Мне уже лучше, — ответил Спец.

— Сколько швов наложили?

— Семьдесят два на животе. Двенадцать на плече. Еще шесть на руке.

Сэма передернуло.

— Надо же, — сказал Донни.

— Но теперь-то ты в порядке? — спросил Сэм. — Ну, то есть тебя подштопали и все такое?

— Ага, сразу все зашили.

— Спасибо тебе, Боженька, за современную медицину, так? — продолжал Сэм.

— Точняк, — подтвердил Донни.

— Ну ладно. — Сэм решил перейти к делу. — Ты в курсе, кто мы такие?

— Догадываюсь.

— Вот и отлично, — одобрил Сэм. — И где же они?

— Не у меня.

— Не у тебя, значит, — повторил Сэм. — Так-так…

— Так-так, — добавил Донни.

— Тот урод, который порезал меня, сбежал с пакетом.

— И где бы он мог быть сейчас? — осведомился Сэм.

— Без понятия, — сказал Спец. — Говорю же: он порезал меня и смылся.

— Так-так, — снова сказал Сэм.

— Нехорошо это. Нехорошо, — покивал Донни.

Парни переглянулись. Сэм устало покачал головой и вздохнул.

— Дай-ка мне скотч, — обратился он к Донни.

— Я его не взял, — ответил Донни.

— Разве я, мать твою, не говорил, что скотч может понадобиться? — разозлился Сэм.

— Я думал, ты сказал, что уже взял скотч. Надо было выражаться пояснее, — возразил Донни.

— Господи! Ну ладно, давай сюда свой ремень.

— А ремень-то тебе зачем?

— Затем, что ты забыл скотч, вот зачем.

Донни снял ремень и протянул его Сэму.

— Попробуй только шевельнуться, — предупредил Сэм Спеца, — и я тебе вмажу. Будет очень больно.

И он начал приматывать щиколотки Спеца к стулу.

— Ребята, думаю, нам надо кое-что обсудить. Эй, ребята!

— Руки за спину, — скомандовал Сэм.

— Нам и правда стоит…

Сэм ему вмазал. Было действительно очень больно.

Они заломили ему руки за спину. Донни их держал.

— Теперь ты видишь, — сказал Сэм напарнику, — насколько было бы проще, имей мы скотч?

— Ты уж в следующий раз отдавай распоряжения пояснее, — ответил Донни. — И нечего меня винить. Кстати, вязать больше нечем.

Сэм покосился на него, потом тоже снял ремень и отдал его Донни. Тот улыбнулся и связал руки Спеца за стулом.

— Спрашиваю тебя в последний раз, — обратился Сэм к Спецу.

— Слушайте, дайте мне пару дней, и я найду этого засранца. Точно найду.

— Ты же говорил, что не знаешь, где он.

— У меня тут повсюду связи. И нюх как у бульдога. Я найду мудака. Богом клянусь!

— Ты ему веришь? — спросил Сэм у Донни.

— Похоже, он вправду хочет помочь, — сказал Донни.

— Ага, конечно, а толку-то? — Сэм пожал плечами.

— Вы меня отпустите? — спросил Спец.

— Не-а, — покачал головой Сэм. — Мы с тобой немножко позабавимся.

— Это поможет расслабиться, — пояснил Донни. — По крайней мере нам.

Сэм рванул рубашку у Спеца на груди. Схватился за краешек широкой повязки, обхватывавшей Спецу грудь, и с силой потянул. Тот вскрикнул.

— Ты ему рот не заткнул! — сказал Сэм.

— Так ты про это ничего не говорил, — возразил Донни.

— Найди, чем бы законопатить его хлебальник. Быстро, мать твою.

Донни прошелся по квартире, озираясь по сторонам, и вернулся с маленькой диванной подушечкой. Сэм вопросительно глянул на него, Донни, в ответ только пожал плечами. Сэм сунул руку в карман и достал плоскогубцы.

— Где он? — спросил Сэм у Спеца.

— Ребята! — взмолился Спец. — Должен же быть какой-то способ…

Сэм кивнул приятелю, и тот прикрыл лицо Спеца подушкой. Сэм нагнулся, подцепил плоскогубцами один из швов и дернул на себя. Спец заорал в подушку, Донни пришлось прижимать ее к лицу жертвы как можно плотнее. Спец мотал головой вперед-назад. Когда он наконец затих и перестал трясти головой, Донни убрал подушку.

— Больно, наверное, — заметил Донни.

— Да уж, небось болит не по-детски, — сказал Сэм Спецу. — По моим прикидкам, нам придется вырвать штук двадцать этих стежков, прежде чем ты истечешь кровью. Или выкладывай всю правду.

— Мать твою, я же сказал вам…

Снова подушка. Еще один шов. Крик.

— А теперь что скажешь? — спросил Сэм.

— Богом клянусь, клянусь могилой матери, я говорю правду…

— Как думаешь, он говорит правду? — обратился Сэм к Донни.

— Лично я ему верю, — сказал Донни.

— Ну что ж, — заключил Сэм, — полагаю, мы узнаем это наверняка через… — Он повнимательнее пригляделся к швам. — …Восемь сантиметров.

Еще один шов, еще один вскрик.

А потом опять.

Эта ночь показалась Спецу очень длинной.

ГЛАВА 20

Они снова наведались в больницу. Врачи заново наложили десять швов вместо тех, которые довольно неаккуратно выдрал Сэм. По версии Спеца, он за что-то зацепился. Врачи понимали, что пациент врет, но они также знали, что он сутенер, и предпочитали не уточнять. На этот раз Шантарель и еще одна из его цыпочек, Микки, невысокая худышка с по-мальчишески короткими светлыми волосами, довезли его до машины на кресле-каталке. Спец ощущал страшную усталость.

— У меня в распоряжении две недели, — сообщил девочкам Спец, — чтобы раздобыть сто сорок семь тысяч долларов и пятьдесят три цента. — У вас сколько при себе?

— Ты ведь шутишь, да? — спросила Микки. Тон у нее при этом был неуверенный.

— Да, детка, — сказал Спец. — Это шутка.

— И что ты собираешься делать? — спросила Шантарель.

— Собираюсь найти этого маленького засранца, — ответил Спец, — отрезать ему яйца и затолкать их в его гребаную глотку, а потом я посмотрю, как далеко получится пропихнуть его башку в его же собственный анус. А потом, — продолжал Спец, — я придумаю, как сделать ему по-настоящему больно. Но все это не раньше, чем коротышка вернет мне деньги. Ну-ка опиши еще разок, — обратился он к Шантарель, — как он тебя стриг?

— Не меня, — поправила Шантарель. — Это был парик.

— Да знаю я, — отмахнулся Спец. — Говоришь, он стриг как профессионал? Как будто он этим делом зарабатывает? Типа парикмахер или еще кто-то в этом роде?

— Именно как парикмахер, — подтвердила Шантарель. — Знал в этом толк.

— Так-так, — сказал Спец.

Когда Спец зашел в магазин париков в Беверли-Хиллз, время близилось к обеду. Продавец, мужчина неопределенного возраста с жидкими волосами и слюной в уголках рта, оглядел его с ног до головы с таким высокомерием, на какое только был способен. Спец вытащил из бумажного пакета парик и продемонстрировал его продавцу.

— И? — осведомился тот.

— Это у вас куплено.

— Да, возможно, — отозвался продавец. — Это «Анна Мэйхью». Очень популярная модель.

— Тут ярлык вашего магазина.

— Тогда, полагаю, парик действительно приобретен у нас, — заключил продавец.

— Знаете, кто у вас его купил?

— Нет, — ответил продавец.

— На ярлыке есть серийный номер, — продолжал Спец. — Вы ведете учет этих номеров?

— Не всегда, — соврал продавец.

— Ясно, — сказал Спец.

Продавец улыбнулся и предупредил:

— Мы скоро закрываемся на обед.

— Ах так? Вы тут один работаете?

— Днем один, — ответил продавец. — Не сказать чтоб у нас наблюдался наплыв покупателей.

— Так я и думал, — произнес Спец. Он разглядел продавца повнимательнее. «За сорок. Не женат, но и не голубой — ну, или пока не подозревает об этом. Живет со своей гребаной тетушкой. Я мог бы предложить ему деньги, но настоящая его проблема не в деньгах, — размышлял Спец. — Хм…»

Он вышел из магазина и позвонил Микки.

— Подгребай сюда, — велел он, — и надень школьную форму.

Микки нарисовалась через пятнадцать минут, как раз когда продавец закрывал магазин на обед. Она была одета как мальчик из английской частной школы — короткие фланелевые штанишки, белая рубашка и джемпер с маленьким школьным гербом (если как следует присмотреться, там было написано «отстудентить тебя?»). Симпатичная маленькая шапочка. Спец провел ее внутрь.

— Это моя подружка Микки, — сообщил Спец продавцу. Тот поглядел на Микки, потом на Спеца, потом снова на Микки и долго не сводил с нее глаз. После чего посмотрел на Спеца и вопросительно вскинул брови.

— Микки просто обожает парики, — сказал Спец. — Так ведь, Микки?

— Да, — подтвердила Микки. — Обожаю. — Она устремила на продавца свои огромные голубые глаза и принялась посасывать мизинец правой руки.

— Микки нравится переодеваться. Нравится играть в разные игры и все такое. Она необыкновенная. А еще она художница. Микки, нарисуй милому дяде картинку.

Микки, которая в свободные от работы дни изучала живопись, достала маленький блокнотик и быстро, мастерски набросала рисунок. Потом шаловливо улыбнулась и протянула блокнот продавцу.

— Господи, — вымолвил продавец, взглянув на картинку и побледнев.

— Микки, — заявил Спец, — хотела бы пообедать с вами.

— Правда хотела бы, — подтвердила Микки.

— И что это будет мне стоить? — спросил продавец.

— Полчаса в обществе Микки в обмен на его адрес.

— Я ведь за такие фокусы могу места лишиться.

— Мест на свете много, — парировал Спец, — а Микки всего одна.

— О Боже, — пискнула Микки и принялась потирать промежность.

— В чем дело? — спросил продавец.

— Я почти на пике, — призналась Микки.

— Писать? — недослышал продавец. — Вам нужно в туалет?

— Не писать, а на пике, — поправил Спец. — Я же вам говорил, что она — нечто особенное.

— Вы имеете в виду?.. — начал было продавец.

— Похоже, у вас осталась всего минута или полторы, — пояснил ему Спец. — Иначе вечеринка начнется без вас.

— Я не знаю домашнего адреса того типа, — выпалил продавец, пожирая глазами извивающуюся Микки. — Он платил со счета фирмы, по кредитке, от имени какого-то салона красоты на Вестерн-авеню.

— Давайте адрес салона, — потребовал Спец.

— О Боже, — простонала Микки, переминаясь на месте. — О Боже.

Продавец глянул на часы, потом юркнул в подсобку. Ровно тридцать секунд спустя он вернулся с адресом, накорябанным на клочке бумаги. Сунув бумажку Спецу, он снова посмотрел на часы.

— У вас осталась минута, — оповестил его Спец и, выходя, шепнул Микки: — Не обижай его.

— Надеюсь, не переборщу, — ответила Микки.

Продавец лихорадочно запер за Спецом входную дверь. Спец сквозь витрину разглядел, как Микки схватила его за руку и поволокла в подсобку. Потом прочитал адрес и хохотнул. Микки любила играть в самые разные игры, некоторые подразумевали введение нестандартных предметов в интимные места — причем необязательно в ее. Провести с Микки полчаса — все равно что взять напрокат гондолу из диснеевских мультиков и отправиться в путешествие по Стране плюшевых мишек, а в итоге очутиться на кухне у маркиза де Сада. Спец искренне надеялся, что бедолага не захватил с собой обед из дома, иначе остаток дня ему придется выковыривать из задницы кусочки бекона и сэндвича с помидорами. «Хотя, — подумал Спец, — может, он сам был бы и не прочь».

ГЛАВА 21

Спец отыскал на Вестерн-авеню салон красоты. Перека там не оказалось, и Спец почувствовал своего рода облегчение — не хотелось измочаливать его до полусмерти на глазах у свидетелей. Куда лучше заявиться к засранцу домой и застать его врасплох прямо на толчке или типа того.

В зале две девушки-филиппинки стригли клиентов. Одна из них была очень даже ничего, и Спец пожалел, что на него не работает парочка ей подобных. Издержки профессии: стоило только ему встретить хорошенькую бабенку, как он тут же автоматически подсчитывал, какую прибыль она могла бы приносить на панели и во что ему обойдется развести ее на это дело. Некоторые сутенеры были убеждены, что уговорить можно любую и каждая женщина в глубине души мечтает стать проституткой, остается только создать ей нужные условия. Что каждая телочка отчасти шлюха — в это Спец охотно верил, но одно дело уговорить ее переспать с кем-то разок, а другое — раскрутить ее на то, чтобы она делала это по пять-шесть раз за ночь месяцами напролет. Можно выгнать сучку на улицу, пригрозив, что как следует выпорешь ее, если она не принесет хоть немного наличности. А можно подсадить ее на какую-нибудь дрянь, чтобы ей некуда было деваться. Но Спец брезговал такими методами. Лупить шлюху — это примерно как отпинать дыню ногами, а потом попытаться ее продать. К тому же, это отнимает слишком много сил.

Ему не раз пеняли, мол, Спец, ты пустое место, ты всего лишь жалкий сутенеришка, откуда в тебе такая спесь?

А он им в ответ: «Я не делаю ничего такого, чем не занимались бы все шишки. Политики, исполнительные директора компаний, папы римские, кинопродюсеры и гребаные полевые командиры. Я основал свою компанию, набрал штат, я выясняю, каковы запросы потребителей, и поставляю им соответствующий продукт, слегка наваривая на этом. „Дженерал моторс“ торгует машинами, а я торгую мохнатками. Готов поспорить, что качество моих мохнаток намного превосходит качество их машин. И что вы, мать вашу, на это возразите?»

— У вас тут один такой коротышка работает, он сейчас где? — поинтересовался Спец.

— Вы про Винсента?

— Он примерно вот такого роста. Выпученные глаза, похож на парня из фильмов Богарта.

— Вы имеете в виду Петера Лорре[49]? — уточнила Имельда. — Да, скорее всего, это Винсент. Его сейчас нет, уже несколько дней не появлялся. Сказал, что хочет взять небольшой отпуск.

— Вас послушать, так ваш босс — прямо-таки душка, раз терпит такое.

— Винсент и есть босс. Или, точнее, его мать. Она владелица, а Винсент ведет дела.

В салоне было тихо. Спец облокотился о стойку в приемной. Имельда сидела напротив него на табурете. У нее были темные глаза, безупречные белые зубы и кожа цвета очень светлого шоколада. Налитое маленькое тело, несколько верхних пуговиц розового халатика расстегнуты, демонстрируя отличный бюст. «Да, мы с тобой могли бы подзашибить деньгу. Но ты и сама неплохо справляешься, так ведь? У тебя есть работа, дома — здоровяк-бойфренд, и ребята вроде меня постоянно с тобой заигрывают. Ты нуждаешься в мужском внимании. Тебе нужно, чтобы парни пялились на тебя, чтоб у них на тебя вставал. Я раскусил тебя, солнышко. Тут все просто, это вам не ядерная физика».

— Такой придурковатый низкорослый извращенец, да?

— Видите ли, он мой начальник, я не имею права так о нем отзываться.

— Конечно-конечно, понимаю. Просто я тут его встретил, ну, знаете, слово за слово, и оказалось, что он влип в какую-то хрень. Если вы понимаете, о чем я.

— Он вам сам сказал?

— Ну да, мы с ним пропустили по рюмочке.

— Не знала, что он пьет. Мамаша бы его пришибла, явись он под хмельком. Не подумайте только, что я любительница выносить сор из избы. Вот бедняга…

— Винсент, он… Значит, вся эта ерунда с переодеваниями…

— С переодеваниями? Вы хотите сказать…

— Парик и все остальное. Вплоть до бикини.

— Боже правый!

— А еще он до смерти боится своей мамаши, старой госпожи…

— Перек.

— Ага. Она, судя по всему, настоящий деспот да еще и святоша. Неудивительно, что малыш Винни не в себе, как Мартовский заяц.

— Она не спускает его с короткого поводка, это точно. Все ведь принадлежит ей: салон, деньги, дом — все до последнего гроша. Такие держат детей в ежовых рукавицах. Ко всему прочему она еще и скряга, каких свет не видывал. У нас тут никто надолго не задерживается, не хотят работать за ее жалкие подачки. Вы в курсе, что она забирает себе половину наших заработков?

— Так у нее, наверное, денег куры не клюют? У жмотов всегда так. Небось приобрела где-нибудь огромный особняк.

— А вот и нет, у них отстойный маленький домишко возле кладбища. Я как-то раз подвозила Винсента. Домик как у семейки Аддамс, только поменьше.

— Ладно, если увидите его, передайте, что старина Боб заходил повидаться.

— Подстричься точно не хотите?

— Может, в следующий раз.

— Кстати, я классно делаю массаж головы и шеи, — сказала она.

— О, детка, в этом я ничуть не сомневаюсь. Но мне пора бежать. Я лучше как-нибудь еще заскочу.

— Да, вы уж приходите, — кивнула Имельда.

Спец вернулся к машине и вытащил атлас-справочник по Лос-Анджелесу. Отыскал в нем кладбище Анджелус и принялся штудировать страницы с соседними улицами в поисках Переков. Нашел с четвертой попытки.

Имельда оказалась совершенно права: жилище Перека даже при свете дня выглядело как второсортный домишко с привидениями. Спец дважды проехался мимо. Внутри было тихо, никакого движения за окнами. Население в районе было пестрое, поэтому Спец счел, что может без опаски выйти из машины, и никто не донесет полиции насчет слоняющегося по улице ниггера. Он припарковался и направился к дому, споткнувшись и чуть не сломав щиколотку на раскрошившейся бетонной дорожке.

Спец постучал в дверь. Подождал. Ни звука. Огляделся, не сходя с крыльца. Насколько он заметил, никто за ним не следил, а если даже и следили — это не тот квартал, где бдительные соседи объединяются в дружины. Стоит только взять к югу от бульвара Уилшир, как местным жителям становится не до чужих дел. Он обогнул дом и подошел к нему сзади. Ни собаки, ни кошки — ни души. Спец вынул из кармана перчатки и натянул их. На всякий случай подергал заднюю дверь — та не поддалась, тогда он сунул кулак в карман куртки и выбил одно из стекол. Стекло даже не разбилось, просто выскочило из рассохшейся замазки. Спец просунул руку внутрь и отпер дверь.

Коттедж напоминал бабушкин дом времен его детства. На кухне никаких шкафчиков, только открытые полки, а пространство под раковиной отгорожено занавеской. Стол с пластиковым покрытием и два стула из металла и пластика с неудобными сиденьями. Все чистенькое, но дышит на ладан, как плохо сохранившиеся музейные экспонаты; демонстрирующие быт пятидесятых годов. Тут даже пахло по-старушечьи: тальком и застарелым потом. Он перешел в гостиную. Мягкий стул и древний телевизор. На стене изображения Иисуса. Спец заглянул в ванную: средство для чистки зубных протезов и слабительные. Полупустая упаковка памперсов для взрослых. Убогая получается картина. Проверил спальню: слава Богу, никакой старой карги, спящей на узкой темной постели под нарисованным Христом и картой Франции. Еще одна спальня: на этот раз его, мелкого засранца. Комната больше похожа на монастырскую келью. Куда ты дел деньги, жалкий мудозвон? Даже поискать толком негде. Но Спец все равно ищет. Под кроватью, в письменном столе, в шкафу. Внезапно он уловил запах, вроде как дерьмо или еще какая-то мерзость…

Спец задирает голову вверх. На фанерном люке виднеется маленькое коричневое пятнышко. Спец встает на стул, открывает люк. На лицо ему падает капля. Твою ж мать! Он вытирает жижу рукавом рубашки, принюхивается: говно, моча и немного чего-то еще. Он снова смотрит вверх, а там маман, свисает с потолка, будто затянутая в пищевую пленку летучая мышь, и пялится на него сквозь коричневую лужицу, образовавшуюся на дне пластикового кокона.

К горлу подкатывает рвота, Спец едва не грохается со стула. Вот он уже стоит в дальнем конце комнаты, пытаясь отдышаться и не позволяя сердцу выпрыгнуть из груди. Только тут до него доходит, что из себя в действительности представляет этот странный маленький засранец Винсент Перек.

Деваться было некуда. Он снова влез на стул и попытался протиснуться на чердак, не коснувшись трупа. На спину и ноги капала жижа. Спец давился подступающей рвотой. Чтобы забраться внутрь, пришлось отпихнуть тушу локтем, и теперь она раскачивалась над люком из стороны в сторону. На чердаке было темно и жарко, Спец дернул за веревочку, и зажегся свет.

Перед ним во всю длину чердака простирался Мир Анны, вотчина свихнувшегося дрочилы. Подушки, узкий матрасик. Плетеная мусорная корзина забита использованными салфетками и бумажными полотенцами. Угадайте с трех раз, чем Винни тут занимался. Повсюду фотографии этой актрисульки, Анны Мэйхью. Старенький системный блок с монитором и принтером, подключенные к раздолбанной телефонной розетке, которая торчит посреди пола. Спец поискал еще. Денег нет, зато он наткнулся на пустой пакет из-под них. Вот дерьмо.

В ящике обнаружились фото с обнаженкой, заляпанные кровью. Господи, что ж это за урод-то такой. Спец врубил компьютер. Тот загрузился, даже пароля не потребовал. Спец стал открывать файлы, лежащие на рабочем столе. Опять скачанные из Интернета фотографии этой Мэйхью и статьи. Там было и что-то наподобие дневника. Спец кликнул на иконку браузера и, зайдя в Гугл, просмотрел список недавно посещенных страниц. В точности как он и ожидал. Спец щелкнул по названию одного из последних сайтов и увидел новость о том, что Анна Мэйхью едет в Канны в качестве члена жюри. И еще несколько подобных статей. Потом он кликнул по ссылке, в которой фигурировало название «Эр Франс», и открылось окошко заказа билетов и он-лайн регистрации. Хм…

Спец снова взглянул на рабочий стол и кликнул по файлу заказа билетов. Открылся документ, подтверждающий покупку билета первого класса в один конец, на имя Винсента Перека, авиакомпания «Эр Франс», рейс до Ниццы, отправление вчера в полдень.

Затем Спец открыл дневники и прочитал двадцать с чем-то страниц безумного бреда, который поведал ему больше, чем кто-либо в мире хотел знать о жизни Винсента Перека, молодого психопата. Среди прочего там сообщалось, например, за что Винсент Перек убил родную мать. Рассказывалось, что он намеревался сделать с денежками Сальваторе Локателли. Дневник живописал, насколько сильно Винни любил Анну Мэйхью и почему. Говорилось там, и что он собирался сделать с Анной.

А главное, из дневника со всей очевидностью явствовало, что возвращаться Винсент Перек не планировал, а значит, Спецу нужно было мчаться в Канны, да так быстро, как только позволяют законы физики. Спец аккуратно стер все файлы и выключил компьютер. Ни к чему облегчать задачу полиции, когда все это откроется. Он не хотел, чтобы она добралась до Перека раньше него. Стоит ли говорить, что и маман предстояло повисеть на чердаке еще немножко, доходя до кондиции. Спец снова прошмыгнул мимо нее, спустился, закрыл за собой люк, стер со стула отпечатки подошв и поехал домой — за паспортом.

ЧАСТЬ II

КАННЫ

ГЛАВА 1

Серж Виньон проснулся.

Стряхнул с лица спящую кошку и сел в кровати, благодаря Бога (это первое, что он всегда делал поутру) за то, что разведен. Кошка по имени Джейн, поджарое и грациозное полосатое создание, забралась ему на колено и соблазнительно замурлыкала. Иногда, проснувшись, Виньон боялся повернуться на бок: а вдруг окажется, что его жена Адель все еще здесь, лежит и недовольно сопит на своей половине кровати. Так продолжалось вот уже три года. Вместо этого он просыпался оттого, что Джейн устраивалась у него на лице и не давала дышать — не самый противный расклад после десяти лет, проведенных с Адель.

Он женился на ней в тридцать семь лет (поздновато для француза), до этого намучившись из-за неудачных романов. Море коротких связей, море разбитых сердец. Он терпеть не мог кого-то бросать, поэтому постоянно изобретал хитроумные способы по доведению своих партнерш до той стадии, когда они чувствовали себя несчастными и бросали его сами. Ему казалось, что так дипломатичнее, он совершенно не возражал против превращения себя в объект ненависти. Во всяком случае так продолжалось до тех пор, пока кто-то не попытался его пристрелить. Поэтому он взял в привычку каждое утро трогать крошечный сморщенный шрам на боку, след от пули, и всякий раз норовил впасть в уныние, вспоминая, что был на волосок от смерти. В больнице он много всякого передумал. А еще завел шашни с медсестрой, которая зашла к нему в палату без трусиков и исполнила приятный, хотя и по-больничному стерильный минет, пока он шарил под ее накрахмаленной белой юбкой.

Разумеется, он женился на ней не поэтому. Виньон был привлекательным мужчиной, да и оральный секс во Франции дело не то чтобы неслыханное. Все произошло позже, когда он выписался из больницы. Они начали встречаться, потом жить вместе. Виньон дивился ее холодноватой независимости, ее деловитости, ее чистоте. В ней было что-то дзенское, это его и покорило. Она его не любила. Он тоже ее не любил. Все было великолепно, безупречно и не запятнано дурацкими чувствами, которые отравили ему все предыдущие годы. Наконец они поженились и вместе поплыли к ясному, открытому горизонту.

Первые полгода он нежился в своеобразной антисептической матримониальной нирване. Потом медленно и вероломно его настигло понимание обманчивости сложившейся ситуации. Он-то исходил из идеи, что если супруги с самого начала не любят друг друга, значит, не скатятся из любви в разочарование. И до поры до времени так оно и было. Чего он не предусмотрел, так это одной тонкости: изначальное отсутствие взаимной любви не исключает зарождения взаимной ненависти, что и случилось довольно быстро.

Виньон и Адель ежедневно на протяжении всех десяти лет подумывали, а не прикончить ли друг друга. Пламя отвращения теплилось тихо и ровно, как постоянно зажженная горелка. В один прекрасный день Адель сказала ему: «Знаешь, я тебя презираю», — а потом они обнялись, и Виньон помог ей собрать вещи. С той поры они не перемолвились ни словом. Вскоре после этого к нему на задний двор забрела Джейн — маленькая, тощая и больная. Он ее выхаживал, пичкал лекарствами, позволял ей спать в коробке возле его кровати. И однажды он проснулся от того, что она сидела у него на лице. Наконец-то и к нему пришла подлинная любовь.

Виньон встал и натянул на голое тело джинсы. Прошел в кухню, насыпал корма для Джейн и налил ей воды, потом вытянул из пачки «Житан», валявшейся на столе, сигарету и вышел во дворик покурить. Курение — единственная вредная привычка, от которой он не желал отказываться, во всех остальных отношениях он был практически само совершенство. Однако в доме он не курил никогда.

Жил он в Грассе, на склоне горы, возвышавшейся над Ниццей. Из двора его дома открывался потрясающий вид на город, тянувшийся до самого моря. Дом достался ему в наследство от родителей, здесь он в детстве проводил все каникулы. Особняк был лакомым кусочком, Виньон накрепко это усвоил, поскольку американцы с завидной регулярностью пытались склонить его к продаже. Одним из самых главных его удовольствий было раз за разом отказывать им. Стоял солнечный майский денек. С моря дул легкий бриз, и можно было бесконечно любоваться шлюпками и яхтами, бороздящими воды бухты Ангелов.

День как нельзя лучше подходил для восхождения в горы, однако от Виньона требовалось встретить в аэропорту американскую звезду и ее свиту. Короткая стрелка едва перевалила за семь, и в его распоряжении оставалось целых три часа. Он докурил сигарету, а потом прошел в комнату, которую сам же переоборудовал в скалодром. Фанерные стены топорщились под причудливыми углами и были усеяны керамическими зацепками, замаскированными под куски скальной породы. Со временем зацепки расшатывались, и Виньон периодически их менял, сочиняя для себя новые маршруты, бросавшие вызов его мастерству. Самый свежий вел наверх, а потом по потолку через всю комнату. Пока у Виньона не получалось преодолеть и половину пути.

Он натянул на ноги тесную итальянскую скалолазную обувь и окунул ладони в холщовый мешок с мелом. Потом начал восхождение. Добрался до середины и, как подстреленная утка, шмякнулся на мат. Сдаваться было нельзя. Как только вся эта кутерьма с занудами-американцами (а других американцев не бывает, это известно наперед) закончится, у него как раз хватит средств на скалолазный тур в Доломитовые Альпы. Можно будет нанять проводника и провести две недели, карабкаясь по скалам. Свежий воздух, ни тебе городов, ни машин, ни гребаных американцев.

Благодать.

Когда самолет приземлился, Виньон уже ждал в аэропорту. Они прилетели на компактном «Голдстаре», без сомнения под завязку набитом их имуществом — ох уж эти американцы, кочевники западной цивилизации! К счастью, это прибыла кинозвезда, поэтому никто не удосужился проверить багаж (видимо, боялись в самом деле найти что-нибудь запрещенное). Неподалеку крутилась представительница дирекции фестиваля, приглядывала, все ли идет гладко.

Виньона пригласили обеспечивать безопасность, хотя, как ему только что сообщили, актриса привезла с собой личного телохранителя. Ну да, естественно. Небось какой-нибудь тощий и смазливый жиголо, личная игрушка звезды, которого обозвали телохранителем, только чтобы как-то втиснуть в фестивальный бюджет. Вопреки ожиданиям, актриса сошла по трапу не с молодым любовником, а в сопровождении уменьшенного и более нервозного своего клона. С ними был крупный мужчина с лицом боксера.

Женщина из фестивальной дирекции, Ева Шмидт, представилась гостям и забрала у стюардессы паспорта. После чего представила Виньона. Все пожали друг другу руки. Когда Виньон приблизился к американцу-здоровяку и заглянул ему в лицо, то понял — он действительно тот, за кого себя выдает. Вопрос оставался только один: какого черта он вообще тут делает?

— Виньон будет отвечать за вашу безопасность, пока вы здесь, — продолжала мадемуазель Шмидт. — Вам об этом сообщали?

— Да, — подтвердила Пам. — Нам прислали все разъяснения по электронной почте.

— Я хочу, чтобы господину Шпандау предоставили все полномочия, — заявила вдруг Анна. — Координировать действия по охране будет именно он.

Все изумленно уставились на нее. Виньон и мадемуазель Шмидт переглянулись.

— Боюсь, это невозможно, — возразила мадемуазель Шмидт. — С этой целью мы пригласили месье Виньона, он бывший полицейский, человек очень опытный. К тому же прекрасно знает город.

— Меня это не волнует, — отрезала Анна. — Да будь он хоть сам гребаный генерал Дуглас Макартур[50] в балетной пачке. Отвечать за все будет господин Шпандау, и только он.

— По-моему, мадемуазель Шмидт мягко пытается до вас донести, — вступил в разговор Виньон, — что тут есть небольшая загвоздка с лицензией. Французские законы предписывают господину Шпандау пройти тщательный врачебный осмотр и регистрацию. И ему ни при каких обстоятельствах не позволят иметь при себе оружие.

— По-вашему, он похож на человека, который без пистолета не справится? — осведомилась Анна.

— Тогда, — продолжил Виньон, выкладывая на стол главный козырь, — остается еще вопрос языка. Vous parlez Français, non? — обратился он к Шпандау. Тот покачал головой и невольно залился краской. Виньон улыбнулся: — Ну вот вы уже и сами видите, в чем проблема.

— Где эта чертова машина? — взорвалась Анна и погнала всех вперед.

На вилле когда-то в прошлом размещался винный заводик, выпускавший чрезвычайно легкое и освежающее розовое вино. Никто не знал, из-за чего производство в конце концов прекратили, тем более что вино, по всеобщему мнению, было хорошее. В пятидесятые годы заводик продали некоему английскому лорду, который пытался возродить выпуск вина, однако не переносил сырости и скорпионов. Здание переходило из рук в руки еще трижды, пока в восьмидесятые его не приобрела состоятельная американская чета. Новые хозяева тут же взялись за перестройку здания и пригласили знаменитого итальянского архитектора, который сохранил в прежнем виде только оболочку дома, полностью переоборудовав все внутри. Новая двухэтажная постройка задействовала даже пещерообразные пространства шириной в полметра внутри полых каменных стен. Эта окружающая жилые помещения зона служила для защиты и для вентиляции и являла собой нечто вроде двойных стеклопакетов в окнах — так сама собой отпала проблема повышенной влажности, а хозяева смогли оснастить дом ультрасовременными кондиционерами и сантехникой, к которой американцы питают слабость прямо-таки на генетическом уровне. Решение оказалось поистине гениальным, и гости неизменно испытывали приятное изумление, подходя к старинным тяжелым дверям каменной винодельни и переносясь в мир яркого освещения и новейших технических достижений.

У дверей делегацию встречала госпожа Мэй, англичанка, агент по недвижимости. Анна прошествовала мимо нее, словно шотландская королева Мария Стюарт. Госпожа Мэй засеменила следом, стараясь не отставать. Она представила Анну целому штату прислуги, повару, который выглядел точь-в-точь как Дэвид Нивен[51], и хрупкой женщине средних лет, которая делала все остальное. Повар немного владел английским, а женщина средних лет — и того лучше. Анна благожелательно с ними побеседовала, не обращая ни малейшего внимания на нервно подергивавшуюся у нее за спиной госпожу Мэй. Той не терпелось поскорее показать постояльцам оставшуюся часть дома, а во время обеденного перерыва улизнуть на свидание к любовнику-испанцу.

— Не желаете ли осмотреть оставшиеся комнаты? — не выдержала госпожа Мэй.

— Какой кухне отдаете предпочтение вы сами, когда готовите? — поинтересовалась Анна у повара Франца. Она не выносила, когда у нее за спиной стояли и поторапливали, и если кто-то имел неосторожность так поступить, Анна упрямо отказывалась двигаться с места. Всю жизнь люди вокруг Анны куда-то протискивались и толкались, и не было еще случая, чтоб суета в итоге пошла ей на пользу. Чем сильнее напирали сзади, тем медленнее Анна продвигалась вперед.

— Провансальской, — ответил Франц. — Прежде всего, конечно, морепродуктам, а также итальянским блюдам.

— Звучит восхитительно, — одобрила Анна. Она обернулась и застукала госпожу Мэй в тот момент, когда та взглянула на свои наручные часы. — Что такое, вы спешите? Разве вы не планировали показать мне дом? — осведомилась Анна.

Вид у госпожи Мэй был пристыженный, но она быстро оправилась и повела Анну по комнатам. На столе в столовой красовалась гигантская ваза с цветами.

— Их доставили специально для вас сегодня утром, — сказала домоправительница Елена. — В вашей комнате стоит еще один букет. А здесь фрукты. — Она указала на вместительную корзину, водруженную на сервант.

«Фрукты, должно быть, от организаторов фестиваля. Французы без ума от фруктов, — подумала Анна. — Может, здесь даже изобрели какой-нибудь язык фруктов, по аналогии с языком цветов. Яблоко означает любовь. Артишок как бы говорит: „Я защищаюсь“. „Я взволнован“, — сообщает сочный персик, а с бананом все и так чертовски ясно».

Анна проверила, не вложена ли в букет открытка, хотя и так знала, кто отправитель. Андрей. Он любил посылать цветы, считал, что они помогают ему казаться этаким светским повесой. Но по его букетам невозможно было ничего прочитать — ведь он поручал заказывать цветы секретарю, а сам даже представления не имел, что они там послали. Андрей всеми силами старался поддерживать имидж Пушкина от кинематографа, но при этом был лишен поэтического дара и поэтому подпускал таинственности. В большинстве случаев это срабатывало. Да что говорить, года два эти чары действовали и на Анну. «Было бы чудесно снова увидеть тебя. Андрей», — гласила открытка. «Ну уж нет, — подумала Анна. — Этого я не допущу».

Ее разместили на втором этаже, в просторных апартаментах, где имелось все необходимое. Спальня, гостиная, ванная (нечто в духе фильма «Калигула»). Утопленная в пол мраморная ванна буквально требовала пенных оргий. Выхода во внутренний дворик на втором этаже (и какого черта французы называют его первым?!) не было, чтобы туда попасть, нужно было спуститься. Зато окна выходили на расположенный внизу обширный бассейн, а еще из них открывался завораживающий вид на сады и горы. Каждый сад — чуть ли не гектар земли, обнесенный каменной стеной. Она разглядела сохранившиеся в саду шпалеры, увитые виноградом. Виноградники давным-давно распродали, но Анна вполне могла вообразить, что они все еще здесь, представить, как они мягко стелются по склонам холма.

В лицо ей ударили солнечные лучи, и она даже сама поверила, что улавливает аромат лаванды. Эти места — сущий рай на земле, и Анна на краткий миг задумалась, почему же так и не приобрела себе домик где-нибудь поблизости. Всякий раз, приезжая на фестиваль, она влюблялась в эти места, но прекрасно знала, почему так и не обзавелась здесь недвижимостью. Дело в том, что она насмотрелась на других актеров, которые в отличие от нее купили здесь дома, и знала, чем это обычно оборачивается. Ты разглагольствуешь о том, как здесь замечательно, каким отдохнувшим ты себя чувствуешь среди этих красот, но так ни разу сюда и не приезжаешь. Лос-Анджелес — вот где кипит жизнь, вот где вершатся сделки, там твое окружение, и все ожидают от тебя, что и ты будешь торчать там безвылазно.

Весь Голливуд толкует о прелестях Европы, но стоит только прожить в Европе чуть дольше положенного — и на тебя начинают поглядывать как на иностранца, будто ты полностью сменил приоритеты (что соответствует действительности). Они хотят, чтобы ты был так же одержим и напуган, как они сами, иначе как они смогут тебе доверять? Если человек предается праздности в своих виноградниках, вряд ли он готов идти на компромиссы и пребывать в вечной тревоге, как того требует статус звезды. Черт побери, да они вообще не хотят, чтобы ты чувствовал себя счастливым, и любая попытка достичь этого состояния воспринимается как жирный кукиш, который ты демонстрируешь системе. Им нужно, чтобы тебе постоянно чего-то не хватало — любви, славы, наркотиков, денег — да в сущности не важно чего. Главное, пока у тебя остается какая-то отчаянная неудовлетворенная потребность, они могут махать приманкой у тебя перед носом, как морковкой перед осликом. А если попытаешься спрятаться от них — твои усилия ни за что не окупятся.

Пока Шпандау распаковывал чемоданы, в дверь постучали, а потом в проеме показалась голова Анны.

— Как впечатления?

— Что-то прислуги маловато. Еще бы человек десять — и было бы в самый раз, — сказал он.

Она скользнула в комнату, подошла к окну и выглянула на улицу.

— Неплохо. Но у меня вид лучше.

— Вы же звезда.

— Верно, — сказала она. — Я же звезда.

Он продолжил разбирать вещи. Анна подобрала одну из книг. «Кровь и гром» Хэмптона Сайдса.

— Из жизни ковбоев?

— Угу.

— Мне говорили, что вы участвовали в родео.

— В порядке борьбы с застенчивостью.

Она рассмеялась.

— Да уж, живо себе представляю… Боже, с детства не видела родео. Когда-то отец брал нас с собой посмотреть. А в каком виде соревнований участвовали?

— Ловля бычка на лассо. Плюс скачки на необъезженной лошади.

— И что, добились каких-нибудь успехов?

— Нет.

Она пристально посмотрела на него.

— Слушайте, если вы за каким-то хреном хотите вернуться домой, возвращайтесь. Билет у вас есть. Я вас в заложниках не держу. Мне просто пришла в голову дурацкая мысль, что вы получите удовольствие от поездки.

— Я здесь нужен не больше, чем хряку соски, — признался Шпандау. — Вы же слышали Виньона. Я ведь по-французски ни бум-бум. Просто смешно.

— Вы здесь, потому что я так захотела. Вы здесь, потому что на меня это действует успокаивающе.

— Все правильно. Вы же звезда.

— Да пошли вы… — не сдержалась Анна. — Каких слов вы от меня ждете? Что я чувствую себя в безопасности, когда вы рядом? Что мне приятно ваше присутствие, потому что я боюсь, мне плохо и я устала от окружающих меня людей, которым нельзя доверять, которых я не уважаю и не хочу видеть? Хорошо, да, я рада, что вы здесь. Я хочу, чтобы вы были рядом.

— Поэтому вы просто выписали чек, и вот я здесь.

— Ладно, отлично! Если дело в деньгах, я вычеркну вас из ведомости и можете сами расплатиться за свой номер. Это хоть немного потешит ваше мужское эго, а? Послушайте, я от этого не внакладе. Если уж я ввязалась в это дерьмо, я хоть могу себе позволить, чтобы рядом был человек, который мне симпатичен.

— Мне здесь нечего делать, Анна, — сказал он.

— Ваша работа — обеспечивать мою безопасность, так? Ну вот, с вами я чувствую себя в безопасности. Миссия выполнена. Так чего же вы ноете?

— Был хоть один случай, чтобы вы не добились своего? — спросил Шпандау.

— Нет, — ответила она. — Значит ли это, что вы остаетесь?

— Не знаю. Да, может быть.

— Я же говорила, что вас ко мне тянет.

— Вы так думаете?

— Как осу на варенье. Вы еще скоро со мной переспать захотите — это только вопрос времени.

— По-моему, это звучит как сексуальное домогательство на работе.

— Домогательство — это если бы вас не обуревали те же мысли. В противном случае это всего лишь зов природы.

— Этого не будет, Анна. Я не завожу романов с клиентками.

— Все правильно. Вы — бессердечная машина.

Она послала ему воздушный поцелуй и удалилась. Шпандау невольно улыбнулся — все-таки она произвела на него впечатление. А потом продолжил разбирать чемодан.

ГЛАВА 2

Первая встреча членов жюри должна была состояться на следующее утро в отеле «Карлтон». Франц приготовил легкий завтрак, но Анна не смогла впихнуть в себя ни кусочка. Она выпила чашку кофе, а потом сидела и смотрела, как Шпандау и Пам налегают на яичницу с беконом. В этот момент она их ненавидела. Анна понятия не имела, чего ей ждать, и пыталась вообще не думать об этом. Насколько хреново все может обернуться? Еще она снова подумала о толпах, которые будут следить за каждым ее шагом, о том, что придется отстаивать свои взгляды перед группой европейских интеллектуалов. Смотреть фильмы — это одно, а говорить о них — совсем другое. Сама идея участия теперь казалась ей смехотворной, не стоило сюда ехать. Она будет выглядеть идиоткой, и ничего уже с этим не поделаешь.

Ну хоть Шпандау поедет на встречу с ней вместе, она на этом настояла. При общении членов жюри ему присутствовать нельзя, но Анна добилась разрешения брать его с собой на показы — с тем условием, что она не будет обсуждать с ним фильмы.

Встреча была назначена на девять. Тьерри, водитель, заехал за ними в восемь. Они неторопливо скатились с холма и въехали в город, который только-только просыпался. За ними следовала машина с двумя ребятами Виньона, от чего Шпандау чувствовал себя еще более нелепо. Положение на дорогах было не слишком напряженным, но обещало в ближайшее время ухудшиться. В ходе фестиваля население Канн чуть ли не удваивалось, и управление автомобилем превращалось в кошмар. Тьерри показал себя настоящим профессионалом, и уже в восемь сорок Анна и Шпандау вошли в лифт отеля «Карлтон», чтобы подняться в номер, забронированный председателем жюри.

— Чувствую себя совершенно разбитой, — призналась Анна Дэвиду, когда они подошли к дверям. — Напрасно я дала себя в это втравить.

— Вы прекрасно справитесь, — пообещал он.

— А вы чем пока займетесь?

— Я побуду внизу. Может, посижу у бассейна и поглазею на голых баб, как истинный американец. К тому же я захватил с собой книгу. Если понадоблюсь — позвоните.

— Пожелайте мне удачи.

В номере, куда она вошла, уже собрались пятеро членов жюри из семи.

Председатель жюри Альбер Каррьер был ведущим французским телекомментатором в области культуры. Он выглядел как барон Филипп Ротшильд и одевался соответственно: носил светлые джемперы и дорогие шейные платки. Были в номере персоны и понаряднее, но только он был похож на аристократа, а значит, кому и главенствовать, как не ему.

На диване ссутулился Беппо Контини, итальянский писатель и литературный критик, обладатель пышных темных усов и вечно смущенного взгляда. В жизни это был добродушный и приятный человек, однако в романах его явно прослеживались радикальные взгляды, а книжные рецензии, выходившие из-под его пера, сочились ядом. За глаза его называли Шарманщиком, но никто уже не мог припомнить, почему — то ли из-за усов, то ли из-за однообразных рецензий.

Рядом на диване, беседуя с Контини, сидела Тильда Фробе, немецкий режиссер, миниатюрная женщина в массивных очках в черной оправе и с толстыми стеклами. Тильда никогда не смеялась и даже не улыбалась. Такими же были и ее фильмы, хотя она сама называла их комедиями — разумеется, они таковыми не являлись. Тильда считала, что это уже само по себе довольно забавно. В международных кругах ценителей не-комедийных комедий ее превозносили до небес.

— Шарманщик и его обезьянка, — шепнул Анне на ухо Марк-Анж Поль.

Поль был французским журналистом, и, как ни трудно в это поверить, его провозгласили одним из величайших философов среди ныне живущих. Начать с того, что он напоминал Алена Делона, как если бы Делон отрастил волосы до плеч и щеголял в расстегнутой до пупа рубашке. Он внезапно вырос у Анны за спиной, и она почувствовала, как его теплое дыхание щекочет волоски на ее шее. Он обожал такие штучки: подкрасться к женщине сзади, да так близко, что можно было засунуть язык ей в ухо. Если удавалось, он именно это и проделывал. Анна уже неоднократно сталкивалась с ним раньше. Его философские труды ей читать не доводилось, зато с его языком она успела составить мимолетное знакомство. Когда-то она совершила ошибку, попытавшись пофлиртовать с ним на вечеринке, и позже, когда она уже порядком набралась, он проделал свой коронный трюк с языком-змейкой. Она взвизгнула и затряслась в приступе хохота. Он так ей этого и не простил.

А еще там была Кэт.

Кэтрин, Кэтти, Китти-Кэт.

Или просто сучка — это для тех, кто знал ее достаточно хорошо.

Не она ли случаем закончила Кембридж, а потом Королевскую академию драматического искусства? Не она ли была знакома с Хью, Стивеном, Эммой и этим сексуальным маленьким засранцем Кенни? И не она ли сыпала остроумными историями о том, что Тревор сказал ей недавно вечером в «Граучо»[52]?

И не она ли, не Кэтрин Кэти Китти-Кэт, добрая и давняя подруга, вцепилась в Андрея, как сексуально озабоченная пума, стоило только Анне отвернуться?

«Дерьмово выглядишь, — подумала Анна. — Еще одна подтяжка, и у тебя появится такая борода, что Бернарду Шоу и не снилось».

— Боже мой, ты выглядишь бесподобно! — воскликнула Кэт. — Совсем не постарела. Ты там у себя в Калифорнии что, принимаешь препараты из обезьяньих желез? Умираю от зависти!

Чмок-чмок в щечку.

— Как поживаешь, Кэт?

— Чудесно, дорогуша. Сделала себе вагинопластику. Временно приходится обходиться мужчинами с причиндалами не крупнее, чем у японцев. Я снова дико популярна!

«Бедняжка. Дырка шире, чем лошадиный хомут, и „Оскар“ тебе не светит, только эти пустячные награды Британской академии кино и телевидения. Да еще и кожа на руках обвисла, как у белки-летяги».

Настроение у Анны вдруг значительно улучшилось.

Все друг друга знали. Все говорили по-английски — лишняя забота с плеч долой.

— Ну что ж, все в сборе, — произнес Каррьер, — за исключением господина Ватанабе.

Они поболтали еще несколько минут, пока наконец в номер не влетел японский режиссер Хироаки Ватанабе в сопровождении крупной красивой блондинки. Ватанабе одарил всех лучезарной улыбкой. Он был крохотный, энергичный и улыбался не переставая. Неплохо бы поставить его в известность, подумала Анна, о сделанной Кэт операции.

— Это господин Ватанабе, — объявила блондинка по-французски. — А я Пиа Андерсон, переводчица господина Ватанабе. Он не говорит по-французски.

— Может быть, господин Ватанабе говорит по-английски? — спросил Каррьер.

— Господин Ватанабе, — ответила госпожа Андерсон, — говорит только на японском. Зато английским владею я.

— В таком случае, — провозгласил Каррьер, — раз уж английский является для всех нас объединяющим, не возражаете ли вы, чтобы встречи проходили именно на этом языке?

Каррьер любезно кивнул в сторону Анны, и та заметила, что некоторые из присутствовавших обменялись ехидными взглядами. Мол, приходится снисходить до очередной неотесанной янки.

Впрочем, если не считать того, что ее заставили почувствовать себя деревенщиной, не владеющей иностранными языками, все проходило в куда более непринужденной атмосфере, чем она себе представляла. Они сидели кружочком, пили кофе и ели пирожные, а Каррьер тем временем разъяснял правила.

— В официальную программу входят восемнадцать фильмов, и от вас требуется посмотреть их все. Фильмы будут по три раза в день крутить в «Пале», причем вы вольны выбрать любой из сеансов. Вы не имеете права обсуждать фильмы ни с кем, кроме членов жюри, хотя вполне можете послушать, как их обсуждают другие зрители. В течение ближайших двух фестивальных недель дважды в неделю будут проводиться встречи жюри и обсуждения, а затем все завершится продолжительным финальным заседанием, где жюри подведет итоги. Вопросы есть? — спросил Каррьер.

Анна обратила внимание, что все присутствующие, видимо, решили воплощать свои национальные стереотипы. У француза был скучающий вид, итальянец поглядывал то на мобильник, то на ножки госпожи Андерсон. Немка составляла пространный конспект и выглядела в надлежащей мере усердной. Кэт Берроуз элегантно прикуривала одну сигарету от другой и время от времени одаривала Анну улыбкой в духе «я тут недавно получила роль в пьесе Пинтера». Господин Ватанабе продолжал скалить зубы, а госпожа Андерсон раз за разом терпеливо убирала его ладонь со своего колена, бегло переводя ему при этом на японский речь председателя.

Встреча продлилась два часа, причем последние тридцать минут были потрачены на треп в стиле «а знаком ли ты со стариной таким-то? А с сяким-то?». Анне не терпелось уйти. Она не могла отделаться от мысли, что Шпандау сейчас сидит у бассейна, полного полуголых сексапильных цыпочек. Прежде чем покинуть номер, она позвонила ему и дождалась, пока он встретит ее у дверей.

— Как все прошло? — спросил Шпандау в лифте.

— Не сказать чтобы очень увлекательно, — ответила Анна. — По-моему, единственным, кто получал удовольствие, был тот тип из Японии, да и то он привел с собой свою собственную игрушку.

Они вернулись на виллу, чтобы захватить Пам, а затем отправились обедать в расположенное среди холмов заведение «Мулен де мужен». Это был самый роскошный обед на памяти Шпандау, он прикинул, что одно только вино стоило больше, чем он зарабатывал за неделю. Он огляделся по сторонам и обнаружил, что если бросит через плечо монетку, та непременно угодит в суп какой-нибудь кинозвезде — столько их тут было. После первой бутылки вина Анна начала потихоньку расслабляться. Шпандау заметил, что их отношения с Пам изменились, как будто они снова стали в первую очередь сестрами, а все голливудские дела на время отошли на второй план. Они смеялись и перебрасывались шутками, и Шпандау подумал, что обе будто снова вернулись в Техас, в те времена, когда не было еще ни страхов, ни разницы в положении. Дэвид вдруг осознал, как тяжела для сестер нынешняя ситуация.

Они втроем наслаждались едой и напитками не один час. К концу трапезы они все сдружились, но Шпандау знал, что атмосфера снова накалится, стоит только вину выветриться. И действительно: в тот миг, когда они снова уселись в машину, все изменилось. Анна притихла и за всю обратную дорогу не вымолвила ни слова, только смотрела в окно. Пам строчила электронные письма, благо продвинутый мобильник позволял ей проделывать все что угодно, кроме термоядерного синтеза. Шпандау слегка разомлел от съеденного, его клонило в сон. Хотелось откинуться на спинку сиденья и прикрыть глаза, однако номинально он сейчас находился на работе, хотя в чем заключалась эта работа — никому не ведомо.

Когда они вернулись на виллу, Анна молча поднялась в свою комнату.

— Она в порядке? — спросил Шпандау у Пам.

— С ней такое случается, — успокоила его та. — Вы еще привыкнете. Главное — понять, что это никак не связано лично с вами. Остается только заниматься своими делами и надеяться, что положение не усугубится.

Но оно усугубилось. Час спустя, сидя на улице у бассейна, Шпандау внезапно услышал долетающие из дома вопли Анны. Он поспешил внутрь и увидел, что Анна учиняет разнос сестре. Пам стояла перед ней, угрюмо понурившись.

— Да мне начхать! — кричала Анна. — Не смей лезть в мои телефонные переговоры, ясно?

— Я думала, ты прилегла вздремнуть. К тому же фильтровать твои телефонные звонки — это примерно шестьдесят процентов всех моих обязанностей.

Анна перевела взгляд на Шпандау:

— А вы тут что забыли?

— Я уж подумал, что грянула война. С вами все в порядке?

— Спасибо, нет. Пока вы там нежитесь на солнышке с чертовой книжкой, меня уже пять раз могли похитить.

— Я сидел прямо у вас под окнами, — возразил Шпандау. — Так что можете не волноваться, если, конечно, за вами не охотятся ниндзя на вертолете.

— Почему бы вам обоим просто не заняться тем, за что вам платят, умники? Ну хотя бы для разнообразия?

Она развернулась и зашагала вверх по лестнице. Шпандау поглядел на Пам.

— Бывает, — пожала плечами она.

В тот вечер в Кап д’Антиб на вилле «Ломон» намечался прием. «Ломон» считалась одной из крупнейших медиакомпаний в Европе, ей принадлежала половина кинотеатров в пяти странах. Все стремились засветиться перед «Ломоном», поэтому устраиваемые фирмой приемы обычно становились кульминационными моментами фестиваля. Анна, Пам и Шпандау прибыли, когда вечеринка уже шла полным ходом, перейдя в стадию скандальных выходок и буйства. Пам отделилась от компании, чтобы вдосталь посплетничать, а Шпандау таскался за Анной, как собачка на поводке, пока она пыталась обаять всех собравшихся.

Вечер выдался странный. Анна по-прежнему дулась, хотя уже и не пыталась наброситься на любую движущуюся цель. Она поужинала у себя, а Шпандау и Пам сидели в столовой и болтали о том о сем, пока не настала пора переодеваться и готовиться к выходу. Шпандау стряхнул пыль со смокинга и порадовался, что не забыл запонки. Когда он спустился в холл, Пам разговаривала по мобильнику. На ней был облегающий зеленый наряд, выгодно подчеркивавший фигуру, которая если и не затмевала фигуру ее звездной сестрицы, то во всяком случае гарантировала, что Пам не придется во время танцев подпирать стенку. Она одобрительно улыбнулась Дэвиду и сложила пальцы колечком, что означало «порядок!».

Еще полчаса он топтался в холле, сунув руки в карманы и ожидая появления Анны. Наконец, не выдержав, прихватил найденную колоду карт, уселся за обеденный стол и разложил пасьянс-косынку. Когда Анна наконец осчастливила их своим присутствием, Шпандау пришлось признать, что такого зрелища и впрямь стоило подождать. На ней было простое черное платье и минимум украшений, но стоило только скользнуть взглядом в вырез — и ты понимал, почему мальчики-подростки до сих пор ходят на ее фильмы табунами. Она зачесала волосы наверх, ее шея и линия плеч казались невыразимо изящными. Шпандау ведь забыл, что, когда ей не было и двадцати, она начинала карьеру как модель. Сейчас она неожиданно превратилась в более юную и хрупкую версию той женщины, которую он знал раньше, и платье или макияж были тут ни при чем. Скорее казалось, будто она по собственному желанию обернулась сверкающим невесомым созданием, плывущим вниз по лестнице. Шпандау хотел было как-то прокомментировать ее выход, но не был уверен, что она отнесется к этому благосклонно.

Проигнорировав его, Анна бросила сестре:

— Ну что, поехали. — И вышла на улицу. Пам и Шпандау поспешили за ней. Они вдвоем болтали, а Анна снова отмалчивалась, хотя Шпандау периодически ловил на себе ее взгляд. Всю поездку он ожидал, что она вот-вот взорвется, но так и не дождался.

Шпандау терпеть не мог подобные мероприятия. Поначалу он ходил за Анной по пятам, неуклюже представляясь гостям, поскольку Анна неизменно забывала упомянуть его имя. Если она и добивалась чего-то, Шпандау никак не мог сообразить, чего именно. Наконец эти игры ему надоели, и он, извинившись, отлучился во дворик — покурить. Он смотрел на залив и на огни яхт и гадал, почему вся эта публика мается ерундой, вместо того, чтобы просто заказать пиццу и поглядеть видео. Тут из дома выскользнула Анна с двумя бокалами шампанского и поставила один из них на гранитную балюстраду.

— Вы держитесь молодцом, — произнесла она. — На случай, если я вам раньше этого не говорила.

— Не говорили.

— Ну, зато подразумевала. — Она отпила глоток шампанского и облокотилась на парапет рядом с ним. — Господи, до чего же я все это ненавижу!

— Тогда зачем вы здесь?

— Чтобы подать позывные, — объяснила она. — Как канонерка, курсирующая вдоль берегов Филиппин. Чтобы вселить страх в сердца местных жителей и чтоб они знали свое место. Я довела вас до белого каления, да?

— Я скорее в полной растерянности.

— Не уверена, что в моих силах все прояснить.

— Обращаться с людьми как с дерьмом — это что, неотъемлемая черта звезды? — поинтересовался Шпандау.

— Полагаете, что разгадали меня?

— Так помогите же мне хоть чуть-чуть.

Она взяла у него сигарету, и он дал ей прикурить. Анна глубоко затянулась, а потом шаловливо выпустила дым ему в лицо.

— Это туман войны, малыш, — промолвила она. — Ты ни черта не видишь, у тебя дрожат поджилки от страха, и все, что тебе остается, это ковылять на звуки боя и надеяться на лучшее.

— Решили взять меня приступом? Извините, но зря теряете время.

— Знаете, что я делала перед тем, как мы сюда выехали, и почему я заставила вас ждать? Я выворачивала свои кишки наружу. Каждый раз так делаю, прежде чем отправиться на одну из этих долбаных пирушек. Это один из навыков, который приобретают все модели, — аккуратно блевать. Я до смерти перепугана, но вынуждена принарядиться и войти в помещение, наполненное десятками людей, которые точно так же боятся, но не показывают виду. Мы притворяемся, будто схватили весь мир за яйца, а сами стараемся не подходить друг к другу слишком близко, чтобы не учуять запах пота, которым обливаемся. Мы так здорово провели время за обедом, а потом все кончилось. Когда мы шли к машине, до меня вдруг дошло, что вечером придется тащиться сюда и разыгрывать представление, изображать кого-то, кем я не являюсь, на потеху горстке засранцев, которых я терпеть не могу.

— Так перестаньте.

— Не могу, — призналась Анна. — Знаю, это звучит жалко, но я ведь хорошая актриса. Мое ремесло по-прежнему много значит для меня. Да и что мне еще остается делать? Я такая, какая есть.

Она затушила сигарету о балюстраду и кинула окурок вниз, на гравиевую дорожку.

— К тому же здесь Андрей, — продолжала она. — Он слонялся за мной по всей комнате.

— Кто это — Андрей?

— Андрей Левин, режиссер. Предмет моей былой страсти. Его картина претендует на победу в конкурсе.

— Хотите, я дам ему в морду?

— Вы бы правда на это пошли? — удивилась она. — Ведь он не приставал ко мне только потому, что вы рядом. Я не могу вернуться туда без вас.

Он направился к дверям, ведущим в дом, но Анна его остановила.

— Ладно, — сказала она, — дам вам очередной шанс отметить, как хорошо я сегодня выгляжу. Раньше-то вы упускали такую возможность.

— Я хотел вам это сказать, как только увидел, но боялся, что вы голову мне оторвете.

— Теперь вам ничего не грозит.

— Вы прекрасно выглядите, Анна.

— Хорошо, — кивнула она. — Можете меня поцеловать.

Он нагнулся и нежно поцеловал ее.

— В том, что касается обольщения, вы жуткий тормоз, — заметила она. — Ну да ничего, мы еще свое наверстаем.

Она взяла его за руку, и они вошли внутрь, где принялись бродить с места на место, пытаясь при этом избежать разговоров с остальными гостями. В конце концов Андрей устремился к ним сам. Это был крупный мужчина с копной непослушных волос. Он уже давно не сводил с Анны глаз. В руке он держал стакан с водкой, но по его виду невозможно было определить, сколько он успел выпить. По-английски он говорил чисто и правильно, со славянским акцентом.

— Ты не меняешь тактику, — заявил он Анне. — Это плохо.

— Чем же плохо?

— Работа, — сказал Андрей. — Мы все торгуем собой ради работы. Ты ищешь роли, я ищу деньги. У меня получается лучше, чем у тебя. Я — как это называется? — ловлю рыбу на живца. Хожу по комнате с удочкой и высматриваю рыбку. А ты стоишь на месте, это неправильно, если, конечно, ты не форель. Помнишь, как я брал тебя на рыбалку в Шотландию?

— Ты путаешь меня с какой-то другой своей пассией.

— Нет, мы ездили на рыбалку, это точно. Помню, как подглядывал за тобой, пока ты писала в кустах. Это было поэтично, — сказал он. — А это кто? — И он кивком указал на Шпандау.

— Мой друг.

— Чем вы занимаетесь? — обратился Андрей к Шпандау. — У вас есть работа?

— Кошек развожу, — ответил Шпандау.

— Какой породы?

— Бесшерстных, — заявил Шпандау. — Мы поставляем их в комплекте со сменным мехом.

— Не верю, что вы продаете кошек, — усомнился Андрей, — но готов биться об заклад, что вы знаток женских кисок. Я ведь прав? — поинтересовался он у Анны. — Он делает это мастерски?

— Пойди лучше подрочи, Андрей, — посоветовала Анна. Она снова взяла Шпандау за руку и потянула его прочь. Дэвид покраснел, Анна видела, как напряглись мышцы на его шее. Когда она развернулась, чтобы уйти, Андрей поймал ее за предплечье. Шпандау перехватил руку Андрея и вдавил большой палец в сухожилие на внутренней стороне запястья.

— Лучше вам убрать свою руку, если, конечно, вы не хотите унести ее с собой в пакетике.

— Дэвид, хватит, — попросила Анна. — Не стоит об него мараться.

Шпандау надавил посильнее, и Андрей разжал пальцы. Потом отдернул пострадавшую руку и помассировал запястье.

— Вижу, хочешь мне врезать, — обратился он к Шпандау.

— Хорошая мысль!

— Расскажи ему, чем это чревато, — потребовал Андрей от Анны. — Он в курсе, кто я такой? А сам ты кто, мать твою? — он переключился на Шпандау. — Пустое место. Что ты вообще тут делаешь? Стоит мне только щелкнуть пальцами, как явятся специальные ребята и вышвырнут тебя отсюда как дерьмо собачье.

Шпандау двинулся на Андрея, но в просвет между ними быстро юркнула Анна.

Андрей стоял и ухмылялся, и Анне пришлось оттолкнуть Шпандау, чтобы тот не приближался.

— Дэвид, пошли отсюда, ну его на хрен! — Она вцепилась в руку Шпандау и повлекла его в другой конец комнаты. — Глупый поступок, — ворчала она на ходу. — Не надо было вам вступаться за мою честь. Вы тут расхаживаете и ведете себя, как гребаный принц Вэлиант[53], а через час все это окажется на страницах газет. Какого хрена вы о себе возомнили? Я думала, ваш долг уберечь меня от неприятностей, а не порушить то, что еще осталось от моей карьеры.

— Простите, — сказал Шпандау.

— Слушайте, идите и отыщите Пам или еще с кем-нибудь пообщайтесь, только до поры до времени держитесь от меня подальше, договорились? Дайте мне самой разобраться.

Она выпихнула его на улицу и пронаблюдала, как он удаляется. Когда он отошел достаточно далеко, она стала разыскивать Андрея. Тот разговаривал с юной артисточкой, демонстрировал ей свое запястье и живописал, что тут произошло.

— Мне нужно с тобой поговорить, — заявила ему Анна.

— Ты прогнала мальчика с котятками. Он что, наказан?

— Извини, он просто слишком рвется меня защищать. Как твоя рука?

— Ты уже не в первый раз причиняешь мне боль, — ответил он. — Помнишь, как ты вытолкнула меня из машины, и я покатился по шоссе?

— Ты изменял мне с Кэт.

— Совсем чуть-чуть, — сказал Андрей. — Ничего серьезного. Совсем не так, как у нас с тобой.

— У нас были глубокие чувства, — согласилась Анна.

— Ты скучаешь по тем временам, — сказал Андрей.

— Иногда, — подтвердила Анна.

— Я тоже о тебе думаю, — сказал режиссер. — Секс был сногсшибательный.

— Хоть что-то получилось удачно, — сказала она.

— Останься со мной сегодня ночью, — предложил он.

— Нет, — ответила Анна. — Не могу.

Он вывел ее из комнаты, и они отошли по коридору в сторонку, подальше от чужих глаз. Андрей прижал ее к стене и поцеловал, запустив руку ей под платье. Анна стряхнула с себя его ладонь.

— Не здесь, — прошипела она. Он когда-то умудрился долить в стакан новую порцию водки, и стакан по-прежнему был при нем. Анна оттолкнула его буквально на десять сантиметров и хищно улыбнулась. Потом забрала у него стакан и сделала глоток. Опустила стакан и снова поглядела на бывшего любовника.

— Ты ведь сейчас зверски меня хочешь, да? — спросила она. — Насколько сильно?

Андрей прижался к ней всем телом, и Анна пролила водку на его брюки. Мужчина отпрянул.

— Вот черт! — сказала она сквозь смех. — Извини…

Андрей тоже засмеялся и снова придавил ее к стене, целуя. Анна одной рукой обхватила его за шею, а потом он почувствовал, как другая рука проскользнула между их тел и дотронулась до его влажной ширинки. Он ткнулся членом в ее ладонь и почти не обратил внимания на мимолетное движение ее пальцев и едва слышный щелчок. Тут Анна отскочила от него, а водка, пропитавшая брюки, резво занялась синим пламенем.

— Ты жалкий кусок дерьма, — заявила Анна. Андрей тем временем приплясывал, пытаясь сбить огонь и панически вскрикивая. — Надеюсь, я спалила его дотла. Надеюсь, твоя чертова тыкалка превратилась в угли. Он настоящий мужик, слышишь ты, русский козел, и ты не посмеешь больше так с ним обращаться, понял? А не то обещаю — я превращу тебя в факел, как буддийского монаха!

Она еще несколько раз угрожающе щелкнула зажигалкой, а потом запустила ею в режиссера. Наконец Анна отправилась на поиски Шпандау, а Андрей все еще колотился об стену, в отчаянных попытках потушить пылающие гениталии.

ГЛАВА 3

Пожалуй, это и к лучшему, что большинство зрителей на показах Каннского кинофестиваля — профессионалы, и к началу сеансов их уже порядком тошнит от фильмов. Ведь там показывают такое количество черно-белых албанских фильмов про мальчика и его умирающего ручного петуха, что обычный человек просто не в состоянии высидеть до конца, не разочаровавшись при этом в самой идее кинематографа. Большинство ждет от кино развлечения, а показы в Каннах — совсем не то место, где можно развлечься. Это объясняет, почему фокус всеобщего внимания уже давно сместился с экранов кинотеатров на пляж. Именно сюда мы приходим, чтобы увидеть богатых, красивых, знаменитых, начинающих, глупых, алчных, нуждающихся, а часто и просто убогих. Это зрелище поистине не уступает лучшим творениям Феллини. И абсолютно бесплатно, никаких тебе очередей, никакой давки в вонючих залах, никаких языковых трудностей или неправильного понимания ключевых тем.

Вот вам молодые дамочки с внушительными бюстами, часто загорающие без лифчиков, вот полюбуйтесь на кинозвезд, и, что самое главное, вряд ли здесь вам будет мозолить глаза албанский мальчишка или его петух.

На следующий день начались показы. Каждый фильм демонстрировали в «Пале» по три раза на дню, и члены жюри могли прийти на любой сеанс, когда им заблагорассудится, с той лишь разницей, что вечерние показы были обставлены более официально. Однако Анна была ранней пташкой. Она просыпалась ни свет ни заря, потом занималась йогой, после чего в течение получаса плавала. Это было ее личное время, которое она целиком посвящала себе и любила проводить в одиночестве, — тоненький, но необходимый утренний буфер между ней и всем остальным миром, а за ним уже начинались телефонные звонки, встречи и сражения. Куда же без сражений.

Шпандау в такие моменты предпочитал ее не трогать, но с удовольствием наблюдал из своего окна, как она разминается в бассейне. Вода словно принимала ее с радостью, Анна плавала практически без брызг, без видимых усилий проносилась туда-сюда вдоль бортика бассейна. Ему было любопытно, сознает ли она, насколько прекрасна — не в публичной обстановке, где ей постоянно отвешивают комплименты, а вот здесь, камерно, когда она не примеряет на себя какую-нибудь роль и на время ослабляет этот чудовищный самоконтроль, который служит ей в профессии главным капиталом. Глядя, как ее тело скользит в мерцающей воде, Шпандау осознавал, что она намного красивее других, хотя мало кто видит ее такой. Анну превозносят как публичную персону, но это только бледная тень ее настоящей, хитро скроенный в виде женщины комплект доспехов, в который она облачается каждое утро и не снимает до самого отхода ко сну.

И Пам, разумеется, осталась возле нее именно поэтому. Шпандау пытался представить, какой была Анна в прошлом, до того, как все это закрутилось: слава, деньги и страх. Пам знала ее прежнюю, вот почему она все еще была рядом. Должно быть, Анна так и жила, миновав юность с той же грацией, с какой она преодолевала водное пространство. Если она и догадывалась, что Шпандау наблюдает за ней, то ничем этого не выдавала. Он подозревал, что она догадывается, и поэтому воспринимал это зрелище как подарок.

Тьерри привез их в «Пале» к девятичасовому сеансу. На ступеньках не было ни красной ковровой дорожки, ни яркого освещения. У входа, конечно, кучковались фанаты, но их было ничтожно мало по сравнению с вечерними показами, ведь те проходили с большей помпой, претворяя в реальность фантазии обывателей о том, как должны выглядеть Канны. Они не стали совершать длительное восхождение по ступенькам к парадному входу, а вместо этого высадились у задней двери. Помощник проводил их по пещерообразным недрам кинотеатра к забронированным для них местам. Им выдали наушники, и они воткнули их в розетки, как на самолете.

Сегодня демонстрировали японский фильм, в наушниках прозвучало приветствие переводчика. Французские фильмы шли с английскими субтитрами, а фильмы на английском языке — с французскими, все остальные картины показывали с оригинальным звуком, поэтому для просмотра требовались переводчики-синхронисты, которых нанимал оргкомитет фестиваля. Шпандау и Анна устроились на своих местах поудобнее. Зал был неполон. Режиссер-японец не вошел в моду, к тому же мало кто отважится с утра пораньше на встречу с японским языком. Среди зрителей преобладали потенциальные прокатчики, журналисты, а также горстка особо упертых фанатов.

Это был великолепный с визуальной точки зрения фильм о юноше, сражавшемся на полях японо-китайской войны[54], - его окрестили азиатской версией «На западном фронте без перемен». Батальные сцены получились впечатляющими, но время от времени действие надолго замирало, пока герои сидели в синтоистских храмах или распивали чай в саду. Главную роль играла очаровательная молодая японка, но режиссер почему-то решил не выделять на ее долю никаких сексуальных сцен, кроме извращенных, поэтому девушку постоянно насиловала китайская солдатня, а под конец ее и вовсе убили. Ближе к финалу Шпандау уже и сам был бы рад расстаться с жизнью. Впечатление усугублялось ровным и деловитым голосом переводчика, который нисколько не соответствовал бушующим на экране эмоциям. Наконец по экрану пробежали титры, и в зале зажегся свет.

Когда они покидали кинотеатр, Шпандау до смерти хотелось узнать у Анны, каково же ее мнение о фильме, но подобные разговоры были под запретом. Она не имела права обсуждать увиденное. Он поискал в ее взгляде хоть какой-то намек, но она намеренно скроила непроницаемую физиономию. Невозможность поговорить о фильме здорово его расстроила. Он вспоминал все те годы, когда ходил в кино вместе с Ди — половина удовольствия заключалась не в самом просмотре, а в том, чтобы после сеанса зайти в какую-нибудь пиццерию и разобрать фильм по косточкам. Шпандау очень скучал по такому занятию и еще по многим вещам, связанным с Ди. А теперь он смотрел фильмы в компании кинозвезд и даже не мог об этом поговорить.

Шпандау был заядлым киноманом и несколько лет отработал на съемочной площадке каскадером. Такой заработок был ему по душе — во всяком случае, до тех пор, пока в его теле еще оставались целые кости, которые можно было сломать. Но существовало такое неписаное правило: если ты каскадер, не допускай, чтобы труд превращался в удовольствие. Его собратьям по ремеслу доводилось бывать на самых прославленных сборищах кинодеятелей по всему миру, но, если не считать шумных вечеринок и конференций, когда они впаривали свои идеи окружающим, эти люди бродили по залам, безжизненные, как неизлечимо больные. И даже на вечеринках они веселились как-то вымученно, с маниакальным упорством — как в фильме «На последнем берегу», где люди устраивают попойку, чтобы отвлечься от мыслей о медленно надвигающемся на них смертоносном облаке от атомного взрыва.

Шпандау и Анна вышли из кинотеатра и пересекли набережную Круазетт, где на террасе отеля «Мажестик» им предстояло обедать. Приехали продюсер и режиссер, собиравшиеся пригласить Анну на одну из ролей в их новом фильме. К ним присоединилась и агент Анны, Шерил Зильберман. Шпандау потягивал пиво, накалывал мелкие креветки на еще более миниатюрную вилку и целый час слушал, как они трепались о чем угодно, кроме предстоящих съемок.

— Растолкуйте, вот что это сейчас происходило, — попросил Шпандау, когда они с Анной очутились в машине.

— Какая именно часть беседы вызывает у вас недоумение?

— Да все целиком. В чем был смысл этой встречи?

— Я же вам говорила. Меня приглашают на роль.

— Но никто о фильме ни словечком не обмолвился. Если вдуматься, о кино речь вообще не заходила.

— Да вы невинны, как дитя. Мне казалось, вы говорили, будто работали в киноиндустрии.

— Уж простите, но я работал в той сфере, где ты действительно что-то делаешь.

— Вот-вот, вы же сами заметили! Человеку с неискушенным взглядом кажется, что не было достигнуто никаких результатов. Но для посвященных вроде нас встреча прошла с толком. Сейчас я все объясню, не перепрыгивайте с пятого на десятое, как кузнечик.

Она снова одолжила у Шпандау сигарету. Он поднес ей зажигалку, а она прикрыла сигарету от сквозняка ладонью, сложив ее чашечкой. Стоило ей дотронуться пальцами до тыльной стороны ладони Шпандау, как его тело словно бы пронзил легкий электрический разряд. Это стало происходить слишком уж часто. Она откинулась на спинку сиденья и заговорила. В этот миг ее переполняло счастье.

— Во-первых, нет никакой необходимости обсуждать этот долбаный фильм, потому что все и так уже знают о нем всё, что нужно. Мы читали сценарий, поэтому никто не будет вам разжевывать сюжет, к тому же режиссер уже успел завоевать добрую половину всех существующих в области кино наград, а следовательно, не обязан отстаивать свою точку зрения.

Шпандау заметил, что выражение ее лица изменилось; сев на любимого конька, она воодушевилась.

— На деле последнее, чем стоит заниматься, — это пытаться что-то отстоять. Споря и рубясь за свою позицию, ты выглядишь отчаявшимся, а это в наших наполненных акулами водах означает верный провал. Это все равно что позвонить в колокольчик, призывая к себе пираний. Мое дело — прийти на переговоры, быть очаровательной и притворяться, будто режиссер действительно хочет взять меня на эту роль, хотя он не хочет. Я для нее слишком стара, и все это знают. Однако все видят, что я веду переговоры со знаменитым режиссером, а это значит, что, вопреки бродящим в определенных кругах слухам, я все еще в игре.

Она нервно затянулась сигаретой и покрутила ее между кончиками пальцев, как Бетт Дэвис. Сейчас она, сама того не осознавая, работала на несуществующую камеру.

— Режиссер согласился встретиться со мной только потому, что Шерил иногда умеет изображать Кали, богиню разрушения, и она — его единственное связующее звено с другими актерами, которые ему рано или поздно понадобятся. В конечном счете «моя» роль достанется какой-нибудь другой ее клиентке, а наша основная цель — дать ему, и продюсеру, и всем остальным понять, что я по-прежнему жду предложений и состарилась не настолько заметно, как утверждает журнал «Пипл». Кроме того, талант ни за что и никогда не должен заводить разговоры о делах или деньгах. Никогда. Для этого Бог создал агентов и продюсеров. Они идут в какое-нибудь особое место, и там, за закрытыми дверями, грызутся друг с другом, как питбули, лишь бы только не расстраивать своими склоками нас, чувствительных людей искусства. Как ни странно, мне даже импонирует эта идея. Я люблю контролировать ситуацию, пусть даже для этого нужно время от времени брать грех на душу.

Она по-прежнему этого хотела. Что бы она ни утверждала, как бы ни пыталась себя преподнести, она по-прежнему хотела оставаться звездой. Она никогда не сможет остановиться на этом пути, как не может приказать сердцу прекратить прокачивать по телу кровь. Шпандау слушал ее речи, смотрел, как она расцветает, и понимал: какие бы чувства он к ней ни испытывал, какие бы эмоции ни зрели в нем, все было безнадежно. Ему нет места в этом мире, и никогда не было. Лучше сразу отступиться, не причиняя никому боли. Делай свое дело, держи рот на замке, а когда настанет час — вернись домой один.

— В конце концов, переговоры всегда складываются по четкой схеме, как одна из этих японских чайных церемоний, которые мы видели в кино. Мы все знаем, что от нас ожидают. Я только улыбаюсь, кланяюсь и надеюсь, что на том месте, где мой вспотевший зад касался пластиковой подушки, не останется влажного пятна.

Всему остальному миру Канны видятся местом нескончаемого празднества, но в действительности это рыночная площадь, где продаются и покупаются фильмы, а с ними и карьеры. Канны имеют куда меньше отношения к искусству кинематографа, чем к искусству торговли. Да и как иначе? Ведь здесь издавна была достигнута высочайшая концентрация медийных мощностей. С другими городами даже нечего и сравнивать.

Агент Анны назначила столько встреч с влиятельными режиссерами и продюсерами, сколько смогла впихнуть в расписание показов. По словам Анны, даже если ни одна из встреч не окупится, пусть видят, что она все еще на плаву. По крайней мере, пока. Пройдет еще несколько лет, и любые переговоры прекратятся, придется просто сидеть сложа руки и ждать, пока кто-нибудь не позвонит. Анна знала, что Шерил и так уже вынуждена выкручивать продюсерам и режиссерам руки. И гадала, как долго она еще будет за нее хлопотать. Никто не ждет от агента верности до гроба. Это бизнес. И все это понимают. Так что, пока ее время еще не вышло, Анна позволяла до отказа набивать свои дни бесконечным круговоротом чмоков в щечку и пустых разговоров, за которыми скрывалось нарастающее ощущение безысходности.

Они продолжали ходить на утренние сеансы. Как выяснилось, это был грамотный ход: если ночью выспаться, а утром как следует заправиться кофе, то меньше шансов задремать во время просмотра. Безусловно, попадались и такие картины, которые заснуть не позволяли, но очень многие фильмы, по мнению Шпандау, отличались излишней серьезностью: царившее в них мрачное настроение призвано было пробуждать в зрителе чувство горечи, но после массы просмотренных однотипных картин лишь вызывало зевоту. Даже насилие сделалось стилизованным, скучным и кочующим из сюжета в сюжет.

Шпандау тосковал по фильмам, в которых есть над чем посмеяться. А участвовавшие в фестивале картины, по замыслу создателей, должны были впечатлять своей реалистичностью, но из-за недостатка юмора все они являли собой очередной извращенный и необъективный взгляд на мир. Шпандау вспомнил собственное детство, омраченное жестоким и грубым обращением со стороны отца, которого все страшно боялись. Но даже в такой нерадостной обстановке находилось место смеху — пусть шутки были порой довольно мрачными, но все же они помогали ему, его сестре и матери сохранять рассудок перед лицом подогретого выпивкой отцовского буйства.

Короче говоря, Шпандау проводил большую часть дня, сидя в темном кинозале и прилагая все силы к тому, чтобы не уснуть, пока очередной молодой режиссер пытался воплотить на экране жизненный опыт, которого ему пока отчаянно недоставало. Или как безмолвная декорация присутствовал на встречах, где ничего толком не говорилось. Или сидел в шезлонге с книжечкой, пока Анна наверху, в запертой комнате, оспаривала достоинства фильмов, которые посмотрела, с трудом держа открытыми слипающиеся глаза и под монотонный бубнеж переводчика.

Шпандау только и делал, что ждал, а пока он ждал, у него была пропасть времени на размышления. Может, в этом и состоял замысел Уолтера. Шпандау почти перестал пить, разве что немного вина за ужином. Он высыпался, хорошо питался и часто бывал на солнце. Иногда вечерами он плавал. Для стресса не было никаких поводов, если не считать общения с Анной. Виньон подогнал еще двоих оперативников, чтобы обеспечить максимальную безопасность, и те следовали за Анной и Дэвидом на почтительном расстоянии. Они прекрасно справлялись со своими обязанностями, благодаря чему Шпандау еще острее осознавал всю нелепость своего пребывания здесь.

Ему было решительно незачем сюда приезжать, но, к своему стыду, он радовался, что приехал. Он согласился ехать, оказавшись в отчаянном положении и поняв, что не мешало бы убраться из Лос-Анджелеса подальше, пока он не довел себя до ручки и не изгадил жизнь кому-нибудь еще. Он чувствовал себя дешевкой, словно нанятый за деньги ухажер, но, как бы ни грызла его совесть, это было ерундой по сравнению с той ненавистью к себе, которую он испытал, после того как схватил Ди за горло. Он напоминал себе жиголо на содержании у пожилой богачки, но в голове у этого жиголо с каждым днем все больше прояснялось.

Наконец наступил вечер премьерного показа нового творения Андрея — фильма «Белый квадрат» о судьбе художника-конструктивиста Казимира Малевича. Андрей впервые снял фильм на французском языке, так что можно было ожидать как минимум английских субтитров и никакого переводческого гундежа прямо в ухо. Это была одна из самых обсуждаемых премьер фестиваля. Изначально Шпандау и Анна собирались присутствовать на грандиозном премьерном событии, но после истории с подожженными штанами Анна, зная, что Андрей непременно там будет, отказывалась идти. С другой стороны, фильм посмотреть все-таки следовало, а значит, нужно было пойти как минимум назло — нет ничего приятнее, чем лишний раз насолить Андрею и как следует его взбесить.

Шпандау снова достал из шкафа смокинг, а Анна решила сделать ставку на золото и китч, обвесившись драгоценностями как броней. Выглядела она умопомрачительно и надеялась, что ее появление произведет фурор.

Шпандау и раньше доводилось бывать на премьерах, но к такому он оказался не готов. В конце концов, Канны как Канны, «Пале» как «Пале» — их ведь не увеличишь в размерах и не сделаешь причудливее, так чего еще ждать? Андрей, как ни крути, был фаворитом нынешнего фестиваля и на этот раз снял полноценный французский фильм с известными французскими актерами в главных ролях. Тьерри вырулил на Круазетт, тротуары оказались запружены зеваками за несколько кварталов, и давка увеличивалась по мере приближения к кинотеатру. Тьерри пристроился в хвост цепочки машин, поочередно изрыгавших на красный ковер все новых знаменитостей.

Пока они ждали своей очереди, в окнах автомобиля то и дело мелькали лица — зеваки силились заглянуть в салон. Они толкались и лягались, пробиваясь поближе к машине, хотя тонированные стекла не давали ни малейшего шанса рассмотреть, кто сидит внутри. Они с восторгом ожидали не кого-то конкретного, их привлекала сама идея Знаменитости. Все происходящее казалось Шпандау медленной и долгой наркотической галлюцинацией.

— Господи, — только и смог вымолвить он, когда машина наконец подползла к ковровой дорожке.

— Просто идите за мной, — проинструктировала его Анна. — Делайте, как я скажу, и не напрягайтесь. Торопиться нам некуда.

Она расположилась на самом краешке сиденья, чтобы, как только дверца распахнется, достаточно было лишь вытянуть ногу и грациозно вынырнуть из машины. Анна не раз проделывала такое раньше.

Потом дверца открылась, и… началось.

Сначала возник шум.

Вообще-то он был слышен еще по мере приближения, но пассажиры были настолько поглощены разглядыванием прильнувших к стеклам физиономий, что про шум не думали. К тому же из салона машины шум казался отдаленным, едва уловимым. Но вот дверца распахнулась, и звуки резко обрушились на людей, вдруг заполнили всю машину, и пассажиров, казалось, вышибло из салона шумовой бомбой. Этот шум не походил ни на что слышанное ранее — вот что обескураживало. Если бы у пассажиров было время поразмыслить, они бы смогли уловить в общей какофонии щелчки фотоаппаратов, хлопки вспышек, монотонный гул толпы и более отчетливые характерные выкрики стоящих поблизости людей — это журналисты наудачу сыпали вопросами. Сзади слышался также шелест шин — это к кинотеатру подъезжали все новые автомобили, где-то вдалеке гудел клаксон.

Итак, сначала шум — он сразу оглушает, заставляя съежиться, хотя ты еще не успел высунуть ногу из машины. Ты скользишь по сиденью, и, если ты крупный мужчина, то у тебя никаких шансов выбраться грациозно и с достоинством. Ты рискуешь выставить наружу ногу, а потом стараешься высунуть голову так, чтобы попутно не вышибить из нее все мозги и не разрушить прическу. Нужно двигаться помедленнее, плавнее, но хочется сейчас только одного — поскорее покончить с этим: просто дайте мне выбраться из этой проклятой тачки, не ударив в грязь лицом, — хотя, казалось бы, чего бояться, ведь это случается с тобой постоянно.

Внезапно ты каким-то образом оказываешься стоящим на красной ковровой дорожке и понимаешь, что твои проблемы только начинаются. От заветных дверей тебя отделяет чуть ли не полтора километра и несколько сотен зевак, так что шансы добраться туда, не влипнув попутно в какую-нибудь передрягу, исчезающе малы. Тебя заливает ярчайший свет, и твои глаза никак не могут к нему приспособиться, всё, что дальше полуметра, расплывается в смутное пятно. И тут же — словно тебе недостаточно всего вышеперечисленного — вокруг раздается несмолкаемое «клик-клик-клик-клик» похожих на стаю насекомых фотокамер и «щелк-щелк-щелк-щелк» вспышек, — стоит только глазам чуть-чуть привыкнуть к свету, как тебя тут же непременно ослепит такая вспышка.

Ты ощущаешь свою полную беспомощность. Впрочем, тут тебя посещает утешительная мысль, что охотятся они вовсе не за тобой, — они пытаются поймать Красивых и Знаменитых и запечатлеть их для остального, пребывающего в напряженном ожидании мира, и тебе даже отчасти стыдно, что твоя никому не известная задница тоже попадает в кадр. К счастью, окончательно озвереть ты не успеваешь — ее пальцы касаются твоей руки, и ты чувствуешь едва заметное ободряющее пожатие. И ты стоишь и ждешь, когда же наконец все эти люди, стоящие перед тобой, сдвинутся вперед.

Ждем.

Шагаем.

Ждем.

Шагаем.

Ждем…

Она что-то говорит тебе, но ты не можешь разобрать слов, просто видишь, как шевелятся ее губы. Она улыбается тебе, и ты читаешь в ее глазах: «Понимаю, ощущения ужасные, но скоро все закончится, поверьте».

Ждем.

Шагаем.

Шагаем… Шагаем… Шагаем…

Ты наконец подходишь к ступенькам и думаешь: «Уж здесь-то я точно облажаюсь».

На ступеньку вверх.

Ждем.

Вверх.

Ждем…

Большая часть пути уже позади, до дверей остается всего метр с небольшим. Теперь от тебя требуется только не запутаться в собственных ногах и не рухнуть, сбив несколько метров дам и господ, стоящих сзади, как кегли в боулинге. И вот…

Все закончилось. Ты проходишь в двери, ты внутри, в безопасности.

А ведь нужно еще пережить этот гребаный фильм.

— Вы в порядке? — интересуется она.

— Ага, в полнейшем. Не хотите ли вернуться и повторить еще разок?

Они проходят в зал и усаживаются, ряд перед ними предназначен для Андрея и продюсеров. Андрей прошел к своему месту и прежде чем сесть испепелил Анну взглядом. Та принялась напевать: «На огне жарятся каштаны…»[55] — так, чтобы он слышал. К его чести, Андрей проигнорировал ее выходку. Свет в зале погас, и Анна нащупала в темноте руку Шпандау.

Что самое страшное — фильм оказался хорошим.

Даже так: это был лучший фильм из тех, что они успели посмотреть.

Да что уж там, давайте смотреть правде в глаза: это был лучший фильм из тех, что они видели за последние годы.

Шпандау ожидал, что фильм окажется полной фигней. Даже хотел этого. Наслушавшись, как Анна отзывалась о других фильмах Андрея, Шпандау ждал напрасно потраченной пленки, очередной скучной и претенциозной пустышки, снятой скорее для обсуждения в Сорбонне, чем для того, чтобы это действительно кто-то смотрел. Андрей был кумиром европейских интеллектуалов, кто бы мог подумать, что талантливый засранец вдруг изменит своим привычкам и сделает очень простой, эмоциональный и красивый фильм, да еще на тему, которая так и создана для пафосных умствований — о жизни русского художника-авангардиста? В фильме даже присутствовал — вы не поверите! — юмор.

Это было блестящее кино, и Шпандау так и подмывало найти какой-нибудь тупой предмет и измолотить выскочку до полусмерти. По какому праву этот гнусный засранец снял нечто настолько чистое и безупречное? В этом была чудовищная несправедливость. Шпандау на ум пришла история Моцарта и Сальери — та, что была изложена в пьесе «Амадей»[56]. Что это за Бог такой, если он отмерил великий дар недостойному?

Ситуация сильно ударила по присущему Шпандау демократизму и чувству справедливости. Он оказался в странном положении: Андрей раздражал его тем больше, чем меньше неприязни вызывал. Приходилось сделать неутешительный вывод: должно же быть в человеке, способном снять такую картину, хоть что-то окупающее его недостатки. Теперь Шпандау понимал, чем русский режиссер мог привлечь Анну. И совершенно не исключено, что ее все еще к нему тянет.

«Так, минуточку! — сказал себе Шпандау. — Я что, ревную?» Когда раздались крики «браво» и публика принялась аплодировать режиссеру стоя, Шпандау занервничал еще сильнее. Его беспокоило, присоединится ли к овациям Анна. Она присоединилась. Шпандау тоже встал и захлопал в ладоши. Андрей экстравагантно помахал толпе, потом повернулся к Анне, улыбнулся ей и пожал плечами. В следующий миг довольные продюсеры утащили его из зала. Аплодисменты — это прекрасно, но не мешало бы позаботиться и о деньгах.

Зажегся свет, и Шпандау посмотрел на Анну. Она старательно отводила взгляд. Что это, у нее в глазах слезы? По дороге к машине они не проронили ни слова. Анна молча забралась на свое сиденье, и они подождали, пока появится возможность втиснуться в поток. Дэвиду до смерти хотелось поговорить о фильме, узнать мнение Анны: понравилась ли ей картина так же сильно, как ему? Иногда они проникают в самое сердце, эти фильмы. Иногда они могут изменить всю привычную картину мира, да и жизнь целиком.

Шпандау, пожалуй, впервые столкнулся с фильмом, который переживет его самого. Пройдут годы, и его будут смотреть и изучать следующие поколения. Ему страстно хотелось знать, что думает об этом Анна. Испытывает ли и она такую же радость и растерянность? Не кажется ли и ей, что это бриллиант, найденный в навозной куче, блестящая попытка достичь максимально возможных в кинематографе высот.

— Вот ублюдок, — тихо промолвила она, и Шпандау все понял.

ГЛАВА 4

Время было обеденное, и кафе при гостинице «Негреско» в Ницце было до отказа забито публикой, съехавшейся на фестиваль. Теми, кто не мог себе позволить «Мажестик» или «Карлтон». И сам зал, и персонал имели потрепанный вид, как будто штат набирали из числа пенсионеров, выстроившихся в очередь с черного хода и ожидающих, пока кому-то из официантов не надоест и он не освободит им местечко. Здание гостиницы считалось национальным достоянием, но чего только не объявят достоянием французы — даже Жака Тати[57].

Шофер высадил Шпандау у дверей. Войдя в кафе, Дэвид заметил уже сидевшего за столиком и прихлебывавшего кофе Виньона. Тот с усталым видом разглядывал каменистый пляж, отделенный от отеля набережной Променад дез Англе. Двое слоняющихся по залу престарелых официантов подавали перемороженные морепродукты второсортным продюсерам, а те хмурились, стоило только их пышнотелым подружкам засмотреться на более дорогие блюда в меню. Когда Шпандау подошел и уселся напротив Виньона, тот поднял на него взгляд, но выражение его лица не изменилось. Он снова принялся сверлить взглядом пляж. Официант по-английски осведомился, не желает ли Шпандау чего-нибудь выпить. Шпандау заказал «Будвайзер», наперед зная, что в меню его нет, — просто захотелось побыть капризным клиентом. Он старался помалкивать, но его бесило, что окружающие постоянно принимают его за американца. Впрочем, он сам понимал, что беситься глупо — он ведь и выглядел как типичный американец, но легче от этого не становилось. Он даже не прочь был выглядеть как американец, и это еще больше его злило. Возможно, дело было в том, что он чувствовал себя при этом как гигантский кактус посреди Таймс-сквер. Иногда тебя прямо-таки с души воротит от собственной неуместности. Официант вернулся и предложил «Левенбрау» вместо «Будвайзера». Шпандау заказал газировку — то, что хотел с самого начала. Потом обратился к Виньону:

— Может, просветите меня, зачем мы сюда притащились!

— Это была идея Анны. Она хочет, чтобы мы с вами поладили. Зарыли колун войны — кажется, так она выразилась.

— Топор, — поправил Шпандау. — Думаю, она имела в виду топор.

— А сказала «колун», — упорствовал Виньон.

— Ну сказала и сказала, — сказал Шпандау.

Принесли газировку. Шпандау стал выжимать в нее лимон. Капелька лимонного сока попала Виньону в глаз — это вышло случайно, но Шпандау почувствовал злорадное удовлетворение. Виньон заморгал и потер глаз накрахмаленной салфеткой.

— А вы что ей ответили?

— Сказал, что у нас с вами и так полная гармония, — ответил Виньон, то усиленно моргая, то, наоборот, раскрывая глаз пошире. — Мы оба друг друга терпеть не можем.

— Золотые слова, — согласился Шпандау. — Тогда чего ради мы тут торчим?

— Важно вести себя как профессионалы, — сказал Виньон.

— Вы хотели сказать: важно делать то, что велит заказчица, особенно если она при этом грозится выгнать вас пинком под зад? — уточнил Шпандау.

— Знаете, за что все так не любят американцев? — спросил Виньон.

— За то, что мы богаче? — предположил Шпандау.

— Были богаче, — поправил его Виньон, — китайцы уже обходят вас на повороте. Да и Евросоюз утер вам нос. Нет, все потому, что ваше эмоциональное развитие навсегда остается на уровне пятнадцатилетних подростков. Вы как малолетки, которые угнали «Мазератти» и устроили уличные гонки. В результате кто-то пострадает, а вы, как обычно, выйдете сухими из воды.

— И вы, конечно, намекаете, что Бог не на нашей стороне, — усмехнулся Шпандау.

— Если бы Бог действительно существовал, — ответил Виньон, — американцы не изобрели бы атомную бомбу, а моя бывшая жена ни за что не оттяпала бы у меня кусок земли. Или, может, правы католики, и Бог покровительствует дуракам.

Возле их столика снова нарисовался официант. Виньон заявил, что есть не будет, зато заказал коньяк. Потом добавил по-французски: «И принесите этому тупому американцу все, что он попросит». Шпандау был голоден, но подозревал, что ему сейчас кусок в горло не полезет. Поэтому тоже попросил коньяку.

— Когда мне было восемнадцать, только-только со школьной скамьи, — начал Шпандау, — мне втемяшилось отслужить в армии. Мог бы и в колледж поступить, но денег не было. Мой отец не очень-то задумывался насчет колледжей, да и насчет образования вообще, если уж на то пошло, вот я и пошел в армию.

— Я восхищен. Я сам два года отслужил в Северной Африке, в десантных частях.

— Наверное, страшно гордились собой. Короче, я вступил в ряды вооруженных сил. Как говорится, всего так и распирало от мочи и уксуса…

— Что-что?

— От мочи и уксуса. Ну, в смысле, упертый был. Слушать никого не хотел.

— Вы с тех пор хоть немного изменились?

— Так вот, терпеть не мог выполнять приказы, то и дело вляпывался в неприятности. На самом же деле — просто хотел оказаться подальше от моего немца-отца, я его ненавидел. Видимо учтя все эти обстоятельства, американское правительство направило меня в Германию в качестве военного полицейского. Рассудили так: раз я плохо подчиняюсь приказам, может, у меня лучше получится их отдавать, а раз я ненавижу mein deutscher Vater[58], то вряд ли стану вступать в неформальные отношения с местными. К тому же я был здоровяком. В армии США таких любят.

— Вы это к чему? У меня аж голова разболелась от ваших россказней.

— Потерпите немного, сейчас все поймете, — ответил Шпандау. — Итак, меня определили в военную полицию, и я два года провел в Висбадене, следя за тем, чтобы наши вояки не крутили романов с местными старшеклассницами и не катались субботними вечерами на военных машинах по картофельным полям.

— Хорошо, и что с того?

— Армейские шишки, конечно, дали промашку, с ними это часто случается. Я ненавидел своего папашу, жалкого старого фрица, но на других это не распространялось. Немцев я не возненавидел, они мне даже нравились. На самом деле в целом они мне были куда симпатичнее, чем американские солдаты, которых мне было велено не выпускать за территорию базы, и, уж конечно, симпатичнее офицеров, которые меня туда отрядили. Не вступать в неформальные отношения с местными? Да я там отрывался как мог. Моим лучшим другом был парень по имени Клаус, он делал очки. Более того, я лишился девственности, переспав с его сестрой, Магдой.

— Ради Бога, послушайте…

— Клаус был зациклен на Первой мировой войне. Постоянно нудел, мол, это была поворотная точка в истории Германии и даже всей западной цивилизации, и поражался, как редко американцы задумываются об этом. Короче, стоило мне получить увольнительную на пару дней, как Клаус с Магдой волокли меня на поезде через Люксембург во Францию — побродить в дерьмовую погоду по окрестностям Вердена или по Аргонскому лесу. Я должен был понять, каково приходилось там пехоте в войну, — те места и для пикников-то не годились, не говоря уж о боях. Вот что я вам скажу: грязи там было столько, что местное население могло бы ее экспортировать.

— Мне понадобится еще одна порция коньяка, — заявил Виньон, подзывая официанта.

— Два коньяка, пожалуйста, — сказал Шпандау старикану, когда тот наконец добрел до их столика. — Но как бы там ни было…

— Вы хоть иногда останавливаетесь перевести дух? Все техасцы что, через задницу дышат?

— Сам-то я из Аризоны, но в юго-восточной части штата о чем-то таком поговаривают. Поверьте, вы еще оцените эту историю, нужно только дослушать до конца.

Официант принес еще две порции коньяка. Первый бокал Виньона уже опустел, и он от души отхлебнул из второго. Шпандау одним большим глотком прикончил первую порцию и придвинул второй бокал поближе.

— Хотя, если не считать грязи, места были приятные. На французов Клаус плевать хотел, считал их недостаточно приветливыми…

— Зато немцы — само добродушие, — ввернул Виньон.

— А вот мне они нравились. Потом Клаус женился, Магда залетела (нет-нет, я тут ни при чем, это все личный кондитер командира части, с ним она тоже вступала в неформальные отношения), а я обнаружил, что можно запросто мотаться в Париж на транспортных самолетах, которые возили туда-обратно подразделения, участвовавшие в операции «Буря в пустыне», и доставляли омаров из штата Мэн к столу Колина Пауэлла[59]. Вот это была халява! Я мог улететь в пятницу вечером, провести выходные в Париже, а в понедельник утром явиться (трезвым или как получится) к завтраку в армейскую столовку. Тогда-то я полюбил французскую кухню. Наведывался во всякие там маленькие семейные бистро, прячущиеся в переулках на Левом берегу. Околачивался на Монмартре, на площади Тертр, жевал сэндвичи с сыром и ветчиной, наблюдал, как уличные артисты выдаивают деньги из туристов, и заигрывал с ширококостными девицами из английской глубинки. Не жизнь, а сказка.

— Да уж, представляю себе, — пробурчал Виньон. — Бутылочка терпкого красного вина, аккордеонные наигрыши, льющиеся при свете фонарей у моста Пон-Нёф, так и не прочитанный томик «Бытие и ничто» Сартра в рюкзаке, чашечка кофе, заказанная в «Дё маго» за целых восемь долларов — сумасшедшая трата только ради того, чтобы примостить свой зад там, где когда-то сиживал Хемингуэй. Только не говорите, что купили берет и после дежурных десяти минут в Лувре решили заделаться художником. — Он пригубил коньяк. — И вот вы снова во Франции, язык так и не выучили, боитесь хоть на пару шагов отойти от «Хард-рок кафе» и при этом воображаете, будто постигли тонкости нашей культуры. Господи, да вы даже кофе не можете выпить, предварительно не разбавив его водой.

— Ну да, — кивнул Шпандау, — типичное отношение. Я про американских туристов и про французов, полагающих, что все мы беспросветные дебилы и ничегошеньки не смыслим в местном укладе. Как-то раз я заглянул в одну забегаловку, где подают комплексный обед. Вошел, официантка усадила меня за один столик с местными, а я и не возражал. Но управляющий сделал ей замечание: «Не подсаживай его туда, они такого не любят. Это же американцы!» В итоге она проводила меня за отдельный столик, хотя я бы охотно пообедал в компании других посетителей. А потом официантка принесла мой салат. Точнее, это был не тот салат, что я заказал, а другой. Вторая официантка сказала моей: «Это же не то, что он заказывал». А официантка с салатом ей отвечает: «Он даже и не поймет, он же американец». И все присутствующие от души посмеялись.

— Удивительно, что кто-то из них все же проболтался вам.

Шпандау отхлебнул коньяку и улыбнулся.

— В том-то все и дело — никто не проболтался. В этом просто не было нужды. Все и так было кристально ясно.

Виньон уставился на него во все глаза. В голову закралась неприятная догадка, и ему стало не по себе. Он вдруг понял, что ему трудно смотреть собеседнику в лицо.

— Уверен, что вы ошиблись, — сказал Виньон. — Похоже, вы просто неверно истолковали их поведение.

— Нет, — возразил Шпандау. — Когда мне стукнуло девятнадцать, меня обязали пойти на языковые курсы. Немецкий я учить отказался, от испанской речи меня тошнило, вероятность столкнуться нос к носу с древнеримским солдатом была ничтожно мала, так что латынь я тоже отбросил. Оставался только французский. Всегда удивляюсь, сколько слов, оказывается, помню, хотя считал, что давно все позабыл. А вот говорить по-прежнему стесняюсь.

— Что ж, поделом нам, — сказал Виньон.

— Вы выставили меня на посмешище, не успел я сойти с самолета, — продолжал Шпандау. — Я вас до того дня и в глаза не видел, а вы за три минуты умудрились смешать меня с грязью. Впрочем, надо отдать вам должное, вы человек последовательный. Пока я здесь, вы ни разу не упустили шанса причинить мне вред. Я предпочел прикусить язык, несмотря на ваши утверждения, будто мне недостает профессионализма. Я молчал еще и из уважения к Анне, а тем временем все мои инстинкты требовали схватить что потяжелее, оттащить вас на задворки виллы и как следует отметелить. Кажется, я даже питал бесплодные надежды, что однажды вы сами меня туда оттащите — как бы в знак дружбы. Но нет, вы предпочли позвать меня в этот театр с танцующими марионетками, чтобы потешиться надо мной, чтобы невозбранно измываться надо мной на глазах у официантов и остальной публики, владеющей французским. Может, мы там, у себя в глуши, и варвары, но в случае чего умеем поговорить по-мужски, и нам хватает смелости высказать, что накипело, прямо в глаза, а не посмеиваться над человеком у него за спиной.

Он выплеснул оставшиеся полбокала через стол и попал Виньону в лицо. Посетители дружно ахнули — Шпандау не знал наверняка, то ли они оскорблены его поступком, то ли удивляются, что он не сделал этого раньше. Самообладания Виньону было не занимать: он даже не вздрогнул, только прикрыл глаза, пока коньяк стекал со лба. А затем медленно промокнул лицо и грудь все той же накрахмаленной салфеткой.

— Вы правы, — наконец произнес он. — Я поступил невежливо, обидел вас и теперь прошу за это прощения. Но задницу я вам все равно когда-нибудь надеру.

— Так за чем же дело стало? — сказал Шпандау и поднялся со стула.

— Придется подождать, — объяснил Виньон. — Если мы выйдем прямо сейчас, управляющий поймет, что мы непременно затеем драку, и вызовет полицию. А если мы немного выждем, они просто решат, что мы педики.

— Вот любите вы тут всё усложнять!

— Не желаете ли еще выпить? Второй бокал-то вы расплескали.

— А как же. Да катись оно все к чертям!

Виньон подозвал престарелого официанта и заказал еще две порции коньяка.

— У нас обоих как раз будет время поостыть, — заметил он. — Не стоит ввязываться в драку, пока гнев не утих.

— Да эта мысль прямо-таки красной нитью проходит через всю историю Франции, — сказал Шпандау. — И когда же, по-вашему, следует драться?

— Когда злишься, чаще допускаешь ошибки. Вот почему мы убрались из Индокитая незадолго до того, как его заняли вы. Нам хватило ума не цепляться за свои позиции, хоть и досадно было их потерять. В отличие от вас.

— Картезианская логика?

— Просто здравый смысл. Декарт далеко не всегда был столь же логичен. Если, конечно, вам доводилось читать его труды.

— Да идите вы…

Дальше они пили коньяк в гробовом молчании. Посетители украдкой косились на них и гадали, не сцепятся ли милые голубки снова. Наконец Виньон осушил свой бокал, а за ним и Шпандау. И оба потянулись к счету.

— Плачу я, — заявил Шпандау.

— Нет, — возразил Виньон, — это я вас сюда пригласил.

— Я испортил вам куртку.

— И заслуженно. Я публично оскорбил вас. Причем не единожды, а делал это при каждом удобном случае.

— Ну, тогда платите по этому долбаному счету.

— Благодарю.

— Куда теперь?

— Идите за мной, выйдем на задворки ресторана. Там наверняка найдется подходящее место.

В тянувшемся за гостиницей переулке валялся ящик из-под молока. На ящике сидел клошар. Виньон попросил его уйти — мол, им с приятелем нужно побыть наедине.

— Трахаться, что ли, будете? — поинтересовался клошар.

— Хочу вышибить из него мозги, — сказал Виньон.

— Что то, что другое — один хрен, — резюмировал клошар. — Пройдете несколько метров по переулку, и там будет пятачок, где ни одна душа из гостиницы вас не увидит. Только смотрите, в собачье дерьмо не вляпайтесь.

Они отыскали упомянутое место — тупик, скрытый от посторонних глаз, и при этом достаточно широкий, чтобы на нем можно было свободно двигаться.

— Годится, — заключил Виньон. — А вы что скажете?

— Битого стекла вроде не видать, — ответил Шпандау.

— Об этом я не подумал, — сказал Виньон, — ценное наблюдение.

Оба сняли куртки, а потом минуту или две искали местечко почище, чтобы их положить. Затем встали в боевую стойку.

— Давненько я не практиковался, — заметил Виньон. — Во всяком случае, чтоб по-настоящему. Пока служил в полиции, лупил преступников дубинкой, но это совсем другое дело.

— Да уж, — подтвердил Шпандау. — Разница есть.

— Видимо, обязан вас предупредить, что я сейчас в отличной форме, — сказал Виньон.

— Да я и сам не какой-нибудь дистрофик весом в сорок килограммов, — сказал Шпандау.

— Я занимаюсь скалолазанием. Тренируюсь ежедневно.

— Прекрасно. Значит, после того как я размажу вас по асфальту, сможете вскарабкаться на сиденье машины.

— Еще я изучал сават[60], - сообщил Виньон.

Шпандау напряг память: что же это за хрень такая сават. И тут Виньон ударил его высоко в левое бедро, с внутренней стороны. Нога онемела и от паха до самых пальцев налилась болезненной слабостью.

— Черт, — пробормотал Шпандау, остановившись, чтобы помассировать ногу.

— Я же предупреждал, — сказал Виньон, словно бы пританцовывая и то приближаясь, то отскакивая подальше.

Шпандау продолжал разминать ногу, а Виньон, приплясывая, подобрался поближе, намереваясь добить противника мощным ударом ноги в грудь. Удар нанести удалось, но Шпандау только того и ждал. Он был готов. Вовремя пригнувшись, он нанес удар слева, пришедшийся сопернику в щиколотку. Так и не попав американцу в грудь, Виньон качнулся вправо. Пытаясь удержать равновесие в стойке на одной ноге, француз как на грех подвернул колено.

— Merde[61]! — воскликнул Виньон. Почву под ногами он наконец обрел, но вынужден был отступить на пару шагов.

Шпандау растирал ушибленное бедро, а Виньон, прихрамывая, передвигался по дуге — разрабатывал колено, чтобы не так болело. Они переглянулись. Шпандау, в надежде воспользоваться небольшим преимуществом, устремился к Виньону, а тот подпрыгнул на здоровой ноге, собираясь перехватить удар. Поскольку ни один из соперников уже не мог лягнуть другого, сам при этом не рухнув, они принялись молотить друг друга кулаками. Виньон нацелился противнику в подбородок, но оступился, попал в плечо и завалился вперед. Шпандау метил Виньону в нос, но француз пригнулся, и тяжелый удар пришелся на макушку. Раздался громкий глухой стук, и оба одновременно взвыли.

— Черт! — воскликнул Шпандау, сунув пульсирующую правую руку в безопасное место — под мышку.

Виньон обеими руками схватился за голову, согнулся пополам и зашипел, как закипающий чайник.

Оба немного покружили по площадке, не меняя поз.

Скрюченный, страдающий от головокружения Виньон надумал ударить Шпандау плечом из низкой стойки.

Шпандау заметил маневр противника, однако его правая рука временно вышла из строя, а левой он всегда орудовал гораздо хуже. Он быстро прянул в сторону, намереваясь обогнуть Виньона, словно матадор быка, но внезапно поскользнулся и рухнул. К тому времени, как Виньон закончил бросок, бить уже было некого, и, перелетев через Шпандау, француз неловко шмякнулся на бок в полутора метрах от соперника.

Немного посидели.

— Погоди минутку, — попросил Шпандау, принюхиваясь. — По-моему, я приземлился прямо в собачье говно. — Он проверил свою догадку и оказался прав.

— Моя взяла, — заявил Виньон, демонстрируя противнику осколки бутылки. — Но, похоже, я серьезно распорол себе зад.

Шпандау встал, проковылял к Виньону и протянул ему левую руку. Тот ухватился было, но учуял исходящее от Шпандау зловоние и взмахом руки попросил того отойти в сторонку. Наконец и ему удалось подняты я на ноги, цепляясь за мусорный контейнер.

— Гляди-ка, — заметил Шпандау, — навыки скалолазания все-таки тебе пригодились!

Соперники медленно побрели обратно. Как выяснилось, клошар все это время пялился на них, привалившись к стене гостиницы.

— Жалкое зрелище, — прокомментировал он, как только они поравнялись с ним. — Уж лучше бы и вправду потрахались.

Соперники повернули на улицу. Машина Виньона была припаркована за углом.

— Не глянешь, что у меня там с задницей? — попросил француз.

После беглого осмотра Шпандау сообщил:

— Кровь идет. Но опасности, по-моему, нет.

— Теперь и штанам тоже кранты.

— Как думаешь, вопросы чести теперь улажены?

— Должны бы, — ответил Виньон. — Если, конечно, ты не упрешься рогом, а то ведь этак оба закончим дни в инвалидных креслах.

— Тогда бы мы устроили поединок на колесницах, — усмехнулся Шпандау.

— Угу, катались бы по палате и лупили друг друга костылями. А я бы сидел на надувном круге, чтобы задницу поберечь. Есть во всем этом какая-то романтика. Кстати, как будем объясняться с Анной?

— Расскажем ей все как есть. Она животик надорвет со смеху. В любом случае ее обрадует, что конфликт исчерпан.

— А он исчерпан? — спросил Виньон.

— Не представляю, чтобы мы в обозримом будущем надумали повторить эту эпическую битву, а ты? Ну что, мир?

Шпандау протянул французу руку. Ушибленную. Потом спохватился и протянул ту, что воняла собачьим дерьмом.

— Пожалуй, — согласился Виньон. — Так оно к лучшему.

Виньон приспустил окровавленные брюки, выставив на обозрение кровоточащую ягодицу, а потом по-чаплински засеменил к машине. Шпандау не сдержался, подумал, что соперник выглядит донельзя комично, и на миг почувствовал себя триумфатором. Впрочем, ощущение быстро улетучилось, когда он столкнулся с проблемой — какой рукой достать телефон, чтобы вызвать шофера?

ГЛАВА 5

Перек прибыл в Ниццу рано утром, но вот день уже клонился к вечеру, а он все еще шатался по городу, ища, где бы остановиться. Всюду была одна и та же картина: «Извините, но сейчас фестиваль, поэтому свободных мест не осталось. В это время года месье следовало забронировать номер заблаговременно. Нет, еще раз просим прощения, но мы не можем порекомендовать другую гостиницу, где были бы свободные места. Может быть, месье попытает счастья в менее популярных соседних городках?»

Перек изнемог и страдал от жары, голода и перспективы провести ночь на улице. Оставив набережную позади, он поплелся к железнодорожному вокзалу, в этой части города улочки становились уже и грязнее, а прохожие являли собой пеструю смесь всех рас. Перек зашел в кафе и заказал кофе и сэндвич.

— Не знаете, где можно найти комнату? — обратился он к официанту. Тот в ответ рассмеялся.

— Шутите, что ли? Сейчас разгар фестиваля. Даже самые мерзкие клоповники давно заняты. Удачи!

Перек заморил червячка и снова отправился на поиски, останавливаясь у табачных киосков и кафе, чтобы задать тот же вопрос. Ему по-прежнему не везло. Шел седьмой час, и Перек был уже готов вернуться на вокзал и заночевать там, но решил напоследок наведаться еще в одно заведение, стоявшее в глухом переулке. Посетителей было негусто — лишь несколько мужчин, которые выпивали и играли в карты. Они окинули Перека взглядом и вернулись к игре. Перек расположился у барной стойки и заказал кока-колу.

— Я ищу комнату, — сказал он бармену.

— Не вы один. Желающих полно.

— Я весь день искал. Согласился бы на что угодно.

— Ничем не могу помочь.

— Есть еще Ульбек, — заметил один из картежников.

Бармен покачал головой, а один из посетителей расхохотался.

— А где это? — обратился Перек к сердобольному картежнику.

— Не где, а кто. Он иногда сдает комнаты. Но это незаконно, знаешь ли, да и комнаты так себе. К тому же он… В общем, можешь попытаться, если деваться некуда.

Они объяснили ему, как добираться. Перек поблагодарил и, волоча за собой чемодан, миновал еще несколько кварталов, пока не очутился на улице, где обитал Ульбек. Это был узкий переулок, где пахло мочой и безысходностью. Перек отыскал подходивший под описание серый дом. Невысокая брюнетка лет двадцати пяти с короткой стрижкой и огромными глазами из шланга смывала с тротуара блевотину. Перек топтался на улице, набираясь смелости, чтобы заговорить. Девушка время от времени встревоженно поглядывала на него, словно тоже боялась, что он к ней обратится. Наконец Перек решился.

— Я… я ищу жилье. Мне сказали, что здесь можно снять комнату.

Девушка кивнула, стараясь не встречаться с ним взглядом. Заглянув в дом и выключив воду, она вернулась и вытерла мокрые ладони о платье. Потом едва заметным кивком велела следовать за ней, в невзрачную прихожую. Одна из дверей оказалась открыта, в комнате сидел мужчина средних лет и смотрел по телевизору футбол. Девушка, по-видимому, боялась его побеспокоить, но мужчина наконец сам обратил на нее внимание.

— В чем дело?

— Он ищет комнату, — сказала девушка.

— У меня не гостиница, — отозвался мужчина.

— Мне сказали… — начал было Перек, но хозяин оборвал его на полуслове.

— А мне плевать, что там вам сказали.

— Месье, я уже весь город обошел и…

— Есть же чердачная комната, — напомнила девушка.

Мужчина окинул ее мрачным взглядом.

— Ладно, — сказал он наконец. — Покажи ему комнату. Плата — двести евро в неделю.

Девушка удивилась.

— Но папа…

— А если он не согласен, так никто ж не неволит. Так что, согласны или нет?

— Разрешите я сначала взгляну.

Мужчина демонстративно отвернулся и снова вперился в экран. Девушка провела Перека на площадку двумя лестничными пролетами выше. Достала ключ и отперла дверь. Комната размерами едва ли превосходила шкаф. Внутри уместились только узкая койка и столик с кувшином и тазиком.

— Извините, — шепнула девушка, заметив, какое у гостя выражение лица.

— Нет-нет, я согласен.

— Он потребует заплатить за неделю вперед.

Перек достал кошелек и отсчитал необходимую сумму. Перехватив взгляд девушки, несомненно заметившей, что он при деньгах, Перек пожалел о собственной неосторожности.

— Я принесу вам чистые полотенца и свежее белье, — пообещала девушка. — Душ и туалет этажом ниже.

Она вручила ему ключ и ушла за бельем. Перек уселся на кровать, в воздух взметнулось облачко пыли. Над столом обнаружилось маленькое круглое оконце, Перек подошел, протер грязное стекло рукавом и выглянул на улицу. Возле дома играла стайка ребятишек. Девушка вернулась, предварительно постучавшись в дверь, хоть та и была открыта. Перек оторвался от окна, девушка шмыгнула внутрь и положила на кровать простыни. Потом нервно улыбнулась ему и исчезла.

Перек откинул одеяло и старую простыню и проверил матрас на предмет клопов. О пятнах, красовавшихся на матрасе, он постарался как можно скорее забыть. Постелив свежую простыню, он взялся перетряхивать одеяло и закашлялся. Пришлось открыть окно и проветрить помещение. Он проголодался и приуныл. К счастью, на соседней улице обнаружилось маленькое бистро, откуда долетали аппетитные запахи. Перек уплел комплексный обед, к которому подали вино. Пил он редко, разве что иногда пробовал дешевое красное вино, которое покупал для матери. Из всех алкогольных напитков она признавала только вино, ибо оно было дозволено Господом.

Сейчас же Перек осушил целый кувшинчик. От съеденного и выпитого слегка кружилась голова и клонило в сон. Проходя к своему жилищу мимо комнаты хозяев, он услышал, как мужчина костерит дочку на чем свет стоит. Перек поднялся к себе и запер за собой дверь. Внезапно ему показалось, что стены сдвигаются и вот-вот расплющат его в лепешку. Высунув голову в окно, он вдохнул полную грудь свежего воздуха. Пахло близостью моря. Перек улегся в кровать, не раздеваясь, и заснул.

За ночь он несколько раз просыпался и слышал, как хозяин бьет дочь. Он вспоминал собственного отца, нередко задававшего ему трепку, лежал, не двигаясь, и прислушивался к крикам девушки и звукам ударов. В какой-то момент Перек почувствовал, что его глаза наполнились слезами, но не понял, с чего бы это.

ГЛАВА 6

На следующий день он проснулся довольно поздно и отправился на поиски какого-нибудь кафе, где можно позавтракать. Дверь в логово Ульбека оказалась распахнута, Перек успел заметить, что девушка сидит на полу с ножницами и вырезает что-то из страниц журнала. Когда постоялец проходил мимо, девушка подняла на него взгляд. Левый глаз заплыл, под ним красовался темный синяк, но девушка тем не менее широко улыбалась. Несмотря на синяк, лицо ее было безоблачнее, чем вчера, она выглядела почти счастливой. Отца поблизости не оказалось.

— Хорошо ли вам спалось? — спросила девушка.

Перек так и не понял, не намекает ли она на шум ночной драки.

— Было немного душно, — осторожно ответил он.

— Да, воздуху там мало, — признала девушка.

— А чем это вы занимаетесь?

— Хотите взглянуть?

— А отец ваш где?

— На работе. До вечера не вернется.

Перек шагнул в комнату. Пол был усеян вырезанными картинками и статьями. Все они были посвящены Японии. Девушка так обрадовалась возможности поделиться самым сокровенным, что без задней мысли схватила Перека за руку. Ему стоило большого труда сдержаться и не отдернуть ладонь. Она провела его внутрь, комната была ненамного просторнее, чем его собственная. И повсюду красовались виды Японии, вырезанные из журналов и старых книг.

— Как красиво, — похвалил Перек, хотя ее увлечение показалось ему глупой тратой времени.

— Правда? Это все Япония. Обожаю Японию. Это самая прекрасная в мире страна.

— Вы там бывали? — спросил Перек.

— Нет. А вы?

— И я нет, — признался Перек.

— Я всех об этом спрашиваю. Однажды я встретила человека, который там побывал. Он был моряком. Останавливался у нас на несколько дней и рассказал мне о Японии все-все. Глядите.

Она вручила ему детскую книжку с портретами гейш.

— Ведь они же самые красивые женщины из всех, кого вы видели, правда же?

— Они очень… бледные, — выдавил Перек.

— О, так положено. Настоящая японская красавица должна быть бледной. Они танцуют, поют и играют на таких маленьких гитарках, у которых всего пара струн. Но я вижу, вам неинтересно.

— Просто я в этом совершенно не разбираюсь.

— Зато я разбираюсь, — обнадежила его девушка. — Я прямо знаток. Спросите у меня о чем угодно.

Он ткнул в один из висевших на стене снимков.

— Что это?

— Это гора Фудзи. Самая высокая гора в Японии, то есть на самом деле это не гора, а вулкан. Некоторые называют ее гора Фудзияма, но это неправильно, потому что «яма» — и так значит «гора», это все равно что называть ее «гора Фудзи гора». Понимаете? Я много всего знаю.

Он указал на другой снимок.

— А это?

— Это дзенский сад.

— Сад? Но здесь же нет ничего, кроме кучи камней.

— Иногда японцы делают сады из камней. Вот, видите? Эта часть сада должна обозначать воду. А эти камни видите? Это острова. И все их следует выкладывать в определенном порядке. Там много разных правил. У японцев вообще уйма правил насчет всего. Например, нужно почаще кланяться.

Она поклонилась.

— А теперь ваша очередь.

Перек отвесил короткий поклон.

— Вы меня не уважаете, — заметила она.

— Что?

— Я поклонилась низко, — пояснила она. — Значит, я вас уважаю. Чем ниже кланяешься, тем больше уважения. А вы почти и не поклонились.

Перек изобразил еще один поклон, на этот раз ниже.

— Вот так намного лучше, — одобрила девушка. — Теперь я не чувствую себя оскорбленной. И не заставлю вас покончить жизнь самоубийством.

— А самоубийство при чем?

— Вы когда-нибудь слышали про самураев? Это такие японские воины. Они своими мечами отрубали головы врагам и не боялись умереть. Если им случалось навлечь на себя позор, они брали нож и раз, — она изобразила, как проводит лезвием поперек живота, — все кишки вываливаются наружу. Или они делали так: вжик! — еще один воображаемый разрез рассек ей горло. — Ну разве не чудесно?

— По-моему, это не так-то просто проделать.

— Ну конечно, не просто! В этом и смысл. Отчасти как раз поэтому все выглядит так красиво. Все эти ритуалы. И так утонченно. Японцы превозносили состояние безмятежности, но могли быть и очень свирепыми. Давайте-ка я вам покажу, как надо заваривать чай.

— Да это любому дураку известно.

— Но не по-японски. Они устраивают целую чайную церемонию. Я сама освоила такой способ. Это очень серьезно!

— Мне пора идти, — сказал Перек, ощущая, как от разговора с ней у него нарастает ощущение дискомфорта. Надо держаться от нее подальше.

— А как вас зовут? — спросила она.

— Винсент, — ответил он.

— А я Амалия.

Она протянула ему руку, и он нехотя ее пожал. Ладонь была маленькая, прохладная и напоминала найденную им однажды раненую ласточку. Ему вдруг сделалось не по себе. Он выпустил ее ладонь и сбежал.

Весь остаток дня Переку удавалось избегать общения с ней. Он позавтракал, а потом накупил газет и журналов — всего, что касалось кинофестиваля и могло содержать какую-нибудь весточку об Анне. Про фестиваль писали много, но про нее почти ничего не попадалось. Он приобрел карту города, а потом прогулялся до набережной. Оказавшись у самого залива, Перек остановился, присел на скамейку и принялся разглядывать лодки и яхты. Подобная роскошь никак не укладывалась в голове. Он прогулялся по Круазетт до самого «Пале» и немного постоял там, глядя на подъезжающие машины и входящую в кинотеатр публику. «Нет ли среди них Анны?» — гадал он. На улицах и в магазинах было людно, то и дело звучала английская речь. Все кричали и шумели, вели себя крайне неорганизованно, и Переку это не нравилось. Оставив набережную позади и углубившись в тесные улочки окраин, он почувствовал себя куда лучше. Небо над головой было ясное и прозрачное, маленькие кафе были полны посетителей, люди пили вино и вели беседы. Влюбленные парочки прохаживались, держась за руки, время от времени заворачивали в подворотни и там целовались. Уличные мальчишки играли в футбол, и никому из них не было до Перека дела, никто не замирал, пялясь на него, никто не кидался обидными прозвищами, когда он проходил мимо. Этот мир казался гораздо великодушнее, чем его родные кварталы, хоть и был таким же небогатым.

Подходя к дому Ульбека, он вдруг услышал негромкое «тссс!». Из прилегающего к дому проулка высунулась Амалия и подозвала его к себе.

— Пойдемте, — только и сказала она.

Взяв Перека за руку, она повела его вдоль проулка, мимо мусорных баков и сквозь дыру в заборе. Они очутились в крошечном дворе заброшенного дома, располагавшегося за жилищем Ульбека. Кто-то расчистил от камней и мусора небольшой кусочек земли и расстелил на нем одеяло. На одеяле красовался деревянный ящик, накрытый цветастой тряпкой, а по бокам от него лежали подушки. На маленькой печке-хибати, которую топили хворостом и углем, исходил паром чайник. На импровизированном ящике-столе стояла миска для супа, а рядом красовались банка с заваркой, венчик и половник. Амалия подошла к кассетному магнитофону и включила его. Воздух наполнился негромкой японской музыкой. Девушка успела нацепить на себя дешевенький халат, отдаленно напоминающий кимоно.

— Для вас кимоно не нашлось, зато у меня есть вот что.

Она взяла в руки самодельную самурайскую головную ленту с изображением восходящего солнца и повязала ему на лоб. Потом присела к столу, по-японски подогнув ноги. Перек уселся напротив. Девушка заваривала чай, пользуясь простой, совсем не японской кухонной утварью, но старательно подражая чайной церемонии в стиле дзен. Она аккуратно отмерила ложечкой нужное количество зеленого чая и высыпала его в суповую чашку, затем налила туда воды из чайника. Взбила чай венчиком, пока не образовалась мягкая светлая пенка. Потом взяла миску обеими руками и протянула ее через стол Переку. Тот понятия не имел, что должен сделать.

— Пейте, — шепотом велела Амалия.

Перек поднес чашку к губам. Вкус у чая был отвратительный. Перек скривился.

— Это не чай, — сказал он.

— Чай, только зеленый, — пояснила она. — Называется маття. Все японцы такой пьют. И вообще не имеет значения, какой чай на вкус. Важно, что он означает.

— И что же он означает? — спросил Перек.

— Точно не знаю, — призналась девушка. — Но вроде как что-то важное.

Она забрала у Перека чашку, развернула ее на 180 градусов, а потом отпила и тоже не удержалась от гримасы отвращения. Поставила миску на столик и поглядела на Перека.

— И что теперь? — спросил Перек.

— Не знаю, — сказала девушка. — Я раньше никогда не устраивала чайную церемонию при ком-то еще. На этом обычно все и заканчивалось. — Она хихикнула. — Наверное, можно просто поболтать.

Перек пожал плечами. Болтать с ней у него не было ни малейшего желания.

— Уверена, вы очень интересный человек, — сказала она.

— Вот уж нет.

— У вас забавный акцент. Вы из Канады?

— Из Соединенных Штатов. Моя мать была француженка, так что я тоже француз. Родился здесь, в Ницце.

— Значит, у вас где-то тут должна была остаться родня.

— Не исключено.

— Мы должны их разыскать.

— Нет.

— Почему же?

— Я никого из них не знаю. С младенчества не виделись. К тому же они недолюбливали мою мать.

— Семья — это важно.

— Ничего подобного.

— Как вы можете такое говорить?

— А ваш отец, он тоже важен для вас? Он же вас бьет, я слышал. Посмотрите, что у вас с лицом.

— Во время чайной церемонии нельзя говорить ничего плохого.

— Да все кругом хуже некуда! Семья. Люди. Мне никто не нужен. Я их всех ненавижу.

Она зажала уши ладошками.

— Не желаю этого слышать!

Он умолк. Она опустила руки и сделала вид, будто ничего не случилось.

— Теперь нужно помедитировать.

— Мне пора идти.

— Я вас научу. Это поможет вам обрести безмятежность.

— Да класть я хотел на безмятежность! И на твой дурацкий чай тоже! На вкус моча мочой!

Перек вскочил и кинулся прочь, так и не сняв повязанную девушкой ленту. Он несколько минут провалялся в кровати, и тут в распахнутую дверь постучали.

— Вы забыли свои газеты.

Она положила журналы с газетами в изножье кровати.

— Простите, что вывела вас из себя, — сказала девушка.

— И вы простите, что назвал ваш чай мочой.

— Я знаю, он невкусный, наверное, я что-то не так делаю.

— Да нет, все было очень мило.

— Вы правда так считаете?

— Да.

Она огляделась по сторонам, взгляд ее задержался на куче прочитанных им газет.

— Вы любите читать газеты.

— Я ищу кое-какую информацию, но никак не могу найти. Здесь очень не хватает моего компьютера. У вас случайно нет компьютера? С выходом в Интернет?

Она покачала головой.

— Но я знаю поблизости одно Интернет-кафе. Могу вам показать.

— Прямо сейчас?

— Амалия! Где тебя черти носят? — донесся с первого этажа голос пьяного Ульбека.

— Уже иду! — отозвалась девушка.

— Да куда ты подевалась? Что ты там делаешь?

— Завтра, — торопливо пообещала девушка. — Когда он уйдет на гонки.

И она поспешила вниз.

— Чего тебя наверх понесло? — напустился на дочку Ульбек.

— Относила постояльцу чистые полотенца.

— Да сколько ж этому маленькому говнюку нужно полотенец?! Хочу, чтобы ты держалась от него на расстоянии, слышишь меня?

На следующее утро, управившись с домашними хлопотами, Амалия повела Перека в Интернет-кафе. Синяки под глазами почти сошли, девушка вымыла голову и надела легкое летнее платьице. Даже удосужилась подкрасить глаза и губы. К радости Перека, она больше не пыталась взять его за руку, но во время ходьбы ее рука иногда как бы невзначай задевала его ладонь.

— Вы вчера говорили правду? — спросила она. — Вы действительно всех ненавидите?

— Не знаю, — ответил Перек. — Да. Временами.

— А есть на свете хоть один человек, к кому вы не питаете ненависти?

— Да, — кивнул он, думая об Анне.

— А меня ненавидите? — не унималась Амалия.

— Не так чтобы очень, — честно признался Перек. Амалия рассмеялась.

— По-моему, это хорошее начало, — сказала она. — Я тоже вас не так чтобы очень ненавижу.

Когда они вошли в Интернет-кафе, там уже сидело несколько человек. Перек нервничал. До сих пор ему доводилось иметь дело только с одним компьютером — с тем, что в Мире Анны.

— Здравствуйте, Ив! — поприветствовала Амалия молодого сотрудника кафе.

— Здравствуйте, Амалия! Как поживаете?

— Спасибо, прекрасно. А это мой друг Винсент.

Ив протянул руку, и Переку пришлось с величайшей неохотой ее пожать.

— Мы хотели бы воспользоваться компьютером, — сказала Амалия Иву.

— Разумеется.

Перек расплатился, и они с Амалией направились к компьютерному терминалу.

— В первый раз? Я имею в виду, впервые в Интернет-кафе?

Перек помотал головой.

— Тут нет ничего сложного, все как с домашним компьютером.

Она терпеливо показывала ему, что надо делать.

— Что будем искать?

— Фильмы, — ответил Перек.

— Любите кино? Я его обожаю! У нас даже есть DVD-плеер, но диски такие дорогие… Давайте поглядим, какие фильмы сейчас крутят на большом экране.

Она набрала запрос в поисковике, и они стали изучать высветившиеся на экране результаты.

— Ну как, нашли что-нибудь на свой вкус?

— Нет.

— И я нет. Мне нравятся фильмы с Одри Хепберн. А вы любите Одри Хепберн?

— Нет.

— Ну да, верно, я и забыла. Вы же никого не любите.

Она покосилась на настенные часы.

— Мне пора возвращаться. Скоро придет отец. И, наверное, уже на бровях. Вы без меня справитесь?

Перек кивнул, и она убежала.

Теперь никто не мешал ему искать упоминания об Анне. В ответ компьютер выдал целую гору ссылок.

Наконец он наткнулся на статью о том, где остановились прибывшие на кинофестиваль звезды. Госпожа Мэй даже дала целое интервью — она ведь занималась размещением сразу нескольких знаменитостей. Где конкретно они поселились, она не раскрывала, но в другом интервью, на сей раз с самой Анной, упоминалась «ее огромная съемная вилла на холмах над Каннами». А вот это уже ключ к разгадке.

Перек перешел на сайт об аренде недвижимости и поискал дома, которые соответствовали бы этому описанию. Таким оказался всего один.

Перек добрался до холмов на автобусе, а дальше пошел пешком. Дом нашелся сразу, но к центральным воротам Перек приближаться не рискнул, знал, что там наверняка есть камера слежения. Бывший винный заводик расположился на возвышении у подножия крутого холма и рядом с обрывом. Преодолев немалое расстояние, Перек обогнул территорию виллы, взобрался на холм с другой стороны и бродил там, пока не наткнулся на идеальный естественный наблюдательный пункт. Сам Перек был надежно скрыт кронами деревьев и при этом отлично видел всех, кто входил в дом или выходил из него. Он взобрался еще немного выше — оттуда уже можно было видеть, что происходит внутри, за оградой. Перек разглядел длинный черный автомобиль и скучающего шофера, потом увидел, как Анна и Шпандау выходят из дома и садятся в машину. Ворота отворились, машина покинула поместье, свернула на дорогу и вскоре скрылась из глаз.

Спускаться с холма оказалось куда легче, чем карабкаться вверх. Попутно он выискивал точки, где его невозможно было обнаружить, если следить из виллы. Перек обошел дом чуть ли не по всему периметру — по крайней мере, там, где можно было пройти без опаски. За домом простирался овраг. Он спустился по его склону на несколько шагов, высматривая на крутизне дорожку поудобнее. Ворота снова начали открываться, Перек кинулся вперед, чтобы понадежнее спрятаться, но споткнулся, потерял равновесие и покатился вниз.

Так он преодолел примерно четверть спуска и в конце концов зацепился за корягу, которых на склоне торчало великое множество. Он немного полежал, приходя в себя, исцарапанный и запыхавшийся. К счастью, обошлось без переломов. Поднявшись на ноги, Перек стал высматривать пологий подъем и вдруг заметил металлическую решетку, наполовину скрытую густым разросшимся кустарником. Он отодвинул кусты в сторонку, чтобы рассмотреть находку как следует. Решетка проржавела и запиралась при помощи перекладины и навесного замка. За ней скрывалось отверстие диаметром с полметра. Перек заглянул в дыру. Разглядеть удавалось только первые метр-два, дальше все тонуло во тьме, но увиденное напоминало старинный дренажный туннель. Он находился непосредственно под винным заводом и мог выходить только оттуда.

Перек споткнулся о камень и пошевелил его носком ботинка. Из-под камня поползли потревоженные скорпионы. Он отшвырнул камень в сторону и увидел скорпионье гнездо. Лишившись укрытия, его обитатели почувствовали себя уязвимыми и стали громоздиться друг на друга. Перек сдвинул с места еще один камень, в метре от первого, и увидел точно такую же картину. Скорпионьи гнезда были разбросаны по всему склону. Перек присел на корточки и принялся наблюдать за насекомыми. Время от времени он поднимал с земли палочку и тыкал в скорпионьи спинки, чтоб проверить, кусают ли они самих себя. Такого не случилось ни разу. Выходит, маман и в этом ему соврала.

Он снова прикрыл решетку ветвями кустарника, а затем, держась края оврага, поднялся обратно, к дороге.

Отыскав в городе хозяйственный магазин, Перек обзавелся фонариком и болторезом. Положив покупки в небольшой рюкзачок, он с наступлением темноты вернулся к решетке. В свете луны он перепилил цепь и, поднапрягшись, сумел освободить проход. Затем забрался в туннель и включил фонарик. Внутри было очень тесно, ползти вперед удавалось с трудом. Окажись на его месте мужчина покрупнее, он бы вообще не смог туда залезть. Туннель был грубо прорезан в толще известняка и больше всего напоминал естественную пещеру, в которой слегка раздвинули стенки. По мере приближения к бывшему винному заводу лаз уходил все выше. Перек, извиваясь, продвигался вперед, пока не уперся в завал — на том месте, где туннель чуть-чуть расширялся. Он уже думал было сдаться, но вдруг уловил движение воздуха, проникавшего из-за каменной осыпи. Он отодвинул несколько камней, и ветерок настолько окреп, что уже сметал со своего пути мелкое каменное крошево. Преодолев наконец завал, Перек очутился в пещере с низкими сводами, высоты которой хватало разве что на то, чтобы сесть и выпрямить спину. Встать уже не получалось. Дно было влажным, вода сочилась из продолжения туннеля, который поворачивал вверх, к вилле. Перек немного отдохнул, стараясь не забивать голову мыслями о таинственных созданиях, населяющих обступившую его темноту.

Потом полез дальше в поднимающийся вверх туннель. Вскоре стены сделались совсем другими на ощупь, и он догадался, что находится уже не в толще каменной плиты, служащей фундаментом здания. Через метр-другой он уперся в деревянную перегородку, закрывающую проход. Луч фонарика проник сквозь трещины в старой деревянной панели и наткнулся на что-то гладкое и твердое, находившееся по ту сторону перегородки. Перек налег на старые доски, те поддались, и он оказался в пространстве между шершавой старой наружной стеной и внутренней, сделанной из гладкого бетона. Это пространство, или коридор, было той же ширины, что и весь туннель, — чуть более полуметра. Продвинувшись еще на три-четыре метра, он оказался у бетонной опоры, подпирающей наружную каменную стену. Теперь он был у самого основания фундамента, а коридор уходил вверх метров на десять-двенадцать, растворяясь во тьме. Наверху можно было различить хитросплетения труб, проводов и вентиляционных ходов, расходящихся во все стороны. Перека каким-то образом занесло в промежуток между стенами. Он огляделся, ища способ попасть наверх, и выяснил, что можно упереться спиной в гладкую внутреннюю стену и взбираться все выше и выше, отталкиваясь от наружной стены руками и ногами. Так он и передвигался, пока не достиг спускавшейся сверху лесенки и небольшого уступа, который, очевидно, предназначался для того, кто когда-то построил это сооружение и поддерживал его в надлежащем состоянии. Перек перемещался вдоль уступа, и вдруг ему померещились далекие голоса. Он замер, прислушался, а потом медленно и бесшумно двинулся на звук. Где-то там находились мужчина и женщина, и они разговаривали по-французски.

— Господи, — сетовал мужчина, — дай им волю, они бы только одной пастой и питались.

— Так вам же легче, разве нет? — возразила женщина. — Что ж вы жалуетесь?

— Но хочется же время от времени, чтобы твоим способностям бросали вызов!

— Почему бы вам не помочь мне со стиркой? Вот это я понимаю — вызов.

Голоса постепенно стихали. Перек подождал, убедился, что они и впрямь ушли, а потом принялся карабкаться дальше. Вся эта конструкция являла собой нечто вроде внутреннего каркаса бывшего завода. Узкие выступы шли по кругу и, судя по всему, имелись на каждом этаже, облегчая путь наверх. Двигаясь кругами, поднимаясь и спускаясь внутри полой стены, Перек различал обрывки разговоров, звуки работающего телевизора, музыку. Если приложить ухо к уходящим в комнаты вентиляционным ходам, слышимость улучшалась. Перек карабкался все выше и выше, пока не добрался до верхнего края стены и не вылез на плоскую площадку метром ниже старинных заводских сводов. Площадка тянулась во все стороны, напоминая крышку картонной коробки — это был своего рода чердак, образованный слоями изоляционного материала, испещренными водопроводными трубами, воздуховодами и проводами, которые тянулись вниз, в жилые помещения. Перек аккуратно перемещался от балки к балке, слыша долетающие из комнат голоса и изредка замечая смутные движущиеся тени, которые просачивались сквозь устройства для крепления светильников и люстр. Голоса Анны он так и не услышал. Может быть, она уехала по делам. Но ведь вскоре она вернется, а он будет парить у нее над головой, совсем рядом, словно ангел.

ГЛАВА 7

Когда он вернулся, в доме было тихо. Дверь в комнату Ульбека оказалась распахнута настежь, но, похоже, внутри никого не было. Перек устал, был в грязи с головы до ног, ладони и спину саднило после экстремального восхождения. Хотелось вымыться в душе — и в постель. Он отпер дверь в свою комнату, включил свет и заметил девушку. Та забилась в угол лестничной площадки, сидела прямо на полу, обхватив колени руками и уткнувшись лицом в стену.

— Амалия, что с вами?

Перек подошел поближе и опустился на корточки. Он попробовал повернуть ее лицом к себе, но она не далась, и он предпринял еще одну попытку. На этот раз отец избил ее по-настоящему сильно. Вся правая сторона лица превратилась в багровое месиво. Возможно, сломана челюсть, подумал Перек. Правый глаз не открывался, губы вздулись бесформенными буграми и никак не желали смыкаться. Как ни странно, она не плакала.

— Где он?

— Сегодня уже не придет, — ответила девушка, едва ворочая языком.

— Вы принимали какие-нибудь лекарства? Я мог бы сбегать вниз и принести.

Он двинулся к дверям, намереваясь спуститься на первый этаж.

— Нет! Не уходите. Умоляю.

Он остановился, поглядел на нее. Подошел к девушке и встал радом, глядя на нее сверху вниз и не зная, что делать. Они уже были внутри комнаты, и Перек прикрыл за собой дверь. Амалия протянула руку и взяла его ладонь в свою. Не отпуская ее, легла на кровать.

— Подержите меня за руку.

Перек подумал, не сбежать ли, бросив ее одну. Но вместо этого, не выпуская руки девушки, прилег рядом. Она поменяла позу и свернулась калачиком, прижавшись к нему и нырнув под его вытянутую руку. Перек никогда прежде не обнимал женщину. Он почувствовал, как его захлестывает привычное болезненное ощущение. Часть его сознания мечтала вышвырнуть ее из кровати, прогнать. По отношению к нему это было насилие, принуждение, словно она утащила его с мелководья на глубину, в неуютную водную толщу. Она прижалась щекой к его ладони, он ощущал, как вздымается и опадает при дыхании ее грудная клетка, улавливал запах ее волос, аромат кожи. А потом Там Внизу началось, он в ужасе отпрянул, но девушка ласково произнесла: «Все хорошо», — и прижалась к нему еще крепче. Через несколько мгновений она почувствовала, как его плоть содрогнулась, прильнув к ее телу, а затем наступило расслабление, и она нежно сжала его ладонь. Перек зарылся лицом в ее волосы и уснул.

Проснулись они еще до рассвета, разбуженные Ульбеком. Тот с силой колотил в дверь Перека.

— Ты там, маленькая потаскушка?! Открывай, мать твою!

Они услышали, как в замке поворачивается хозяйский ключ. Амалия ринулась к двери, навалилась на нее всем телом, не давая открыть. Но Ульбек распахнул ее одним мощным толчком.

— Ну все, на этот раз тебе конец! Обоих урою!

Ульбек отвесил дочери пощечину, а потом отшвырнул к стене. Она сползла на пол, а Ульбек вытянул из штанов толстый ремень и принялся ее стегать. Девушка закрывалась руками и скулила.

В первые секунды Перек наблюдал, не вмешиваясь. Как будто он здесь всего лишь зритель, и происходящее никак его не касается. Затем до него в полной мере дошло, что творится, и он бросился на Ульбека, пытаясь оттащить его от девушки. Ульбек с легкостью стряхнул его с себя и припечатал оплеухой, которая сшибла коротышку с ног, а потом снова взялся за Амалию. Перек осознал, насколько беспомощен, но потом вспомнил про бритву.

Выхватив ее, он полоснул Ульбека по спине. Мужчина взревел, повернулся к обидчику, шагнул вперед, собираясь напасть, но Перек проскользнул у него между рук, будто соглашаясь на дружеские объятия, и добрался до горла. Ульбек замер и уставился на Перека, будто не понимая, что с ним только что произошло, и потянулся к своему горлу.

И только когда он почувствовал, что сквозь пальцы хлещет кровь, лицо его перекосилось в панике. Амалия закричала, и Перек зажал ей рот рукой. Она пыталась вырваться, но Перек руки не убирал. На их глазах Ульбек побелел, как полотно, и рухнул на колени, а потом опрокинулся на пол. Там он и остался, подергиваясь и булькая в расползающейся луже собственной крови.

Перек ничего не чувствовал, но смотрел во все глаза, как зачарованный. Наконец Ульбек перестал дергаться и затих. Амалия вырвалась, выскочила из комнаты и помчалась вниз. Перек поспешил за ней и влетел в комнату как раз в тот момент, когда Амалия сражалась с кнопками на телефоне. Ее трясло, она никак не могла вспомнить нужный номер, не отдавала себе отчет в том, что делает. Перек отобрал у нее телефон и вернул на место.

— Отойди от меня! — заорала она. — Не прикасайся!

Перек не понимал, с чего она вообразила, будто он способен причинить ей вред. Это задело его за живое и даже слегка разозлило. Амалия так и стояла, трясясь и в страхе выкатив глаза. Перек сорвал со стены телефон. «Ну все, теперь моя очередь», — успела подумать Амалия, но Перек развернулся и пошел к себе наверх. Перелил воду из кувшина в тазик и смыл кровь с пальцев. Кровь Ульбека забрызгала всю рубашку и брюки, поэтому пришлось раздеться и сменить одежду на чистую. Покидав кое-какие вещи в рюкзачок, он снова спустился на первый этаж. Девушка сидела у подножия лестницы, обхватив голову руками. Перек становился и поглядел на нее сверху вниз. Хотел что-нибудь сказать на прощание, но так ничего и не придумал. Амалия подняла голову.

— Уходи, — потребовала она. — Немедленно.

И снова уткнулась лицом в ладони. Перек опустил руку на ее мягкие волосы. Она почувствовала прикосновение, но промолчала. Перек вышел на улицу, в предутреннюю темень, и даже не оглянулся. Ни разу.

До рассвета оставалось как минимум три часа, и Перек отправился в путь пешком. Задворками выбрался из города. Когда он достиг туннеля, заря только-только занималась. Сперва он закинул в жерло туннеля рюкзачок, потом забрался сам и ногой сдвинул решетку на прежнее место. Цепь и замок из предосторожности захватил с собой. Снова вскарабкавшись наверх в просвете между стенами, Перек выбрался на чердак. Потом он пристроился на бортике за невысокой стенкой, где никто его не увидит, и погрузился в глубокий сон.

ГЛАВА 8

С точки зрения архитектуры аэропорт «Ницца-Канны» являл собой примерно столь же восхитительное зрелище, что и рядовой венерологический диспансер. Заняв многие гектары прекрасной и исключительно дорогой земли на побережье, он, судя по всему, был построен отрицающим земные радости сектантом-менонитом, чье главное стремление — загубить как можно больше погрязшей во грехе красоты. Цель свою архитектор реализовал в полной мере. Прилетев сюда впервые и выглянув в иллюминатор, незадачливый путешественник может даже занервничать, заподозрив, что пилот здорово промахнулся и приземлился вовсе не на средиземноморской Ривьере, а где-нибудь в унылом английском городишке Богнор-Риджис.

Впрочем, дело обстоит не так уж плохо, если отвлечься от архитектуры.

Хотя любящие всё усложнять умники, заслышав об этом, скептически воротят носы, однако на деле Канны и Ницца — это один и тот же город. Две его процветающих, самоуверенных части заключили в объятия изрезанное бухтами французское побережье Средиземного моря, а между ними втиснулся бедный тихий Антиб, которому в этом окружении столь же уютно, как щенку, пробравшемуся в постель новобрачных.

Так толком и не поймешь, где кончается один город и начинается другой — что в географическом смысле, что в культурном. Чтобы окончательно не свихнуться, постарайтесь воспринимать их как аналоги Эббота и Костелло[62]: в одном больше развлечений, но денежки в конце концов почему-то стекаются в другой. Канны, место проведения знаменитого кинофестиваля, имеют репутацию французского Лас-Вегаса, это средоточие блеска и роскоши. Но будьте уверены: с каждой фотовспышкой в Каннах где-то в Ницце дзинькает кассовый аппарат. Канны — городок маленький и чванливый, Ницца куда больше и приветливее. Там обретается примерно столько же состоятельных актеров и завсегдатаев модных курортов, сколько обычно набивается в Канны в течение двух фестивальных майских недель. Всем остальным приходится ютиться где попало, а в Ницце тем временем цены взлетают раза в три, распоследние склады и амбары переквалифицируются в гостиницы, а обслуживающий персонал внезапно выучивается разговаривать на безупречном английском.

Мужчины здесь покрыты бронзовым загаром, а дамы демонстрируют открытую грудь. Но, учитывая широчайшие возрастные рамки отдыхающих, реальная картина не столь заманчива, как могло бы показаться. Рестораны мирового класса затеряны среди обсиженных мухами забегаловок и просто посредственных кафе, и когда в мае город заполняется толпами туристов, подчас бывает сложно отличить заведение одного класса от другого — пока не подхватишь где-нибудь ботулизм.

Что же касается собственно Каннского кинофестиваля — это крупнейший на планете кинорынок. Люди съезжаются сюда продавать и покупать фильмы точно так же, как бедуины стекаются к оазису, чтобы повыгоднее сторговать коз, хотя киношники многократно уступают бедуинам в честности и такте. И, конечно, никакой это не праздник, если, конечно, вы не умеете радоваться чужому горю, — ведь здесь можно в одночасье потерять состояние и репутацию, причем лишиться их куда проще, чем обрести. И все это бурлит и пенится под ревнивым присмотром французов, которые устраивают это ежегодное пышное действо лишь для того, чтобы развеять свою экзистенциальную тоску, провоцируя склоки и платя по давним международным счетам, как реальным, так и воображаемым. Ходят слухи, что изредка до Канн добираются и подлинные любители кинематографа. Если такое и случается, то бедняг сразу отправляют на принудительное лечение, и они так никогда и не возвращаются в свои гостиничные номера.

Спец вышел из терминала аэропорта Ниццы как раз в разгар фестивальной вакханалии. При нем был чемодан на колесиках и айпод, в наушниках которого гремела «Аида». Он принялся высматривать такси. Обнаружив несколько машин, Спец направился к ближайшей.

— Вы говорите по-английски?

— Да, — ответил шофер. — Я пять лет прожил в Чикаго.

— Во сколько мне встанет доехать до города? — спросил Спец.

— До Ниццы? — уточнил таксист. — Или вам в Канны? Может, в Антиб? Или Жуан ле Пен?

— Мне в Ниццу, — сказал Спец. Таксист уже заранее внушал ему антипатию.

— В какую ее часть?

— В смысле — в какую часть?

— Ну, город-то большой, — снисходительно пояснил таксист.

— Ну ладно, хрен с вами, — сдался Спец. — В самый центр.

— Тридцать евро, — выдал шофер.

— Сколько это в настоящих деньгах?

— Вы хотели сказать, в настоящих американских долларах, а не в каких-то там надуманных евро? — невозмутимо переспросил таксист. — Примерно сорок пять долларов.

— Твою мать! — сказал Спец. — Я ж не экскурсию с личным гидом заказываю.

— Если вам это не по карману, месье, тогда, может быть, вы не будете попусту отнимать время у пассажира, который стоит за вами?

— Ну ладно, ладно. А как насчет моего чемодана?

— У меня больная спина, — сообщил шофер.

— Угу, а у меня в таком случае обострение бережливости.

Спец забрался в салон.

— Ну и?.. — шофер явно ждал точного адреса.

— Мне нужна гостиница.

— Какая именно?

— Можно хоть сейчас обойтись без этих ваших штучек? — вспылил Спец.

— Что бы вы там ни вычитали в путеводителе, месье, гостиница у нас здесь не одна.

— Можете посоветовать подходящее местечко?

— Oui[63], месье, таких мест много.

— Приличный отель, чистенький. И чтобы не слишком дорого, а?

— Oui, месье, и такие тоже имеются.

— Так, может, все-таки отвезете меня в один из них?

— Oui, месье, — согласился шофер, но даже не подумал завести машину. Они еще немного посидели.

— У нас какие-то проблемы? — спросил Спец.

— Oui, месье.

— И в чем же дело?

— Месье хоть что-нибудь слышал о Каннском кинофестивале?

— Угу…

— Тогда, возможно, месье наслышан и о том, сколько гостей съезжается на фестиваль?

— Нельзя ли ближе к делу? — сказал Спец.

— Фестиваль открывается сегодня, и если месье не забронировал номер заблаговременно, то вряд ли месье найдет хоть один отель, где остались свободные места.

— Да вы издеваетесь! — воскликнул Спец.

— Non, месье, — возразил таксист. — Ни в коем случае.

Спец несколько секунд сверлил взглядом затылок таксиста.

— Ну, вот что, — сказал он наконец, — давайте зайдем с другого конца.

— Как пожелаете.

— Мне нужна комната, где угодно. Не могли бы… не согласитесь ли вы посодействовать мне и подыскать что-нибудь подходящее?

— Боюсь, в мои обязанности это не входит, — ответил шофер.

— Но ведь вы же можете что-нибудь найти, — упорствовал Спец, — если захотите.

Таксист улыбнулся.

— Хлопотное это дельце.

— Ага-а…

— Время поисков оплатите по отдельному тарифу.

— Ага-а…

— Одному Богу ведомо, насколько это затянется.

Спец на секунду задумался.

— Как там у французов в поговорке? Если вас имеют, расслабьтесь и получайте удовольствие?

— Простите, месье, но ни один нормальный француз ни на минуту не усомнится, что дело это — приятное.

Поколесив по городу около часа, таксист привез Спеца к маленькому отельчику типа «постель и завтрак» в старых кварталах Ниццы. Шофер сходил к стойке регистрации, проверил, есть ли свободный номер, и вернулся с радостным известием.

— Сколько? — спросил Спец.

— Двести евро в сутки.

— Что?! Сколько? Черт побери, так это ж… — Спец пустился в лихорадочные подсчеты, — больше тысячи долларов в неделю! Цены как в «Хилтоне», а на вид — обычный клоповник.

— Можно поискать еще, но лучше все равно не найдете. К тому же поиски идут, а мой счетчик продолжает тикать.

— Ладно-ладно, сойдет. А вам я сколько должен?

— Сожалею, месье, но в этой суматохе я, кажется, позабыл включить счетчик.

— Брехня! Надуть меня хотите?

— Месье вправе подать жалобу.

— Так сколько с меня?

— Раз уж счетчик — это моя оплошность, я просто обязан предоставить месье скидку. Скажем, двести евро?

— Сказать-то можно что угодно, но столько я платить отказываюсь. Я, по-твоему, что, вчера с пальмы слез, и меня кокосом по башке шарахнуло? Если ты лопухнулся и не врубил счетчик, то я-то тут при чем? Семьдесят пять евро.

— Месье, разумеется, шутит.

— Месье серьезен до усрачки!

— Во Франции отказ платить по счету — тяжелое правонарушение.

— А я и не отказываюсь платить. Я против того, чтоб меня надували, ты, сраный лягушатник! Хочешь вызвать полицию — да ради Бога. Сверим последние показания счетчика с количеством пройденных машиной километров. Конечно, на эти разборки весь вечер уйдет и ты ни гроша не заработаешь, а мне торопиться некуда. Я сюда отдыхать приехал.

— Месье не оставляет мне выбора. Мы, французы, — люди законопослушные. Я вынужден доложить об этом инциденте. Месье придется подождать меня здесь.

— Да делай что хочешь. Я подожду в гостинице.

Шофер пошел к машине и сделал вид, будто связывается со своим таксопарком. Спец тем временем отправился в гостиницу и заказал номер на трое суток. Он расплатился с пожилой владелицей отеля, и та проводила его в номер. Комната была довольно миленькая, с туалетом и душем, но без телевизора. Обои, ковер, мягкая мебель и покрывало на кровати — всё в цветочек. На стенах картины с цветами, а на письменном столе ваза с букетом.

Спец открыл чемодан и извлек оттуда бутылку водки. Плюхнулся на стул, сделал несколько глотков и задумался. Опомнился, только когда в дверь застучал таксист.

— Боюсь, я вынужден отступиться от первоначального предложения, — сказал он.

— Еще бы!

— Сто пятьдесят евро.

— Вот вам девяносто. И подлечите спину, чтоб не болела. — Спец сунул таксисту деньги и захлопнул дверь перед его носом.

По правде говоря, он представления не имел, с чего начинать. Во французском ни бельмеса, что за фестиваль и что за хрень там происходит — загадка. Знал только, что раз в год в город съезжаются гребаные кинозвезды и богатенькие продюсеры, чтобы поразвлечься. Пока они с таксистом мотались в поисках отеля, Спец убедился — город действительно забит приезжими — в этом француз не наврал! — а он-то надеялся увидеть место поспокойней. К тому же во Франции он оказался впервые, ничего не соображал в здешних порядках и поэтому совершенно растерялся. Это его беспокоило.

Спец решил прогуляться по старому городу, и увиденное ему понравилось. Много старинных домов, толпы народу кочуют из одного бара или кафе в другой. Он ничего не знал об этом городе, да и знать не хотел. Он мечтал только об одном — найти чокнутого маленького извращенца и вытрясти из него деньги, прежде чем Джимми Костанца пришлет к нему еще пару-тройку громил, и те обеспечат Спецу море боли и страданий.

Проголодавшись, Спец заглянул в кафе. Официант принес меню на французском. С тем же успехом мог бы принести и на китайском.

— По-английски говорите? — обратился он к официанту.

Тот помотал головой.

— Тогда я с вашего позволения выскажусь: до чего ж я ненавижу эту проклятую страну. Вы парлай-вуу «гамбургер»?

Официант ответил по-французски:

— Да, месье желает вшивый гамбургер.

— Я ведь не так уж много прошу: чизбургер, жареную картошку и кока-колу.

Официант недоуменно вылупился на него. Спец прибег к унизительной пантомиме.

— Гамбургер, ясно? Уи?

— Oui.

Спец вытянул руку, изображая гамбургер.

— Гамбургер, а потом… — Он положил одну ладонь на другую. — Сыр. ФРОМАЖ, или как его там. Сверху. Фромаж-бургер, усек?

— Oui, месье.

— И жареную картошку.

— Pardon?

— Жареную картошку, — повторил Спец. — А, черт, в жопу картошку, обойдусь. Просто принеси мне колу. — Он жестами показал, что пьет газировку. — Бульк-бульк-бульк. Кока-кола. Господи!

Официант записал заказанные блюда и исчез. Спец попытался усилием воли снизить подскочившее давление до безопасной отметки и тут обратил внимание на рассевшихся за соседним столиком студентов. Те посматривали в его сторону и ухмылялись. «Да провалитесь вы, гнусные французишки! Вся долбаная страна как сговорилась против меня». Студенты — две девушки и паренек, похожий на педика, — разговаривали по-французски. Одна из девушек, гладенькая такая, вдруг встала и подошла к нему.

— Гамбургер и так идет вместе с картошкой, — объяснила она. — Сыр все равно никогда не кладут, как бы вы ни просили, у них тут нет нужного сорта, а заморачиваться они не хотят. Котлета в гамбургере может оказаться сыроватой — они тут только так и едят, разве что признают в вас американца и пережарят котлету до состояния головешки. Так что будьте готовы.

— Вы говорите по-английски! — Спец был на седьмом небе от счастья.

— И официант говорит, если уж на то пошло.

— Так какого хрена…

— Да они тут все славные ребята. А вот вы вели себя по-хамски. Их тут приучают, что официант и клиент должны непременно обменяться всеми этими «доброе утро», «до свиданья», «пожалуйста», «спасибо» и все такое. И еще они любят, когда иностранец хотя бы пытается говорить на их языке. Кстати, вы откуда?

— Из Лос-Анджелеса.

— Вот вам бы понравилось, если бы каждое лето в ваш город вторгались тысячи и тысячи людей, не знающих по-английски ни слова?

— Милая, да вы, видно, в Лос-Анджелесе никогда не бывали. Из Америки?

— Я из Манчестера, штат Нью-Гэмпшир. Сюда приехала подтянуть французский.

— Меня Эдуардо зовут. А вас?

— Патси.

— Очень приятно, Патси. Ценю вашу помощь. Хоть я вовсе и не хамил.

— Хамили, хамили, — сказала она, сверкнула улыбкой и вернулась к своим друзьям.

Спец достал из кармана айпод и включил подборку арий в исполнении Паваротти. Время от времени он украдкой поглядывал на Патси и даже удостоился ответного взгляда.

ГЛАВА 9

Спец взял такси и поехал на восток, в Канны, на набережную Круазетт. Там он довольно долго прогуливался, оценивал виды, разглядывал прохожих. Выглядели все довольно деловито, но Спец ни разу не замечал, чтобы они по-настоящему были чем-то заняты. Надежда отыскать Перека в этой густой толчее (если он все еще в городе) начала потихоньку испаряться. Он хотел было поужинать в одном из местных ресторанов, но повсюду яблоку было негде упасть. Пришлось снова брать такси и ужинать в ближайшем к его отелю бистро. Потом Спец купил вина, пошел к себе в номер и выпил половину бутылки, наслаждаясь «Травиатой».

На следующий день, встав спозаранок, Спец снова пошел в кафе на углу. Воспользовавшись приобретенным накануне разговорником, он зачитал официанту, что желает кофе «американо» и яичницу. Oeufs brouille. Ну и язык, ни черта не выговоришь! Он медленно прихлебывал кофе. Швы еще немного чесались, и Спец, чтобы не допустить панической атаки, старательно отгонял от себя картинки печального будущего, которое его ждет, если он вернется без денег и попадет в лапы цепных псов Локателли. Требовалось разработать четкую систему поисков долбаного коротышки, но в голову как назло ничего не лезло. Принесли яичницу — яйца оказались клеклые и недожаренные, а вместо тоста прилагались ломтики багета. теперь понятно, почему в здешних «Макдоналдсах» такие очереди. Эти люди даже яйца толком приготовить не умеют, что уж говорить об их месте в мировой расстановке сил.

Снова появилась вчерашняя девушка, на сей раз одна. Не обратив внимания на Спеца, она уселась за столик в глубине зала и что-то заказала на беглом лягушачьем. Потом открыла ноутбук, пальцы затанцевали по клавиатуре. Спец решил подойти.

— Можно угостить вас кофе?

— У меня уже есть, спасибо.

— Понимаете, предложив угостить вас кофе, я не думал, что вы поймете это буквально. Я скорее имел в виду: не возражаете, если я составлю вам компанию?

— Зачем?

Спец окинул ее удивленным взглядом.

— Только не говорите мне, что вы из тех, кто, оказавшись за границей, изо всех сил делает вид, что он не американец.

— Это как раз про меня.

— Вы меня невзлюбили.

— Да я вас почти не знаю, поэтому у меня пока нет причин любить вас или не любить. Но могут появиться.

— Так позвольте мне сесть, и у вас появится шанс составить мнение.

— Да ничего, вы и стоя вполне можете начать меня бесить.

— Но ведь за доброй порцией «ифс»[64] это было бы куда удобнее.

— «Эфс», — поправила она, произнеся первый звук как нечто среднее между «э» и «о».

— Что?

— Примерно так это произносится.

— Не язык, а хрен знает что, правда?

Спец сходил к своему столику и вернулся с яичницей и кофе. Потом подозвал официанта и заказал еще одну яичницу — для дамы.

— В компании-то куда как веселее, — сказал Спец девушке.

— Да уж, — сказала она. — Что вам нужно?

— А кто сказал, будто мне что-то нужно?

— Ну вы же ходите за мной по пятам.

— Вот уж нет. Вовсе я за вами не хожу.

— Тогда что вам нужно?

— Ну ладно, допустим, я хочу слегка за вами приударить.

— Зря теряете время.

— Почему?

— Я фригидна. По-моему, люди склонны переоценивать значение секса. Я пытаюсь направить свою энергию в другие русла. Чтобы быть выше всей этой постельной возни.

— Ничего себе. — Спец покачал головой и улыбнулся.

— Что не так?

— Обычно такую ахинею несут только старики, которым никакого секса уже не светит, и малолетки, которые еще не пробовали.

Девушка залилась краской.

— Я не собираюсь обсуждать с вами свою интимную жизнь.

— А почему бы и нет? Неужели у вас есть занятие поинтереснее?

— Почему бы вам просто не забрать свои «ифс» и не вернуться за свой столик? — предложила девушка.

— Понять не могу: вы ведь такая симпатичная. Совсем не похожи на лесбиянку.

— Вообще-то вас это совершенно не касается, но я не лесбиянка. И приберегите свои комплименты для тех, кто на такое клюет.

— Но вы действительно красотка.

— Вот уж нет. У меня десять килограммов лишнего веса, кривые зубы, волосы как проволока, и стоит мне только снять очки, как вы превратитесь в бесформенный кусок желе. Немножко не те качества, от которых мужики теряют голову.

— У вас потрясающее тело, если мне будет позволено так выразиться.

— Не будет позволено. Мы ведь даже незнакомы. Ваши слова оскорбительны и ставят меня на один уровень со свиной грудинкой.

— Ваша беда в том, что вы ни черта не смыслите в мужчинах. Так откуда ж вам знать, что им нравится?

— Мне об этом рассказывали, причем довольно часто.

— Да полная хрень это все, — возразил Спец. — Люди сами понятия не имеют, чего хотят, пока не столкнутся с этим нос к носу. Допустим, мужчина трубит направо и налево, что мечтал бы трахнуть Мэрилин Монро, хотя прекрасно знает, что никогда этого не будет и что к Монро ему и на пушечный выстрел не подобраться. Но должен же он о чем-то трепаться, вот они все об этом и треплются. А встреть он цыпочку погрудастее, хоть явно и не королеву красоты, так ему большего и не надо, лишь бы только она была не прочь его ублажить. Если выбор стоит так: оседлать эту телочку или пойти домой и погонять шкурку, он в ста процентах случаев проголосует за телочку. Уж можете мне поверить.

— В ваших устах это звучит так романтично…

— Погонишься за романтикой, — сказал Спец, — и глазом не успеешь моргнуть, как окажешься без гроша и в дерьме. Секс с романтикой не уживутся. На этом все и прокалываются. И тому, и другому свое время и место, нужно только не путать одно с другим, и все дела.

Принесли вторую порцию яичницы. Девушка намазала кусочек багета маслом, сверху положила джем и со здоровым аппетитом налегла на яичницу, попутно отхлебывая кофе, пока не остыл. Черт возьми, до чего же Спецу нравилось смотреть, как женщины едят. Он придерживался теории, что как люди едят, таковы они и в постели. Увидишь девицу, которая жеманно возит кусок по тарелке, — даже не дергайся в ее сторону. Эта же умяла весь хлеб и высунула язычок, чтобы слизнуть прилипшие в уголке рта крошки. О да, эта сгодится.

— А вы лихо чешете по-французски, да? — снова заговорил Спец.

— Учила язык в школе. И вот приехала сюда в отпуск на пару недель, потихоньку осваиваюсь.

— А чем вообще занимаетесь?

— Я секретарша в страховой компании. Довольно увлекательная работенка.

— А я — продюсер фильмов.

— Ага, так я и поверила.

— В мире полно чернокожих продюсеров.

— Да я не о том.

— Пока по мелочи, занимаюсь не известными широкой публике независимыми проектами. Всякое малобюджетное барахло. Хотя в скором времени планирую расширяться.

— Сняли хоть что-нибудь, о чем бы я слышала?

— Видели тот фильм с Марио ван Пиблзом? «Вооруженный отряд»[65] называется? Это я его продюсировал. В старые времена в Америке была чертова уйма черных ковбоев, но про них обычно умалчивают. Мы с Мелвином оба почувствовали, что пора рассказать об этом миру. А сюда я приехал на фестиваль.

— Ваш фильм попал в конкурсную программу?

— Нет, но всегда полезно покрутиться там, где деньги. Тут же полно толстосумов. А я как раз пытаюсь наскрести на новый проект. Ну, сами знаете, как оно бывает.

— Знаю, а как же, — согласилась она. — Вчера я заметила, что вы слушали айпод. А какую музыку?

— Оперу.

— Оперу?! — опешила девушка.

— Вчера крутил Паваротти. Сегодня — очередь Хосе Каррераса, а завтра — Пласидо Доминго. Три великих тенора. А вы любите оперу?

— Моя мама часто слушает Андреа Бочелли.

— Ваш Бочелли, извините за грубость, полное дерьмо. Никакая это не опера, просто какой-то слепой макаронник пытается обдурить публику, мол, он оперные партии исполняет. Он у меня уже в печенках сидит. Ну, я ему сочувствую, конечно, слепота и все такое, но у парня ни умения управлять собственным голосом нет, ни подачи. Хотите настоящей оперы — я дам вам совет, что стоит послушать.

Она уставилась на него с изумлением.

— А вы совсем не такой, каким мне показались сначала.

— Ну вот, видите, вы уже и изменили мнение, — сказал Спец.

— Я по-прежнему думаю, что вы трепло, но, во всяком случае, интересное трепло.

— Уверен, вы хотели сделать мне комплимент. Послушайте, мне в голову пришла отличная мысль. Давайте вы немного поучите меня французскому, а я научу вас разбираться в опере?

— Я через пару дней уезжаю.

— Господи, да за пару дней можно много чего выучить!

— Конечно.

— Для начала можете объяснить мне, как заказать ужин. Только не здесь. Почему бы нам не прогуляться вечерком в какое-нибудь симпатичное местечко? Если вам так удобнее, можем встретиться прямо тут.

— Ладно, почему бы и нет?

Спец проводил ее взглядом, даже привстал, чтобы она знала, что он любуется ее роскошной попкой. По пути она пару раз оглянулась и улыбнулась ему.

«Ты только погляди на себя, Спец, — подумал он. — Главное, не потерять напор, и всё само собой начнет складываться как надо».

ГЛАВА 10

Вечером они встретились в том же кафе. Она надела миленькое платьишко, которое доказывало, что Спец не ошибся насчет ее фигуры. Он заказал выпивку, и они еще немного посидели в кафе за разговорами. Он хотел сводить ее в какое-нибудь приличное место, но не знал куда, а даже если бы и знал, все равно не смог бы заказать столик заранее. Она сказала, что заприметила неподалеку одно небольшое заведеньице — проходила мимо, и оно ее заинтересовало. Это оказалось маленькое бистро на глухой улочке, но даже там пришлось ждать, пока освободится столик. Те, кто твердил, будто народу в городе столько, что не протолкнуться, ничуть не лукавили. Спец и Патси стояли у входа, подпирая каменную стену, и болтали. Она была хохотушкой — еще один хороший знак. И к тому же умна, хотя Спец обычно предпочитал не связываться с умными женщинами. Проку от них куда меньше, чем хлопот: только и делаешь, что пытаешься на что-нибудь их уломать. Жизнь и так штука непростая, а тут еще приходится заранее разжевывать каждый свой шаг.

Впрочем, Патси не была похожа на тех, кто задает слишком много вопросов, ее вполне устраивало, что все идет своим чередом. Наконец они очутились в зале, девушка устроила Спецу краткую экскурсию по меню и помогла сделать заказ по-французски, когда возле столика возник официант. Она явно получала удовольствие от происходящего, и Спец даже чуть не забыл, что перед ним всего лишь очередная юбка, которой он хочет попользоваться. Ожидая заказа, они потягивали шампанское, и к тому времени, как принесли еду, Патси уже не стеснялась, болтая, прикасаться к его руке. К основному блюду они попросили подать еще вина, и к концу ужина девушка слегка захмелела.

— Так нечестно, я в невыгодном положении, — прощебетала она, положив голову Спецу на плечо. — Я наклюкалась.

— Зато как это меня заводит, — сказал Спец, и она рассмеялась.

Они вышли из бистро и побрели к набережной. Патси вложила в его руку свою ладошку. Спец на ходу что-то мурлыкал себе под нос, сам того не осознавая, пока спутница не обратила на это его внимание.

— Что ты поешь?

— Арию из «Тоски», — ответил он. — Партия Тоски, «Vissi d’Arte». Слышала когда-нибудь эту мелодию?

— Нет.

— Тогда вот, послушай.

Он достал айпод и нашел нужную арию, вставив один наушник в ухо Патси, а другой в свое.

— Мария Каллас, — сказал Спец. — Никто в мире не пел эту партию лучше.

Так они и шли, держась за руки и наслаждаясь музыкой.

— Как прекрасно, — промолвила девушка. — Жаль, что я не понимаю, о чем там поется.

— Vissi d’arte, vissi d’amore, — процитировал Спец. — Я живу ради искусства, я живу ради любви. Хрень какая-то, да?

Они пересекли Променад дез Англе, вышли на каменистый пляж и спустились к воде. Постояли там, обняв друг друга за плечи, слушая оперу и любуясь огнями скользящих по бухте яхт. У Патси на глазах выступили слезы. Спецу хватило такта промолчать. Вместо слов он поцеловал ее, и она в ответ жадно приникла к его губам. Поблизости обнаружилась незапертая кабинка для переодевания, и Спец повлек девушку туда. Он прижал ее к стенке, задрал юбку и запустил руку в трусики. Она застонала и прянула навстречу его пальцам. Он стянул с девушки трусы, расстегнул ширинку на своих штанах и скользнул в ее лоно, для начала не очень глубоко. Она ахнула от боли, он остановился и вместо того, чтобы самому продвигаться вглубь, позволил ей как бы нанизать себя на его член.

— Все хорошо?

— Да, пожалуйста, не останавливайся.

Он подхватил ее под зад и поднял повыше, так и держал ее на руках, совершая ритмичные толчки. Она обвила руками его шею, а ногами обхватила бедра. «Если она занимается этим впервые, — подумал Спец, — то у нее охрененный талант». Спец кончил, а она нет.

— В следующий раз должно получиться еще лучше, — сказал он девушке, опустив ее на землю.

— Это может стать началом замечательной дружбы, — промолвила Патси. — Секс, я имею в виду. Не обязательно с тобой.

Когда они вернулись к ней в номер, у нее все болело, но, может, все-таки повторить еще разок, если у него остались силы? Ну еще бы не остались! До рассвета они занимались любовью еще три раза, а когда над бухтой Ангелов поднялось солнце, Патси наметила себе весьма пространный список разных увлекательных трюков, которым Спец обязан был ее обучить.

— Вряд ли ее так уж сложно найти, — сказала Патси. — Если она член жюри, значит, ходит на показы, правильно? Так что тебе остается только раздобыть расписание сеансов. Все они перечислены в газетах, или это расписание можно получить в дирекции фестиваля.

— Вот видишь! Я так и знал, что ты принесешь мне удачу.

«Приятно, — подумал Спец, — наблюдать, как она делает за меня всю грязную работу». Он купил сигару и бренди, а затем они расположились за уличным столиком одного из кафе. Патси обложилась газетами и журналами, а затем принялась названивать по мобильнику. Мимо непрерывным потоком шли хорошенькие молодые женщины. Бренди оказался на диво недурен, да и сигара не хуже, настоящая кубинская — в Штатах таких не достать. А главное, сейчас он мог себе позволить такую роскошь, потому что за все платила Патси. Она была благодарна ему за то, что он открыл перед ней мир порока, и, судя по тому, с каким энтузиазмом она ринулась осваивать новую для себя науку, Спец понял, что недаром ест свой хлеб. Он затянулся сигарой. Отхлебнул бренди. Фортуна снова повернулась к нему лицом. Жизнь казалась прекрасной.

— Вот, — сказала Патси, вручив ему список. — Она входит в состав жюри, которое оценивает главные конкурсные фильмы. Все показы проходят в «Пале». Вот тебе названия картин и расписание сеансов.

— И что?

— Да ничего. Каждый фильм крутят в «Пале» трижды и день, а это означает, что она обязана появиться на каком-то одном из показов. Правда, никак не угадаешь, на каком именно.

— Так что, нам придется околачиваться там весь день, ожидая, пока она не придет?

— Что это еще за «нам»? В этот кинотеатр небось столько народу набивается, что не продохнуть. Меня как-то не греет идея туда тащиться. Не проще ли тебе созвониться с ее агентом? Или договориться о встрече на ее территории? А то только впустую потратим время, которое лучше бы нам вместе провести в постели.

— Через ее агента мне нипочем не пробиться. Знаешь, что они все о себе воображают? Нет, нужно подкараулить ее в кинотеатре. И желательно, чтобы ты была со мной, — из-за проблемы с языком. Вот увидишь, тебе еще понравится. Вряд ли там окажется совсем уж погано.

Насколько в кинотеатре погано, он выяснил в тот же день. Они отправились в «Пале» на второй сеанс. На часах было почти три пополудни, а площадь перед кинотеатром больше всего напоминала Таймс-сквер в канун Нового года. В этой долбаной стране что, совсем никто не работает? Приглядевшись к лицам и прислушавшись к голосам, Спец пришел к выводу, что далеко не все скопившиеся на улице зеваки — французы. Тут хватало и туристов: слетелись сюда со всех концов света только затем, чтобы потоптаться на солнцепеке среди тысяч себе подобных и хотя бы краешком глаза зацепить кого-нибудь из кинозвезд. А если рассчитываешь на нечто большее, придется локтями проложить себе дорогу поближе ко входу, может, тогда, если очень повезет, ты сможешь разглядеть членов жюри получше.

Охрана держалась насмерть, поэтому совсем уж близко было не подойти. Если продраться в первые ряды зевак и успешно удерживать занятые позиции, есть шанс поглазеть на подъезжающие машины, изрыгающие из своего нутра на красную ковровую дорожку блистательных и знаменитых. Звезды поминутно останавливались, махали публике, улыбались и продвигались еще немного вперед, а тебе тем временем норовили заехать локтем в ухо особо настырные фанаты, которые тянули к звездам блокноты для автографов или бестолково размахивали руками.

По мнению Спеца, происходящее было лишено всякого смысла. Всех присутствовавших охватило какое-то особое безумие, и только на него оно не распространялось. Их с Патси затея выглядела все более безнадежной. И не потому, что до Анны Мэйхью так не доберешься — даже и пытаться глупо, — а потому, что стараться разглядеть Перека в такой толпе — все равно что искать иголку в стоге сена. Причем больше всего Спеца бесил тот факт, что Перек наверняка где-то рядом. Если и не сейчас, значит, приходил утром или заявится вечером, на худой конец завтра.

— Бесполезно! — крикнул Спец, обращаясь к девушке. — Слишком много народу.

— Я же тебе говорила! — откликнулась Патси. Она протянула руку и ласково потеребила его ширинку. Спец от неожиданности подскочил, выполнив нелепый кульбит, — этим жестом девушка мягко напоминала ему о его истинном долге.

Они вернулись в старый город. Настроение у Спеца упало. Патси время от времени пыталась умаслить его нежными поглаживаниями, но он раз за разом отталкивал ее шаловливую ладошку. Ей хотелось поскорее подняться в номер, но Спец не позволял себе отвлекаться, он полагал, что еще одна порция бренди и сигара подстегнут мыслительный процесс. Ему требовался новый план.

— Да что с тобой такое? — не выдержала девушка, когда они расположились за столиком в кафе. — Я сделала что-то не так?

— Лучше закажи мне бренди, идет?

— Почему бы нам не уединиться в номере хоть ненадолго?

— Слушай, — начал Спец, теряя терпение, — я понимаю, что ты увлечена процессом и что тебя тянет к моему маленькому приятелю как коалу к эвкалипту, но у меня сейчас немного другие заботы. Дай мне все уладить, и я возьмусь за тебя, буду вжаривать тебе хоть до самого судного дня, а пока просто закажи мне чертов бренди.

Он отгородился от мира наушниками айпода и погрузился в арии из «Отелло» Верди в исполнении Рамона Виная[66], размышляя, какой же это позор, что сейчас почти никто уже не помнит, кто такой этот Рамон Винай. Ненадежная это штука — искусство, именно поэтому он в свое время и занялся куда более практичным ремеслом — сутенерством. Через несколько минут Спец почувствовал, как мышцы на затылке потихоньку расслабляются. Бренди лился в пищевод, словно мягкая и теплая лава. Он прикрыл глаза, безрадостный окружающий мир растаял где-то вдалеке, и Спец, в очередной раз стряхнув пытливые пальчики Патси со своей промежности, сосредоточился на самой своей заветной мечте, а грезил он ни много ни мало о сезоне в миланском театре «Ла Скала».

— Так дело не пойдет, — заявила Патси, выдернув у Спеца один наушник, чтобы до него достучаться. — Если ты продолжишь в том же духе, я решу, что на тебя ни в чем нельзя положиться. Так нечестно: втянул меня, а потом взял и вышел из игры на самом интересном месте. На днях я возвращаюсь домой, и даже не вздумай приближаться к Манчестеру, штат Нью-Гэмпшир.

Настроение было безнадежно испорчено. Спеца так и подмывало дать ей в рожу. Обычно он не поднимал руку на женщин — только когда те сами напрашивались, а она, безусловно, напросилась.

— К тому же, — не унималась девушка, — твой способ подобраться к этой актрисульке был обречен изначально. Так ты ничего путного не добьешься, но можно попытаться действовать через ее водителя. Напиши письмо и попроси его отдать ей лично. Уж это, по-моему, провернуть вполне реально.

Реально, но какой с этого прок — ведь он же не саму Анну разыскивает. Спец открыл глаза и хотел было предупредить Патси, чтобы она для своего же блага оставила его в покое, но тут взгляд его упал на газету, которую читал тип за соседним столиком.

— Погоди-ка, что там пишут? — обратился Спец к своей спутнице.

— Где?

— Вон в той чертовой газетенке. Да вон же!

Она посмотрела на не слишком броский заголовок в нижней половине первой полосы.

— «В Ницце объявился Суини Тодд[67]», — прочитала Патси вслух.

— Мать твою! — выпалил Спец. — Скажи ему, что я бы хотел на минутку одолжить у него газету.

Патси пожала плечами и перевела его просьбу. Мужчина в ответ что-то возразил.

— Говорит, что сам ее читает.

— Так передай, пожалуйста, этому мудаку: я и сам вижу, что читает. Мне только нужно кое-что проверить.

Она снова передала его слова, на сей раз француз скорчил недовольную мину, но все-таки сдался и протянул газету.

— Прочитай тут, — велел Спец своей спутнице и ткнул пальцем в статью.

— «В Ницце объявился Суини Тодд», так-так-так… Один тип перерезал глотку другому из-за девушки. Теперь его ищут.

— А чем он орудовал?

— А тебе-то что за дело?

После подобной реплики у половины жителей Ниццы руки бы зачесались съездить ей по морде, и эта мысль ясно читалась во взгляде, которым Спец ее пригвоздил.

— Опасной бритвой, — ответила она. — Надо же, по горлу полоснул, до чего поэтично.

— Восславим Господа! — выдохнул Спец.

— Может, откроешь секрет, — спросила Патси, — какого черта ты думаешь об этой лабуде, а не о том, как бы подбить меня еще разок на тот фокус с «Нутеллой»?

— Верни милому дяденьке его газету, — сказал ей Спец, — и приготовься: скоро мы натрахаемся до потери пульса. У меня есть план.

На следующий день они снова притащились на площадь перед кинотеатром. Стоило им протолкаться сквозь утреннюю давку в первые ряды, как на них обрушилось небывалое везение: приехала Анна, шофер высадил ее и какого-то здоровяка у подножия лестницы и отчалил.

Патси высказала предположение, что вряд ли водители, ожидая возвращения своих подопечных, отъезжают далеко. Они стали выяснять, куда деваются машины после того, как вытряхнут из своих недр звезд, и заметили позади кинотеатра парковку.

— Вон он, — сказала Патси. — Ну, что я тебе говорила?

— Ладно, ладно, ты у нас практически экстрасенс. А теперь отнеси ему вот эту записку.

— Но почему я?

— Потому что ты не похожа на негра-мордоворота, который одним своим видом кого угодно до усрачки напугает. Вот почему.

Спец отошел в сторонку, чтобы его не было видно со стоянки, и там дождался возвращения Патси. Та шла, пританцовывая и лучезарно улыбаясь.

— Он пытался со мной заигрывать, — гордо сообщила девушка.

— Вот видишь, перед тобой открылись новые, неизведанные горизонты. Записку он взял?

— Обещал передать ему из рук в руки. Поинтересовался, кто я такая, я ответила, что меня зовут Тереза и что я фанатка.

— А он что, актер?

— Я-то откуда знаю? — пожала плечами Патси. — Главное, чтобы он прочитал записку.

Анна и Шпандау вынырнули из дверей кинотеатра и зашагали к машине.

— У меня тут записочка, — сказал Дэвиду Тьерри. — От юной поклонницы, американки.

Шпандау развернул записку и пробежал глазами по тексту: «У меня есть кое-какая информация насчет вашего маленького остро заточенного друга». А ниже телефонный номер. Шпандау показал записку Анне.

— И что это значит?

— Похоже, это значит, что он где-то рядом, — сказал Шпандау. — Тот свихнувшийся коротышка из Лос-Анджелеса. Он здесь.

ГЛАВА 11

Когда Шпандау прибыл в условленное место, Спец уже сидел за одним из дальних столиков летнего кафе «Ла пальм д’Ор» при отеле «Мартинес». Он уплетал нечто аппетитное, похожее на ягнятину. На столе красовалась початая бутылка вина «От-Брион», бокал был уже наполовину опустошен, а Спец всем своим видом напоминал человека, весьма довольного жизнью.

— Не спрашиваю, как вы меня вычислили, — заговорил Спец. — Среди присутствующих найдется не так уж много цветных.

— Вы упомянули одного нашего общего знакомого.

— Ах да, — спохватился Спец. — Вы ведь уже имели с ним дело, не так ли? Он и вашего друга тоже порезал.

— Откуда вам все это известно?

— Может, у меня с нашим маленьким приятелем телепатическая связь. Хотите присоединиться? Чертовски вкусно.

— А что это?

— Барашек с огурцом, копченым угрем, нутом и какими-то сладковатыми грибами. Персонал владеет английским — на случай, если у вас с этим проблемы. В общем, как хотите, но хотя бы вина-то выпейте.

Он плеснул из бутылки в чистый бокал.

— А в чем лично ваш интерес? Чего вы добиваетесь? — спросил Шпандау.

— Сукин сын присвоил кое-что из моего имущества. Точнее, даже не моего, а неких людей, которые теперь крайне мной недовольны. Когда он окажется у вас в руках, я попрошу только одного — пять минут наедине с этим засранцем, а потом делайте с ним что хотите.

— И в чем будет заключаться ваша помощь?

— Я знаю, как работает его маленький извращенный умишко, я как никто в курсе, что он задумал. Поэтому я и дотумкал, что искать его нужно здесь.

— Так значит, он сейчас в Каннах?

— Здесь он, здесь, это уж как пить дать, и уже успел завести друзей.

Спец вынул из кармана копию газетной статьи и протянул собеседнику. Чтобы понять, о чем там речь, сверхъестественных познаний во французском языке вовсе не требовалось.

— И что мне теперь помешает позвонить в полицию и изложить им наш разговор?

— И на кой хрен вам это? Ну, прижмут они меня, засыплют вопросами, а я так ни на один и не отвечу. И что они будут делать дальше? Никаких французских законов я, если не ошибаюсь, не нарушал. Им не останется другого выхода, кроме как меня отпустить, а вы не продвинетесь вперед ни на шаг. Мне кажется, вам стоит обсудить все с Анной. В конце концов, вся заваруха-то из-за нее.

— Значит, он ее ищет?

— Надо отдать ему должное, этот говнюк предан ей всем сердцем. Итак, у вас есть мой номер. Если что надумаете — звоните.

Спец залпом осушил бокал, отер губы, встал и покинул ресторан. Шпандау медленно прихлебывал из второго бокала. Подошедший официант поинтересовался, не желает ли месье чего-нибудь. Шпандау подумал было, а не заказать ли в самом деле барашка, но вовремя сообразил, что и так не имеет понятия, хватит ли ему наличности, чтобы расплатиться. Он ответил: «Нет, спасибо», — и официант принес ему счет. В бутылке оставалась еще примерно половина содержимого, и Шпандау не был бы самим собой, если бы позволил вину пропасть.

Виньон рвал и метал.

— Ты встречался с ним и ничего мне не сказал? — напустился он на Шпандау.

— Ты бы на моем месте повел себя иначе?

— Да ты вообще не соображаешь, что творишь, — сказал Виньон. — Естественно, я действовал бы иначе. Уж во всяком случае намного более осмысленно. Я читал утром эту статью и уже успел сделать пару-тройку звонков своим друзьям из полиции.

— Ребята, ау! Извините, но на кону не чья-нибудь там жизнь, а моя, помните? — вмешалась в разговор Анна. — Мне кажется, нужно позвать его к нам сюда.

— Сюда? — переспросил Виньон, сомневаясь, правильно ли он расслышал.

— Всем очевидно, что мы должны с ним пообщаться, — продолжала Анна. — Разве найдешь место удобнее? К тому же мы сможем держать его под контролем, пока все не закончится.

— А что, в этой идее и впрямь есть некоторая странная логика, — признал Шпандау. — Можно разместить его в гостевом домике.

— Прежде чем что-либо решать, надо хорошенько все проверить, — сказал Виньон.

— И куда это ты собрался?

— Хочу потолковать с девушкой. Уверен, она знает куда больше, чем рассказывает. А вы оставайтесь тут.

— Черта с два!

— И почему, когда тебе говорят что-то разумное, ты вечно делаешь поперек? Ну не помрешь же ты от того, что раз в жизни согласишься работать в команде? Ковбои-одиночки нам тут ни к чему.

— Лучше закрой рот и возьми нас собой, Тонто[68].

— Знаете, впервые в жизни вынужден признать, что американцы достали меня даже больше, чем англичане. Вот уж не думал, что такое когда-нибудь случится.

— Езжай вперед и помалкивай, — сказал Шпандау, садясь в машину. — Хей-хо, Сильвер[69]!

Проехав вдоль берега, а затем свернув в глубь города, где дорога шла зигзагами, они миновали улицы с сами шикарными магазинами и апартаментами и очутились в кварталах победнее, подревнее и со все более узкой проезжей частью, где запахи Африки, Индии и Азии сливались воедино и наполняли воздух пряным ароматом, с трудом заглушающим вонь от неисправной канализации и мусора, горы которого вырастали быстрее, чем городские службы успевали их убирать. Здесь обитали те, кто мыл полы в тех самых шикарных магазинах, кто прибирался и готовил для хозяев тех самых шикарных апартаментов с видом на яхты и бухту Ангелов.

— Чувствуешь разницу? — спросил Виньон, обращаясь к Шпандау. — Но ведь нужно же им где-то жить. Вот они и обосновались здесь, а мы надеемся, что они и впредь будут настолько заняты, грабя и убивая друг друга, что даже и не вспомнят о капиталах, которые крутятся чуть ближе к морю.

Добравшись до дома Амалии, они постучали в дверь, но им никто не ответил.

— Эй, кто-нибудь! — крикнул Виньон.

На верхних ступеньках лестницы показалась сама Амалия. На девушке были резиновые рукавицы, в руках — щетка. Маленькая, худая, она была по-своему миловидной, как показалось Шпандау.

— Что вам угодно? — спросила она.

— Мы не отнимем у тебя много времени.

— Вы из газеты? Или из полиции?

— Я когда-то служил в полиции, но это в далеком прошлом, — сказал Виньон. — Мы хотели бы побеседовать с тобой о Винсенте.

— Его нашли?

— Пока нет.

— Я уже рассказала все, что знала.

— Всего пара вопросов, и я оставлю тебя в покое.

Она развернулась и стала подниматься. Виньон и Шпандау последовали за ней. Она ползала на четвереньках по комнате, где еще недавно жил Перек, и смывала отцовскую кровь.

— Простите нас за вторжение, — произнес Шпандау, а Виньон нехотя перевел. — Знаю, насколько это должно быть тяжело для вас.

Она продолжала возить щеткой по полу.

— Я читал ваши показания в участке, — сказал Виньон, — и говорил с обоими полицейскими, которые вас допрашивали. Хорошо ли вы знали Винсента?

— Меня несколько часов всё спрашивали и спрашивали…

— Ответьте еще всего один раз, пожалуйста, — попросил Шпандау.

Она прекратила оттирать пятна, уселась прямо посреди пола и откинула волосы со лба.

— Он снимал у нас вот эту самую комнату. Нет, не скажу, что знала его хорошо. Даже не знаю, какая у него фамилия.

— Вы с ним были друзьями? — спросил Виньон.

— Да. То есть нет… Не знаю… Он пытался мне помочь.

— Отец часто вас избивал? — задал вопрос Шпандау.

— Иногда. Когда напивался. А это случалось часто.

— Вы его ненавидели?

— Отца? Да, наверно да. Иногда я желала ему смерти. Но это был мой отец.

— Но вы ведь не слишком сожалеете о его смерти, да? — продолжал Виньон.

— Нет. Но мне жаль, что его убил Винсент. Винсента мне жалко больше, чем отца. Они считают, что я могла толкнуть его на это, подговорить его, правда?

— А вы его подговаривали? — спросил Виньон.

— Нет. Но мне все равно, что они там себе думают. Это не важно.

— Вы с Винсентом были любовниками…

— Нет, это ложь, — сказала она сразу. — Они так думают, но это ложь. Хотя я бы согласилась, если бы Винсент предложил мне. Но ничего такого не было.

— Вы говорите, отец застукал вас вместе…

— Отец пришел домой пьяный, поколотил меня, а потом ушел. Винсент нашел меня на лестничной площадке, у дверей своей комнаты. Я там пряталась. Он отнесся ко мне заботливо, уложил на свою кровать. Я попросила, чтобы он меня обнял. Вот и все.

— И в такой позе вас застал ваш отец.

— Да.

— И снова стал осыпать вас ударами…

— Мы спали, а он начал молотить в дверь, потом вышиб замок, и дверь открылась. Он отшвырнул Винсента одним ударом и набросился на меня. Винсент пытался ему помешать, но мой отец — крупный мужчина, а Винсент… ну, он невысокий и хлипкий такой.

— Как вы считаете, вашей жизни действительно что-то угрожало? — спросил Шпандау.

— Вы кого имеете в виду — Винсента или моего отца?

— Вашего отца.

— Он крупный мужчина. И бил меня. Посмотрите на мое лицо и скажите, как вы сами-то думаете.

— А Винсент? Испытывали ли вы по отношению к нему страх?

— Нет. Никогда. Винсент не причинил бы мне вреда.

— Он любил вас?

— Нет. Сомневаюсь, что он вообще на такое способен. По-моему, он таких вещей не понимал.

— И тем не менее вы его любили.

— Ему необходимо было, чтобы его любили и чтобы он сам любил. Но только одно чувство никак не могло пробиться внутрь, а другое — наружу. Понимаете?

Шпандау кивнул.

— Винсент когда-нибудь произносил имя Анны Мэйхью? Это американская актриса, — уточнил он.

— Нет.

— Так-таки ни разу и не упомянул о ней? Никогда не говорил, что хочет увидеться с ней, поговорить?

— Нет.

— Мадемуазель Ульбек, — обратился к девушке Виньон, — вы знаете, где сейчас Винсент?

— Нет.

— А если бы знали, то рассказали бы нам?

— Нет. Вы желаете ему зла, и я не стала бы вам помогать.

— Все, чего мы хотим, — остановить его, не дать ему навредить кому-то еще. Если он вернется или свяжется с вами, вы обязаны позвонить в полицию.

— Он не вернется. Я уже никогда его не увижу. Скоро он умрет. Как и мой отец. Но бывают вещи и похуже смерти.

— Это какие же?

— Когда найдете Винсента, задайте этот вопрос ему, — сказала Амалия.

— Спасибо, что уделили нам время, — поблагодарил ее Шпандау.

Девушка пожала плечами и снова стала скрести пол. Пока они спускались, до них доносилось мерное «вжик-вжик-вжик» щетки, а потом этот звук прекратился и сменился рыданиями.

ГЛАВА 12

Вечером прибыл Спец на лимузине. Тьерри провез его на территорию виллы, и Спец выбрался из машины с абсолютно невозмутимым видом, словно ежедневно попадал в подобную обстановку.

— Будьте любезны, идите за мной, — обратился к нему Виньон. Спец последовал за ним в гостевой домик. Пока он осматривал свое повое пристанище, Виньон запер дверь и приставил к его затылку пистолет.

— Прошу внести в протокол, что я с самого начала высказывался против таких мер, — сообщил пленнику Виньон.

— То-то я вижу, что действуете вы без огонька.

— Я мог бы прямо сейчас вышибить тебе мозги и знаю сотню мест, где можно спрятать труп так, чтобы его никто никогда не нашел. Руки на степу!

Виньон обшарил его карманы, забрав паспорт и кошелек. На пороге возник Шпандау.

— Ну что, уже познакомились?

— Он всегда такой? — поинтересовался Спец у Шпандау.

— Он француз, — ответил Шпандау.

— Значит, всегда.

Спец продолжил осмотр помещения и, кажется, остался доволен увиденным. Он опустился на диван и сложил ноги по-турецки.

— Итак, вы на месте, — обратился к нему Виньон. — Теперь выкладывайте.

— Что-то у меня вдруг аппетит разыгрался, — сообщил Спец. — Не найдется ли у нас в хозяйстве бутылочки того вина, «От-Брион»? Не отказался бы и от паштета из гусиной печенки. Со свежим багетом. До чего ж тутошние багеты вкуснее американских!

— Французы очень серьезно подходят к выпечке хлеба, — согласился Шпандау.

— Пробовали хоть раз наш багет из «Лабреа»? Вот уж отборное дерьмо.

— Зато фокачча у них отменная.

— Ну и кого ты на этот раз из себя корчишь? Эскофье[70]? — набросился Виньон на Шпандау.

— Да просто веду светскую беседу.

— А по-моему, ты стараешься довести меня до кипения, — сказал Виньон, — и тебе это неплохо удается.

— А кто только что пытался расположить к себе собеседника, грозя проделать ему дырку в голове? Сдается мне, бывают методы и получше.

— Например, мы могли бы что-нибудь разбить, — предложил Виньон.

— И что же? Вазу? Или ты имеешь в виду вон его.

— Парни, парни, крайне неловко прерывать вашу игру в доброго и злого полицейских — должен признать, смотрится классно, — но я действительно проголодался.

— Я же говорил — не сработает, — посетовал Виньон.

Спец решил всерьез подкрепиться. Он с таким аппетитом уплетал хлеб с паштетом, что Шпандау почувствовал сильное искушение последовать его примеру. Вошел Виньон и бросил паспорт и кошелек Спеца на стол.

— Этот твой приятель Эдуардо — интересный тип. Он сутенер. Был осужден лос-анджелесским судом за сводничество, подростком попадался на мелких кражах. Если не считать принадлежности к отбросам общества, он чист.

— Это вино, видать, дешевка по сравнению с «От-Брион», — сказал Спец.

— Это «Калон-Сегюр», оно требует чуть большей выдержки, — машинально ответил Виньон и только тут сообразил, что клюнул на удочку. Перевел взгляд с напарника на гостя и обратно. — Ну вот. Вы и меня втянули!

— И как его зовут? — спросил Шпандау, имея в виду уже коротышку, который охотился за Анной.

— Винсент Перек, — начал Спец. — Он парикмахер. Есть у него одна-две вредных привычки, например, кромсать людей опасной бритвой. Они с матерью держали небольшой салон красоты на Вестерн-авеню, рядом с корейским кварталом. Я сказал «держали», потому что Винсент сейчас во Франции и домой не собирается, а его мамашу я видел — она висела на чердаке вниз головой, что твой копченый окорок.

— Он и ее зарезал?

— Скорее у нее была сломана шея, потому что никакой крови я не заметил. Но это точно его рук дело. Он все описал в своем дневнике.

— Дневник у вас с собой? — спросил Шпандау.

— Нет, конечно. Все записи были в компьютере. Я искал этого сукина сына, а наткнулся на компьютер и старушенцию. Просмотрел записи, а потом все удалил.

— Зачем? — не понял Шпандау.

— Решил не оставлять полиции шанса добраться до него раньше меня. Он спер почти двести тысяч долларов мафиозных денег, за которые я отвечаю головой. Я должен выяснить, куда он их дел, иначе составлю бабушке компанию: будем с ней болтаться под потолком, как комплект сережек.

— А откуда вы знаете, что он их не потратил? Или не положил в банк? — спросил Виньон.

— Он и без них не бедствовал, — сказал Спец. — Его мамаша буквально сидела тысячах на тридцати или около того — они были в стуле под ее задницей. Этого хватило бы на все его нужды. Он прихватил те мафиозные деньги, потому что разозлился на меня и съехал с катушек. У этого типа в голове тараканов больше, чем звезд на небе. Нет, Перек не пустил деньги на ветер и в банк не отнес. Он хоть и псих, но не дурак. Гаденыш наверняка их где-то припрятал, и я обязательно их найду. Может, где-то в доме, вот почему важно добраться до него раньше, чем полицейские наткнутся на старушку.

Спец размазал по куску багета паштет, умял бутерброд и запил вином.

— Все к лучшему, дело начинает потихоньку распутываться, — продолжил Спец. — По крайней мере, теперь ясно, что Винсенту не до денег, Винсент у нас влюбился.

— В Анну, — подсказал Шпандау.

— Причем по уши. Этот его дневник — весьма занимательное чтиво, доложу я вам. Фантазии бедняги Винни о любви подразумевают не самые аккуратные и гигиеничные последствия.

— Он намерен убить ее?

— Само собой. Среди прочего, — подтвердил Спец, — А что, паштета совсем не осталось?

ГЛАВА 13

Анна отправилась в гостевой домик, прихватив бутылку вина. Внезапно путь ей преградил один из сотрудников Виньона.

— Простите, не думаю, что…

— Кто вам, мать вашу, за работу платит? — налетела на него Анна.

— Виньон, — выпалил охранник.

— А Виньону кто платит, как ты думаешь?

Этот вопрос уже требовалось как следует обдумать.

— Пока пытаешься это переварить, брысь с дороги.

Она постучала в дверь. Спец, уютно устроившись на диване, смотрел телевизор и чистил апельсин фруктовым ножичком. Быстро сунув нож за пояс, он пошел открывать. Спец явно не ожидал, что к нему нагрянет Анна собственной персоной.

— Дайте я угадаю. Зашли одолжить немножко сахара?

— Можно войти?

Спец отступил в сторону и с галантной торжественностью взмахнул рукой, приглашая ее внутрь. Спец хотел было закрыть за ней дверь, но все тот же охранник не дал ему этого сделать.

Анна огляделась но сторонам.

— Я тут впервые, — сказала она. — А ничего, не слишком убого.

— Жаль, что вы пришли прямо так, без звонка. Я бы чаю приготовил, с печеньем или еще какими лакомствами.

— Вы знаете, кто я?

— Еще бы, — подтвердил Спец. — Вы та самая подружка малютки Винсента. Удивительно, как это Ковбой и Лягушатник позволили вам повидаться со мной. Надо понимать, они еще не знают, что вы здесь, а?

— Обычно если я чего-то захочу, то непременно добьюсь своего.

— Вот уж в чем не сомневаюсь.

Она вручила ему бутылку вина.

— Маленький презент, чувствуйте себя как дома. Разумеется, «От-Брион».

— Ну хоть у кого-то здесь все в порядке со вкусом.

Он принес два бокала. Откупорил бутылку. Протянул один бокал гостье. Они чокнулись и выпили.

— Очень мило, — одобрил Спец. — А теперь давайте-ка выкладывайте, какого хрена вы тут забыли, а то неровен час вернутся эти двое и начнут мне руки выкручивать.

— Не возражаете, если я присяду?

— Как пожелаете, это же вы платите за аренду.

— Я хочу узнать о нем как можно больше, — сказала Анна.

— О ком? О Винсенте? А для чего? Что это изменит?

— Просто хочу знать, и все.

— Очередные капризы кинозвезды, или вас мучает совесть?

— А с чего бы ей меня мучить?

— Он свихнувшийся маленький психопат-извращенец. Полагаю, этого достаточно.

— Это из-за какой-нибудь моей роли? Или я что-то ляпнула, давая интервью? Почему именно я? Вы же читали его дневник. Наверняка он написал, что стало причиной.

— Он ни разу не коснулся этой темы. Слушайте, вы делаете ему слишком много чести. Он просто очередной заурядный мудак, зацикленный на вас. Мотивы таких типов понять невозможно. Это и делает их психами.

В домик вломились Виньон и Шпандау.

— Какого хрена вы тут делаете? — обрушился на Анну Шпандау.

— Хотела с ним поговорить.

— Вот поэтому и не стоило притаскивать его сюда, — заявил Виньон. — Чем меньше вас связывает со всей этой историей, тем лучше.

— По-моему, я уже связана с ней крепче некуда, разве нет? — возразила Анна. — Ведь именно за мной он охотится. — Она обернулась к Спецу и сказала: — Благодарю вас.

— Заглядывайте еще как-нибудь.

Актриса вышла в сопровождении Виньона.

— Что у вас тут происходило? — спросил Шпандау.

Спец налил себе еще вина.

— Ничего. Немножко посплетничали, ну как это бывает между нами девочками.

Шпандау сгреб его за ворот рубашки, рывком поднял со стула и швырнул об стену.

— Я тебе задал прямой вопрос и хочу услышать прямой ответ.

— Если быстро не уберете от меня свои грабли, то вместо ответа заработаете десятисантиметровую заточку прямо в брюхо.

Шпандау заметил нож и отпрянул.

— Она пришла всего лишь навестить меня. Я на нее капкан не ставил.

— Чего она хотела?

— Поговорить.

— О чем?

— А вы как думаете? О том же, что не дает покоя и вам: почему какой-то чокнутый засранец, которого она никогда в глаза не видела, хочет ее убить.

— И что вы ей сказали?

— Не так и много.

— Вот и дальше держитесь той же линии. Чем меньше ей известно, тем лучше.

— Если только вы его не упустите.

— От нас не уйдет.

— Как я уже говорил, он безумец, но не болван. Когда-то я допустил ту же ошибку, что и вы, и в результате он чуть не выпотрошил меня, как рыбу. Он мыслит совсем не так, как вы. Вам нипочем не просчитать его шаги. Мне повезло чуть больше, я хотя бы читал его дневник, но это тоже мало значит — с тех пор он мог сто раз передумать.

— Может, он уже сдался и отказался от своей навязчивой идеи.

— Такие не сдаются, — покачал головой Спец. — Пожалуй, только в этом и можно быть уверенным. Вы не хотите сказать ей, почему его выбор пал на нее?

— Все равно этим делу не поможешь.

— Если женщина хочет узнать, за что ее хотят убить, у кого повернется язык ее винить?

Вооружившись ножичком, Спец снова принялся чистить апельсин.

— Так значит, это правда? Ее папаша перерезал себе глотку, в точности как и его родитель?

— Не ваше дело.

— И все же чудно, правда? У обоих отцы покончили с собой, перерезав себе глотку, оба трупа были найдены детьми, причем примерно в одном и том же возрасте. Я к тому, что можно примерно представить себе, до чего при этом могла дойти его больная фантазия. Меня аж в дрожь бросает, стоит только об этом задуматься.

ГЛАВА 14

Спец и Анна увлеченно беседовали, обосновавшись во внутреннем дворике. Они проговорили никак не менее двух часов, начистоту, ничего друг от друга не утаивая, Анна даже раза два расплакалась. В какой-то момент она вдруг встала, скрылась в доме и вернулась с маленькой шкатулкой. Протянула ее собеседнику. «Гребаный подарок, — подумал Виньон. — До чего омерзительно. Уж эти голливудские персонажи с их скудным набором эмоций, где уж им понять, какова она, настоящая жизнь».

— Похоже, они неплохо поладили, как тебе кажется? — обратился Виньон к Шпандау.

— Это ты к чему?

— Елена оскорблена до глубины души.

— Не хочет стряпать для негра?

— Не хочет стряпать для сутенера. У нас во Франции таких типов тоже предостаточно.

— А как насчет тебя?

— Не люблю сутенеров. Что до всего остального, я пока не составил определенного мнения на его счет.

— Можешь утешить Елену, пересказав ей отрывок их разговора, который мне удалось разобрать. Они обсуждали «Богему» в постановке База Лурмана. Не очень-то похоже, чтобы он подбивал ее ступить на тернистую дорогу, ведущую прямиком к проституции. Он — личность неординарная, и, естественно, она заинтригована.

— Да пусть он исполнит главную партию в балете «Весна священная» не хуже Нижинского, все равно он был и остается сутенером. И нам всем не мешало бы почаще себе об этом напоминать.

Виньон скрылся в доме, а Анна подошла к Шпандау.

— Удивительный парень, — сказала Анна. — Совсем не тот, за кого вы его принимаете.

— Одно я знаю наверняка: до Махатмы Ганди ему далеко, — усмехнулся Шпандау. — Не теряйте бдительности. Откровенничать с подобными типами — не самая удачная мысль.

— Вы ревнуете, что ли? В нем скрыта своеобразная харизма. Прекрасно понимаю, почему так много женщин повелось на его чары.

— Я не шучу. Да, он обаятелен и умен, но при этом — мошенник, который зарабатывает на жизнь тем, что посылает женщин на панель. Так что он вовсе не такой уж душка, Анна, несмотря на оперу и хорошо подвешенный язык. Ему нельзя доверять.

— Не забывайте, что я работаю в Голливуде. Среди моих знакомых не он один торгует женским телом.

— Все так, но вряд ли кто-то еще из ваших знакомых всю душу из вас вышибет, если вы не успеете за ночь раздвинуть ноги минимум перед пятерыми клиентами. Вчера вечером он угрожал мне ножом, и научился он этому явно не в «Ла Скала». Ему и раньше доводилось пускать нож в дело.

Анна ловко изобразила гнусавый техасский говорок:

— Папаша мне про то же самое зудел, когда застукал меня за разговором с черномазыми, которые к нам летом нанимались персики собирать. Мне и тогда это было против шерсти, и сейчас. Такие дела, господин Шпандау, можете поцеловать мой благоухающий магнолиями зад.

Она трогательно улыбнулась, похлопала ресницами, показала ему средний палец и исчезла в доме. Шпандау покосился на Спеца, тот так и покатывался со смеху.

— Вы еще хлебнете с этой дамочкой лиха.

— Какую бы ты там игру ни затеял, лучше сразу сдавайся, — предупредил Спеца Шпандау.

— У меня есть целая теория, объясняющая, почему все вы, белые, свято верите, что мы, черные, жутко охочи до ваших баб. Помимо легенды, что у нас члены больше (хотя это чистая правда), мы, в отличие от вас, не тратим кучу времени на болтовню о том, что собираемся сделать, а просто берем и делаем. Не думайте, я с вашей дамой сердца не заигрываю. А если б заигрывал, мы бы с ней так долго не болтали.

— Она вовсе не моя дама сердца, и меня заботит лишь одно — как уберечь ее от опасности. От Перека, от вас, от всего, что только может ей угрожать. За эту работу мне деньги платят.

— Тогда возвращаемся к моей изначальной критике: вы, бледножопые мудаки, тратите столько времени на попытки все усложнить, что забываете о своих обязанностях. Ясное дело, она находит меня совершенно неотразимым, потому что я такой и есть, но не только поэтому: она с тоски помирает, сидя тут взаперти, а я вношу приятное разнообразие. И что самое забавное: она знает, что разговоры со мной приводят вас в бешенство. Она мне симпатична, а вы нет, поэтому, подыгрывая ей, я развлекаюсь. И долго вы еще будете вестись на это, как последний идиот?

ГЛАВА 15

К тому моменту, когда Перек проснулся, чердак раскалился от жары. Перек вспотел, хотелось помочиться. Он огляделся по сторонам, потом подковылял к самому краю и помочился на уходившую отвесно вниз стену. После чего вернулся в свое укрытие, достал из рюкзака пару шоколадных батончиков, подкрепился и попил воды из пластиковой бутылки. Снизу доносились голоса. Один женский, его он уже слышал и раньше, а другой мужской.

— Я приготовила бутерброды, — сказала Елена. — Они на кухне.

— Спасибо, очень любезно с вашей стороны. — Это говорил Франсуа, один из охранников, работавших на Виньона.

— Еще есть кофе.

— Благодарю. Я передам остальным.

Хлопнула дверь, и Перек услышал, как какой-то мужчина опорожняет мочевой пузырь. Он подвинулся поближе к прорези, в которую была вмонтирована лампа, и действительно различил очертания мужчины: тот постоял над унитазом, а потом отправился мыть руки. Вскоре он и вовсе исчез из поля зрения, и до Перека снова донесся звук хлопнувшей двери — мужчина вышел из туалета. Перек переполз в другую точку, в нескольких метрах от предыдущей, и снова уловил голос Елены. Теперь она говорила по телефону.

— Ей лучше?.. Нет-нет, врач ее смотрел и сказал, что дело в почках… Да, конечно, возраст. Тут уж ничего не попишешь. Она ведь моя мать и твоя бабушка, что я, по-твоему, должна сделать? Придушить ее?.. Да наплевать мне… Говорю, наплевать. Приду, но попозже. Пока.

Вдруг издалека, со стороны передней части дома, донесся голос Анны:

— А Гарри ты звонила?

— Я говорила с его ассистентом, — ответила Пам. — Он собирается встретиться с Шерил?

— Говорит, что да.

— Тогда держи руку на пульсе и приглядывай за ней, ладно? Она не хочет, чтобы я за это бралась, а, по-моему, роль хорошая. Может быть, пора сменить агента.

— Прояви чуточку терпения. До сих пор она ни разу тебя не подводила.

— Подозреваю, что с некоторых пор ей на меня наплевать.

— Да ну, не впадай в паранойю.

— Приму-ка я душ, пожалуй. А ты постарайся до нее дозвониться, ладно?

Пам ушла, а через минут Перек уловил шум воды. В комнату этажом ниже уходила гибкая трубка кондиционера, Перек рассек ее бритвой и слегка раздвинул края. Через вентиляционную решетку в потолке была видна только половина спальни. Перек стал лихорадочно озираться, но так и не нашел способа подглядеть, что делается в ванной. Сердце бешено колотилось, пока Перек томился в ожидании, рисуя в своем воображении картины, увидеть которые в реальности так и не удалось. Гул воды затих, а через миг из ванной показалась обнаженная Анна, вытиравшая голову полотенцем. Это было куда интереснее, чем фотографии, он чуть было не вскрикнул от восторга, но вовремя опомнился и стиснул зубами собственную ладонь. Он сжимал зубы, пока не ощутил во рту привкус крови. Анна выскользнула из поля зрения, а когда снова появилась, на ней уже был махровый халат. Переку хотелось, чтобы это зрелище длилось вечно, но всему хорошему, как водится, приходит конец. И все же с ним опять творилось что-то необъяснимое, казалось, тело вот-вот взорвется.

В дверь постучали.

— Это я.

— Входи, открыто.

В комнату впорхнула Пам.

— Я только что разговаривала с Шерил. Она ему звонила. Они назначат встречу, как только ты вернешься.

— Хорошо. Практически вовремя.

— Елена спрашивала, что ты хочешь на обед.

— Может, салат? Спроси у Дэвида, чего хочет он. Решите как-нибудь сами, мне все равно.

Перек лежал на спине и старался не застонать. Слова, доносившиеся снизу, скользили мимо, не проникая в сознание, единственное, что он сейчас мог, это неистово цепляться за образ обнаженной Анны. Ему казалось, что вся остальная вселенная того гляди растворится. Он снова и снова кусал собственную ладонь, кровь струйками стекала по краям языка и проникла глубже, в горло. Он быстро перевернулся на бок, все тело одеревенело, его сотрясала дрожь, пришлось снова вцепиться зубами в ладонь.

— Слышала только что какой-то странный звук? — спросила Анна у сестры.

— Господи. Неужели крысы?

— В этих старинных домах кто только не водится, и крысы, конечно. Гребаные итальянские крысы с четверть лошади. Спасибо, дорогая, что напомнила.

Перек лежал не в силах пошевелиться.

— Франц обещал какие-то морепродукты. Салат с морепродуктами, а? Звучит заманчиво, — сказала Пам.

— Ладно, на этом и сойдемся.

Перек беззвучно проклинал себя.

— Значит, где-то через час? — уточнила Пам.

— Ага. А я пока приведу в порядок брови. А то выгляжу как Оскар Гомолка[71] какой-то.

— Посмотрела бы ты на мои ноги! Настолько заросли, что хоть доски ими полируй вместо наждака, — подхватила Пам.

Сестры рассмеялись.

Перек вытер окровавленную руку о штаны и свернулся клубком, все еще плача.

Спустившись в гостиную, Шпандау застал там одну только Анну.

— Как-то необычно тихо у нас сегодня, — заметил он.

— Пам на вечеринке. У Елены заболела мать, поэтому я отпустила ее пораньше. Сказала, что как-нибудь управимся сегодня без нее. Вина хотите?

— Конечно.

Она наполнила бокал.

— Я пыталась придумать, чем бы перекусить, и незаметно перескочила на мысли о том, сколько времени у нас уходит на подобные пустяки, — сказала Анна. — С каких это пор выбор еды превратился в такое важное и отнимающее кучу времени занятие? Тошнит уже от этих бесконечных вопросов, что бы я хотела поесть. Вот вы разве не скучаете по тем временам, когда просто садились ужинать и ели за милую душу все, что дадут?

— Помню, в детстве к столу подавали много свинины. Немецкая кухня.

— А знаете, по чему я истосковалась? По перцу чили. Я приехала в гастрономическую столицу мира, а хочу только одного — целую миску перца. Но ведь чили тут днем с огнем не сыщешь.

— Настоящий чили или так, слабое подобие?

— А еще нарезать говядину кубиками, добавить немножко перца. Да под холодное пиво. Пальчики оближешь!

— С бобами или без?

— Народная мудрость гласит, что бобы хороши для гомиков и интеллектуалов. Хотя, впрочем, можно приготовить их отдельно и съесть с кукурузным хлебом. Я же родом из Техаса, не забывайте.

— А не завалялось ли у нас в холодильнике кусочка говядины? А то ведь меня как раз прозвали королем чили из долины Сан-Фернандо.

— И в чем же ваш секрет?

— Как можно больше тмина. Столько, что вроде бы даже и не съесть.

— Интересно, а как тмин по-французски? — Она порылась в англо-французском словарике и наконец сказала: — Так же, как по-английски.

— Это предзнаменование, не иначе, — решил Шпандау.

Сначала они долго собирали все необходимые ингредиенты, потом Шпандау взялся готовить основное блюдо, а Анна занялась салатом.

— Любите поострее? — спросил Шпандау.

— Поострее.

— Уверены?

— Да я могу столько перца съесть, сколько тебе не снилось, сынок.

Он нарезал несколько перцев кубиками и добавил их в блюдо.

— Скучаете по Техасу? — спросил Шпандау.

— Скучаю по людям, которые не любят пустого трепа. По уверенности в том, что в жизни есть вещи белые и есть черные, хотя и знаю, что по большей части все это дерьмо собачье. Скучаю по кофе, каким он был до засилья «Старбаксов», и по Дэну Разеру[72], читающему сводку новостей. Скучаю по поездкам на стареньком пикапе и по мужчинам, которые не удаляют волосы с задницы при помощи восковых полосок.

— Вы знаете мужчин, которые так удаляют волосы?

— Лапуля, я знаю даже таких, кто себе пинцетом волосы на яйцах выщипывает. Можно подумать, вы не в курсе, что Голливуд объявил войну тестостерону. Даже странно, что никто до сих пор не завлек вас в темную подворотню и не пристрелил, чтоб не выделялись.

— Вообще-то пытались, и неоднократно.

— А вы ловко управляетесь с ножом.

— Давненько не доводилось для кого-то готовить.

— Все известные мне ковбои неплохо готовили.

— Есть-то им нужно, а всемирно известных поваров на пастбищах не водится.

— А для бывшей жены готовили?

— Иногда. Она любила чили с говяжьим фаршем и бобами.

— Понятно, почему ваш брак продержался недолго. Когда-то я тоже была замужем, тысячу лет назад. За рок-музыкантом.

— А как он предпочитал есть чили?

— С граммом кокаина. Он вообще предпочитал кокс еде, а в конце концов предпочел его мне. Это был брак не из тех, которые, как говорится, заключаются на небесах. А у вас кто кого бросил?

— Она меня.

— И как это произошло?

— Ей не нравилась моя работа. Она говорила, что ремесло детектива замешано на обмане и предательстве и что из-за этой работы парень, за которого она вышла, оказался в полной заднице.

— Так все и было?

— Нет, я оказался в заднице задолго до этого, просто ей потребовалось немало времени, чтобы это заметить.

— А она чем занималась?

— Она школьный учитель.

— Вам не приходило в голову попытаться вернуть ее?

— Она вышла замуж за школьного психолога по имени Чарли.

— Звучит заманчиво до мурашек. Он небось еще и марки коллекционирует?

— Возможно, она приняла правильное решение.

— Ни одно логичное решение ни разу в жизни не довело меня до добра.

— А сейчас вы счастливы?

— Господи, ну конечно, нет. Я бывшая кинозвезда, которая имеет все шансы окончить свои дни в одиночестве, среди кучи гребаных кошек. Впрочем, если бы я могла прожить жизнь заново, я бы прожила ее точно так же.

— Даже включая все проколы?

— Включая все проколы. Я из тех, кто учится в основном на собственных промахах. Не скажу, будто ошибки сделали меня лучше — я и теперь не подарок. Но мне удалось выжить в мире, где многие не выдерживают и сдаются. Как ваш приятель Бобби. Вся разница между ним и мной в том, что моя планка ожиданий — ниже. Я не нуждалась в любви, лишь хотела как можно дольше оставаться на плаву. Но сейчас я вымоталась, и, если честно, мне уже кажется, что игра не стоит свеч.

— Есть ли жизнь после Голливуда? Право, Анна, вы ведь гораздо умнее, чем зацикленные на своей карьере звезды.

— Голливуд тут ни при чем. Все, о чем я когда-либо мечтала, это быть актрисой, играть. И я занимаюсь этим с восемнадцати лет. Ради этого я пожертвовала всем остальным, но не схожу с ума от жалости к себе — я ведь всегда четко понимала, что делаю. А теперь все это рассыпается у меня на глазах. В Голливуде говорят: твоя карьера проходит те же стадии, что и твои сиськи. Так что мне делать с моими дряблыми сиськами и обвисшим задом, когда телефон почти перестал звонить? А скоро прекратит совсем. Знаете, в чем фатальная ошибка? В том, что ты вкладываешь всего себя, всю свою жизнь во что-то, тебе изначально не принадлежащее. И ведь никто не предостережет тебя от такого шага. Так уж устроена слава: тебя терпят, только пока ты на коне. Одни фильмы сменяются другими. Они приносят тебе внимание публики и деньги, но никто не объясняет, что придет день, когда все это у тебя отберут.

— Но ведь никто не мешает вам сниматься и дальше.

— Где? Думаете, играть в задрипанном ситкоме — значит сниматься? Я начинала с ситкомов, если помните, и поклялась, что ноги моей там больше не будет. Это просто предбанник ада. Нет уж, лучше сразу в петлю. И не надо на меня так смотреть! А что, когда ваша старушка вас покинула, вы ни разу не подумывали о том, чтобы распрощаться с этим миром?

Шпандау промолчал.

— К тому же в Голливуде вовремя уйти из жизни — лучшая реклама. Я не шучу. Вспомните Джеймса Дина. Джорджа Ривза[73]. Сэла Минео[74]. Бобби Дая. Вдруг все твои дерьмовые роли забываются, и все кругом трендят только о твоих успехах. В тот вечер, когда я получила «Оскар», мне стоило бы покрепче обмотать ноги веревкой и сброситься с пирса Санта-Моники.

— Боже, вы знаете, как поддать жару на вечеринке!

— Да, и это хуже всего. От жалости к себе никуда не денешься. И даже меня уже проняло. По-моему, это и есть самый опасный момент. Когда тебя уже с души воротит от всего происходящего. Люди накладывают на себя руки не от боли. Вот почему среди неизлечимо больных так мало самоубийц. Боль еще можно перенести. А что перенести нельзя, так это ощущение полной никчемности и уверенность, что в будущем тебя уже ничего не ждет.

Анна допила свое пиво.

— Долго еще будет готовиться ваше варево?

— Обычно его томят на огне около полугода. Но, думаю, мы с вами уложимся в час.

— Там, внизу, есть бильярдный стол. Вы сможете полюбоваться моей живописной задницей, пока я буду отправлять шары в лузу. Как вам такая идея?

— Я словно бы снова очутился в школе.

— Жаль, что поблизости нет ни одного пикапа. Мы могли бы включить приемник и целоваться. Вторая база вам обеспечена, а может, и третья — если принесете травку[75].

— Ах, молодость, молодость…

Они спустились в игровую комнату и затеяли игру в пул, попутно поглощая чили и попивая пиво. Шпандау прицелился и точным ударом послал шар в лузу.

— Не очень-то зазнавайтесь. Я еще вполне могу вас догнать.

— Ну уж нет, дело сделано, детка.

— Ставлю двадцатку, что в следующий раз промажете.

Он сделал еще один удар и не попал.

— Ха! Я же говорила. Тут все зависит от характера.

— Спасибо, Толстяк Миннесота[76].

Анна прицелилась. Прямо в лузу.

— Восьмиочковый, в угол.

Снова удар. И снова попадание.

— Вот что значит настоящая игра, сосунок. Ну, где моя двадцатка?

Шпандау вынул из кошелька двадцатидолларовую купюру и положил на стол. Анна подхватила ее, поцеловала и сунула в декольте.

— Мне почему-то кажется, что меня только что уделали, как первоклашку.

— Может, это потому, что так оно и есть? Мой папуля был лучшим бильярдистом во всем Восточном Техасе. Он брал меня с собой, сажал на табуретку, и я часами наблюдала за игрой. Он говорил, я его талисман, приносящий удачу.

— Мне вы явно удачу не приносите.

— Так ведь еще и не все цыплятки в курятнике!

— Даже не берусь угадать, что бы это значило.

— Это значит, раскидайте шары по лузам, неумеха. Даю вам еще один шанс!

Он стоял у открытого окна в своей комнате и курил. Раздался стук, дверь распахнулась, на пороге стояла Анна.

— Пойдем ко мне, — сказала она.

— Что это вы затеяли?

— Сознайтесь, вы же весь вечер пялились на мое роскошное декольте.

— Пялился.

— И каков вердикт?

— Как по-вашему, почему я всегда остаюсь в дураках?

Она обвила руками его шею.

— Анна!

— Да заткнитесь вы ради Бога. Сейчас собьете меня с нужного настроя, а ведь никто из нас на самом деле этого не хочет. Утром можете заламывать руки и рассказывать всем, что я вас изнасиловала. Вам поверят.

Она подцепила пальцем его ремень и мягко подтолкнула Шпандау к дверям. Когда они добрались до номера Анны, она предупредила:

— Это, конечно, не кузов «Форда» шестьдесят пятого года, но тоже сойдет.

Всего в нескольких метрах от них над комнатой, словно ангел тьмы, нависал Перек.

Сквозь устройство подвески люстры он разглядывал комнату, смотрел, как они ходят туда-сюда, слушал их разговоры. Все это вызывало отвращение — впрочем, особых разговоров как раз и не было. Он разглядел, как они целуются, потом она начала раздеваться, после чего они переместились за пределы поля зрения, к кровати. Перек переполз на участок прямо над ними, прижал ухо к полу и стал слушать, как они спариваются. Как свиньи, с омерзительными взрыкиваниями и стонами. Что за партнера она себе выбрала! Перек обнаружил, что презирает ее за это, хотя здоровяка он ненавидел куда сильнее. Страшно хотелось его убить. Хотелось увидеть, как тот будет корчиться от боли и унижаться, а потом сдохнет. Перек лежал, прислушиваясь (после секса они решили поболтать), ненавидя этот их шепот и размышляя, как бы осуществить свое желание.

— Неплохо вышло, — сказала Анна. Она лежала в объятиях Шпандау, положив ладонь ему на грудь. Ее пальцы нащупывали шрамы, длинные и короткие, испещрявшие его торс. — Господи, неудивительно, что ты отошел от дел. Неужели все каскадеры выглядят вот так же?

— Со временем, — ответил он.

— Что-то ты притих.

— Это потому, что ты меня чуть до смерти не загоняла.

— Так ты доволен?

— Все было великолепно. Разве ты не согласна?

— По-моему, я держалась неплохо, а вот насчет тебя не уверена. Думаю, тебе не помешало бы почаще практиковаться. Я даже спланировала для тебя специальный режим. Он подразумевает, что мы вдвоем на пару недель отправимся на необитаемый остров и будем совершенствоваться в сексе по восемнадцать часов в сутки. Там ты быстренько восстановишь форму.

— Ну, спасибо.

— Между прочим, ты обязан был наплести что-нибудь о том, как земля ушла у тебя из-под ног. Потому что по моим ощущениям это было похоже на землетрясение силой в девять баллов.

— Все было чудесно. — Он повернулся к Анне и заглянул ей в глаза. — Посмотри на меня. Теперь ты знаешь, что я чувствовал.

— А еще ты все-таки чувствуешь себя виноватым.

— Давай сейчас не будем об этом.

— Все проще простого. Ты хочешь быть здесь? Хочешь быть здесь вместе со мной?

— Да. Ты же знаешь, что хочу.

— Только это и важно. — Она села и потянулась за сигаретами. Одну протянула ему. Оба сидели на кровати и курили. — Боже, как избито.

— Ты о чем? — не понял Шпандау.

— Заняться любовью, а потом курить в постели. Никогда не могла понять, почему после оргазма вкус сигареты становится в сто раз лучше. И чем круче оргазм, тем приятнее потом закурить. У мужчин так же?

— Мужчинам оргазм нравится куда больше, чем сигареты. Хотя от курения нет такого мандража.

— Так ты нервничал?

— А ты как думаешь?

— Я сама словно оцепенела.

— Оно и видно: то-то ты так лихо повалила меня на кровать и запрыгнула сверху.

— Это все от робости — пытаюсь ее побороть.

— Отлично получается.

Она поцеловала его и предупредила:

— Слушай, если собираешься от меня уйти, уходи прямо сейчас. Еще день или два, и я уже не смогу это пережить. Положим, в ближайшие пару дней мне еще удастся собрать остатки достоинства, а потом это будет слишком унизительно.

Он промолчал. Она отодвинулась от него, отползла к краю кровати, чтобы добраться до пепельницы, да так там и осталась.

— Тьерри рассказывал мне об одном чудесном местечке в Каннах, на рю д’Антиб, — заговорила Анна. — Называется «Ле ван провансаль», «Ветер Прованса». Подлинная провансальская кухня, готовит чья-то бабушка. Он заказал для нас столик на завтра, в восемь вечера. Только мы вдвоем, ты и я. Должно быть романтично. Ты сможешь смотреть в прозрачные озера моих глаз поверх блюд, обильно сдобренных чесноком. А телохранители подождут снаружи.

— Я ведь тоже твой телохранитель, — напомнил Шпандау.

— Ты мой любовник, — возразила Анна. — Ты заботишься о моем теле, но совсем иным способом.

Маленький скорпион светлой окраски полз вдоль балки неподалеку от головы Перека. Ему часто попадались эти твари, скорпионы, но он почти не обращал на них внимания. Они даже скорее нравились ему, он восхищался их гордым равнодушием, их способностью атаковать быстро и смертоносно, без малейших колебаний. В отличие от людей, они не лезли к тебе, пока ты сам их не вынудишь.

«Скорпионы, — подумал он. — Да, как раз то, что надо».

ГЛАВА 16

Рю д’Антиб пролегала в самом сердце Канн, уходила на несколько кварталов вглубь от моря и набережной Круазетт. Это была длинная и узкая улица за самыми известными отелями, доставлявшая радость всем состоятельным шопоголикам, которым некуда девать деньги. Представьте себе голливудскую Родео-драйв, слегка вытяните ее, напихайте туда столько магазинчиков, чтобы стало похоже на гонконгский рынок, и вы поймете, что я имею в виду. Миновать эти несколько кварталов позади отеля «Карлтон» — все равно что пройти сквозь строй вооруженных солдат. Говорят, эта улица способна выдоить из человека деньги эффективнее, чем сомалийский пират. На рю д’Антиб вы найдете практически что угодно: от вполне пристойного кошерного сэндвича с копченой говядиной до инкрустированного изумрудами пояса верности для своей русской госпожи-бэдээсэмщицы[77], - только выгодных покупок не ждите. Особенно если на дворе те самые две безумные майские недели.

Ресторан «Ле ван провансаль» вклинился между ювелирной и парфюмерной лавочками. Он был здесь с незапамятных времен и передавался в семье Кота из поколения в поколение как священная миссия. Расположенный между двумя сверкающими шикарными заведениями да к тому же на улице, вечно пытающейся угнаться за духом времени, этот ресторанчик выглядел как старый коричневый ботинок среди белоснежных гамаш. В этом и таилось его очарование, и семейство Кота отлично знало: если и дальше не красить здание снаружи, оно будет приносить им не менее восьмисот тысяч евро в год. К тому же на ювелирную и парфюмерную лавочки равняться не стоило, это были выскочки и новички, они открылись всего каких-то пару десятков лет назад. Как и все остальные заведения на рю д’Антиб, они сосуществовали в тесном контакте, вместе подстерегая богатеньких туристов. Ювелиры и «Ле ван провансаль» традиционно ладили неплохо, а вот с парфюмерами у владельцев ресторана время от времени возникали стычки. Изредка случалось, что poulet roti[78] попахивал духами «Эгоист», а выставленные на витрине образцы туалетной воды «Аква ди Парма» скорее можно было назвать «Аква ди лягушачьи лапки».

В ресторане «Ле ван провансаль» вот уже почти сотню лет подавали блюда традиционной кухни Прованса. Там не готовят уху по-марсельски, но лишь по той причине, что от ресторана до моря больше десяти метров, а прямо на набережной есть немало местечек, где это блюдо подают свежайшим. По мнению хозяев, несколько сотен метров имели существенное значение. Мишель Кота, нынешний владелец ресторана, обычно покупал морепродукты (как и его отец, а еще раньше — отец его отца) у семейства Санджовезе, которое причалило на своих лодках к берегам бухты Антиб еще во времена штурма Бастилии. Цыплят дважды в неделю поставляли из Бреста, на их тушках красовались маленькие медальки, и относились к ним в ресторане со всем возможным почтением, как к крошечным героям борьбы за Республику. Ягнята успевали прожить короткую, но счастливую жизнь неподалеку от брестских цыплят, пощипывая травку на солончаковых болотах Бретани. Коровы с видом латиноамериканских диктаторов расхаживали по холмистым полям в окрестностях Лиможа. Даже у овощей были свое лицо и родословная. Маленькие фермы заключали с рестораном контракты на поставку des legumes[79], все еще влажных и пахнущих землей, к самому порогу «Ле ван провансаль». Семейство Кота питало давнюю любовь к деньгам, но и она не могла сравниться с их гордостью за фамильную реликвию. И пусть движение за медленную еду[80] катится ко всем чертям, а Элис Уотерс[81] подавится собственной печенью.

К дверям ресторана подкатил черный «Мерседес», за рулем которого сидел Тьерри. Первым из машины выбрался Виньон, заглянул в зал «Ле ван провансаль» — проверить, все ли готово, а потом вернулся за Шпандау и Анной. Шпандау заметил, что Виньон близок к точке кипения. Сейчас, когда Перек шныряет где-то поблизости, вся эта затея с поездкой в ресторан казалась ему опасным капризом. Не радовало француза и то, что Шпандау предстоит приятный ужин в компании Анны, а ему самому придется ждать снаружи, в машине, вместе с Тьерри. Все столики в ресторане были забронированы, свободных мест не осталось, и даже столик для Анны успели накрыть лишь в самый последний момент. Впрочем, Анна наверняка распорядится, чтобы охраннику и шоферу вынесли чего-нибудь поесть. Унизительное положение.

Кота бурно поприветствовал гостей у входа и проводил их через весь зал к столику, спрятанному за большой складной ширмой. Некоторые из посетителей явно узнали Анну, но Виньон скроил такую гримасу, что сразу отбил у них всякое желание подходить за автографом.

— Если понадоблюсь, я снаружи, — без всякой необходимости напомнил он, смерил Шпандау ледяным взглядом и вышел.

Столик, за который их посадили, был накрыт выцветшей прованской скатертью и чуть-чуть покачивался на неровном деревянном полу, а стулья громко скрипели, стоило пошевелиться или сменить позу. Даже тарелки — и те были старые, сеточка кракелюров тронула фарфор, а вверху на стене висели полочки для личных салфеток постоянных гостей, хотя все посетители, которые пользовались этой услугой, давным-давно почили. Кота порекомендовал местное розовое вино, совершенно не интересуясь, сочетается ли оно с блюдами, которые посетители собираются отведать. Бутылку он принес еще до того, как они успели сделать заказ. Ни Шпандау ни Анна не питали особой любви к розовым винам, но это было охлажденным, терпким и приносило желаемый эффект — подготавливало идеальный плацдарм для любой еды, которая последует за ним. Анна заказала барашка, а Шпандау цыпленка.

— Не знаю, как ты, — сказала Анна, — а я бы назвала это местечко чуть ли не самым романтичным из всех, где мне доводилось бывать.

— Да, миленько.

Она сделала глубокий вдох.

— Чувствуешь? Пахнет травами и пряностями. Боже, наверное, я последняя женщина на земле, которая считает, что чеснок — это сексуально.

— Послушать тебя, так абсолютно все сексуально.

— Чертовски верно. Во всяком случае, все лучшее на свете. Люди подходят к своему делу с душой, тратят время и силы, стараются тебя порадовать. Ведь и влюбленные делают именно это, разве нет? Кто-то когда-то говорил мне, что секс и еда похожи — в обоих случаях ты помещаешь нечто в тело другого человека, чтобы доставить ему удовольствие. Кстати, как насчет того, чтобы продолжить?

Они выпили еще вина, принюхиваясь к вызывающим обильное слюноотделение ароматам, которые доносились из кухни. Все это время они не переставали разговаривать. Вино выполнило свою задачу, ослабило напряжение, и Шпандау с Анной увлеклись болтовней. Они говорили о своем детстве. О надеждах, сбывшихся и нет. О своих карьерах. И очень осторожно — о своих прежних романах, по крайней мере, о тех, которые значили меньше всего. Анна и Шпандау проделывали все то, что обычно делают мужчины и женщины, когда влюбляются. Взявшись за руки, они осторожно шли по минным полям биографии партнера.

Цыпленок пах тимьяном и далекими лавандовыми лугами. Барашек Анны оказался упрятан в оболочку из теста да так и запечен в собственном соку. Когда Кота вскрыл корку, из-под нее хлынул умопомрачительный аромат, мгновенно окутавший весь столик. Они ели, обмениваясь лакомыми кусочками и издавая звуки наслаждения. Анна оказалась права. Это действительно было сродни любви. Он наблюдал, как она ест, и это зрелище его возбуждало. Шпандау вдруг сообразил, что ест она точно так же, как занимается любовью: сначала медленно и немного робко, осторожничая и не забывая про салфетку и падающие крошки, а потом расслабившись и погрузившись в мир вкусов и ароматов. Несмотря на обманчиво решительную внешность, Анна медленно привыкала ко всему новому, сначала ей нужно было научиться доверять этому новому и давать себе волю. А потом приходила страсть.

— Знаешь, что однажды сказала Элизабет Тейлор? — Она отхлебнула розового вина, посмотрела Шпандау в глаза и улыбнулась, как тайно влюбленная школьница. — Что самое сексуальное на свете — это мужчина, который смеется в постели.

— Но только в подходящий момент, надо полагать, — вставил Шпандау.

— С тех пор, как я впервые услышала эту фразу, я только об этом и мечтала, — призналась Анна. — Найти мужчину, который способен посмеяться в постели. Который может посмотреть на вещи со стороны. А то они обычно убийственно серьезны, когда доходит до секса.

— А как насчет гогота? — поинтересовался Шпандау. — Если мужчина в постели гогочет, это годится?

— Гогот — это что-то типа фырканья? Не выношу, когда фыркают.

— По-моему, гогот — это скорее вот так: «гы-гы-гы».

— Ой, нет, тогда никакого гогота! Мне нравится такой смех, как у тебя.

— А я разве не гогочу?

— У тебя смех, пожалуй, слегка хрипловатый, но приятный.

— В следующий раз приму какое-нибудь лекарство от кашля.

— Нет, не надо ничего менять, мне и так нравится. Напоминает об одном неопытном ягненочке, с которым я познакомилась в далекой юности. До сих пор кровь приливает, как вспомню.

Две бутылки вина и кухня мирового класса творят с либидо чудеса. Под конец ужин скорее напоминал сцену соблазнения едой из «Тома Джонса»[82]. Анна неторопливо слизывала самым кончиком языка крем с ложки, а Шпандау за этим наблюдал. Потом он принялся дразнить ее кусочком шоколадно-миндального пирожного, и когда этот кусочек наконец оказался у нее во рту, Шпандау ощутил легкое головокружительное ощущение, которое возникает у всех мужчин, пока шесть миллионов лет эволюции не завершили свое дело. Оба начали прикидывать, как бы побыстрее добраться до дома. Ведя спутницу к выходу, Шпандау приобнял ее, и Анна отчаянно надеялась, что поблизости найдутся журналисты, фотоаппараты и вспышки: в кои-то веки ей захотелось, чтобы все эти засранцы увидели ее счастливой. Но вместо журналистов у дверей ресторана топталась группка фанатов, которым настучал кто-то из посетителей. Анна остановилась и дала несколько автографов.

Перек ждал в подворотне дома напротив, притаившись в тени и нацепив темные очки. Когда Анна и Шпандау вышли из ресторана, он пересек улицу и занял позицию позади припаркованного «Мерседеса» Тьерри. Он не сводил глаз со Шпандау и ждал, когда тот посмотрит в его сторону. Когда это случилось, Перек приподнял очки и улыбнулся.

Улыбнулся.

Здоровяк пролаял что-то телохранителю-французу и стал проталкиваться к Переку сквозь толпу. Именно на это Перек и рассчитывал. Люди такие глупые, такие предсказуемые. Ну разве не точно так же этот детина действовал и в Лос-Анджелесе, когда загнал Перека в мексиканскую забегаловку? И разве Переку и в тот раз не удалось его перехитрить? Естественно, он должен был погнаться за Переком. Так он поступил в подобной ситуации раньше, так ему скомандовал его мозг. «Нейронный проводящий путь, кажется, так это называется. Я читал об этом в „Википедии“. Человеческий разум стремится двигаться по уже проторенным дорожкам. „Википедия“, как и Гугл, отличная штука».

Перек побежал. Он был невысоким, легким и быстрым. Здоровяк был выше, но при этом тяжелее и не таким проворным, к тому же они с Анной только что поужинали. Тротуары рю д’Антиб были запружены людьми, выплескивавшимися из клубов и ресторанов. Перек несся зигзагами, лавируя в толпе, гибкий, как угорь. Здоровяк то и дело врезался в прохожих, ломился прямо сквозь остановившиеся посудачить группки. Перек немного сбавил темп, следя за тем, чтобы преследователь не упустил его из виду.

Затем — налево. Вниз по уходящей в сторону улочке. Взгляд через плечо — да, он по-прежнему видит меня.

Теперь направо. Короткий рывок, потом снова быстрый поворот налево. Здоровяк не отстает, бежит следом, опять налево. А потом направо и еще раз направо. Ну же, ну…

Шпандау старался не отстать. Он запыхался, вино и еда тяжело переваливались в желудке. Сколько он уже пробежал? Шпандау, не останавливаясь, петлял вслед за коротышкой по темным улицам, пока, свернув за угол, не очутился в тупичке между двумя старинными складскими постройками.

Он был там. Чертов коротышка сам загнал себя в ловушку.

Но еще там была дверь. Перек толкнул ее и был таков…

Дверь осталась полуоткрыта, Шпандау шваркнул ею и услышал, как высохшая древесина треснула, отскочив от каменной стены. Он оказался у подножия лестницы. Внутри было темно. В нос шибанула ошеломляющая кисло-тухлая вонь и обожгла его перетруженные легкие, от мерзкого запаха его затошнило, съеденный ужин просился наружу. Шпандау задрал голову. Перек был уже на самом верху — тень, глядевшая на него сверху вниз. А потом он исчез.

Шпандау, спотыкаясь, стал подниматься по лестнице, почти ничего не различая в темноте. Наверху воняло еще сильнее, казалось, запах обступал со всех сторон. Он обнаружил, что стоит на чем-то вроде подиума. Почувствовал движение за спиной, начал было поворачиваться…

И тут Перек его ударил. Это было что-то вроде тяжеленного весла, оно качнулось во тьме и врезалось Шпандау в грудь. Его отбросило назад, и он упал в кисло пахнущий зев темноты.

Приземлился он в густое месиво из воды и чего-то еще. Потревоженная жижа безмолвно источала зловоние, которое почему-то казалось смутно знакомым.

— Как ты там? — крикнул ему сверху Перек. — Не умер, а? Вот была бы досада.

Шпандау медленно передвигался по колено в грязи. У самого дна месиво было гуще, потом делалось более водянистым, а сверху плавали тонкие корочки. Шпандау нащупал рукой стену: дерево, пальцы скользили по трещинам и щепкам. Дуб? Похоже на гигантскую бочку.

— Воняет, правда? Когда-то, тысячу лет назад, тут делали уксус. Я здесь чуть ли не полдня сегодня провел, все осматривался. Интересно. Когда идет дождь, бочки наверное снова наполняются, содержимое размокает, и вонять начинает с новой силой. Ну а часть той гущи, в которой ты сейчас ковыляешь, — это крысиное и голубиное дерьмо. Я бы на твоем месте не пробовал эту дрянь на вкус.

Перек присел на край лестничной площадки и посмотрел вниз на своего преследователя. Луч фонарика рыскал в темноте, пока не наткнулся на Шпандау.

— Ну, что притих? Не находишь, что сказать? — издевательски спросил Перек. — Что ж ты так, разве ты не хотел со мной поговорить?

Упавшая сверху щепка попала Шпандау в плечо.

— Вот выберусь отсюда — тогда мы с тобой побеседуем, — сказал Шпандау.

— Ты не слишком-то умничай, это ведь ты, а не я позволил загнать себя в уксусную бочку, — напомнил Перек.

Шпандау подпрыгнул к источнику света. Недостаточно высоко: от кончиков его пальцев до края бочки еще оставалось как минимум полметра. Когда он приземлился обратно, жижа всколыхнулась и вонь снова усилилась.

— Я бы на твоем месте оставил попытки. Так только хуже. Ты ведь не хочешь, чтобы меня вывернуло прямо тебе на голову?

— Ты, маленький сбрендивший мудак!

— Лучше будь со мной повежливее. Я как следует все продумал. Целый день бродил по окрестностям, подыскивал подходящее местечко. Но даже и представить не мог, что мне так повезет. Забрел сюда по чистой случайности. Хотел просто найти какой-нибудь безлюдный уголок, чтобы оглушить тебя и связать. Но так даже лучше.

— Не пройдет и пяти минут, как за тобой будет охотиться половина полицейских Прованса.

— Ну и чего они этим добьются? Они ведь не знают, куда ты побежал. Мы с тобой преодолели около полумили, и никто из них даже не догадывается, в каком направлении. Нет, меня им не поймать. И тебя они найти не успеют. Спорим, они даже не в курсе, что ты вообще за мной погнался? Просто побежал и все.

— Надо полагать, ты все это затеял не просто так? У тебя есть какая-то цель.

— О, разумеется, — подтвердил Перек. — Я собираюсь тебя убить.

— Хм, учитывая, что я тут, внизу, а ты, чертов псих, там, наверху, как ты себе это представляешь? Заговоришь меня до смерти?

— Я купил диктофон. Хочу, чтобы ты молил меня о пощаде. Я запишу твои мольбы, а потом дам послушать Анне. Хочу, чтобы она услышала, какой ты слюнтяй. Чтобы знала, что ты совсем не такой, как она воображает.

— Что бы со мной ни случилось, до Анны тебе не добраться.

— Да что ты понимаешь, дубина!

До Шпандау долетела еще одна щепка, на сей раз угодила в голову.

— Ну что, не хочешь просить пощады? Давай же, не тяни.

На сей раз сверху упала целая доска пять на десять сантиметров и длиной больше метра. Она с грохотом врезалась в стену, отскочила и задела Шпандау. Мелкие обломки осели на поверхности жижи.

— Ну и сколько времени у тебя в запасе? — поинтересовался Шпандау. — Вода тут есть, а без еды я могу обходиться неделями. Ничего ты мне не сделаешь.

— Ты в этом уверен?

Перек снова закопошился наверху. Последовала пауза. Что-то маленькое и легкое шлепнулось Шпандау на макушку и осталось в волосах. Тот дернулся и стряхнул это нечто.

Еще одна такая же штука упала ему на плечо. Он смахнул ее, отправил в пустоту.

— Теперь ты там не одинок.

Луч фонарика забегал по дну огромной кадки.

— Одного нашел.

Всего в полуметре от колена Шпандау на дрейфовавшем по поверхности жижи мусоре сидел скорпион.

— А второго что-то не видать. Ага, вот он, у стены.

Луч света ушел в сторону. Еще одна тварь шмякнулась на плечо, Шпандау сбил ее ударом. Следующее членистоногое прицепилось к его куртке, он щелкнул по нему, скорпион угрожающе закачал хвостом, еще один щелчок — и существо отлетело и врезалось в стену.

— Что-то не слышу, чтобы ты умолял меня.

Еще один скорпион.

И еще один.

Перек врубил свет. Несколько тварей сгинуло в воде. Остальные прилепились к стенам или перебирались по плотному слою плававшей вокруг Шпандау гадости.

— Похоже, они всерьез на тебя разозлились. Уже прочухали, что ты там. Теперь ждать осталось недолго. Тебя еще не укусили? Думаю, нет.

Еще один скорпион… И еще…

Один шлепнулся ему на плечо, у основания шеи. Он замешкался, пытаясь его стряхнуть. Почувствовал, как жгучее жало проходит под кожу. Вскрикнул.

— О, ну наконец-то! А то я уже начал в них сомневаться. Пока не умоляешь? Не слышу.

Еще одна тварь на голове.

И снова на плече.

Поскорее избавиться от них, поскорее…

— У меня тут штук семьдесят пять этих малюток. Они в здешних краях кишмя кишат. Под камнями, внутри старых жестянок. Мне оставалось только собрать их щипцами и поместить в пластиковое ведерко. Выбраться из пластиковой емкости они не могут, соскальзывают. Теперь могу подавать их как фрикадельки. Сколько тебе еще фрикаделек? Уже что-нибудь чувствуешь? Яд. От одного укуса не умрешь, если, конечно, ты не аллергик. Но если их будет несколько…

Опять… Опять… Опять…

Чуть выше правого колена, острая боль, маленький гаденыш пополз вверх по ноге и ужалил через штанину.

Перек был прав, от одного укуса, пожалуй, и впрямь не умрешь. В детстве его уже жалили, дело было в Аризоне. Нога распухла, но он не умер, только заболел. Врач, который дал ему противоядие, рассказал, что, если вовремя оказать помощь, почти никто из пострадавших не умирает…

Ладонь. Кожу словно прошило раскаленной иглой. Скорпион уцепился за куртку и пропутешествовал вниз по рукаву, пока не добрался до незащищенной плоти.

Сердце Шпандау бешено колотилось. «Сколько времени нужно, чтобы яд начал действовать? Насколько это будет болезненно? Чем быстрее пульс, тем быстрее яд распространяется по сосудам. Первый ужалил в шею, я скоро это почувствую». Шея начала неметь и распухать.

«Должен же быть какой-то выход из положения, должен…»

Если он потеряет сознание, они облепят его со всех сторон…

«Я не умру. Только не здесь. Господи, не дай мне умереть такой смертью».

Нахлынула волна слабости.

«Господи, Господи…»

— Ну что, еще не умираешь? Все, кто не умирает, подайте голос! Те, кого не покусали скорпионы, пожалуйста, поднимите руку!

«Должен быть какой-то способ. Выход…»

Мобильник.

«Конечно, идиот, как же ты забыл про телефон!»

Шпандау сунул руку в карман и нашарил мобильник. Вынул его. «Пожалуйста, Господи, не дай мне уронить его в воду».

— Что это ты надумал? Что там у тебя?

Номер Виньона, быстрый набор. Черт! Какой же у него номер?

Шпандау принялся тыкать пальцем в кнопки.

Из-за яда у него гудело в ушах, голова кружилась как от приличной порции алкоголя.

— Где тебя носит?! — Это Виньон. Милый, славный Виньон!

— У меня проблема… Перек… Помоги…

— Где ты? Ты погнался за Переком? Что случилось?

— Найди меня… Засада…

— Где ты? Скажи, где ты находишься!

— Отследи звонок…

— Что ты делаешь? — заорал Перек. — Ну-ка прекрати! Так нельзя!

Снова доска или что-то похожее ударило Шпандау по голове и плечу, а потом бухнулось в грязь.

— Кто это? Кто там орет?

— Отследи звонок!

— Погоди, погоди…

Виньон передал кому-то трубку. Установилась самая долгая пауза в истории человечества. Перек продолжал бесноваться:

— Они тебя не найдут! Не успеют! Ты сдохнешь, сдохнешь, сдохнешь!

На Шпандау хлынул дождь из скорпионов. Укусы уже не казались такими болезненными. Он извивался, привалившись спиной к дубовой стене, и слышал, как хрустят раздавленные панцири.

Скидывал их с себя, снова и снова.

— Алло, Дэвид, ты на проводе?

— Да, я здесь…

— Не вешай трубку, ребята отслеживают звонок. На это уйдет еще несколько минут. Ты можешь оставаться на связи, Дэвид?

Голос Шпандау больше напоминал карканье:

— Пожалуйста, найдите меня. Пожалуйста…

Руки стали слабеть. «Сунь телефон в карман, придурок, пока не уронил его в воду. Могут ли мобильники работать под водой?»

Горло изнутри распухло.

«Держись, держись. Не отключайся».

Твари были повсюду, он просто погряз в них. Они облепили стены. Ползали по плававшему в воде мусору.

Шпандау подобрал одну из брошенных Переком досок и взбаламутил жижу. Мусорная корка закачалась, лопнула, развалилась на части. Некоторые твари ушли под воду как «Титаник». Как гребаные эскимосы на льдине.

Другие продолжали подбираться к Шпандау. Размахивая самой тяжелой в мире палкой (казалось, она была весом с взрослого мужчину), Дэвид молотил по ним, топя их вместе с ошметками мусора.

Умеют ли скорпионы плавать?

Он снова схватил палку и махал ею, махал, размазывая сидящих на стенах членистоногих, сшибая их в воду, размалывая их в жучиное пюре, в однородное месиво.

«Сколько я их прикончил? А сколько еще осталось?»

Он почувствовал, как соскальзывает по грубой дубовой стене в жижу. В забвение.

Виньон что-то сердито кричит по-французски.

Кто-то поднимает его. Мужчина. Похож на пожарного. Поднимает его.

— Ты справишься, Дэвид, ты молодец, — повторяет Виньон.

Свет в лицо. Он лежит в машине «скорой помощи». Вой сирен. Тряска. Над ним склоняется симпатичная юная мордашка, девушка надевает ему на руку манжету тонометра. Мужчина с серьезным лицом делает ему укол.

«Тошнит, тошнит, меня сейчас вырвет…»

Прямо в ведро, вся эта изысканная еда.

«А где Анна? Увижу ли я ее когда-нибудь?»

И снова темнота.

Врач говорит с французским акцентом:

— Люди крайне редко умирают от скорпионьих укусов. Если мы регистрируем в год два случая — и то считается, что это много. Летальный исход встречается в основном у младенцев.

Врач говорит:

— У вас пять укусов. Я видел людей, которых ужалили раз девять-десять. Обычно это те, кто по неосторожности сует руки куда не надо. Взрослые часто натягивают ботинки, не заглянув внутрь. Всегда нужно проверять.

Еще врач говорит:

— Впрочем, мне сказали, там была целая уйма скорпионов. Так что вам еще очень повезло.

— Что, правда? — переспросил Шпандау. — Девять или десять раз?

— Ну, откровенно говоря, те пациенты не выжили, — признался врач. — А вы крупный здоровый мужчина. Это вас и спасло. Сильный, как лоз.

— Кто?

— Лоз, — сказал врач. Потом приставил большие пальцы к вискам и растопырил ладони, весьма правдоподобно изображая рога.

— Лось, — поправил Шпандау, все это время лежавший на койке в отделении экстренной помощи. — Вы хотели сказать: лось.

— Лоз, — повторил врач. — Я так и сказал.

ГЛАВА 17

В крыше было маленькое окошечко. По нему Перек мог судить, день на дворе или ночь. По окну и по тишине, которая воцарялась, когда все отправлялись спать. Он слышал, как шумит душ и спускают воду в унитазах, иногда люди желали друг другу спокойной ночи. А потом становилось тихо, и свет внизу выключали. Впрочем, Перека все это не волновало.

С тем здоровяком в Каннах вышло хуже некуда. Он ведь уже почти прикончил его. Но прокололся с мобильником. Ему следовало предусмотреть это. Перек был уверен, что скорпионы зажалят его до смерти куда быстрее. Наверное, они были сбиты с толку. Конечно, теперь его ищет полиция, но он успел вернуться сюда, в свое убежище. Скрылся задолго до того, как они нашли здоровяка. Забрался в дренажную трубу и обрушил за собой проход. Вылезать наружу он не собирался. Хватит. Ему больше некуда идти. Перек надеялся, что здоровяк все-таки сдохнет, но нет, он слышал, как его привезли обратно на виллу, слышал, как Анна скакала вокруг него, отвратительно суетилась. Этот тип даже расхаживал по дому как ни в чем не бывало. Перек рассчитывал хоть на какую-нибудь инфекцию, некроз, чтоб у него, там, рука отсохла или нога. Хоть на такую малость-то он мог надеяться.

Но нет, ничего подобного. Вон он, целый и невредимый.

Возможно, однажды он явится к Анне, и Переку все-таки удастся его убить.

Уже самое время. Перек лежал на чердаке и размышлял о том, как пробраться в дом. Где-то тут должен находиться люк. Перек обыскал чердак и нашел его. Удостоверившись, что снизу не доносится ни звука, он приподнял крышку. Внизу была кладовка для хранения белья. Различив чьи-то шаги, Перек прикрыл люк, оставил лишь узенькую смотровую щелочку. Это Пам пришла за одеялом. Когда она ушла, Перек захлопнул люк.

Он снова отполз в свой укромный уголок. Здесь Перек почему-то чувствовал себя в безопасности. «Странно, — подумал он, — как такое крохотное пространство может стать человеку настоящим домом». Он свернулся калачиком и уснул. Иногда Перек впадал в беспокойство из-за крыс, они тут водились. Он боялся не столько их укусов, сколько дерьма. Волновался из-за того, что они могут нагадить на него спящего или что он угодит рукой в крысиные испражнения и подхватит чуму или еще какую заразу, ведь именно так в старые времена и распространялись всякие смертельные болезни. Крысы — нечистые животные.

Перек устал. Он часто съеживался и засыпал, опустив голову на сложенные ладони. Думал об Анне, напряженно думал о ней и надеялся, что, если сконцентрируется как следует, то она явится к нему во сне. Иногда это срабатывало. Он погружался в крепкий сон.

Он не чувствовал, как мелкий неяркого окраса скорпион ползет по его штанине, пока он спит. Тварь задержалась на нем, наслаждаясь исходящим от человеческого тела влажным теплом, но четко понимая, что под ней живое существо. Скорпион слышал, как кровь Перека движется под кожей, слышал это так же ясно, как люди слышат ветер. Скорпион отдавал себе отчет, что если спящее тело под ним неловко и опасно шевельнется, ему придется его убить.

Но пока скорпиона все устраивало.

Раз посреди ночи скорпион пополз по ноге Перека, человек почувствовал, как что-то щекочет его лодыжку, и, не просыпаясь, протянул руку — почесаться. Заметив приближающиеся пальцы, скорпион среагировал разумно. Он убрался с дороги и, оказавшись там, где смог безопасно для себя выгнуть хвост, ужалил Перека. Перек вскрикнул и сел, хватаясь за штанину. Прежде чем он хлопнул по ноге и раздавил насекомое, скорпион успел ужалить его еще раз. Человек задрал штанину, и мертвый скорпион свалился на пол. Он был крохотный, но Перек в скорпионах почти не разбирался. Хотя и порадовался, что его не укусила тварь покрупнее. Он осмотрел места укусов. Они были похожи на осиные, осы жалили Перека неоднократно: хоть это и было болезненно, опасности никакой. От одного маленького скорпиончика, должно быть, и вред небольшой. Аллергией Перек не страдал, а укусы почти не болели.

Он заправил обе штанины в носки и снова лег спать.

Анна постучалась в дверь комнаты Шпандау.

— Войдите, — отозвался он.

Дэвид лежал на кровати и курил.

— Как самочувствие?

— Дерьмово.

— Рада, что ты жив.

— Представь себе, я тоже.

— Я хочу, чтобы ты уехал домой, — сказала она. — Незачем тебе больше так рисковать. Возвращайся, а когда я тоже приеду — поговорим.

— Иди сюда, — позвал он.

Анна забралась в кровать и прилегла рядом. Она изо всех сил старалась не расплакаться, но все-таки не сдержалась. Шпандау прикоснулся к ней, поцеловал в глаза, в губы…

— Посмотрим, — ответил он. И Анна так и не поняла, означает ли это, что он уезжает домой или что они остаются вместе.

Сколько времени прошло? Час? Два? Несколько минут? Перек проснулся и первым делом ощутил боль в ноге. Он сел и осмотрел лодыжку. Та сильно опухла. К тому же его подташнивало, словно он поел чего-то несвежего. Наконец он вспомнил про скорпиона. Свернувшись в клубок, Перек принялся ждать рвоты, или смерти, или что там ему грозило.

Вскоре он уснул, но это был как будто и не совсем сон. Тело казалось горячим и отяжелевшим. Перек открыл глаза. Он вспотел и трясся в лихорадке. Он зажмурился и тут же снова открыл глаза, потому что ему привиделась мать, висящая вверх ногами прямо перед ним в полиэтиленовом коконе. Она посмотрела на сына сквозь слой пластика и произнесла: «Cochon». Он снова закрыл глаза, а когда открыл их, Амалия гладила его волосы — сидела рядом и гладила его, как это замечательно, что она его нашла, не поленилась пробраться сюда, чтобы составить ему компанию и чтобы он почувствовал себя в безопасности. С ней ему почему-то было спокойнее. И в ту ночь, когда она спала в его объятиях… он тоже чувствовал себя в безопасности. Перек ждал, что это ощущение придет к нему и сейчас, но нет, он вдруг услышал голос Анны и поднял взгляд. К нему действительно пришла Анна и уселась обнаженная в дальнем конце чердака. «Пора», — сказала Анна. Перек заволновался, что Амалия может его приревновать, и оглянулся на нее, но ее уже не было рядом, а когда перевел взгляд на Анну, той тоже след простыл. Перек одновременно ощущал нестерпимый холод, и жар, и одиночество. И это одиночество было самым тяжелым чувством из всех, что он испытывал за свою жизнь.

На следующий день ранним утром Шпандау сидел возле бассейна, курил и пил кофе. Из дома, затягивая пояс халата, вышла Анна.

— Так ты все-таки уезжаешь?

— Думаю, это сейчас самое разумное.

— А все потому, что я в прошлый раз не заморачивалась с предварительными ласками?

Шпандау рассмеялся.

— А если я сейчас устрою истерику, это тебя все равно не удержит? — спросила Анна.

— Не удержит, только все осложнит. Я не гожусь для такой работы, Анна. Я потерпел поражение.

— Да ладно тебе, были в этой истории и приятные моменты. Я, например, не жалуюсь.

— Если не уеду сейчас, то вообще не смогу уехать.

— Кажется, это что-то вроде комплимента.

— Так и есть.

— По-моему, ты совершаешь серьезную ошибку, и я не отговариваю тебя только потому, что сама вот-вот попрошу утешительного секса на прощание. Я не часто такое говорю — да я вообще не припомню, чтобы хоть раз такое говорила, — но я именно та женщина, которая тебе нужна. Я твоя малышка, а ты сейчас расстроен, потому что мы обошлись без предварительных ласк, вот и все. Я могла бы сказать, что не стану тебя дожидаться, но мы оба знаем, что это была бы неправда.

Она выскользнула из его объятий и направилась к дому.

— Рано или поздно до тебя дойдет, что ты натворил. Ох уж эти дубиноголовые ковбои. Теперь я припоминаю, из-за чего в юности смоталась из Техаса куда подальше.

И Анна вернулась в дом.

Виньон болтал со Спецом у бассейна, когда на горизонте появился Шпандау.

— Она сказала, что ты уезжаешь, — заметил Виньон.

— Можешь полюбоваться на фейерверк по этому поводу, — ответил Шпандау.

— Если наш маленький приятель и собирается объявиться на вилле, то пока никак не проявляет этого намерения, — заметил Виньон. — Полиция прочесывает город, так что его поимка — только вопрос времени. Даже если он сумел вычислить, где мы находимся, зачем ему рисковать и соваться сюда?

— Потому что он извращенец и псих и рассуждает совсем не так, как ты, — вмешался Спец. — В этом-то и проблема. Слушай, я же читал его гребаный дневник. Он не боится, что его поймают. Даже не боится, что убьют. Он понимает, что пути назад нет. Ему нечего терять. Он давно уже считает себя ходячим мертвецом.

— По-моему, это все бред, — возразил Виньон. — Но чтобы уж перестраховаться, мы еще раз все проверим, тщательно осмотрим окрестности виллы. Я изучал чертежи здания. Мы тут как в крепости. Попасть внутрь можно, только пройдя в ворота или перебравшись через стену. И то и другое мы в состоянии предотвратить.

— Ты все еще думаешь, что он попытается проникнуть сюда? — спросил Шпандау у Спеца.

— Да я в этом уверен. Пока не удостоверишься, что его прикончили, я бы на твоем месте держался отсюда подальше.

Виньон и Шпандау осматривали подступы к вилле. Стены, как и говорил Виньон, явственно напоминали крепость. Попасть внутрь, перебравшись через них, было нереально. Граница усадьбы проходила чуть ниже по холму, и мужчины неторопливо двинулись вниз по склону. Вскоре Виньон обратил внимание на старую решетку.

— Гляди-ка.

Они раздвинули кусты. Виньон достал из заднего кармана брюк фонарик и посветил в туннель.

— Похоже на дренажную трубу, — заключил он. — Наверное, чтобы в винных погребах не скапливалась вода. В этих холмах полно известняковых пещерок, которые идеально подходят для хранения вина. А в такую трубу ни один человек не пролезет.

— Перек — паренек мелкий.

— Да у тебя паранойя! К тому же метрах в шести отсюда туннель завален. Дальше хода нет. Смотри сам.

Шпандау заглянул внутрь и вынужден был согласиться с Виньоном. Они еще немного побродили по окрестностям, а потом вернулись в дом, удовлетворившись результатами.

— Все-таки уезжаешь? Не передумал? — спросила Анна ночью.

— Вылетаю утром первым же рейсом.

— Как ты думаешь, может быть, когда я вернусь?..

— Не хочу ничего планировать, я сейчас ходячая катастрофа.

— Но ты ведь попрощаешься со мной прежде чем уйти? Обещаешь?

— Если ты к тому моменту уже проснешься.

— Не волнуйся, проснусь с петухами, — заверила Анна.

ГЛАВА 18

Он не умер. Нет, не умер.

Пролежал на чердаке много часов или дней, а может, недель или лет, и так и не умер. Только дрожал, метался, беззвучно бормотал себе под нос (они найдут меня, твердил ему мозг, они меня найдут), блевал со стены в непроглядную тьму, а потом стягивал с себя штаны и, лежа на боку, свешивал с края задницу, и дерьмо жидкой кашицей стекало по ягодице в пропасть. Вонь, казалось, заполнила собой весь чердак. Сколько он так провалялся со спущенными штанами, не в силах пошевелиться? Наконец он все-таки смог натянуть штаны, дерьмо, должно быть, намертво присохло к коже, но Переку было не до того. Он отполз обратно в свой укромный уголок, где чувствовал себя в безопасности. Да, почувствовать себя в безопасности — это важно.

Но он так и не умер.

Время шло. Перек засыпал, просыпался, снова засыпал и опять просыпался, и всякий раз до него доходило, что он все еще может умереть. Его беспокоила не столько сама смерть, сколько сознание, что он так и не осуществил задуманного. Вот после этого он мог бы умереть без сожаления. Только мысль о поступке, который стал казаться ему делом всей его жизни, не давала Переку испустить дух.

«Пора», — сказала ему Анна. Иногда она маячила в самом конце чердака, звала его, напоминала ему о долге. Он переползал на площадку над ее комнатой и лежал там, пока она спала этажом ниже. Перек прислушивался и думал (он был в этом уверен), что слышит мягкий шелест ее дыхания. Он был преисполнен великой любви к Анне и не сомневался, что понимает ее как никто другой. Они были двумя половинками одного целого, Перек всегда это знал. Души-близнецы, соединенные кровью и жертвоприношением. Перек передвинулся точно на то место, под которым стояла ее кровать, лег туда, будто прямо на тело Анны, и принялся осыпать поцелуями ее лицо и глаза. Он говорил ей: «Я люблю тебя, я понимаю тебя», — и ожидал, что она ответит тем же, но она не отвечала, ее вообще не было рядом, а он целовал тыльную сторону своей ладони. Нужно было поговорить с ней как можно скорее, пока не слишком поздно.

Он открыл люк и обрушился в темноту. Одна нога подогнулась, и он упал, но вовремя спохватился и не издал ни звука. Он был бесшумен, как мышь. И двигался в темноте, словно мышь. Приоткрыв дверь кладовки, Перек выглянул в коридор. Никого. Где же ее комната? Он пересчитал закрытые двери и напряг память. «Далеко ли я отполз?» Он поглядел на потолок, представляя себе, как ползет по чердаку. Да, должно быть, вот эта дверь. Перек выбрался в коридор и заскользил вдоль стены. Поврежденная при неудачном падении нога подрагивала. «Только бы не упасть, ни за что не упаду!» Вот и дверь. Перек прислушался. Потом повернул ручку и приоткрыл створку — на самую малость. Снова долго вслушивался. Различил звук ее дыхания. Несомненно, ее. Она была там! Всего в нескольких метрах от него! Перек открыл дверь ровно настолько, чтобы прошмыгнуть внутрь — тихо, как мышь. А потом закрыл ее за собой. Постоял в полной темноте, прислушиваясь к Анне, ее дыханию, шороху простыни. Иссиня-черная фигура на кровати. Вдруг она повернулась, и лицо ее озарилось слабой красной подсветкой часов, стоявших на прикроватном столике.

— Дэвид? — сказала она.

Пока Перека было не разглядеть, Анна молчала, но вдруг ее глаза расширились, а губы приоткрылись, словно она вот-вот закричит — Перек подоспел в то же мгновение и, зажав ей рот рукой, предупредил:

— Не вынуждай меня делать тебе больно, у меня нож, не вынуждай меня делать тебе больно.

Он приложил опасную бритву холодной плоской стороной к ее горлу и почувствовал, как она вздрогнула, а потом застыла в неподвижности.

— Не вынуждай меня делать тебе больно, я и сам этого не хочу. — Анна кивнула. — Если закричишь, мне придется тебя убить. За себя я не боюсь. Меня все равно прикончат, но тебе я зла не желаю. Просто хочу поговорить, хорошо? — Он подождал. Ответа не последовало. Тогда он встряхнул Анну, приставил лезвие к ее щеке. — Хорошо?

Да, она кивнула. Рукой с бритвой он обхватил шею Анны, так что лезвие оказалось у самого подбородка. А потом отодвинул руку.

— Ты не обязан все время держать эту штуку у моего лица, — сказала Анна. — Можешь положить ее, и мы спокойно поговорим.

— Нет, я не могу ее убрать. Если бы не она, ты бы сейчас со мной не разговаривала. Даже я это понимаю. Не такой я дурак.

— Как ты сюда попал?

— Я призрак. Я следую за тобой по пятам. И могу проникнуть куда угодно. Тихо, как мышь.

— Отпусти меня, и мы поговорим. Обещаю.

— Нет, помолчи немного, пожалуйста. Дай мне подумать. Я неважно себя чувствую.

— Ты болен. Давай позовем врача.

— Нет. Мне нужно прилечь.

Перек заставил ее лечь на кровать рядом с ним, ее голова оказалась у него под мышкой. Лезвие бритвы — у самого ее уха. Он свернулся, прижав ее к себе. «Прямо как тогда с Амалией», — подумал он. Волосы Анны пахли цветочно-фруктовым шампунем. Перек провел губами по ее обнаженному плечу и сам не заметил, как стал его целовать. Знакомое болезненное ощущение так и не появлялось, что не могло не радовать. Было бы ужасно, если бы оно настигло его именно сейчас, в ее присутствии. Он очень из-за этого волновался. Спасибо вам, господин Скорпион. Членистоногое — и Перек теперь это прекрасно понимал — тоже оказалось частью божественного замысла.

— Мы просто полежим, обнявшись, — прошептал Перек. — Это же чудесно. Мне так много нужно тебе сказать.

— И что же?

— Все эти чувства — они внутри меня и пока не готовы выйти наружу.

— И все-таки чего ты хочешь?

— Дотронься до моей руки.

Анна в темноте провела ладонью вдоль его руки, той, в которой он держал бритву, и нащупала множество мелких рубцов на коже.

— Ты порезался.

— Все это ради тебя. Каждая из этих зарубок — наказание за то, что я плохо подумал о тебе. Мужчины — свиньи. Все мы свиньи, все — грязные животные. Но мне никогда не хотелось думать о тебе плохо, мне только хотелось обнимать тебя. Разговаривать с тобой.

— Ну вот, теперь я здесь. Мы можем поговорить.

— Кровь — она очищает. Стоит только пустить кровь, и она смоет всю твою внутреннюю грязь. Ты любила своего отца?

— Да. Очень.

— Он ведь очистил себя, правда? Вот что я хотел тебе сказать. В этом вся суть. Так что не злись на него.

— Ты знаешь, что случилось с моим отцом?

— Это ведь ты его нашла? А я нашел своего. Море крови. Он очень крепко тебя любил.

— Да, хочется в это верить.

— Я любил своего отца, как мне кажется. Не знаю. Не уверен. Не помню точно. Может, он тоже меня любил. Должно быть, любил. Поэтому и сделал с собой такое. Он был свиньей, был грязен и покончил с собой, чтобы очиститься. Ведь так обычно и поступаешь ради любимых. Пытаешься стать как можно чище.

— Мой отец покончил с собой из-за депрессии. Тебя ведь зовут Винсент, да? Так вот, Винсент, он покончил с собой потому, что был несчастен, а не потому, что был нечист.

— Нет-нет, его тело полнилось грязными мыслишками, и он покончил с собой ради тебя, чтобы очиститься перед тобой — вот почему. Это как в истории с Иисусом, хотя я не верю в Иисуса, вообще в Бога не верю. А когда-то верил. Но ты тоже еще можешь очиститься. Ты занималась всякими делами с мужчинами.

— Винсент…

— Занималась. Я читал об этом. Ты позволяла им пялиться на себя, позволяла им себя трогать. Например, тому здоровяку, который тоже тут остановился. Ты ведь давала ему трогать себя?

— Нет.

— Ты мне врешь. Знаю, что врешь. Он свинья. Ему тоже следовало бы перерезать горло. Я перережу ему горло, подвешу вверх ногами и посмотрю, как он будет истекать кровью — как свинья.

— Что тебе от меня нужно, Винсент?

— Я… Я не знаю. Не могу вспомнить. У меня болит нога…

Анна придвинулась к нему поближе, прижалась еще теснее.

— Обними меня, Винсент. Тебе это нравится?

— Да…

— Мне тоже очень приятно.

— Я так устал…

Анна лежала и выжидала, казалось, тысячу лет, не меньше. Перек не шевелился, только его рука с бритвой медленно сползла Анне на грудь. Лезвие по-прежнему было слишком близко, всего в десяти сантиметрах от ее шеи, и если она дернется, если напугает Перека, он может зарезать ее чисто рефлекторно. Она прождала еще целую вечность, а потом придвинулась к нему еще ближе. Он вроде бы на миг проснулся, и бритва сдвинулась с места, но потом пальцы разжались, и она выпала на кровать. Анна мало-помалу приближалась к тревожной кнопке на прикроватном столике. Ее пальцы уже почти касались кнопки, когда край матраса прогнулся под ее весом и накренился, разбудив Перека. Он схватил Анну, его рука снова обвила ее шею, и на этот раз бритва слегка задела ее щеку. Перек потянул женщину к себе, и она ощутила холодный ожог пореза. Но тревожная кнопка была уже прямо под ее пальцами, и Анна лихорадочно вдавила ее.

— Не вынуждай меня убивать тебя, — сказал Перек. — Все равно там, за гранью смерти, ничего нет. Сплошное ничто, сплошная пустота, как сон. Там нет ничего плохого или хорошего. Вообще ничего нет. Вот где сейчас твой отец. И мой тоже. В пустоте. Ты же не хочешь умереть, правда?

— Нет, — ответила Анна. — Не хочу.

— Тебе еще столько всего предстоит узнать, — продолжал Перек. — Твое время еще не пришло.

В коридоре послышались шаги. В дверь застучали. Это был Виньон.

— Анна! У вас все в порядке? Тут звучит сигнал тревоги. Анна? — Он подергал ручку двери. — Анна?! — Потом замолотил в дверь сильнее. — Анна, ответьте что-нибудь! Откройте дверь!

— Вели им уйти! — хрипло прошептал Перек Анне в ухо.

— Все в порядке, — громко сказала она. — Все хорошо.

— Анна, подойдите к двери.

— Убирайтесь! — не выдержал Перек. — Оставьте нас в покое! Я просто хочу поговорить, только поговорить, вот и все…

Виньон кивнул Иву, и тот быстро набрал на мобильнике телефон полиции. В этот момент по коридору проходил Шпандау, Виньон сделал ему знак остановиться.

— Перек у нее в комнате. Я вызвал полицию. Теперь вопрос в том, действительно ли он намерен ее убить.

— Да, тут и рассуждать не о чем.

— Тогда нельзя терять время. Ты стой у двери, попытайся его разговорить. А я попробую забраться снаружи.

Виньон молниеносно растворился в конце коридора.

— Винсент? — позвал Шпандау. — Я Дэвид Шпандау. Мы уже встречались, помнишь?

— Уходи!

— Отпусти ее, Винсент. Если отпустишь, никто не причинит тебе вреда.

— Я все равно умру, — сказал Винсент. — Я должен.

— Вовсе нет. Просто открой дверь, дай Анне выйти, и все будет отлично. Сюда уже едет полиция, Винсент, и если ты затянешь до их приезда, будет только хуже. Пока мы здесь одни. Тебе нужно ее отпустить.

— Прекрати болтать! — огрызнулся Перек. — Если не заткнешься, мне придется ее убить. Скажи ему, — скомандовал он Анне.

— Дэвид, о господи, Дэвид…

— Ты должен отпустить ее, Винсент. Если у тебя какие-то счеты ко мне, то меня и возьми в заложники. Она выйдет из комнаты, а я войду. Всегда нужно доделывать начатое.

— Заткнись! Сейчас же! Ты не даешь мне подумать!

Перек царапнул Аннино ухо бритвой. Женщина вскрикнула.

— Анна!

— Все хорошо, все хорошо! Ничего не говори, Дэвид, пожалуйста, мы просто посидим здесь еще немножко. Ты ведь будешь хорошо себя вести, правда, Винсент? Ты же не собираешься никому причинять вред, просто хочешь поговорить, да? Давай поговорим, о чем захочешь.

Горячая кровь, струившаяся из уха, сбегала вниз по шее, и голос Анны дрожал, а потом и вовсе стал еле слышен.

В конце коридора показался Ив и жестом подозвал Шпандау поближе.

— Как думаете, вы сможете вышибить дверь? Они тут не очень крепкие.

— Конечно.

— Виньон хочет попытаться подстрелить его через окно. Получится у него это или нет, но когда услышите шум — ломайте дверь. Хорошо?

— Отсюда до земли целых два этажа! Пока он раздобудет лестницу…

— Нет, Сержу лестница ни к чему, уж поверьте. Просто выносите дверь, когда услышите его, ладно?

Шпандау кивнул.

— Это они вынудили меня порезать тебе ухо, — объяснил Перек. — Прости. Очень больно?

— Чуть-чуть, — ответила Анна.

Перек разрыдался.

— Все хорошо, — утешала его Анна. — Это всего лишь маленькая царапина.

— Я ведь хотел, чтобы наша встреча была не такой, — сокрушался Перек. — Совсем не такой.

Виньон сидел на земле и расшнуровывал обувь, и тут из гостевого домика выглянул Спец.

— Чего все так забегали-то? Какого хрена тут происходит?

— Перек проник к Анне в комнату. Она у него в заложниках.

— Вот дерьмо, — сказал Спец. — Я же вам говорил, что этот маленький ублюдок настырный.

— Сюда уже едет полиция.

— Стоит только старине Винсенту услышать вой полицейских сирен, как он запаникует и укокошит ее — это уж будьте-нате. Он же невротик, наш Винсент, и боится полиции до усеру.

— Мы попробуем зайти с другого конца.

— И что же вы надумали?

— Просто держись отсюда подальше.

Виньон встал — теперь он был без обуви, в одних носках — и засунул свою девятимиллиметровую пушку за пояс. Затем направился к зданию виллы, стараясь, чтобы его не было видно сверху. Наконец он оказался прямо под окном Анны. Спец гадал, какого черта этот француз собирается делать. Виньон, словно лаская, ощупал грубую поверхность камня. А потом пополз по стене вверх. Спец не верил своим глазам. Гребаный француз перемещался по отвесной стене как паук. Спец не понимал, как это вообще возможно. Виньон вполне непринужденно продвигался вверх, преодолевая одним махом сантиметров по десять. Время от времени он замирал и ощупывал стену пальцами рук и ног, находил какие-то невидимые выступы, загадочным образом хватался за них и продвигался еще на десять сантиметров. Ничего подобного Спец раньше не видел.

— Когда ты нашла отца, тот был еще жив?

— Нет, — ответила Анна. — Он к тому времени уже пару часов как умер.

— А мой был жив, — сказал Перек. — Умер у меня на глазах. Видимо, действовал неаккуратно. Я сидел рядом с ним, а он уже не шевелился, только глаза были открыты. Мы смотрели друг на друга. А потом его глаза закрылись. Это был хороший способ умереть.

— Хороших способов умереть не бывает, — сказала Анна.

— Он был почти как японец, а японцы знают толк в смерти, — не согласился Перек.

Чтобы добраться до окна, Виньону потребовалось пять долгих минут. Окно было закрыто. Француз медленно поднял голову выше уровня подоконника, изо всех сил надеясь, что Перек сейчас смотрит в другую сторону. Тем временем всходило солнце, и в его неярком свете Виньон разглядел, что преступник и его жертва сидят на кровати, причем Перек приобнял Анну за плечи, и они напоминают влюбленную парочку. Перек сидел к Виньону спиной, и, окажись окно открыто, преступника легко можно было бы снять одним выстрелом. Виньон уперся в стекло и надавил, но оно не поддалось. Стрелять через закрытое окно нельзя — пуля могла полететь куда угодно. Нет, чертово стекло нужно разбить.

— Ты собираешься меня убить? — спросила Анна.

— Нет, — сказал Перек. — Зачем мне тебя убивать?

— Тогда ради чего это все? Для чего ты это затеял, зачем пробрался сюда?

— Я люблю тебя, — ответил он. — Думал, ты об этом знаешь. Ну сама посуди: ты же видишь, сколько между нами общего. Я всегда тебя любил.

— Но зачем ты приехал во Францию? Проник в мою комнату?

— Чтобы сделать тебе подарок, — тихо сказал Перек. — Такой же, какой твой отец сделал тебе, а мой — мне. Я могу умереть для тебя. Я всегда знал, что рано или поздно придется умереть, и хотел сделать это для тебя. Это и есть мой дар. Этим я все улажу.

Перек разжал объятия и встал.

— Эта история про Христа, которой мне мать все уши прожужжала. Она ведь так ничего в ней не поняла. Я и сам не понимал, пока не нашел тебя, пока не прочитал о тебе и твоем отце. С тобой случилось то же, что и со мной, наши жизни оказались настолько похожи, что это не могло быть простым совпадением. И тогда я понял, к чему это все. Это как с самураями. Человеку нужно что-то, ради чего можно умереть.

Он посмотрел на Анну сверху вниз, улыбнулся и поднес бритву к собственному горлу.

Виньон разбил окно стволом пистолета.

К несчастью, это было проделано не совсем удачно. Тяжелое стекло раскололось, крупные осколки рухнули вниз, как гильотина. Виньон едва успел отдернуть руку, пока стекло совсем не отсекло ее, но град мелких осколков успел ободрать кисть, сжимавшую пистолет. Из-за резкого движения Виньон потерял равновесие и почувствовал, что падает. Перек рывком обернулся на звук разбивающегося стекла и успел на долю секунды увидеть Виньона, прежде чем тот скрылся под окном.

Шпандау тоже услышал, как разбилось стекло, и в тот же миг ударил в дверь плечом. Дверь треснула и отворилась. При виде разъяренного Дэвида Перек метнулся к Анне, снова сгреб ее, выставил перед собой и приставил лезвие бритвы к ее горлу. Шпандау был совсем рядом, кулаки сжаты, лицо налилось краской. И Перек подумал: «Все это уже было».

— Отпусти ее, — сказал Шпандау.

Сквозь разбитое окно доносился вой полицейских сирен, он нарастал и в итоге сделался оглушительным — машины въехали во двор.

— Ты ничего не понимаешь, — произнес Перек, обращаясь к Шпандау. — Ты все испортил, загубил весь замысел.

— Приехала полиция, игра окончена, просто отпусти ее.

Перек лихорадочно соображал: «Я не могу этого сделать, здесь не могу, они все испортили. Если бы только удалось вывести ее отсюда… Провести через комнату, а потом на чердак, где она призывала меня. — У него отчаянно кружилась голова. — Если бы я мог увести ее в другую комнату, я бы сделал все там». Перек стоял, не отпуская Анну.

— Отойди к окну, — сказал он Шпандау.

— Отпусти ее, Винсент. Хватит, все кончено.

— Я убью ее, — пригрозил Перек. — Перережу ей глотку прямо здесь. А ты сможешь поглазеть, как она истекает кровью.

Шпандау колебался. Полиция, скорее всего, уже в доме, они могут вломиться в комнату в любую секунду. Перек повернулся, чтобы не выпускать Шпандау из поля зрения. Он по-прежнему держал лезвие возле горла Анны. Позже Шпандау думал: как это странно — он увидел, что голова Перека взорвалась, и только потом услышал выстрел. Громкий хлопок прозвучал словно с опозданием. Макушка Перека разлетелась на мелкие белые ошметки и фонтан брызг, рука, сжимавшая бритву, безжизненно упала, а тело еще несколько мгновений сохранявшее вертикальное положение, рухнуло. Анна закричала.

Шпандау развернулся к двери и увидел Спеца с девятимиллиметровым пистолетом — Спец подобрал его на земле, рядом с лежавшим без сознания Виньоном. Спец выждал пару секунд, а потом опустил оружие. Он поглядел на Перека, и лицо его скривилось в страдальческой гримасе.

— Плакали теперь мои денежки, — сказал он. — Сукин сын.

Шпандау подошел ко все еще продолжавшей кричать Анне и обнял ее. Его собственный затылок и плечо были забрызганы кровью и серым мозговым веществом. В конце коридора показались полицейские, вопившие что-то по-французски.

— Стоять! — кричали они. — Положите пистолет на пол, или будем стрелять!

Разумеется, никто не понял, чего они хотят, у всех были совершенно другие заботы. Анна, например, кричала, а Спец только что пристрелил единственного мудака, который мог бы спасти ему жизнь. Бывают ситуации, когда буквально все идет наперекосяк. И это очень раздражало Спеца.

Он повернулся к маячившим в конце коридора полицейским и сказал:

— Да заткнись ты, сраный ублюдок, будто не видишь, что я только что потерял свои день…

Рослый чернокожий мужчина ругается и в ярости размахивает пистолетом.

Знакомая сцена.

Выстрелов было минимум шесть, и три пули угодили Спецу точнехонько в грудь.

ГЛАВА 19

Виньон с обмотанной бинтами рукой и заключенной в гипс сломанной ногой ковылял по больничному коридору, опираясь на костыли.

— Врач сейчас подойдет, — сказал он Анне и Шпандау.

— Он поправится? — по-французски спросил Виньон у врача, когда тот вышел из палаты Спеца. — Вот та женщина, которую он спас.

— Да, — ответил врач на безупречном английском. — Я об этом читал. Настоящий герой. Французское правительство решает, не наградить ли его медалью. Можете себе представить? По всем прогнозам он выживет, но вообще-то, конечно, чтоб после такого уцелеть, нужно обладать телосложением гориллы. Один из выстрелов пробил легкое. Его грудная клетка больше напоминает скотобойню — и снаружи, и изнутри. Кстати, не знаете, откуда у него все эти шрамы?

Виньон покачал головой.

— Можно мне к нему? — спросила Анна.

— Его накачали сильнодействующими препаратами. Вряд ли он вообще заметит ваше присутствие. И постарайтесь не задерживаться надолго.

Анна вошла в палату.

— Медаль, кто бы мог подумать! — сказал Виньон. — Боятся, что, если он выживет, то затаскает изрешетивших его полицейских по судам. Им куда выгоднее мертвый герой.

— Да, — согласился врач. — Так уж у нас, французов, заведено.

Спец лежал в кровати, почти незаметный под кучей повязок и трубочек. Он был жив, но за последние два дня ни разу не открыл глаза и не вымолвил ни слова.

— Спасибо, — сказала Анна. — Я знала, что не ошиблась в тебе.

Она сжала его безжизненную руку в своих ладонях и долго стояла так. По ее щекам струились слезы. Когда Анна наконец вышла из палаты, Шпандау ждал ее у дверей. Она тут же бросилась к нему в объятия.

— И что дальше? — спросила его Анна.

Они вернулись на виллу и теперь сидели в общей гостиной.

— Поедем домой, — сказал Шпандау. — Я вернусь к своей работе, а ты снова станешь любимицей журналистов и публики.

И это была чистая правда. После того случая к Анне вернулась мировая слава, ее имя и фотографии то и дело мелькали на страницах газет и на телеэкранах по всему миру. Вот и сейчас за воротами виллы толпились журналисты, не терявшие надежды увидеть ее. Телефон разрывался от звонков. Бедняге Спецу тоже досталось. Полиции пришлось выставить в больнице охрану, чтобы отгонять назойливых фоторепортеров, стремившихся запечатлеть его на смертном одре. Это была самая дурная разновидность славы; мало кого волновало, благодаря чему эта самая слава пришла, — главное, что человек знаменит.

— Я имела в виду нас с тобой, — уточнила Анна.

Для нее фестиваль уже закончился. Организаторы любезно освободили ее от обязанностей члена жюри. Андрей успел позвонить раз десять, а то и больше. Но она не ответила ни на один звонок.

— Не знаю, — признался Шпандау.

— Хватит уже этих штучек в духе Гэри Купера[83], - сказала Анна. — Тебе пора наконец принять хоть одно серьезное решение, а не отсиживаться под кроватью, как ты поступал до сих пор. Я долго пыталась припереть тебя к стенке, гонялась за тобой, как Вилма Флинтстоун[84] с гребаной дубинкой, но с меня довольно. Ты, как и я, отлично знаешь, что мы подходим друг другу, и это само по себе немало, учитывая, что оба мы — неотесанные деревенщины с запутанной личной жизнью. Это конец фильма, детка, и за тобой выбор, кого поцеловать: меня или свою лошадь.

— Это ты еще ни разу не видела мою лошадь, — усмехнулся Шпандау.

— Ты со всеми вот так же отшучиваешься?

— Уметь вовремя отшутиться — очень важно, — сказал он.

— Не сомневаюсь.

— Мы с тобой как Ник и Нора Чарльз[85], - сказал Шпандау. — Как Бернс и Аллен[86]. Как Бен и Джерри[87], как Сакко и Ванцетти[88], как…

— Ох, ну хватит. — Анна подошла и уселась к нему на колени.

— Я хотел сказать: как Том Микс[89] и его чудесная лошадь Тони.

— Правда? — улыбнулась Анна. — Ну, тогда давай вместе уедем в закат, ковбой.

Виньон, по-прежнему передвигаясь на костылях, поднялся по ступенькам к двери Амалии. Он постучался и подождал. Когда они договаривались о встрече по телефону, голос девушки звучал очень отстраненно, поэтому Виньон вообще не был уверен, что застанет ее дома, но она открыла.

Теперь квартира выглядела совершенно иначе. Намного чище и светлее — как будто из-за отсутствия Ульбека в жилище стало проникать больше света. Амалия выставила на видные места все свои японские безделушки.

— Хотите чаю?

— Нет, спасибо, я всего на минутку. Я подумал, что вы захотите принять от меня одну вещь.

Он достал самурайскую повязку, которую Амалия сделала для Перека, и протянул девушке.

— Эта штука была у него в кармане.

— Знаете, он ведь не стал бы ее убивать.

— Анна тоже так считает. Впрочем, трудно предсказать чье-то поведение заранее.

— По-вашему, люди не могут измениться?

— Нет. Не могут.

— Тогда я вам сочувствую. Вы так ничего и не поймете, пока до вас не дойдет, что все меняется. Перемены — это самое главное, что у нас есть.

— Мне кажется, он был сумасшедший. Мне немного жаль его, но таким, как он, лучше не обременять собой этот мир.

— И вы думаете, он сам этого не знал?

Пауза.

— Пожалуй, я все-таки не прочь выпить чаю.

— Хорошо. У меня есть для вас сюрприз.

Он последовал за ней через весь дом в маленький садик. Она выложила чайные принадлежности на низенький столик, по сторонам которого лежали подушки. Рядом на печурке грелся металлический японский чайник. На столе расположились керамическая чаша в живописных трещинках, бамбуковая ложка с длинной ручкой и изящный венчик. Виньон не без труда опустился на подушку. Амалия, казалось, невесомо парила над своей.

— Знаете ли вы что-нибудь о японской чайной церемонии? — спросила она.

— Нет, — ответил Виньон. — Почти ничего.

— Говорят, если сделать все правильно, на тебя снисходит что-то вроде просветления.

— Это очень кстати, — заметил Виньон. — Я бы сейчас не отказался от любой помощи, пусть даже и свыше.

Амалия улыбнулась, глубоко поклонилась и залила измельченные листья зеленого чая горячей водой.

Была самая середина ночи, Спец лежал на больничной койке без движения, затерявшись среди трубок, датчиков и мигающей огоньками аппаратуры. В три часа ночи дверь отворилась, и в палату вошла некая фигура. Усевшись на стул рядом с кроватью, фигура несколько минут молча разглядывала Спеца. А потом произнесла:

— Ты задолжал мне сто сорок семь тысяч долларов и… — Локателли вынул из кармана пиджака клочок бумаги и сверился с ним — …пятьдесят три цента. Никаких процентов не накидываю — вижу, у тебя и без того проблемы.

Локателли подождал ответа, но его, судя по всему, не предвиделось. Тогда гангстер с некоторым усилием поднялся, подошел к вазе с фруктами и взял оттуда апельсин. Вернувшись к стулу, он с кряхтением снова уселся на него и начал чистить фрукт крошечным золотым перочинным ножичком.

— У нас есть два способа решить вопрос. Первый: я зову сюда двоих ребят, которые сейчас ждут в коридоре, и они копаются во всех этих проводках и приборах.

Локателли на некоторое время умолк, сосредоточившись на апельсине: он пытался снять кожуру одной длинной лентой. Покончив с работой, он гордо осмотрел ровную полоску кожуры и положил ее на соседний столик. Потом принялся делить апельсин на дольки.

— Есть и другой способ, — продолжил он, — мы с гобой заключаем сделку.

Веки Спеца вздрогнули, глаза открылись.

— В обмен на сто сорок семь тысяч долларов и… — он снова заглянул в бумажку — …пятьдесят три цента ты предоставляешь исключительные права на историю своих трогательных и героических приключений моей издательской компании «Коллатерал-пресс», для которой ты напишешь книгу. Ну, или кто-то другой напишет. Эта книга, в свою очередь, будет продана моей кинокомпании, «Коллатерал-пикчерс», а ты подпишешь договор о неразглашении, по которому обязуешься делать все, что мы тебе скажем, в противном случае попадешь под колеса мусоровоза, причем неоднократно. Ну, как тебе такое предложение? Засветишься в шоу Опры, попадешь в модную тусовку.

Рука Спеца задергалась, он жестом изобразил, будто что-то пишет. Локателли достал из кармана маленькую записную книжку в кожаном переплете и темно-бордовую шариковую ручку «Монблан». Он вложил ручку Спецу в пальцы и подсунул под нее записную книжку, открытую на чистой странице. Спец что-то быстро нацарапал. Локателли взял у него книжицу, надел очки и внимательно изучил страницу при свете лампы. Небрежная надпись занимала всю площадь бумаги, но разобрать буквы было можно:

поцелуй меня в ж — место исп продюс + проценты!!!

— Так-так, — сказал Локателли, — давай уточним, правильно ли я понял. Ты — дешевый сутенер из восточной части Лос-Анджелеса, которого за последнее время успели покромсать, как батон мортаделлы[90], которому трижды выстрелили в грудь, и вот теперь ты лежишь в реанимации зачуханной французской больницы — не говоря уж о твоем должке размером в полторы сотни тысяч, — так вот, учитывая все вышеперечисленное, ты еще пытаешься со мной торговаться?

Локателли накрыл свой «Монблан» колпачком, сложил записную книжку и убрал то и другое обратно в карман. Потом снова уселся на стул и съел пару долек апельсина, вытирая пальцы шелковым носовым платком. После чего встал, закинул остатки апельсина в рот и, продолжая жевать, произнес:

— Добро пожаловать в Голливуд, малыш. Ты нам подходишь.

Локателли направился к дверям, задержался ненадолго, покачал головой, издал короткий звук, который при желании можно было принять за одобрительный смешок, а потом открыл дверь палаты и вышел.

Спец прикрыл глаза и улыбнулся. Он думал о Патси, о вине «От-Брион» и том барашке, которого ел в кафе отеля «Мартинес», и в итоге пришел к выводу, что Канны и Франция в целом не так уж и плохи, если дать им шанс. Он думал о том, что если не терять головы и не впадать в сентиментальность, а просто делать свое дело, то можно решить практически любые проблемы.

Закрыв глаза, он заснул крепким и сладким сном — не сном праведника, конечно, но сном искупившего свою вину грешника.

Добродетель обычно вознаграждается, зато жуликам и прохвостам чаще снятся эротические сны.

ПОЛГОДА СПУСТЯ

Донни Маскаллари посреди бела дня сидел в итальянском ресторанчике города Рино, штат Невада. Он ел лингуине с превосходным устричным соусом, хотя это всегда казалось ему немного странным: устричный соус в самом сердце пустыни. Правда, если бы эти гребаные моллюски мельтешили вокруг, было бы еще удивительней.

Народу в ресторане в это время набралось немного: парочка посетителей да хозяин заведения, Луи. Одного из посетителей Донни частенько встречал в квартале развлечений, а с ним сидела блондиночка в обтягивающей юбке леопардовой расцветки и в столь же обтягивающем черном топике с глубоким вырезом. Девушка была малость полновата, но Донни ничего не имел против пышечек, к тому же бюст у нее был что надо. По висящему над барной стойкой телевизору транслировали скачки. В состязаниях участвовала та самая лошадь, на которую он ставил в Санта-Аните, поэтому Донни крикнул Луи, чтобы сделал погромче. Пока он кричал, блондиночка, направлявшаяся в туалет, прошла мимо, одарив Донни широкой улыбкой. Он все еще пытался докричаться до Луи (тот был глух как тетерев), а девушка уже вернулась. По пути она споткнулась, сломала каблук и, потеряв равновесие, налетела на столик Донни. Чуть не угодила в его лингуине.

— Извини, солнышко, — промурлыкала она. — Чертовы каблуки!

— Без проблем, — сказал Донни. — Зато зрелище приятное. — Имелось в виду, что он успел разглядеть и оценить ее грудь. Девушка явно ухватила суть. Она игриво хлопнула его по плечу, подмигнула и, призывно покачивая бедрами, покинула ресторан. «Черт», — подумал Донни. Но все-таки оставались шансы вскоре увидеться с ней снова. Он отправил в рот очередную порцию намотанных на вилку лингуине, прожевал и снова заорал, обращаясь к Луису, но голос его внезапно оборвался.

Через секунду оборвалось и его дыхание.

А потом, сразу после этого, оборвалась и сама жизнь Донни Маскарелли.

Он упал лицом в пасту, и последняя его мысль была о том, что, возможно, он оказался прав насчет устричного соуса.

Последний час, проведенный в придорожной закусочной неподалеку от Покателло, штат Айдахо, Сэм Арнесс посвятил попыткам склеить эту рыжулю. Она была слегка навеселе, и Сэм решил, что дело на мази: она уже позволила себя поцеловать и потрогать сиськи, а в один прекрасный момент он даже умудрился засунуть руку ей под юбку и продвинуться довольно далеко.

Сэм попытался снова проделать тот же трюк, но на этот раз она отпихнула его руку и заявила:

— Попридержи коней, детка. А когда я вернусь, сможешь подержать кое-что другое.

Она соскользнула с барного табурета и, потянувшись за сумочкой, опрокинула остатки своего пива.

— Дай-ка мне салфеток, детка, — попросила она.

Сэм повернулся, взял стопку салфеток, и они вместе вытерли пивную лужу.

— Твою мать, — пробормотала она. — Я вроде как наклюкалась. Не вздумай этим воспользоваться.

— Конечно, нет.

— Ну и дурак, — сказала она, захихикала и направилась в сторону туалетов.

Сэм сидел у барной стойки, потягивая пиво, и ждал, когда она вернется. Он предвкушал приятный вечерок. Кажется, она была заводная цыпочка. А Сэм любил заводных. Да-а, вечер обещал быть чудесным.

Во всяком случае, он мог бы таким стать, если бы в этот самый миг вегетативная нервная система Сэма не вырубилась, отключив сердце, легкие, а также все остальное.

Сэм опрокинулся на табурет, где еще недавно сидела девушка и где ему предстояло пролежать около часа, прежде чем кто-нибудь сообразит, что он мертв.

Рыжуля вышла из закусочной с черного хода и, обогнув здание, направилась к парковке, где стояла ее машина. Девушка завела двигатель и укатила. Когда закусочная скрылась из виду, она стянула огненный парик, почесала в каштановой шевелюре и набрала номер на мобильнике.

— Алло, папочка? Миссия выполнена. Приготовь горячую ванну, твоя малышка едет домой.

Затем девушка включила плеер и выбрала музыку. Мария Каллас пела «L'amour est un oiseau rebelle»[91] из оперы Бизе «Кармен», ария изливалась из салона и неслась вдоль шоссе, ведущего в Лос-Анджелес. Патси начала было подпевать, потом вспомнила про опустевший флакон и выкинула его в окошко, тот поскакал к обочине и разбился в зарослях высокой травы, больше никому не причинив вреда.

В восьмистах километрах оттуда Спец повесил трубку и поймал себя на том, что ощупывает грубые рубцы под рубашкой. Он думал об Анне, вспоминал, как в тот день у бассейна она рассказывала ему, что вдруг осознала, до чего сильно ей хочется жить. Тогда же она отдала ему упакованный в маленькую коробочку флакон — чтобы Спец от него избавился. Ну вот, наконец это произошло. Думал он и о Переке, темном ангеле, свихнувшемся коротышке, который при всей своей тяге к насилию каким-то образом сумел изменить жизнь окружающих к лучшему. Получилась этакая поучительная басня с вывернутой наизнанку моралью. Пожалуй, пора было уже стряхнуть с себя последние остатки веры в нравственность, да вот беда — Спец и раньше-то ни во что такое не верил. Зато твердо верил, что нужно как следует заботиться о своем бизнесе и не позволять врагам сорваться с крючка. Локателли, к счастью, это понял — вот почему он даровал Спецу привилегию творить собственное правосудие. Это стало не зафиксированной письменно частью их контракта.

К тому же Локателли никогда не считал, будто от этих двоих ублюдков много пользы.

Да, очень легко усложнить свою жизнь, замусорить себе все мозги, если постоянно думать об этом. К черту это философское дерьмо, мы все — лишь горстка гребаных мартышек с ключами от машин. Но как там говорится? Музыка способна укротить даже свирепого зверя?

Именно поэтому он провел остаток дня в собственном винном погребе, слушая Верди и размышляя, какую из бутылочек «бордо» класса «премьер крю»[92] стоит откупорить, когда его женщина наконец притащит свой клевый зад обратно в город.

Примечания

1

Камилла Палья (р. 1947) — американский философ и культуролог, одна из ярких пропагандисток феминизма. (Здесь и далее — примеч. переводчика.)

2

Курт Кобейн (1967–1994) — американский музыкант, лидер группы «Нирвана», покончил с собой в возрасте двадцати семи лет.

3

Чирлидер (cheerleader) — член команды поддержки спортивного клуба.

4

Фэй Данауэй (р. 1941) — американская кинозвезда, обладательница премии «Оскар», прославилась ролью Бонни в фильме «Бонни и Клайд». «Спаго» — один из фешенебельных ресторанов Лос-Анджелеса.

5

Федеральная тюрьма в штате Канзас.

6

Город в Мексике.

7

Винсент Прайс (1911–1993) — американский актер. Одна из самых известных его работ — роль скульптора в фильме «Дом восковых фигур» (1953).

8

По-английски депрессия — blue period, дословно «голубой период». «Голубой период» в творчестве Пикассо длился с 1902 по 1904 г.

9

«Траурный марш на смерть Зигфрида» из оперы Р. Вагнера «Гибель богов».

10

Игра слов: в английском варианте этой фразы фигурирует слово «pecker», на жаргоне — член.

11

Джеймс Дин (1931–1955) — американский актер, звезда фильмов «К востоку от рая», «Бунтовщик без причины», «Гигант». Погиб в автокатастрофе, посмертно дважды номинировался на «Оскара».

12

Персонаж романа Марио Пьюзо «Крестный отец».

13

По-видимому, имеется в виду святой апостол Иуда (Фаддей), которого евангелисты называли братом Иисуса (например, Мф. 13:55). Считается, что если носить при себе его изображение, это может помочь в безнадежной ситуации.

14

Улица в Лондоне, на которой традиционно расположены лучшие ателье мужских портных.

15

Имеется в виду драма режиссера Мартина Скорсезе (р. 1942) «Злые улицы» (1973), повествующая о жизни нью-йоркского квартала Маленькая Италия. Название фильма отсылает к строкам из эссе Рэймонда Чандлера «Простое искусство убийства».

16

Анита Экберг (р. 1931) — шведская фотомодель и актриса. Наиболее известна по фильму Феллини «Сладкая жизнь», сцена с фонтаном именно оттуда.

17

«Рустер Когберн» (1975) — продолжение фильма о ковбоях «Истинная доблесть» по роману Чарльза Портиса «Железная хватка» (1969). «Бетси» (1978) — фильм о пожилом основателе автомобильного гиганта, решившем вернуться к работе. И тот и другой фильмы, в которых снялись стареющие кино звезды, считаются провальными.

18

«Неприкаянные» (1961) — драма о красавице Розлин, тяжело пережившей развод, которая вместе с подругой знакомится с двумя ковбоями и отправляется на горное ранчо объезжать мустангов. Этот фильм стал последним в кинокарьере Мэрилин Монро и Кларка Хейбла.

19

«Забавная мордашка» (1957) — фильм с Одри Хепберн и Фредом Астером в главных ролях. Редактор и фотограф женского журнала ищут новое лицо для обложки, новый канон красоты и находят его — им становится продавщица книжного магазина интеллектуалка Джо.

20

Драматург Уильям Швенк Гилберт (1836–1911) и композитор Артур Сеймур Салливан (1842–1900) — английские авторы комических опер, в частности оперы «Микадо» (1885).

21

Отсылка к повести американского писателя Трумена Капоте (1924–1984) «Завтрак у Тиффани» (1958) и ее экранизации (1961). Героиня книги Холли Голайтли произносит: «Тоска бывает, когда ты толстеешь или когда слишком долго идет дождь… А когда на стенку лезешь — это значит, что ты уже дошел». (Перевод В. Голышева).

22

Говард Коссел (1918–1995) — знаменитый американский спортивный комментатор.

23

Депрессия, черная меланхолия (выражение; возможно, ирландского происхождения).

24

Гордон Рамзи (р. 1966) — знаменитый британский шеф-повар и телеведущий. Владелец многочисленных ресторанов по всему миру.

25

Джерри Гарсия (1942–1995) — американский музыкант, гитарист рок-группы «Грэйтфул дэд». Человек с буйной шевелюрой и густой бородой.

26

Шпандау иронизирует, имея в виду строку из стихотворения в прозе «Священная Эмилия» (1913) американской писательницы Гертруды Стайн (1874–1946): «Роза есть роза есть роза есть роза».

27

Алиса Токлас (1877–1967) — американская писательница, многолетняя подруга Гертруды Стайн.

28

Куртка автогонщика.

29

Реакция борьбы или бегства — термин, введенный в 1920-е годы физиологом У. Кэнноном: реакция организма на стрессовую ситуацию.

30

Джин Отри (1907–1998) — американский певец и актер, получивший прозвище «Поющий ковбой».

31

Неуравновешенный ковбой, персонаж серии мультфильмов «Луни Тьюнс».

32

Сеть супермаркетов в Южной Калифорнии — в Лос-Анджелесе и окрестностях.

33

Престижный частный четырехлетний колледж высшей ступени в городе Суортмор, штат Пенсильвания.

34

Автор, очевидно, позволил себе здесь ту самую вольность, о которой предупреждал во вступительном обращении. Надо полагать, на самом деле он имеет в виду Уильяма Пауэлла (1892–1984) и Мирну Лой (1905–1993), составивших весьма колоритный кинотандем и снявшихся вместе в 14 фильмах.

35

Линда Лавлейс (1949–2002) и Джон Холмс (1944–1988) — американские киноактеры, снимавшиеся в порнофильмах.

36

Эксцентрическая комедия 1941 года режиссера Престона Стерджеса (1898–1959).

37

Weltschmerz (нем.) — мировая скорбь, апатия, вызванная несовершенством окружающего мира.

38

Борис Карлофф (настоящее имя Уильям Генри Пратт, 1887–1969) — британский актер театра и кино. Прославился как звезда фильмов ужасов благодаря роли в фильме «Франкенштейн» (1931).

39

Джордж Рэндольф Скотт (1898–1987) — американский актер. За свою продолжительную кинокарьеру сыграл много самых разных ролей, но лучше всего запомнился публике благодаря вестернам.

40

Клифтон Уэбб (1889–1966) — американский актер, танцовщик и певец. Не раз номинировался на «Оскар». Нередко играл в кино высокомерных всезнаек.

41

Chanterelle (иногда chantarelle) — гриб лисичка настоящая; квинта, скрипичная струна (англ., то же и фр.).

42

Кири Дженет те Канава (р. 1944) — оперная певица из Новой Зеландии, лирическое сопрано.

43

Поль Лерой Робсон (1898–1976) — чернокожий американский певец, актер, правозащитник. Неоднократно приезжал с гастролями в СССР. Леонтина Прайс (р. 1927) — чернокожая американская оперная певица, сопрано. Кэтлин Бэттл (р. 1948) — чернокожая оперная и камерная певица (лирико-колоратурное сопрано), пятикратный лауреат премии «Грэмми».

44

«Старик-река» (Ol' Man River), или «Песня о Миссисипи» — партия из мюзикла «Плавучий театр» (1929) американского композитора Джерома Керна (1885–1945). Песня портовых рабочих-негров, трудящихся на Миссисипи, повествует об их тяжелой доле. Одним из самых известных исполнителей этой песни был Поль Робсон.

45

Фредерика фон Штаде (р. 1945) — американская оперная певица, меццо-сопрано.

46

Сеть продуктовых супермаркетов в Южной Калифорнии.

47

Анна Мэри Мозес (1860–1961), известная как Бабушка Мозес — американская художница-примитивистка; прославилась, когда ей было уже около восьмидесяти.

48

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — сестра милосердия и общественный деятель Великобритании.

49

Петер Лорре (настоящее имя Ладислав Левенштайн, 1904–1964) — австрийский и американский актер. Известен благодаря ролям в триллерах и детективах, играл то маньяков, то сыщиков.

50

Дуглас Макартур (1880–1964) — американский военачальник, генерал армии. Участвовал в Первой и Второй мировых войнах, Корейской войне. Удостоен множества наград.

51

Дэвид Нивен (1910–1988) — английский киноактер, который более полувека снимался в Голливуде, специализируясь на ролях британских аристократов.

52

«Граучо» — клуб в Лондоне, где собираются знаменитости из мира искусства.

53

Герой комиксов, мультфильмов и фильмов. Доблестный и отважный рыцарь, живший во времена короля Артура.

54

Японо-китайская война (1937–1945) — война между Китайской Республикой и Японской империей, начавшаяся еще до Второй мировой войны и продолжавшаяся в ходе последней.

55

Слова популярной рождественской песенки.

56

«Амадей» (1979) — пьеса британского драматурга и сценариста Питера Левина Шеффера (р. 1926), по которой в 1984 г. был снят одноименный фильм режиссера Милоша Формана (р. 1982).

57

Жак Тати (настоящее имя Яков Татищев, 1907–1982) — французский сценарист, режиссер и актер, сын русского дипломата и француженки. В кино обычно исполнял роли наивных простаков.

58

Моего немца-отца (нем.).

59

Колин Пауэлл (р. 1937) — американский генерал, госсекретарь, советник по национальной безопасности. Руководил американскими войсками в ходе войны в Персидском заливе (1991), в том числе операцией «Буря в пустыне».

60

Сават — французский стиль борьбы, сочетающий элементы бокса и удары ногами.

61

Дерьмо (фр.).

62

Уильям «Бад» Эббот (1895–1974) и Лу Костелло (1906–1959) — знаменитый американский комедийный дуэт.

63

Да (фр.).

64

Яйца (искаж. фр.).

65

«Вооруженный отряд» (1993) — фильм режиссера Марио ван Пибблза (р. 1957), где он сам же сыграл главную роль. Картина повествует об отряде чернокожих солдат, сражавшихся в испано-американской войне 1898 г. и преданных собственным полковником.

66

Рамон Винай (1911–1996) — чилийский оперный певец, тенор.

67

Парикмахер-убийца — герой комиксов, мюзикла и фильма режиссера Тима Бертона (р. 1958) «Суини Тодд, демон-парикмахер с Флит-стрит» (2007).

68

Индеец — напарник Одинокого Всадника. Одинокий Всадник — культовый американский персонаж, аналог Зорро. Бывший американский рейнджер, который разъезжает по стране в сопровождении своего товарища, индейца Тонто, никогда не снимает маску и сражается против несправедливости. Впервые упомянут в радиопередаче в 1933 г.

69

Самая известная реплика Одинокого Всадника, так он обычно обращался к своему жеребцу, собираясь в дорогу.

70

Жорж Огюст Эскофье (1816–1835) — знаменитый французский кулинар, ресторатор и автор книг по кулинарии. Много занимался популяризацией и усовершенствованием традиционной французской кухни.

71

Оскар Гомолка (1898–1978) — австрийский актер. Главная черта его внешности — чрезвычайно густые и кустистые брови.

72

Дэн Разер (р. 1931) — американский журналист, долгое время был ведущим вечернего выпуска новостей на канале «Си-би-эс».

73

Джордж Ривз (настоящее имя — Джордж Кифер Брюэр, 1914–1959) — американский актер, известный благодаря роли Супермена в телесериале «Приключения Супермена» (1951–1958). Покончил жизнь самоубийством, выстрелив в себя из пистолета, хотя некоторые придерживаются версии, что это было убийство.

74

Сальваторе (Сэл) Минео (1939–1976) — американский актер. На пике карьеры был убит незнакомцем, пырнувшим его ножом по дороге к дому.

75

Игра слов на основе бейсбольных терминов: вторая база — женская грудь, третья — влагалище.

76

Кличка Джорджа Хигермана, непревзойденного жулика-бильярдиста, персонажа романов «Мошенник» и «Цвет денег» американского писателя Уолтера Тевиса (1928–1984).

77

БДСМ (англ. BDSM) — психосексуальная субкультура, основанная на ролевых играх в господство и подчинение, разновидность садомазохизма.

78

Жареный цыпленок (фр.).

79

Овощей (фр.).

80

Основанное в 1986 г. международное движение, противодействующее засилью фастфуда и глобализации в ресторанном бизнесе.

81

Элис Луиза Уотерс (р. 1944) — американский повар, ресторатор и автор книг по кулинарии. Основательница так называемой калифорнийской кухни. Ратует за органическую еду, выращенную экологически чистым способом.

82

«Том Джонс» (1963) — английская комедия режиссера Тони Ричардсона (1928–1991). Экранизация романа Генри Филдинга «История Тома Джонса, найденыша».

83

Гэри Купер (1901–1961) — американский актер. Известен главным образом по вестернам. Отличительной чертой его героев была скупая, отрывистая речь.

84

Персонаж американского комедийного мультсериала «Флинтстоуны» (1960–1966), рассказывающего о жизни энергичного здоровяка Фреда Флинтстоуна, его жены и друзей в каменном веке.

85

Персонажи детективных романов американского писателя Дэшила Хэммета (1894–1961), супружеская пара, которая успешно расследует запутанные убийства.

86

Американский комедийный дуэт: Джордж Бёрнс (1896–1996) и его супруга Грейси Аллен (1895–1964).

87

«Бен энд Джерриз» (Ben & Jerry’s) — марка мороженого.

88

Никола Сакко (1891–1927) и Бартоломео Ванцетти (1888–1927) — американские анархисты итальянского происхождения, борцы за права рабочих. В 1920 г. в США им было предъявлено обвинение в убийстве кассира и двух охранников обувной фабрики. На судебных процессах в 1921 г. суд присяжных, проигнорировав слабую доказательную базу обвинения и ряд свидетельских показаний, говоривших в пользу обвиняемых, вынес вердикт о виновности Сакко и Ванцетти и приговорил их к смертной казни. 23 августа 1927 г. Сакко и Ванцетти были казнены на электрическом стуле.

89

Томас Эдвин (Том) Микс (1880–1940) — американский актер, звезда вестернов эпохи немого кино.

90

Знаменитая итальянская вареная колбаса из Болоньи.

91

Буквально: «Любовь — непокорная птица» (фр.). В русском варианте соответствует словам «У любви, как у пташки, крылья».

92

Класс высокосортных вин.

Content

Дэниел Депп
Вавилонские ночи

Уведомление автора:

ЧАСТЬ I ЛОС-АНДЖЕЛЕС

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ЧАСТЬ II КАННЫ

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ПОЛГОДА СПУСТЯ

Примечания